Марина Серова - Вечный сон Снегурочки

Вечный сон Снегурочки 961K, 161 с. (Частный детектив Татьяна Иванова)   (скачать) - Марина Серова

Марина Сергеевна Серова
Вечный сон Снегурочки

© Серова М.С., 2018

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018


Глава 1

Я тоскливо наблюдала за плавно кружащимся снегом, машинально отхлебывая горячий кофе. Не радовала ни пурга за окном, ни обжигающий бодрящий напиток, ни пятая сигарета за утро. Почему-то последние годы приближение Нового года навевало на меня жуткую депрессию. Старею, наверно… Хотя о какой старости идет речь, если мне всего 27 лет? Собственно, причину плохого настроения я прекрасно знала – виной тому не новогодние праздники, а банальное отсутствие работы. Про себя я называла подобную хандру «болезнью Шерлока Холмса» – что поделаешь, если у меня нет интересного расследования, я впадаю в стойкую апатию и не знаю, чем себя занять.

Осталась какая-то неделя до новогодних елок, традиционных салатов, шампанского в 12 часов и затянутой речи президента. Все тарасовцы сейчас сходят с ума, бегая по магазинам в поисках подарков и елочных украшений. А что буду делать я? Мне и презенты-то вручать некому, разве что можно позвонить поздравить Кирю, то бишь Володю Кирьянова, моего старинного друга, а по совместительству подполковника полиции, с которым мы когда-то расследовали уйму дел, да бывшего однокурсника Андрюху. А еще Ленку-француженку, подружку, коих у меня по пальцам пересчитать можно. Ну, поздравлю, а дальше-то что? Отмечать они Новый год будут в семейном кругу, где мне нет места. Ладно, куплю себе бутылку игристого, сооружу тарелку оливье, может, включу телевизор… Хоть вешайся, веселье…

Мои грустные мысли внезапно оказались прерваны – точно не выдержав депрессивного потока, запищал мобильник. Неужто свершилось – кто-то вспомнил несчастную меня, прозябающую в грустном одиночестве?

Дисплей телефона высветил «Киря». Надо же, только что вспоминала его!

– Привет! – стараясь придать голосу бодрость, поздоровалась я с приятелем. – Давно тебя не слышно было!

– Танюш, доброе утро. – Киря, судя по голосу, был чем-то озабочен. – С наступающим тебя.

– И тебя. – Я подождала продолжения. Сколько лет знаю подполковника, не будет он звонить за неделю до Нового года, чтобы пожелать мне веселого праздника. Но это и к лучшему – если звонок по делу, я только рада. Может, подкинет мне занятие в качестве подарка от Дедушки Мороза.

– Слушай, тут такое дело… – заколебался он. – Знаю, может, не вовремя звоню, ты, часом, на праздники ничего не запланировала?

– Да какие у меня могут быть планы? – фыркнула я. – Дома сижу который день, вот и все.

– А, это хорошо! – выдохнула трубка с явным облегчением. – Не возражаешь, если я подъеду к тебе? Дело есть, неотлагательное.

– Конечно, приезжай! – внутренне возликовала я, почувствовав себя утопающей, которой внезапно провидение послало спасительную шлюпку. Тогда я даже не подозревала, какой странный и необычный Новый год подбрасывает мне шутница-судьба.


Через каких-то двадцать минут я пила кофе уже в компании с Кирей, который подсуетился и привез с собой свежевыпеченных пирожков. Похоже, жена постаралась, мигом сообразила я. Не нужно быть выдающимся кулинаром, чтобы отличить домашнюю выпечку от магазинной. А у супруги Кирьянова к кулинарному делу явный талант – уж на что я не злоупотребляю мучными продуктами, но отказаться от ароматных, румяных, точно с картинки, пирожков просто не в состоянии! Что сделаешь – кому-то дано умение логически мыслить и соображать, а кому-то – творить чудеса на кухне. Я-то при всем своем желании смогу разве что худо-бедно настрогать салат – и то полдня придется заставлять себя взять в руки нож.

– Давай перейдем к делу, – расправившись с едой, взял быка за рога Кирьянов. – Как я понимаю, ты все еще берешься за расследования. Тарифы у тебя не изменились?

– Двести долларов в день, – напомнила я. – Меньше – связываться не буду, уж извиняй. В нашем материальном мире ничего бесплатно не бывает.

– Пятьсот, – не моргнув глазом, отрапортовал Кирьянов. – Пятьсот зеленых в день. Тебя это устроит?

Я присвистнула.

– Кто это у нас такой щедрый? Или дело настолько сложное? В принципе, и то, и другое меня полностью устраивает. Давай, не тяни, и так уже заинтриговал.

– Ко мне недавно обратилась моя старая знакомая, – начал подполковник. – Точнее, бывшая одноклассница. Понятия не имею, откуда она узнала мои контакты – мы с ней виделись в последний раз на школьном выпускном, больше я с ней нигде не пересекался. Хотя ничего удивительного – в наше время Интернет творит чудеса, умеешь включать компьютер – найдешь что угодно. Итак, мне позвонила Лена и попросила встретиться, сказала, что у нее большие проблемы, а с незнакомыми полицейскими она связываться не хочет. После школы она выгодно вышла замуж – супруг зарабатывает так, что нам с тобой и не снилось, и всем ее обеспечивает. Спустя год Ленка родила двух дочерей и полностью посвятила себя их воспитанию. Работать она не устроилась – по ее словам, за всю свою жизнь она ни разу не ходила на службу. Роль домохозяйки, точнее, заботливой матери двух детей ее полностью устраивала. У девочек всегда было все самое лучшее – красивая одежда, вкусная еда, каждый год летом заграничные курорты. В общем, нам с тобой о такой жизни только мечтать. Как ни странно, девочки выросли совершенно неизбалованные. Своим богатством они не кичились. Ленка хотела отдать дочерей в частный пансионат, но ее муж внезапно проявил характер и настоял, чтобы девочки учились в гимназии, которую окончил он сам. Мол, хороший преподавательский состав, талантливые учителя, что сейчас редкость, качественное образование. Ленка-то вообще хотела уехать в столицу, но муж хорошо устроился в Тарасове и менять свою жизнь не собирался. Поэтому пришлось ей довольствоваться отдыхом за рубежом, но не больше.

Как я уже сказал, девчонки – Сабрина и Карина – росли вполне покладистыми. Сабрина проявила талант к изучению иностранных языков, к десяти годам она уже читала книги на английском и посещала курсы по испанскому и французскому. Карина, младшая из девочек, росла тихоней, разговаривала мало и все свободное время занималась каким-нибудь рукоделием. Хотя разница в возрасте у девчонок всего год, сестры сильно отличались друг от друга. Сабрина общительная, легко находит общий язык со своими сверстницами, помимо изучения иностранных языков занимается спортом – в школе была лучшей по легкой атлетике и не раз участвовала в соревнованиях. У Карины же подруг практически не было. Ленка все боялась, что младшая дочь отстает в развитии, и даже водила ее к психологу. К счастью, тревога матери оказалась беспочвенной – просто девочка была интровертом и ни с кем не делилась своими переживаниями, все держала в себе.

Кирьянов прервался и допил свой кофе.

– Налить тебе еще? – «включила» я заботливую хозяйку. Подполковник отрицательно покачал головой и продолжил свое повествование.

– В общем, представление о Ленкиных дочерях ты имеешь, это, как говорится, присказка. Теперь переходим к самой сказке.

Уж не знаю, с какого момента все пошло под откос – Ленка, несмотря на то, что всю жизнь отдала воспитанию девочек, сама не понимает, как она упустила младшую дочь. До недавнего времени она думала, что у нее замечательная, счастливая семья, по крайней мере, Сабрина точно знала, куда пойдет учиться после окончания школы. Ленка не требовала от девочек отличной учебы, однако старшая сама решила добиться золотой медали. Она прекрасно справлялась с заданиями по всем предметам и успевала даже помогать младшей сестре с уроками. По словам матери, девочки хорошо ладили, хотя Карина никогда не высказывала своих желаний. Ленка понимала старшую дочь – та была открытой и общительной. А вот что творилось в душе младшей – не знает никто.

Не сложно догадаться, что Сабрина с легкостью получила золотую медаль – единственная из всей школы – и без всяких трудностей поступила в университет на факультет иностранных языков. Карина, опять же, благодаря своей напористой сестрице окончила учебу твердой хорошисткой. Ленка долго думала, куда направить свою дочь-тихоню учиться дальше – увы, в нашем Тарасове не существует института, где обучают вышивке и прочему рукоделию. Посоветовавшись с супругом, она сделала выбор в пользу педагогического института, решив, что раз дочь еще и читает, на филологическом факультете ей самое место.

Странности в поведении Карины стали проявляться сравнительно недавно. Ленка, как водится, во всем винила себя – мол, надо было раньше бить тревогу, тогда бы и трагедии не случилось. Мы-то с тобой понимаем, что не всем дано быть психологами. Какой бы хорошей матерью Ленка ни была, залезть в душу подростку не просто, особенно если дочь отгораживается от окружающего мира. Началось все с того, что девочка внезапно стала капризничать – например, за обеденным столом резко отказывалась от некогда любимых блюд или размазывала еду по тарелке. Придиралась к домработнице – мол, готовит отвратительно, стала требовать деньги, говоря, что поест в кафе. Ленка все списала на запоздалый переходный возраст – Карина ведь всю жизнь молчала и особых проблем не доставляла, когда-то это должно было закончиться. Ладно, махнула рукой мать, пусть ест, где хочет – взрослая уже, в институте учится. У Ленки были подруги, которые жаловались на детей, закатывающих скандалы. Похоже, с Кариной происходит примерно то же, что случается со всеми детьми. Перебесится и перестанет.

Однако в короткие сроки Карину словно подменили. Она практически перестала разговаривать – только временами вспыхивала, как свечка, закатывала истерику и убегала в свою комнату. На робкие попытки матери отвести ее к психологу Карина отвечала настоящим скандалом. Она стала иначе одеваться – в гардеробе появились какие-то нелепые балахоны. К слову сказать, Карина никогда не была худенькой девочкой, но и толстой ее назвать невозможно. Если Сабрину природа наделила практически модельной фигурой, которую та всячески подчеркивала умело подобранными платьями и костюмами, то Карина была «гадким утенком» – нескладной и несформировавшейся. До Ленки дошло, что младшая, похоже, комплексует – глядя на стройную сестру, тоже хочет быть стройной и красивой, а как это сделать, пока не придумала. Мать решила помочь Карине – вытащила ее в модный магазин, попробовала помочь советом по выбору одежды, однако дочь ответила высокомерным и надменным игнорированием.

А потом начался какой-то ужас. Карина стала открыто отказываться от любой еды, заперлась в своей комнате, откуда не выходила практически неделю, и едва не свела заботливую мать с ума.

– Слушай, Кирьянов, – прервала я рассказчика. – Все это, конечно, интересно, но я не пойму, к чему твоей Ленке помощь детектива? Пускай тащит эту свою Карину к психиатру, если психолог не поможет. Я, вообще-то, убийства и кражи расследую, а не помогаю найти подход к трудным подросткам!

– Ты меня не дослушала, – возразил подполковник. – И потом, Карина вовсе не подросток, а взрослая девушка, ну да ладно, оставим всю эту психологию, если понадобится, потом спросишь, что нужно. Короче говоря, Карина довела себя до нервной анорексии, и ее положили в психиатрическую лечебницу – есть такая в нашем городе. Клиника закрытая, вроде у отца Карины там хороший знакомый психиатр. Не понимаю только, почему они не выбрали заведение посолиднее – деньги-то позволяли отвезти ребенка хоть в Москву, хоть за границу. Это первое, что меня насторожило, а Ленка ничего толком объяснить не могла. Пролежала там Карина недели две. А после этого внезапно умерла.

– Ого! – воскликнула я. – От чего?

– Официальная версия – самоубийство. Вроде она где-то достала смертельную дозу снотворного, а врачи ничего не успели сделать. Но если поразмышлять, версия не выдерживает и малейшей критики. Сама подумай, отделение экстренной терапии, больной и шагу самостоятельно ступить не может, строгий надзор. Представить, что девчонка своими силами стащила таблетки, когда их выдают в определенное время под строгим контролем… Одним словом, не могло такого случиться – это нереально. Наши ребята пробовали допросить персонал, сама понимаешь, ордер на обыск… Но то ли кто-то вышестоящий подсуетился, то ли не знаю. Только ушли они ни с чем. Заведение, надо сказать, темное, докопаться до чего-либо невозможно. Сунули нам бумажку с официальным заключением – и гуляйте, ребята. Я наводил кое-какие справки и выяснил, что смерть Карины – не единственный странный случай. Иногда пациенты лечебницы внезапно расставались с жизнью по собственной воле, были и необъяснимые сердечные приступы. Однако полиция никогда не находила, за что зацепиться, и дело закрывали – официально-то больной умер сам, никто его не убивал. Один раз привлекли к уголовной ответственности медсестру, выдававшую таблетки. Оказалось, новенькая, перепутала дозу. Естественно, уголовный срок. Но мне кажется, что девчонку подставили, а что скрывается за этими «случайностями» на самом деле – неизвестно. Ленка – единственная из родственников, обратившаяся к частному сыску. Она поняла, что официальная полиция тут бессильна. Попросила меня подыскать компетентного человека. Я сразу подумал о тебе – ты у нас такие дела любишь, да и подходишь для расследования как нельзя лучше.

Я сразу поняла, куда Кирьянов клонит. Ловля на живца – ничего лучше в подобном деле не придумаешь.

– Ну-ну, – фыркнула я. – Хочешь, чтобы я внедрилась в лечебницу под видом санитарки или больной?

– Как всегда, догадлива, – улыбнулся Киря. – Документы мы тебе сделаем, диагноз сообразим. Навещать я тебя буду – степень родства придумаем. В определенное время разрешено посещение близкими родственниками. А ты там пока все разузнаешь и, возможно, найдешь убийцу. Тем более что скоро новогодние праздники – глядишь, кто-нибудь в этой богадельне да потеряет бдительность.

– Неплохо придумал, – усмехнулась я. – А сам-то что не взялся за дело? Деньги не нужны?

– Ты подумай, с каким я диагнозом туда ложиться буду? К тому же я чаще тебя на виду бываю, меня узнать – проще простого. А ты у нас девушка скрытная, неприметная, молодая. Какое хочешь заболевание, такое тебе и оформим. Так что, уговорил я тебя? Берешься?

– Да берусь, успокойся, – бросила я взгляд на кружащий за окном снег. – Только мне надо еще с Ленкой твоей поговорить – уточнить детали дела. Устроишь свидание?

– Какие разговоры! – довольно мотнул головой Кирьянов. – Пиши номер мобильного.


Глава 2

От ясного утра не осталось и следа. К полудню на улице уже свирепствовала метель. Я обреченно наблюдала из затемненных окон такси, как одинокие прохожие ковыляют по скользкой дороге, торопясь в теплые дома. В последние дни я выбиралась из квартиры разве что в магазин, да и то под конец обленилась – заказывала на дом пиццу или баловала себя своими любимыми роллами. Что делать – незаметно для себя я пристрастилась к японской кухне. Сейчас же мне предстояло разрешить несколько загадок в неприветливом городе. Я не могу сказать, что люблю зиму, поэтому обычно перспектива даже ненадолго оказаться за пределами дома не способствует душевному равновесию. Хотя сегодня мне грех жаловаться на судьбу – ведь у меня появилась работа, ради которой, можно сказать, я и живу. Ради этого, пожалуй, стоит немного потерпеть. Лучше уж метель, пурга и все прочие зимние «радости», чем томительное бездействие в четырех стенах.

Семья бизнесмена Семиренко, в дом которого я направлялась, жила в одном из самых престижных районов нашего города. Елена, бывшая одноклассница Кири, долго молчала в телефонную трубку, прежде чем назначила мне время, в которое ей удобен мой визит. Разговор получился весьма короткий – я представилась частным детективом и коллегой Кирьянова, на что Елена не выказала абсолютно никаких эмоций – ни удивления, ни заинтересованности, ни неприязни, которую, увы, мне довольно часто приходилось наблюдать по отношению к моей особе. Ее голос вообще ничего не выражал. За всю свою детективную практику я много повидала и составила довольно точное представление о том, как разные люди реагируют на стресс и потерю близких людей. Честно говоря, я ожидала услышать хотя бы приглушенные рыдания – судя по рассказу приятеля, Лена очень любила обеих дочерей, и смерть Карины должна была переживать, мягко говоря, болезненно. Но кто знает – может, она не привыкла показывать свое горе посторонним людям.

Стеклянный лифт плавно доставил меня на седьмой этаж – надо же, какое совпадение! Я ведь тоже живу на седьмом. Но на этом сходство с моим жилищем заканчивалось. Пожалуй, богаче выглядел бы только особняк миллионера (как пояснил Киря, Ленка привыкла с детства жить в квартире и наотрез отказалась менять среду обитания). Однако муж женщины постарался, выбрав для проживания самый элитный дом самого дорогостоящего района Тарасова. Сверкающие ослепительной белизной стены коридора, блестящий чистотой пол… Даже ступать по такому как-то боязно – вдруг испачкаю, ибо сменную обувь тут не требуют.

Дверь открыла опрятная пожилая женщина, по всей видимости, домработница. Строгое выражение лица, истинный дворецкий в женском обличье. Спокойный, полный собственного достоинства тон, вежливое, но холодное предложение последовать в гостиную. Я решила вести себя также бесстрастно – как будто всю свою жизнь только и делаю, что допрашиваю олигархов. Благо многолетняя и отнюдь не однообразная работа научила меня и этому.

Однако то, что я увидела в просторной, выдержанной в едином стиле комнате, все же заставило меня удивиться. На белоснежном кресле – не развалившись, а как-то сиротливо, с краю, сидела самая обычная на вид женщина в домашних джинсах и клетчатой рубашке и, низко склонившись над круглыми пяльцами, что-то вышивала. Конечно, я не ожидала увидеть перед собой английскую королеву в золотой парче. Но позвольте, жена миллионера, одетая в повседневную, не особо хорошо подобранную одежду, да еще и с вышивкой в руках, как-то не вписывалась в общий колорит богатства и обеспеченности. Создавалось ощущение, что она не знала о том, что я приеду, и вообще не намерена ни с кем общаться. Хотя что я себе думаю? Человек, который всем обеспечен, может позволить себе заниматься чем угодно – хоть в игры компьютерные играть, хоть носки вязать, хоть вышивать.

– Татьяна Алексеевна? – подняла на меня глаза женщина. – Присаживайтесь.

– Александровна, – машинально поправила я и опустилась на противоположное кресло. Елена, как ни в чем не бывало, возобновила свое рукоделие, демонстрируя мне полное свое равнодушие.

Несмотря на то, что головы Лена практически не поднимала, я все же успела разглядеть ее лицо – хватило тех нескольких секунд, на которые она оторвалась от вышивания. Ни грамма косметики – это я точно определяю. Глаза усталые и замученные – она точно не спала несколько суток подряд. Серые и ничего не выражающие. В уголках рта предательские морщины, выдающие ее возраст. Даже наложи она тонну маскирующего крема, эти тонкие складочки не смогут скрыться от моего проницательного взгляда. Светлые волосы, понятное дело, крашеные, стянуты в небрежный хвост синей резинкой. Раньше она, конечно, ухаживала за собой, и можно представить, насколько тщательно. Однако сейчас Елена совершенно утратила интерес к собственной внешности. Порой такие мелочи говорят о душевном состоянии гораздо больше, нежели открытые проявления тоски и горя.

– Позвольте выразить вам мои искренние соболезнования, – посочувствовала я несчастной матери. Та только коротко кивнула. Я выдержала паузу, а потом нарушила тягостное, сгустившееся, точно свинцовые тучи, молчание.

– Могу я задать вам несколько вопросов о вашей младшей дочери?

– Задавайте, – коротко бросила Лена. – Мне удобнее отвечать, когда руки заняты, – внезапно извиняющимся тоном пояснила она. – Я вас слушаю, только буду при этом вышивать.

– Пожалуйста, – немного растерялась я. – Вы можете сказать, с чего началась болезнь Карины? Может, у нее появился мальчик или в институте однокурсники дразнили?

– Нет, что вы. – Лена ловко вытащила иголку и снова воткнула ее в ткань. – Кариночка практически ни с кем, кроме сестры, не общалась. И факультет все-таки серьезный, ребята дружные. Раньше, в школе, они с Сабриной в одном классе учились, та младшую в обиду никогда не давала. Сабрина в школу пошла в один год с сестрой, так Карине легче было учиться.

– Но на пустом месте ничего не возникает, – возразила я. – Вспомните, может, кто-то что-то сказал о внешности Карины? Или, может, она хотела быть похожей на какую-нибудь модель, актрису, певицу? В подростковом и юношеском возрасте подражание кому-то – обычное дело.

– Карина не смотрела телевизор. И журналы она не читала, только книги. Знаете, ее любимый автор… сейчас вспомню, нерусская фамилия… Японец, кажется…

– Может, Мураками? – подсказала я. Японскую литературу я не читаю, но книжные полки завалены опусами этого восточного писателя.

– Да, точно, – подтвердила Лена. – Я пробовала его читать, но мне больше нравятся иронические детективы и женские журналы. Кариночка вообще отличалась от всех. Она была особенным ребенком. Вышивать очень любила. Это ее последняя… незаконченная…

Лена вдруг подняла свою работу, и я тут же узнала «Звездную ночь» Ван Гога. Картина довольно большая – не у всякого хватит терпения такую сделать. Я бы и десятой части не осилила – вообще даже в детстве не увлекалась ничем подобным, а иголку в руках, наверно, со школьной скамьи не держала.

– Раньше Карина могла с утра до вечера сидеть и вышивать, хорошо, что Сабрина ей с уроками помогала. Даже в институте подсказывала, она и в литературе разбирается. Я давно поняла, что мои дочки такие разные, хотя обе очень талантливые. Кариночка что угодно руками могла сделать, а Сабрина учится в основном… И перед больницей дочка сидела в комнате и вышивала… Только вот доделать не удалось…

Мне стало как-то не по себе, и я поспешила задать следующий вопрос.

– Почему вы положили Карину именно в эту клинику? Кто выбирал лечебницу?

– Боря все проверял, справки наводил. Я за Карину очень переживала, хотела даже ее в Москву отправить. Мы с Борей там сначала частную клинику выбрали, наподобие санатория. Но Карина не хотела ехать в другой город. Она вообще домоседка, мы даже отдыхать в Грецию ее силком тащили. Она и соглашалась только потому, что всей семьей ездили. А тут она совсем одна бы была… Я даже не понимаю, как мы ее вообще уговорили в больницу лечь, она сперва против была. А потом… ей все хуже и хуже становилось, она даже по лестнице не поднималась, с корточек встать не могла… Внезапно все так плохо стало… Она, знаете, буквально за несколько дней так изменилась – как будто резко постарела. А была такая милая девочка…

Лена резко оборвала свой монолог и сосредоточенно зашуршала пакетом с нитками. Я поняла, что несчастная женщина пытается так скрыть свои рыдания.

– Клинику в Тарасове нашел ваш супруг? – тихо спросила я, подождав, пока Лена справится с собой.

– Да, – кивнула моя собеседница. – Он очень тщательно искал. В этой клинике главный врач – хороший психиатр. Говорил, что сеансы будут, там много девочек с анорексией лежало, и им помогали. Вот только Кариночке не помогли. Они ее убили! – вдруг резко, со злостью выкрикнула она и впервые за долгое время уставилась на меня каким-то диким, сумасшедшим взглядом.

– Я его отговаривала, – быстро заговорила она, словно вспышка ярости придала ей сил. – Я чувствовала, что там не все так, как они рассказывали. Вот только мне никто не верил – никто, даже Боря! Он говорил, что я себя накручиваю, что там дочь его знакомой лежала… И он Карину уговорил. Ей место понравилось – она у меня любила природу, а при этой проклятой клинике церковь была в дубовой роще. Ей Боря фотографию показал, и она согласилась. Обещала, что лечиться будет, будет врачей слушать и на Новый год домой вернется. Она сама испугалась того, что с ней произошло.

– А кто вашему мужу клинику эту расхваливал? Вы говорили, дочь его знакомой там лежала?

– Да, она Каринину школу на год раньше, чем мои девочки, закончила. Дружила с Сабриной, дочки у нее в гостях бывали. Редко, правда, вместе, Карина ведь молчуньей была… Болезнь ее резко изменила на какое-то время, она истерики закатывала. А потом… потом перестала. Сил у нее уже не было, она и в детстве болела часто.

Перед посещением Лены я начиталась справочной литературы касательно Карининого заболевания. Чтобы составить представление, с чем имею дело. Анорексия – довольно частое психическое расстройство, особенно в наше время, встречается в основном у подростков, но иногда – и у молодых женщин. Считается, что виной тому – извращенное представление о женской красоте, согласно которому идеал, к которому должна стремиться любая уважающая себя девушка, – это чрезмерная, болезненная худоба. Ради достижения желаемых параметров и низкого веса несчастные что только не делают – пожалуйста, вам многодневные голодовки, злоупотребление слабительными, искусственно вызываемая рвота… В общем, могу сказать одно – мне жутко жаль этих несчастных, страдающих комплексом неполноценности девчонок, готовых даже умереть, лишь бы соответствовать ненормальным стандартам. Какое счастье, что я всегда была довольна своей внешностью и в жизни не сидела ни на одной диете!

– У вас есть контакты этой девочки? – прервала я поток собственных размышлений.

– У Бори должен быть номер ее телефона, – устало отложила вышивку несчастная мать. – Хотите, я попрошу Нину Васильевну, чтобы она принесла его ежедневник? Муж по старинке все записывает, полностью не доверяет электронным носителям. Говорит, что с компьютером внезапно может случиться любая поломка, и нужно дублировать важную информацию в записной книжке.

Я кивнула, и Лена позвала чопорную дом-работницу, которую я про себя окрестила «миссис Хадсон». И правда, в облике двух дам явно было нечто схожее – посмотришь на Нину Васильевну, и сразу вспоминаешь Рину Зеленую в образе хозяйки дома с Бейкер-стрит.

В пухлом, потрепанном ежедневнике я без труда отыскала телефон и адрес Насти Казаковой – подруги дочек бизнесмена. Благо Борис строго придерживался алфавитного порядка, в котором и записывал фамилии людей. Значит, следующую посещу эту вылечившуюся анорексичку – думаю, она сможет мне рассказать про клинику много всего интересного.

– И все-таки, Елена, что вас насторожило больше всего в лечебнице? – продолжала допытываться я. – Вы навещали Карину?

– Каждый день, – кивнула женщина. – Мы все ездили. Боря даже на работе отпуск взял. Знаете, он много работает, это кажется, что бизнес – легкое и прибыльное дело. Было время, когда дочки даже забывали, как выглядит их папа. Свидания там разрешаются с одиннадцати утра до пяти вечера. Как раз после завтрака и до ужина. Мы приезжали обычно в тихий час, после обеда. Правда, Карине было тяжело с нами разговаривать. Она сидела и молчала, ничего не рассказывала. Я спрашивала ее, Сабрина говорила об учебе, она ведь узнавала даже Каринины задания, все надеялась, что они отвлекут… но она будто не слышала нас. Мы спрашивали ее про сеансы психотерапии, но она молчала. Так и сидела, а потом говорила, что устала, и возвращалась в палату.

– А с лечащим врачом вы разговаривали?

– Да, постоянно. Сначала за Кариной наблюдал Борин знакомый Антон Николаевич, которого мой муж называл хорошим врачом. Мне он тоже понравился – вежливый, внимательный. Я тогда поверила, что Карине помогут. Он говорил, что подобное поведение, как у моей девочки, не редкость среди больных. Знаете, вроде пациенты клиники живут в своем отдельном мире. Они там общаются друг с другом – даже Карина сдружилась с соседкой по палате. Я ее не знаю, но врач рассказывал, что это немолодая женщина. Диагноз, естественно, не называл. Еще он говорил, что когда Карине станет лучше, можно будет выводить ее на прогулки. Это не всем разрешают. В клинике лечатся не только от анорексии и психических расстройств. Там есть другое платное отделение – туда попадают с алкоголизмом и наркоманией. Я, когда услышала, в ужас пришла – моя дочка лежит в одной больнице с пьяницами и дегенератами! Но оказывается, туда не всех кладут – лечат анонимно, и людей состоятельных. Хотя, сами понимаете, меня это не успокоило – я даже настаивала на том, чтобы Карину перевели в другую больницу.

– А почему ее оставили? – удивилась я. На месте Лены я бы живо забрала свою дочь из такой сомнительной компании.

– В другом отделении врач незнакомый, – пояснила та. – А Боря хотел, чтобы Карину лечил именно этот психиатр, потому что у него почти все с таким заболеванием выздоравливают. Я возражала, но окончательное решение всегда принимает муж.

– Сколько времени Карина провела в больнице? – перешла я к выяснению фактов.

– Две недели. Все случилось внезапно. Дело в том, что Каринин врач вынужден был уйти в отпуск. Он сказал Борису, что Карину будет вести его заместительница, Анна Викторовна. Описал ее как грамотного специалиста. А потом… Потом, в субботу, мне позвонили из больницы.

Лена резко замолчала на половине фразы. Я ждала продолжения, но она будто забыла обо мне – уставилась в одну точку на стене и смотрела в нее, не мигая. Прошло, наверно, с полминуты, когда я решилась нарушить молчание и позвала собеседницу по имени. Никакой реакции – Лена меня не слышала. Я окликнула ее громче, с тем же успехом. Набралась наглости, помахала рукой прямо перед ее носом, но Елена даже не моргнула. Всерьез испугавшись за женщину, я нажала на звонок – вызов домработницы. Нина Васильевна появилась тут же, как чертик из табакерки. Мельком взглянув на свою хозяйку, она, не задав мне ни единого вопроса, молча, отточенными до автоматизма движениями, подхватила Лену на руки, как будто та ничего не весила, и уложила ее на диван. Все это происходило быстро, точно по сценарию. Можно было подумать, что подобное в этом доме в порядке вещей – как, скажем, обыденный завтрак или вечерний просмотр электронной почты. Нина Васильевна положила на Ленин лоб мокрую повязку, а рядом на столик поставила граненый стакан воды и какие-то таблетки. Я скосила глаза, пытаясь прочитать название, но ничего не разглядела. Потом домработница кивком попросила меня выйти из комнаты.

– Не волнуйтесь, у хозяйки это нервное, – объяснила мне спокойно «миссис Хадсон». – После смерти Карины приступы случаются постоянно. Елена Сергеевна запретила мне разговаривать с вами, иначе я предупредила бы вас. Ей нельзя слишком много вспоминать о трагедии. Если вы располагаете временем, можете подождать Бориса Васильевича. Он возвращается в половине восьмого вечера и ответит вам на ваши вопросы, если они у вас имеются. Я больше не имею права вам ничего говорить, думаю, вы меня понимаете.

Вопросов у меня оставалось множество, и я кивнула.

– Можно мне побеседовать со старшей дочерью Елены Сергеевны? Она дома? На этот-то вопрос вы можете ответить?

– Сабрину отправили на неделю в спортивный лагерь, – пояснила Нина Васильевна. – Хозяйка боялась, что смерть сестры окажется для девочки слишком тяжелым ударом. А скоро похороны, Сабрине не нужно этого видеть. Вчера она уехала.

Ладно, через неделю нанесу семье Семиренко повторный визит, решила про себя я и тихо стала ждать возвращения главы семейства.


Глава 3

Ленин супруг задержался на целых полчаса – когда в дверь позвонили, за окном стояла глухая темнота, даже снег, и тот казался черным. Я сидела в коридоре и от нечего делать листала какой-то молодежный журнал, судя по всему, собственность Сабрины или Елены. Наверно, несмотря на одержимость серьезной учебой, дочь миллионера иногда позволяет себе расслабиться за подобным чтивом. Домработница ко мне больше не подходила, я ее увидела только когда она направилась открывать дверь главе семейства. В доме стояла гнетущая тишина.

Борис Васильевич оказался крупным импозантным мужчиной лет 45–50. Он был облачен в строгий темно-синий костюм, в тон которому был подобран галстук и даже оправа дорогих, стильных очков. В одежде не было ничего кричащего о богатстве, но если человек разбирается в дорогих вещах, он поймет, что костюм бизнесмена стоит целое состояние. Увидев меня, он сдержанно кивнул, не выказывая никаких эмоций. Похоже, у них в семье это принято – держать свои мысли и чувства за глухой печатью. Я отметила про себя, что у него, как и у Елены, жутко усталый вид, который, как ни старайся, не скроешь от внимательного взгляда.

– Частный детектив Татьяна Иванова, – представилась я для порядка. – Я буду расследовать убийство вашей младшей дочери Карины. Нина Васильевна сказала, что вы можете ответить на мои вопросы.

– Вас Лена наняла, так? – скорее утвердительно, нежели вопросительно произнес бизнесмен. – Она думает, что Карину убили.

– Вы так не считаете? – вопросом на вопрос ответила я. – Ваша жена, напротив, убеждена, что Карина не кончала жизнь самоубийством.

– Лена сейчас переживает страшное горе, – пояснил Борис Васильевич. – Конечно, и я, и Сабрина тоже. Но жена совершенно не может себя контролировать, она подавлена, и ей надо найти виноватого – чтобы не казнить себя. Ведь, как ни крути, психическое заболевание ребенка – прежде всего вина родителей. Я слишком много времени уделял работе и проводил с девочками в лучшем случае редкие выходные. Лена… она старалась сделать так, чтобы дочери ни в чем не нуждались и чувствовали родительскую заботу. Но увы. Что сейчас толку говорить, кто прав, кто виноват – ничего уже не исправишь.

– Вы не думаете, что Карина умерла не по своей воле? – вернулась я к первому вопросу. – Почему? У нее раньше случались попытки самоубийства или суицидальные мысли?

– Ни Лена, ни я так до конца и не поняли характер младшей дочери. Сабрина всегда была общительной и открыто заявляла о своих недовольствах, иногда проявляла избалованность, но это вполне типично для детей. А Карина была не такой. Она напоминала улитку, которая при любых обстоятельствах забивается в свою раковину. Даже в детском, несознательном возрасте все скрывала в себе, и никто не мог даже предположить, какие мысли роятся в ее голове.

– Почему вы не водили ее к психологу? – резонно спросила я. – Может, подобное поведение свидетельствовало о психическом расстройстве?

– С чего вы взяли, что мы с Леной ничего не делали? – В голосе Бориса послышались нотки раздражительности. – Жена таскала Карину и к психологам, и к психотерапевтам, обследование мозга даже проводили. Никаких отклонений выявлено не было, все врачи в один голос твердили, что девочка в порядке, только иммунитет несколько слабый. Поэтому мы с Леной и списали все на скрытный Каринин характер. Но с Сабриной они всегда находили общий язык – старшая понимала сестру лучше, чем ее мать и отец. Обычно сестры-погодки часто ревнуют друг друга, но нам, можно сказать, повезло. Между Сабриной и Кариной царило полное взаимопонимание, поэтому мы с Леной и отправили старшую на неделю в лагерь – чтобы уберечь ее от еще большего нервного потрясения. Сабрина отказывалась, конечно, хотела проводить сестру в последний путь, но потом сдалась.

– Я спрашивала Лену, с чего началась озабоченность Карины своим внешним видом, – произнесла я. – Мама девочки затрудняется ответить, вы, думаю, тоже. Наверно, больше всех мне помогла бы Сабрина…

– Вы правы, – печально кивнул Борис Васильевич. – Сами понимаете, мне Карина ничего не рассказывала. У нас с дочерьми, вы не подумайте, были прекрасные отношения, но до откровенности не доходило. Я старался уделять девочкам так много внимания, сколько мог, но увы.

– Сабрина вернется через неделю? – уточнила я. – Можно будет мне с ней побеседовать? Успокойтесь, я не отношусь к числу беспринципных акул-детективов, которые любят залезть в душу человеку и не заботятся о его состоянии. Я всего лишь задам несколько вопросов вашей дочери.

Бизнесмен немного помолчал, очевидно, взвешивая все за и против, а потом слегка кивнул.

– Хорошо. Я разрешу вам поговорить с дочерью. Но, надеюсь, вы понимаете, что ваш разговор будет проходить в моем присутствии? Лена, как вы поняли, еще не оправилась после трагедии, и неизвестно, когда будет себя чувствовать более-менее сносно.

– Я согласна. И еще вопрос, теперь о психиатрической клинике. Расскажите мне подробно, почему вы остановились именно на этой лечебнице? Ваша жена возражала, Карина тоже не горела желанием уезжать из дома. Лена сказала, что вы показали фотографию лечебницы дочери, и ей просто понравился пейзаж. Уж извините, но это звучит как-то слишком неправдоподобно. Вы могли с тем же успехом показать ей красивую картинку московской лечебницы или, не спрашивая согласия Карины, увезти ее туда.

– Ваши подозрения и сомнения вполне обоснованны, – не стал со мной спорить Борис Васильевич. – Каким бы плохим отцом вы меня ни считали, но в первую очередь я не хотел сильно травмировать дочь. Да, в какое-то время болезни она была совершенно невыносимой – тихоня внезапно превращалась в настоящую фурию, вспыхивала как свечка, закатывала истерику и убегала в комнату, где сидела взаперти часами. Это продолжалось около недели, не больше. Лечащий врач Карины впоследствии объяснил, что подобное поведение встречается в некоторых вариантах ее заболевания. Больной просто не может контролировать себя, его охватывает ненависть, прежде всего к себе, которую он и выплескивает на окружающих. У Карины не было так называемого переходного периода, когда подростки становятся невыносимыми. В тринадцать-четырнадцать лет она оставалась такой же спокойной и уравновешенной девочкой, как раньше. Лена, наверно, говорила, что моя младшая дочь не интересовалась модой, не слушала популярную или рок-музыку, не читала журналов. Но она не была аутистом – у Карины имелись свои интересы, просто они отличались от увлечений других ее сверстниц. Книги, вязание, вышивка, макраме – вот чем Карина могла заниматься круглые сутки. Мы с Леной не заставляли ее зубрить уроки – она совершенно не умела решать математические задачи, не любила точные науки, зато обладала врожденной грамотностью и любила читать. Мы с женой вообще стараемся дать детям больше свободы. Некоторые родители заставляют своих отпрысков зубрить ненавистные предметы, таскают по всевозможным секциям… Мы же никогда не стремились сделать из своих дочерей медалисток и отличниц. По себе могу сказать – часто случается, что замученные отличники впоследствии сидят без работы, а троечники, увлекающиеся каким-то определенным видом деятельности, блестяще защищают диссертации. Мы можем позволить дочерям самим выбирать себе судьбу, благо финансы у нас есть, что, как вы можете понять, в нашем мире немаловажно. Если бы Карина не захотела получать высшее или среднее образование, мы с Леной с уважением отнеслись бы к ее выбору. Но как ни странно, похоже, Карине нравилось учиться на филолога. Поэтому и удивительно, что она заболела – в большинстве случаев анорексии подвержены девушки-перфекционистки, от которых требуют быть лучшими во всем. Например, подруга моих дочерей Настя Казакова. Лена ведь рассказывала вам о ней? Не могла не рассказывать. Я разговаривал с девушкой – она лежала именно в том отделении, куда мы положили Карину, и лечил ее Антон Николаевич Сазанцев, мой хороший знакомый, можно сказать, друг со школьной скамьи. Это – ответ на один из ваших вопросов. Я не мог доверить дочь незнакомому человеку, пускай даже выдающемуся врачу. Конечно, не будь я знаком с Антоном, возможно, отыскал бы другого психиатра – по отзывам и количеству успешных случаев в практике. Но Сазанцев – по-настоящему гениальный специалист, врач, что называется, от Бога. Знаете, есть люди, преданные своей профессии, для которых важнее не деньги, а качественно выполненная работа. Я старался и учителей таких подбирать для своих дочерей, и врачей. Увы, в наше время грамотные специалисты – редкость. Люди покупают дипломы, чтобы зарабатывать большие деньги, большинство занимается не своим делом. Ладно, не буду разводить демагогию на тему того, как в нашей стране все плохо, не об этом сейчас речь. Но у Сазанцева практически не было неудач в работе – он находил подход ко многим пациентам. Говорю слово «многие», потому что существуют неизлечимые психические болезни, например, шизофрения. Но даже если болезнь невозможно полностью вылечить, можно значительно облегчить жизнь больного, назначив ему необходимые препараты, выбрав хорошего психиатра или психолога. Вы даже не представляете себе, как много у нас в городе людей с тем или иным заболеванием – но они спокойно живут, учатся и работают. Анастасия Казакова вылечилась – она, насколько мне известно, занимается живописью, даже где-то работает, ведет активную, полноценную жизнь, хотя поступила в клинику практически в предсмертном состоянии. Это чудо, что она выжила – но этим она обязана прежде всего Антону. Теперь понимаете, почему мы положили Карину именно в эту лечебницу?

– Это ясно, – кивнула я. – Но если вы так тщательно наводили справки касательно клиники, как могли пропустить несколько, скажем, странных смертей пациентов? Мне как-то не верится, что вы успокоились, прочитав официальные версии трагедий.

– Я разговаривал с Антоном об этих случаях, – спокойно ответил Борис Васильевич. – Вы зря считаете их убийствами. Кому вообще может потребоваться убивать больных? Тем более что имела место глупая случайность. В одном случае неопытная медсестра высыпала не те таблетки, но ее сразу вычислили, точнее, она сама созналась. В другой раз смерть произошла вообще не по вине врачей или медсестер – у пациентки элементарно не выдержало сердце. Я наводил справки обо всех смертях и могу вас уверить, что ничего криминального в них нет. То, что рассказывала вам Лена, – скорее всего, плод ее больного воображения. Сами понимаете, когда случается в семье подобное горе, люди по-разному его переживают. Кто-то замыкается в себе, кто-то впадает в депрессию и льет слезы, кто-то винит себя, а кто-то ищет виноватого. Если Лене это поможет – пускай думает, что виноваты врачи или больница, я не собираюсь ее разубеждать.

– То есть вы уверены, что все смерти в больнице – случайность? – уточнила я. – Тогда получается, что и Карина как-то выкрала смертельную дозу таблеток и добровольно ушла из жизни. Вы в это тоже верите?

– Приходится поверить, – подтвердил бизнесмен. – Анорексия – довольно опасное заболевание. Прежде всего это психическое расстройство появилось сравнительно недавно, и поэтому оно до конца не изучено. Антон Сазанцев рассказывал мне об одной из самых странных особенностей этого заболевания. Анорексия – это единственная, наверно, во всем мире болезнь, которая поощряется у пациентов. Иными словами, ею хотят заболеть. Проще говоря, вы встречали человека, который в относительно здравом уме сказал бы: «Знаете, я хочу заболеть раком желудка. Как бы это сделать?»

– Вроде не встречала… – растерялась я.

– Если еще не смотрели, ради интереса почитайте на досуге форумы анорексичек. Думаю, вы откроете для себя много нового и интересного. Девушки и даже женщины всерьез мечтают заболеть анорексией, понимаете? Они на этих самых форумах пишут о том, что это – их самая большая мечта в жизни. Анорексия – это своего рода субкультура, такая же, как готика или нечто подобное. Вот только она опаснее всех других субкультур, потому что в большинстве случаев заканчивается смертью.

Борис Васильевич замолчал. Я тоже выждала паузу – а что на это ответишь? Вот только в самоубийство Карины мне не верилось. В конце концов, я привыкла доверять собственной интуиции, поэтому лучше, если я все сама проверю. И дело не в деньгах, на которые Елена была столь щедра. Я тоже привыкла выполнять свою работу качественно, и пока я не соберу все доказательства и не буду на сто процентов уверена в убийстве или самоубийстве девушки, не успокоюсь.

– Еще я хотела бы осмотреть комнаты сестер, – заявила я. – Можно это устроить?

– Если вы не возражаете, я буду присутствовать при вашем осмотре.

Я не возражала, и бизнесмен предложил мне последовать за ним.

Первые посещенные мною апартаменты принадлежали покойной Карине. В жизни бы не поверила, что в этой комнате могла жить молодая девушка. Обстановка и интерьер соответствовали общему стилю квартиры семьи Семиренко – мебель выдержана в той же цветовой гамме, кресла точно такие же, как в гостиной, широкая двуспальная кровать. Но никаких милых девичьему сердцу безделушек, ни одной мягкой игрушки и, естественно, ни одного тюбика косметики в комнате не было. На журнальном столике стоял новый ноутбук, видимо, достаточно дорогой. Единственное, что указывало на интересы хозяйки комнаты, так это книжный шкаф с аккуратно выставленными томиками да висящие на стенах вышитые картины. Похоже, девушка любила картины художников – я узнала пейзажи Моне, Ренуара, Ван Гога, все довольно большого размера.

– Для чего Карина использовала ноутбук? – кивнула я на стол. – Для учебы или общения?

– Понятия не имею, – покачал головой бизнесмен. – Я в компьютеры дочерей не лазил, считаю их такими же личными вещами, как интимные дневники.

– Разрешите включить? – спросила я, заранее ожидая услышать отказ. Как всегда, чутье меня не подвело – Борис Васильевич, очевидно, имел свое собственное мнение касательно электронной информации дочери и наотрез запретил мне прикасаться к ноутбуку. Не помогли и мои заверения, что это нужно для расследования. Бизнесмен решительно прервал разговор, заявив, что я достаточно увидела для своего дела. Я не стала спорить – все равно это ни к чему бы не привело, но с поражением не смирилась. Ничего, я еще придумаю, каким образом добраться до Карининого компьютера, и не такие орешки раскалывала.

На осмотр комнаты Сабрины мне отвели ровно столько же времени, сколько и на осмотр жилища ее сестры. Однако и беглого взгляда мне хватило, чтобы еще раз убедиться, насколько сестры были непохожи друг на друга. Различалось все, даже подбор литературы в книжном шкафу. Если Карина читала только художественные книги, то Сабрина, напротив, отдавала предпочтение лишь тем печатным изданиям, которые могли помочь в учебе. В основном на полках стояли учебники, преимущественно иностранных языков. Девочка оказалась полиглотом – она изучала не только английский и французский, но и испанский, итальянский и даже корейский и японский. Художественная литература имелась – но опять-таки, на иностранном языке. Однако главное украшение книжного шкафа составляли отнюдь не книги, а несколько золотых кубков, награды за победы в спортивных соревнованиях. Сабрина явно гордилась своими достижениями и уж точно не страдала никакими комплексами.

Стены сверкали чистотой и отсутствием какого-либо декора – ни картин, ни плакатов. Только на журнальном столике сиротливо покоился молодежный журнал, вроде того, который я от скуки листала в ожидании Бориса Васильевича. И то, резонно хотелось задать вопрос при виде бульварного чтива: а что это тут у нас завелось и как оно сюда попало?

Но за внешностью Сабрина следила – косметика в комнате имелась, тюбиков было немного, но все они явно были дорогие и качественные. И конечно же ноутбук – такой же, как и у Карины, однако включать мне его наотрез запретили. Я нацепила безразличную мину, но про себя клятвенно себе пообещала, что доберусь до таинственных компьютеров и сделаю это так, что комар носа не подточит.

На этом Борис Васильевич решил, что мой визит пора бы закончить. Никаких наигранно-почтительных вежливостей вроде: «Уже поздно, думаю, мы достаточно поговорили» – нет, что вы! Бизнесмен попросту нажал на звонок, а когда появилась безукоризненная Нина Васильевна, коротко бросил: «Прошу, проводите госпожу Иванову». А иными словами – «госпожа Иванова, убирайтесь восвояси». Я молча проглотила холодное прощание и так же спокойно, как принято в этом доме, пожелала обоим доброго вечера и зашагала к лифту.


Глава 4

Если бы я задалась целью вести подробный дневник своего расследования и каждому дню придумывала бы название, то этот вторник окрестила бы заглавием из «Собаки Баскервилей» Конан Дойля – «Три оборванные нити». Конечно, оборванных нитей было не три, а всего одна, но сути вещей это не меняет. Собственно, и визит в дом Семиренко казался мне не слишком удачным. Что, если подумать, путного я узнала? Только сведения касательно психического нездоровья Карины и нелегкой судьбы девушек с нервной анорексией. У меня не было даже предположения, кому была нужна смерть несчастной. Если бы я могла залезть в ноутбук девчонки… Не сомневаюсь, что даже такая замкнутая особа, как Карина, нет-нет да залезала в социальные сети – хотя бы домашнее задание спросить, если вдруг не придет в школу. Ну а Сабрине сам Бог велел безвылазно торчать в Интернете – судя по ее интересам, доступ к сетевым ресурсам ей нужен как вода рыбе. Взять, например, общение с носителями языка.

Но переживать из-за неудач в мои планы никогда не входило. Если воспринимать собственные поражения как нечто окончательное и бесповоротное, можно смело прощаться с работой частным детективом. Про себя я в шутку называла свое дело «профессия оптимиста». Если подумать, так оно и есть – еще не родился такой гениальный детектив, который распутал бы хоть одно преступление с первой попытки, не совершая ошибочных действий.

Итак, у меня на очереди значилась Настя Казакова. Разговор с ней мог оказаться крайне полезным – еще бы, человек, который лежал в закрытой лечебнице, куда даже полиции вход заказан, при грамотном подходе может оказаться кладезем ценнейшей информации. Поэтому утром моя голова буквально разрывалась от кучи гениальных идей, логических цепочек и разнообразных ходов расследования. Единственное, что мне требовалось для дальнейшего движения, – это разговор с Настей.

Ежедневник Бориса Васильевича оказал мне хорошую помощь – я переписала не только номер телефона бывшей пациентки клиники, но и ее адрес. И, как оказалось, не зря. Все утро я названивала на мобильник девушки, но трубка отвечала мне длинными монотонными гудками. Я просидела дома часов до двенадцати, предполагая самые разнообразные причины Настиного молчания. Находится на учебе (где – неизвестно, ни Елена, ни Борис Васильевич не знали, куда поступила Настя после окончания школы и учится ли она вообще), сидит на работе, а телефон забыла дома, спит до обеда… Наконец, уехала на лыжах кататься, а мобильник в раздевалке. Стоп. Я поняла, что ни одно из придуманных мною объяснений не подходит к реалиям нашей современной жизни. Да любой человек, забыв мобильный дома, скорее опоздает на учебу или работу, но вернется за телефоном. Прошли те времена, когда люди пользовались домашними или рабочими телефонными аппаратами. Сейчас мобильник – это вещь первой необходимости, сотовый есть даже у пятилетнего ребенка. Конечно, Настя вполне могла вести ночной образ жизни, до пяти утра зависать в клубе или еще где, а потом целый день отсыпаться, поставив телефон на беззвучку. Эта версия еще худо-бедно прокатит, но и мне порядком надоело сидеть без дела, раз за разом нажимая на одни и те же кнопки. Я дождалась, пока стрелка настенных часов замрет на цифре «12», и со спокойной совестью позвонила в службу такси. Если гора не идет к Магомету, Магомет поплетется к горе. Сейчас попросту приеду к Насте и спокойно поговорю с ней без предварительной договоренности.

Дом девушки меня сразу порадовал. Если выбирать между опросом высокопоставленного лица и обычного человека, я, без сомнения, выберу второй вариант. Что поделаешь – не люблю всяких официальных персон, из них сведения выколачивать замучаешься, вспомнить хотя бы Бориса Васильевича. То ли дело простой работяга. Обожаю разговаривать с продавщицами в ларьках, например. Если подобная особа что-то знает – выложит все, самые последние сплетни, только, знай, слушай и запоминай. Меня не смущает излишняя эмоциональность торговок, я игнорирую простонародные словечки и их зачастую пошлые шутки. Борис Васильевич или Лена не произнесли ни единого вульгарного слова, но и ничего дельного от них я не добилась, будем смотреть правде в лицо. А судя по жилищу Казаковой, девушка она простая, общаться с ней будет куда легче.

Настя обитала на первом этаже обычной блочной пятиэтажки, лифт в доме отсутствовал. Скорее всего, девушка все еще проживала с родителями. Почему-то я была уверена, что она не замужем. Чутью я своему, как уже говорила раньше, всегда доверяла, но каждый раз радовалась, если мои предположения подтверждались. Значит, и интуиция, и сообразительность у меня в порядке, а я этим всегда дорожила. Ум, смекалка и развитое шестое чувство – одни из моих самых полезных талантов.

На дверной звонок я нажимала долго, но открывать мне не торопились. Может, я все-таки была права и Настя спокойно досматривает утренние сновидения? Увы, на этот раз моя способность предугадывать события меня подвела. Дверь все-таки отворили, но это была не Настя и даже не ее мама. Пожилая женщина, закутанная в теплый халат и пуховую шаль, скорее годилась Казаковой в бабушки.

– Здравствуйте, – быстро представилась я, опасаясь, что старушка, увидев незнакомую женщину, не пожелает с ней разговаривать и захлопнет дверь прямо перед моим носом. – Частный детектив Татьяна Иванова, мне нужно поговорить с Анастасией Казаковой. Она ведь здесь проживает?

– Настя со мной живет, – доброжелательно подтвердила женщина. – Она моя внучка. Только вы не сможете сегодня с ней пообщаться. В больнице она.

– С ней что-то случилось? Настя заболела? – предчувствуя неладное, быстро спросила я.

– Давно с ней случилось… Уж не знаю, за какие грехи наказание такое, врагу не пожелаешь.

– Можно я пройду? – Я проскользнула в узкий коридор. – В дверях беседовать неудобно.

– Да-да, конечно, – засуетилась женщина, и я немедленно прониклась к ней симпатией. Старушка была из тех людей, которые сразу располагают к себе, хотя ничего особенного вроде не говорят и не делают.

Софья Петровна – так звали Настину бабушку – проводила меня на маленькую кухню и тут же поставила на плиту чайник. Обычный, не электрический. И еще извинялась передо мной, что в квартире холодно и плохо греют батареи, как будто это она была виновата в отсутствии нормального отопления. И старенькая хозяйка жилища, и крохотная, почти игрушечная, но опрятная кухонька вызывали едва ли не умиление. Никаким богатством и даже состоятельностью здесь и не пахло, но было видно, что Софья Петровна любит свой дом, ухаживает за ним и старается сделать его уютным и приятным для жизни. Скатерть чистая и красивая, подобранная со вкусом, на стенах – собственноручно связанные прихватки, каждая сделана с любовью и старательностью. Кухонные полотенца все отутюженные и с узором, на стене висит яркий натюрморт с радостными подсолнухами. Что и говорить, а мне бы комфортнее было жить в такой квартире, нежели в роскошных, но холодных и безликих апартаментах семьи Семиренко.

– Настя Казакова училась в одной школе с Кариной и Сабриной Семиренко, ведь так? – уточнила я, отпив глоток ароматного зеленого чая из белой чашечки.

– Настенька раньше учебу закончила, – кивнула Софья Петровна. – Без троек, на четверки и пятерки. Если б не болезнь эта злосчастная, поступила бы в художественное училище, она с детства рисовать любила. Подождите-ка…

Старушка вдруг встала из-за стола и легко упорхнула в коридор, а спустя какие-то несколько минут вернулась, бережно сжимая в руках толстую синюю папку.

– Вот, это Настенькины картины, – объяснила она. – Посмотрите, она очень талантливая у меня.

Я открыла обложку и увидела пейзаж, выполненный акварелью. Легкие, прозрачные тона, но краски при этом яркие и живые. Ярко-синее небо, кое-где воздушные, пушистые облака, несколько деревянных домиков, затерявшихся в летнем васильковом поле. Вроде ничего грандиозного, а рисунок цеплял – даже я, не особый знаток живописи, оценила Настино произведение. Думаю, человек, способный создать такой этюд, и правда имеет неплохие способности к рисованию.

Я просмотрела весь альбом, и не столько из вежливости – чтобы не обидеть хлебосольную хозяйку, – сколько из интереса. Настины картины отличались разнообразием. Некоторые она рисовала по фотографиям, как пояснила Софья Петровна, а некоторые были написаны с натуры. Имелось несколько портретов и натюрмортов, но пейзажи Настя, безусловно, любила больше. Почти все рисунки были выполнены акварелью, и только пара портретов – карандашом. В одном я узнала Софью Петровну – сходство было налицо.

– Меня рисовала, – подтвердила пожилая женщина. – Руку набивала для поступления в художественное училище, там экзамены сложные.

– Что же случилось с вашей внучкой? – Я осторожно отдала альбом хозяйке. – Как я понимаю, она не стала поступать в училище?

– Все было хорошо до одиннадцатого класса, – вздохнула Софья Петровна. – Сначала Настя собиралась поступать в университет, а там полное школьное образование нужно, но потом передумала – поняла, что создана быть художником. Жалела, что не ушла из школы после девятого класса, как все делают, кто получает среднее образование, времени столько потеряла. Но потом смирилась и стала готовиться к экзаменам, в свободное время кубы всякие рисовала. Мне-то они совсем не нравились – пейзажи намного красивее, но на экзамене такие вот постановки странные. Она даже курсы посещала, сама на них зарабатывала. В выходные, когда ее одноклассницы в кино бегали да на дискотеки, листовки прохожим раздавала, все боялась, что кто-нибудь из школы узнает и издеваться над ней будут. А потом все и закончилось.

Софья Петровна замолчала. Я терпеливо ждала продолжения рассказа.

– У Насти тяжелая депрессия началась, – вздохнула старушка. – Я-то все время дома, сразу заметила, что с девочкой что-то не то творится. Рисование она совсем бросила, все время в компьютере сидела. Отец ее деньги выдавал нам на обучение и всякие вещи необходимые. Когда Настина мама умерла, он на другой женился. Настя тогда маленькая была совсем, три года ей исполнилось. У отца ее другая семья, вот он и откупался от ребенка деньгами, а Настя со мной жила. Конечно, могло быть и хуже – некоторые даже материально не помогают, а я Настеньку всегда больше всех любила, да и она меня тоже.

Было видно, что Софье Петровне тяжело все это вспоминать, и я сидела тихо, не мешая ей выговориться. Человек, а особенно пожилой, не может все копить в себе, ему просто необходим собеседник, желательно малознакомый, который будет внимательно слушать и не перебивать. Можно сказать, нам обеим повезло – старушка нашла уши, которым можно поведать свою историю, а я получила источник разнообразной информации, из которой, я была уверена, смогу выделить что-то полезное для себя.

– У Насти изменились привычки, – продолжала Софья Петровна. – Раньше она в основном за альбомом и рисунками сидела, а никакой физкультурой в жизни не занималась. Ей плохо это давалось – какие-нибудь нормативы в школе сдавать, а она последней всегда была, переживала, конечно, да и дразнили ее. Настя мне раньше все рассказывала, она говорила, что из-за этой несчастной физкультуры с ней никто не общался. Дети, знаете, они сейчас жестокие. Если человек чем-то отличается, скажем, рисует хорошо, так они найдут то, что у него не получается, и будут над ним издеваться. Так и с внучкой моей вышло. Рисование только ее спасало – бывало, классе в пятом придет с уроков зареванная, я ей альбом с красками подсуну, она начнет рисовать – и успокаивается. Я это давно поняла, и в дни, когда у них урок физкультуры, всегда на стол клала альбом с красками и кисточками.

А в одиннадцатом классе она вдруг сама бегать по утрам решила. Мне сказала, что не хочет портить аттестат плохими оценками по физкультуре. Мне сразу надо было насторожиться – всю жизнь жила девочка без всяких этих пробежек, а тут внезапно вставать стала на полчаса раньше, не завтракала – мол, если поешь, бегать тяжело. Прибежит с улицы, схватит рюкзак, и бегом в школу – бабушка, опаздываю, я в школе поем. Вечером поздно возвращалась, и вместо ужина за рисование сядет – опять готовиться надо, ты мне оставь, я как рисунок сделаю, сама подогрею и поем. Настенька всегда любила мои блинчики, пирожки я часто пекла, ее любимые – с картошкой. Изысков на столе никогда не было, но я старалась вкусно готовить, и Настя не капризничала, ела все подряд. Меня успокаивало то, что ужин, который я в тарелке оставляла, она вроде ела и посуду даже за собой мыла. А потом я заметила, что черная школьная юбка на девочке болтается, хотя раньше Настя ее застегивала с трудом. Когда человека каждый день видишь, не сразу заметишь, что он меняется. Я Насте сказала – что-то ты худее стала, а она пожала плечами и рукой махнула, но как-то глаза у нее сразу изменились, даже радостными мне показались. Я не стала ее больше спрашивать, но в рюкзак специально клала бутерброды – чтоб если она дома не успевает поесть, перекусила в школе. Вечером смотрела – в ранце никаких бутербродов не было, съела, значит. Вот я и успокаивала себя этим.

Софья Петровна тяжело вздохнула и затеребила край Настиного альбома. Я поняла, что близится печальная развязка всей этой истории.

– Ну а потом ничего не замечать уже стало невозможно, – покачала головой старушка. – На Насте не только юбки все стали болтаться, уже и спортивные штаны слетали – она себе новые купила, по моде, чтобы ноги обтягивали. Знаете, Настенька всегда красивой была – фигура у нее, что называется, «кровь с молоком» – не толстая, нет, а именно красивая, женственная. Все при ней было – и грудь, и талия, и бедра, прямо картинка. Ножки красивые, а надела она эти штаны – и я чуть в обморок не упала. Под длинной юбкой-то не заметишь, она короткие не носила. А теперь ноги в спички какие-то превратились, не девушка молодая, а узница Освенцима! Лицо-то у нее с щечками, поэтому в глаза худоба так не бросается, ну, сами понимаете. Пробежки она свои забросила, теперь просыпалась по утрам с трудом, в школу я ее чуть ли не силком тащила. О рисовании и поступлении и речи не шло – она только приходила с занятий, и на кровать, в сон проваливалась. Я не выдержала и заставила Настю все мне рассказать. Она – в слезы сразу, но все выложила. Что в школе ей давно мальчик один из параллельного класса нравился, но он ее не замечал, и девушка у него была. Высокая и худая, моделью собиралась стать, она и в школу специальную ходила, где их учат на высоченных каблуках ходить, на диетах различных сидела. Вот Настя и решила такой же стать – думала, если похудеет, станет скелетом, то парень этот свою барышню бросит и на нее внимание обратит. Глупость, конечно, но как тут мозги влюбленной дурочке вправить? Без толку говорить, что хоть тысячу раз худей, не бросит он свою селедку. А Настя всерьез увлеклась этим похудением. Потом она призналась, что обманывала меня – в школе ничего не ела, только кофе в автомате покупала, и тот черный, без сахара. А ужин и бутерброды попросту в туалет выбрасывала, чтобы я ничего не заподозрила. Может, раз в неделю яблоко себе купит, и то ругает себя, что ест. Уж не знаю, сколько она так времени голодала и мучила себя бессмысленными пробежками. Я, как только весь этот ужас узнала, тут же ее отцу позвонила. Он, хоть дочь особо и не любил, все-таки забеспокоился – настоял на лечении. Настя уже на все была согласна, и в клинику сама, по своей воле легла. К счастью, врач попался хороший – Антон Николаевич. Я с ним разговаривала, он и название Настиной болезни сказал, нервное это… Извините, слово забыла, новое оно, я такое раньше не слышала.

– Анорексия, – тихо подсказала я.

– Вот-вот, – подтвердила Софья Петровна. – Я не могла часто к Настеньке ездить в больницу, возраст уже, да и здоровье не то – в автобусах с двумя пересадками трястись. Но старалась почаще у нее бывать, краски ей с карандашами возила, фрукты покупала, чтобы она могла что-то вкусное там есть. Настю бесплатно лечили, но на самом деле, если б ее отец деньгами не помогал, не знаю, как бы мы справились. Там куча лекарств разных требовалась, смеси питательные, потому что врач сказал, состояние у Насти тяжелое, критическое. Она долго лежала – почти три месяца. Школу из-за болезни не смогла окончить, но благодаря Антону Николаевичу выздоровела. Хотя, как оказалось, рано я радовалась.

– Настя снова из-за анорексии в больнице? – догадалась я. Софья Петровна горестно кивнула.

– Меня Антон Николаевич предупреждал, что эта болезнь вернуться может. Мол, мозг человека – штука сложная, до конца не исследованная, поэтому психические заболевания намного тяжелее лечить, чем другие. Если при остром аппендиците делают операцию и человек возвращается к нормальной жизни, то психические болезни могут снова вернуться, и неизвестно, чем все это закончится. Если один раз повезло, это не значит, что и в следующий раз все обойдется. Я до смерти боялась повторения этой заразы, но вроде Настя за ум взялась, на работу устроилась, голодовками больше не занималась. Как раньше она, правда, не стала, внешне, я имею в виду, но и пугалом уже не выглядела. И вот – непонятно почему, все снова… Хотя и несколько лет прошло, а нет, никогда не знаешь, когда беда придет.

– Что же произошло? – заинтригованно спросила я. – Снова несчастная любовь?

– Нет, никакая не любовь, – вздохнула Софья Петровна. – Настя в магазине работала, одежду молодежную продавала. Я не хотела, чтобы она продавцом была – не ее это, она же художница, а не торгашка. Продавцов сейчас много, но они все наглые, только бы обмануть человека и денег побольше получить. А Настя моя не такая, она натура тонкая, ранимая, этот жестокий мир ее и сгубил. Я видела, что ей не нравится работа – она приходила грустная, но опять ничего не рассказывала, просто ссылалась на усталость. Конечно, сидеть в магазине почти без выходных, с десяти утра и до позднего вечера – как тут не устанешь. Я радовалась только одному – что рисование девочка все же не бросила. Если выдавался выходной – то за акварель садилась. Хоть и называла это «баловством».

Я только потом узнала, что сменщица Насти – девчонка нечестная, воровка. Она Настю обманула и подставила, да так, что моя внучка виноватой оказалась, но ничего начальнице доказать не смогла. С нее потребовали огромную сумму денег, пригрозили, что если не выплатит – в тюрьму на десять лет посадят. Настя не знала, что делать, все в себе держала. А потом от отчаяния каких-то таблеток наглоталась, покончить жизнь самоубийством хотела. К счастью, ничего у нее не получилось – я «Скорую» вызвала, ее увезли в больницу, там откачали. Но после этого Настя снова перестала есть – наверно, решила, раз быстро умереть не вышло, так заморит себя голодом, как тогда. Я сразу поняла, что у нее на уме, и позвонила тому врачу, который ее на ноги поставил. Антон Николаевич сразу велел в больницу Настю класть – сказал, что если человек начинает повторно голодать, у него сердце не выдерживает, и смерть сразу наступает. Я перепугалась, хоть Настя и кричала на меня, умоляла не класть ее в больницу – мол, жить ей незачем, дайте умереть спокойно. В общем, с помощью ее отца мы чуть ли не силком ее в лечебницу доставили. Страшно рассказывать, что тогда было – Настю вообще хотели в палату для буйных поместить.

– Давно это было? – спросила я.

– Пять дней назад, – вздохнула Софья Петровна. – Я приезжаю к ней через день, но она только умоляет меня забрать ее домой. А недавно вообще выдала – мол, в больнице какие-то ужасы творятся, чуть ли не маньяк орудует. Что ее убить пытаются, вроде то отравить, то таблетки пить заставляют, от которых люди с ума сходят. Я хотела с Антоном Николаевичем поговорить, но, как назло, его в больнице нет – то ли командировка, то ли отпуск вынужденный, я точно не поняла. Они там, знаете, скрытные все, и врачи, и медсестры. Ничего толком не объясняют, с посетителями не разговаривают. Я сперва думала, что Настя все это просто так говорит, чтобы я ее забрала. Но когда я вчера к ней приехала, то, знаете, сама перепугалась. Настя со мной разговаривала какими-то странными фразами, то ли бредила, то ли еще что. Ходит она теперь с трудом, как пьяная, и все твердит, что тут смерть бродит и больных забирает. И что она не хочет умереть такой страшной смертью. Я смотрю на нее – а в глазах у Насти ужас, причем не человеческий, а какой-то дикий, животный. Мне самой чуть плохо не стало, я уже думала и правда забрать ее от греха подальше, но врач, которая вместо Антона Николаевича, не разрешает. Говорит, что лечение Настя еще не прошла. И еще… мне эта женщина, врач новая, совсем не понравилась. Вроде молодая довольно, красивая даже, но глаза – холодные, злые. Как… как у Снежной королевы. Знаете, сказка такая детская, да знаете, конечно, что я говорю. Помню, Настенька, когда маленькая была, мультик этот очень любила. И я с ней смотрела, до сих пор в памяти осталось, какую там Снежную королеву сделали – красивую, но злую, колкую, бессердечную. Пустую, без души. И докторша эта – тоже без души. Я очень боюсь за Настю. За что убивать мою девочку, она же зла никому не сделала! Но люди пошли жестокие, могут и просто так человека на тот свет отправить… Вдруг она Насте что-нибудь жуткое подмешивает? Таблетки какие-нибудь, от которых с человеком, страшно подумать что произойти может. А… вы ведь детектив, да? Может, поможете мне Настеньку домой забрать?

Софья Петровна с надеждой посмотрела на меня. Стало как-то не по себе. Ясное дело, женщина, пожалуй, всяких фильмов детективных насмотрелась из разряда, где добрый и всемогущий товарищ полицейский волшебным образом спасает невиновных и наказывает преступников. Хорошие живут и добра наживают, плохие в тюрьме срок мотают. И как ей объяснить, что нет у меня волшебной палочки, чтобы мигом во всем разобраться, достать доказательства и быстренько вызволить из странной больницы ее внучку?

– Софья Петровна, я взялась за это расследование и сделаю все, что в моих силах, – заверила я несчастную пенсионерку. – Но вы сами понимаете, что пока у меня нет доказательств, и я не могу заявить, мол, врач пытается отправить Настю на тот свет, потому что ее бабушка подозревает такое. Я постараюсь обезопасить вашу внучку любыми доступными мне способами.

– Татьяна, вы мне сразу понравились, – вдруг призналась старушка. – Вот вошли вы, и я поняла, вы не обычный детектив, которому наплевать на людей. Помогите Настеньке, очень вас прошу. Вы же видели ее рисунки, она правда очень талантливая и замечательная, ей жить да жить! Нельзя допустить, чтобы она, такая юная, хрупкая и ранимая, умерла или сошла с ума. Она ведь может стать великой художницей, ее картины в музеях будут висеть, понимаете?

Я не стала объяснять наивной пенсионерке, что не всегда судьба бывает справедливой и к самым лучшим и гениальным людям. В конце концов, я не зверь какой, чтобы лишать человека последней надежды. Про себя могу сказать одно: если я берусь за работу, то выполняю ее максимально результативно и качественно. Да, расследование развивается не так, как я предполагала, но и моя голова на мои плечах не только для красоты. Я уже успела составить дальнейший план своих действий, и единственное, что сейчас требуется, – это помощь Кирьянова.


Глава 5

Чтобы не терять драгоценное время впустую, я позвонила Кире, едва покинув гостеприимный дом Софьи Петровны. Трубку подполковник взял практически сразу после первого гудка.

– Володь, ты на работе? – без церемонных приветствий сразу перешла к делу я.

– Тань, я ж тебе говорил, у меня отпуск, – напомнил Киря. – Я пока дома, к вечеру только Светка попросила Аню из садика забрать.

– Нужно поговорить, – заявила я. – Где пересечемся? Могу к тебе домой заехать.

Кирьянов тут же предложил встретиться в кафе неподалеку от центра города. Мол, не привык обсуждать служебные дела дома. Киря еще с давнишних времен нашего знакомства четко разграничивал понятия «дом» и «работа» и всегда оставался верен своему принципу. Я не возражала – мне-то было все равно, куда ехать, я предпочитала пользоваться такси и ненавидела автобусы и маршрутки.

Спустя час мы уже сидели за маленьким столиком у окна недорогой кофейни. Без всякого удовольствия я отпивала черный кофе – и почему ни в одном заведении его не умеют готовить как следует? Киря заказал зеленый чай с корицей.

– Помнишь, ты мне обещал помочь с поддельными документами? – произнесла я. – Как быстро сможешь сделать левый паспорт и все необходимое?

– Да хоть завтра, не вопрос, – кивнул подполковник. – Как, кстати, продвигается дело младшей Семиренко? Ты ведь им сейчас занимаешься?

– Пока ничего существенного. – Я коротко ввела приятеля в курс дела. – Если все то, что происходит в лечебнице, не вымысел запуганных больных и их родственников, мне нужно попасть туда как можно скорее. Не важно кем – хоть пациенткой, хоть санитаркой. Судя по рассказу бабушки Насти Казаковой, девчонке угрожает серьезная опасность. В любом случае надо все проверить, а заодно присмотреть за Анастасией.

– Тогда лучше соорудить тебе психическое заболевание, – решил Кирьянов. – Я навел справки, с каким диагнозом кладут в то отделение, где лежала Семиренко. Там же сейчас находится и Настя, как я понял по твоему рассказу.

– Да, Софья Петровна упоминала номер отделения, все совпадает. Можешь детально узнать, какие точно психические расстройства они лечат? Идеальным было бы записать меня в анорексички, но в это ни один врач, ни одна самая бестолковая санитарка не поверят, – заявила я с гордостью. Слава богу, узницу концлагеря я даже отдаленно не напоминаю – у меня прекрасная спортивная фигура, и при этом я могу есть все подряд и не поправляться.

– Первое, что приходит на ум, – это депрессия, – покачал головой Киря. – Вот что мы с тобой сделаем. Будешь у нас супругой Мельникова – назначу Андрюху твоим мужем, он будет тебя навещать, через него держим связь. Алкоголизм и наркомания сразу отпадают – мало того, у тебя сразу кровь проверят, и подстава тут же выплывет. А кроме того, пациентам с наркологией и суицидом запрещено покидать стены больницы, тогда как больным с анорексией и депрессией прогулки даже показаны. Естественно, в сопровождении близких родственников.

– А, ясно, – кивнула я. – То есть отношения парень-девушка не прокатят, нужен штамп в паспорте?

– Именно. Свидания – только с кровными родственниками, матерью или отцом, и с супругом или супругой. Никаких друзей-подруг, двоюродных сестер и иже с ними. Андрюхе-то по барабану, жены у него нет, ревновать никто не будет. Да и выбора у него тоже нет – скажу муж, будет мужем.

– Как будто я уродина какая и жениться на мне никто не захочет, – фыркнула я. С Андреем Мельниковым мы вместе учились, списывали друг у друга конспекты да ходили вместе в студенческую столовую, однако этим наши отношения ограничивались. Почему-то ничего, кроме дружбы – мы это оба понимали, – между нами быть никогда не могло. Со стороны это, может, и странно – он не женат и никогда не был, я не замужем. Но отсутствие второй половинки – не повод связывать свою жизнь с таким же свободным одиночкой. После окончания академии права я пыталась какое-то время работать в прокуратуре, но продержалась там недолго. Хоть головой об стену бейте, а не могу действовать по чьей-то указке, я привыкла полагаться только на свой ум и, если надо, интуицию. После пары скандалов с начальством я поняла, что с меня хватит, и на свой страх и риск отправилась в «вольное плавание», взяв лицензию частного детектива. И, как показала моя дальнейшая жизнь, не прогадала. Ни разу в жизни я не пожалела о том, что написала тогда заявление об уходе – частенько от клиентов отбоя не было, а число распутанных мною дел перевалило за… не ошибиться бы? – думаю, насчитается порядка трех сотен, не меньше!

Андрей же спокойно работал в прокуратуре, и его такая деятельность полностью устраивала. Я не могу его упрекнуть в недостатке самостоятельности или неумении брать инициативу в собственные руки. Что вы, Мельников – отличный следователь, спокойный, рассудительный, за все время нашего общения я ни разу не видела его взбешенным и даже расстроенным. Иногда я открыто завидовала его крепкой нервной системе. Со стороны может показаться, что Андрюха – пофигист, каких свет не видывал, но это мнение ошибочно. Мой однокурсник просто с детства ко всему относится спокойно и принимает жизнь такой, какая она есть. Наверно, из него вышел бы неплохой дзен-буддист – что толку переживать из-за проблемы? Если можно ее разрешить, так разрешай, а нельзя – от эмоций и нервных срывов она все равно никуда не исчезнет. К тому же Андрей находил общий язык практически с любым человеком, и работать под чьим-то подчинением было для него оптимальным вариантом. Никто из нас не прав и не виноват – просто мы разные люди, решающие вопросы своими собственными методами.

– Короче говоря, идея такова, – подытожил Кирьянов. – Мельников любит свою жену, у которой налицо депрессивный синдром. Ты какие-нибудь успокоительные дома держишь?

– Ну валерьянка, как у любого человека, есть, – припомнила я. – А еще где-то валяются таблетки, забыла название. Помнишь дело Семена Возницкого? Я тогда никак не могла факты сопоставить, сутками кофе глушила и соображала. После этого у меня бессонница дня три была, вот не выдержала и купила в аптеке пилюли.

– Вот найди, посмотри название, – велел Володя. – Бессонница тоже пойдет до кучи. Придумаешь себе причину нервного расстройства, сочини что-нибудь про родственников седьмого колена, у которых был маниакально-депрессивный психоз, ну, поройся в справочниках, что-нибудь найдешь. Осталось каким-то образом приплести сюда анорексию.

– Элементарно, Ватсон, – хмыкнула я. – На фоне депрессии может возникнуть что угодно, в том числе и отказ от еды. Ну на худой конец – если мне не поверят, что я ничего не ем, – подойдет и булимия. Я рылась по всяким форумам и сайтам, зараза пакостная, но распространенная. Полно больных – в основном, конечно, девушки и женщины.

– А, это искусственное вызывание рвоты? – проявил эрудицию подполковник.

– Вообще, значение слова «булимия» – «волчий голод», – задавила интеллектом я приятеля. Не зря же кучу справочников и электронных ресурсов перелопатила! – Чаще всего это форма заболевания, в которую перетекает анорексия, хотя и не всегда. Страдающая булимией женщина озабочена своим внешним видом, то есть всегда хочет похудеть, но с диет срывается. Происходит это крайне жутким образом – когда никого дома нет, больная пожирает все, что попадается под руку, – это может быть кастрюля макарон, тарелка картошки, пирог с мясом, сладкий торт, банка каких-нибудь разносолов… Чувствуешь разницу с поведением человека, который просто любит вкусно покушать?

Подполковник сам считал себя если не гурманом, то ценителем вкусной еды. На праздничных застольях он ел много и ни капли не переживал по этому поводу, да и зачем, если вкусно?

– Скажем, на Новый год ты спокойно съешь порцию оливье, крабового салата или что-то в этом роде, затем наступает очередь горячего – мяса, ну жареной картошки. И в конце – торт. «Наполеон» вроде твой любимый?

А при булимии подобной последовательности не существует. Человек сметает все, что найдет, совершенно не заботясь о сочетании продуктов. Сладкое, соленое, горькое, кислое, мучное, овощное… А потом, естественно, наступает чувство вины и злобы на себя, вдобавок ко всему – страх потолстеть. И какой выход находит для себя наша героиня? Правильно, два пальца в рот – и все в порядке, можно заново начинать есть!

– Гм, что-то мне чая больше не хочется, – скривился Киря. – Какой-то бессмысленный перевод продуктов, честное слово.

– Не забывай, мы говорим о психическом расстройстве, – напомнила я. – Человек попросту не может по-другому жить. И не приведи господь, кто-нибудь увидит его за подобным «пиршеством»! Поэтому набеги на холодильник совершаются только в отсутствие домашних, потому что для булимички нет ничего хуже, чем если о ее заболевании узнают. А от часто вызываемой рвоты страдает полость рта, появляются ранки на пальцах – от зубов, и прочие «радости жизни». Кроме этих признаков, о наличии булимии практически невозможно догадаться. Обычно женщины с таким расстройством имеют нормальную комплекцию, то есть они не толстые и не худые. Так что я спокойно могу сойти и за булимичку. Андрюха просто скажет, что засек меня за ночным уничтожением съестных запасов и видел, как я сую два пальца в рот и вызываю рвоту. Как думаешь, достаточно для того, чтобы загреметь в лечебницу?

– Вполне. Если уж какие-то трудности возникнут, Мельников выкажет беспокойство твоим внешним видом. Ну, вроде резко похудела. Женился на пышечке, а тут супруга резко сдала. Да, Таня, ты ведь с фотошопом дружишь?

– Ну да, могу фотографию отредактировать так, что и комар носа не подточит, – похвасталась я. – А что?

– Вот тебе домашнее задание, – распорядился Киря. – Найди любую свою фотку и сооруди из себя первую бабу на деревне. Ну, поняла – двойной подбородок, конечно, не рисуй, но сделай похожую на тебя женщину в теле. Справишься? Дадим фото Андрею, он покажет, какой ты якобы была раньше.

– Гениально, – похвалила я. – Тогда решили – ты извещаешь Мельникова, делаешь нам паспорта, неплохо бы и какое-нибудь врачебное заключение. Ну, что у меня не все в порядке с головой. Надо упечь меня в больницу как можно быстрее – а то я что-то переживаю за Казакову. Не ровен час, подозрения ее бабушки подтвердятся, и мы получим еще один труп.

На этом мы распрощались, оставив в кофейне недопитые кофе и чай.

На улице разбушевалась метель, и я, выскочив из такси, постаралась как можно быстрее преодолеть расстояние от дороги до своего подъезда. Колючий, точно тысяча иголок, мелкий снег все-таки успел сделать свою подрывную работу – мое лицо было истыкано ледышками, а в капюшон намело целый сугроб отвратительной холодной массы. Все-таки зиму я на дух не переношу, особенно такую противную.

Ткнув кнопку электрического чайника, я сразу же приступила к сборам. Еще одна неприятная обязанность, которую я ненавижу с детства. Может, поэтому по доброй воле редко покидаю родной Тарасов. Даже перспектива оказаться на теплом морском курорте не способна вдохновить меня на складывание вещей в чемоданы. Поэтому я всегда придерживалась правила французов: съешь лягушку утром. То есть сперва разберись с самыми невыносимыми для тебя делами и только потом расслабляйся, сколько душе угодно.

Я не планировала прописаться в лечебнице надолго – пожалуй, мне с лихвой хватит дней пяти, ну максимум недели. Зависит от того, насколько запутанная в больнице обстановка. Но я уверена – еще не появился на свет тот преступник, который заметет следы преступления так, что я его не раскрою. Чем сложнее дело, тем лучше для меня – обожаю адреналин, ощущение близкой разгадки тайны и щекочущей нервы опасности. Как бы поудачней выразиться?… Это делает мою жизнь насыщенной и яркой, и я ни за что не променяю ее на серую повседневность.

Я достала с антресолей большую клетчатую сумку, пошвыряла в нее одежду, которая может мне пригодиться. В больнице я лежала только в детстве, с какой-то пустячной операцией. Помню только, что по палате ходила в удобном спортивном костюме и тапочках и от скуки читала книжки. Сейчас-то мне явно не придется бездействовать и плевать в потолок, но должна же я взять с собой нечто, чтобы скрасить тоскливые больничные вечера. Я с легкой душой кинула сверху пару художественных книг – бредовый женский детектив да потрепанный роман, про себя пожалела, что в хозяйстве нет справочника по диетологии. По мне, так самое подходящее чтиво для дамы, повернутой на собственном весе. Больше всего огорчал запрет на использование в больнице любых гаджетов (и это в наше-то интернетзависимое время!). Ни ноутбуков, ни планшетов, ни плееров с собой приносить не разрешалось. Телефон, и тот должен храниться во врачебном сейфе – Кирьянов узнавал, что мобильники выдавали по будням на час, а в выходные пациенты оставались без связи. Одна надежда на Мельникова, единственного посредника между извращенным миром клиники и привычной городской действительностью.

Запаса моей энергии надолго не хватило – не зная, что еще может мне пригодиться, я обреченно села на краешек кровати и задумалась. Может, сканворды кинуть? Жалко, что не умею рисовать, как Настя, – вот кому скучать в больнице явно не приходилось. И кофе там не сваришь, а как я без него проживу? Такая работа – жертвовать своими многолетними привычками, покидать зону комфорта ради расследуемого дела.

Чайник закипел и выключился. Я сунула ноги в тапочки и прошлепала на кухню. Залила кипятком пакетик чая – для кофе, пожалуй, поздновато, закурила. Табачный дым привел меня в чувство – и как я забыла, надо же поколдовать над фотографией! На рабочем столе открыла альбом, выбрала наиболее подходящий снимок – я в черном модном бикини. Нет, плохая идея. Женщина, считающая себя полной, вряд ли станет фотографироваться в купальнике, состоящем из двух жалких кусочков ткани. Я пошарила мышкой и открыла другую фотографию, сделанную года два назад – с черноморского курорта. Здесь я хотя бы в шортах и майке.

Фотошоп я осваивала сама, игнорируя всевозможные курсы компьютерной графики. В какой-то момент меня заинтересовали новые программы, и я методом научного тыка быстро научилась изменять картинки на свой вкус. Поэтому сделать из себя аппетитную толстушку особого труда не составило. Довольная работой, я скопировала снимок на флешку и положила ее в бумажник – завтра надо не забыть распечатать. Настроение мое сразу улучшилось, и я отправилась в комнату завершить сборы.

Когда я в энный раз перебирала вещи, меня вдруг осенило. И как я могла забыть, сама себя не узнаю! Надо же взять с собой гадальные кости! Раньше, на заре моей частной сыскной деятельности я постоянно прибегала к их использованию, и редко когда предсказания меня обманывали. В последнее время заветный мешочек почему-то доставался редко – может, у меня накопилось больше опыта в расследовании преступлений, и я стала доверять скорее своему аналитическому уму, нежели знакам судьбы. Но сейчас внутреннее чутье подсказывало мне, что кости пригодятся, тем более пока что зацепиться особо не за что. Я перемешала содержимое мешочка и наугад выбросила три кости. Так, что там у нас на верхних гранях… Сложилась комбинация из чисел «19», «9» и «33». Я схватила тетрадь со значениями и зашуршала листками.

Значение гадания меня не порадовало. И как, скажите, это понимать? «Наступление голодных и трудных времен». Хм, в стране наступит кризис, подорожают продукты, и бедная Таня Иванова не сможет ничего купить на свое жалованье частного детектива? Холодная зима погубит весь урожай на полях? Елена Семиренко откажется платить пятьсот долларов в день?

Последнее, конечно, самый понятный и предсказуемый вариант. Наверно, я выясню, что никакого преступления в больнице не было, что Карина каким-то образом сама выкрала таблетки, и никакого криминала – помимо халатности врачей или медсестер – в лечебнице нет. Хотя даже при таком раскладе деньги с Лены я вытребую. Мое время-то потрачено, а им я разбрасываться не привыкла. Ладно, как говорила Скарлетт О’Хара, подумаю об этом завтра. Я аккуратно собрала кости, завязала мешочек и спрятала его в боковой карман сумки. Туда же отправила поистине драгоценную для меня вещь – футляр для губной помады. Нет-нет, я не из тех фанатичных красоток, которые даже в магазин рядом с домом без макияжа не выходят. Если открыть футляр не с привычной стороны, где находится столь любимый дамами предмет косметики, а с противоположной, то можно обнаружить полость, где я храню набор отмычек. Без него я попросту не мыслю никакого расследования, инструмент не раз выручал меня и, я надеюсь, сослужит хорошую службу и в этом деле. В мешочек с гадальными костями отправились и «жучки» – еще один незаменимый атрибут частного детектива Тани Ивановой. Будем считать на этом приготовления к командировке в больницу законченными.


Глава 6

Телефонный звонок разбудил меня в шесть утра. Я с трудом продрала глаза – обычно просыпаюсь не раньше восьми, если нет никаких срочных дел, а иногда позволяю себе понежиться в постели и до одиннадцати. Звонил Киря, и мой сон как рукой сняло. Я же сегодня-завтра должна лечь в клинику!

– Тань, минут через тридцать мы с Мельниковым к тебе подъедем. Паспорта готовы, обговорите все детали, и будем решать дела с больницей. Ты готова?

– Да, все собрано, фотку только распечатать надо.

– Хорошо. – Кирьянов бросил трубку, а я побрела на кухню варить кофе.

Они приехали даже раньше, чем я ожидала. Бросив недокуренную сигарету в пепельницу, я отправилась открывать дверь. Оба моих приятеля были серьезны, поздоровались со мною по-деловому, даже как-то официально.

– Кофе будете? – брякнула я, дабы разрядить атмосферу.

– Вот тебе для ознакомления, – сунул мне Володя паспорт в темно-зеленой простой обложке. – Имя тут твое, только фамилия изменена. И еще вот, заключение от психиатра, у которого ты якобы наблюдаешься. У тебя легкая форма депрессивного психоза, а ложишься в клинику по причине обострения. Булимия, бессонница и другие сопутствующие вещи тут не указаны, это Андрей скажет. Запомни названия препаратов – сама понимаешь, это самое важное.

– Что я, маленькая? – обиделась я и схватила документы. – Можешь не учить, сама разберусь, – и пошла допивать кофе.

Вместе с Андреем, составившим мне компанию в утренней трапезе, мы обсудили конечный вариант моей легенды. Кирьянов молча слушал нас, изредка внося свои коррективы. Оказывается, подполковник еще вчера ввел Мельникова в курс дела, и тот позвонил в лечебницу договориться о моей госпитализации.

– Обычно перед тем, как ложиться в больницу, пациент посещает психиатра клиники, – объяснил Киря. – Тебе этого делать не нужно – благодаря этой волшебной бумажке – он ткнул пальцем в заключение врача, – ты со всеми вещами приезжаешь в клинику к двенадцати дня. Якобы твой лечащий психотерапевт направил тебя в клинику. Запомни фамилию – Рыбаков. Рыбаков Иван Дмитриевич. Это реально существующее лицо, он занимается частной врачебной практикой и сотрудничает с нашим отделом. Рыбаков имеет связи со всеми клиниками нашего города, но о том, что он помогает следствию, не знает никто. Правда, твоя лечебница упорно избегает контактов с другими заведениями, однако фамилия его на слуху, и лишних вопросов не возникнет.

– Почему ты сразу не сказал мне о Рыбакове? – возмутилась я. – По крайней мере, через него можно как-то внедриться в эту клинику!

– Говорю же, в эту лечебницу так просто не проникнешь, – веско заявил подполковник. – О Рыбакове они слышали, но не больше. Посторонних врачей там не жалуют, но сослаться на него можно.

– Ладно, проехали, – смирилась я. – Еще что?

– Андрей будет навещать тебя ежедневно. Если вы будете разговаривать в помещении для свиданий, ничего лишнего не болтай. О ходе расследования сообщай только во время прогулок, и внимательно следите, чтобы посторонних рядом не было. Будь готова к тому, что сразу тебя на улицу никто не выпустит, придется несколько дней выждать. Телефоном лишний раз не пользуйся, никаких звонков и смс. Сама понимаешь, все разговоры происходят только под наблюдением дежурной медсестры.

– Привези мне рассказы Гоголя, – обратилась я к Мельникову. Тот недоуменно воззрился на меня.

– Чего? – опешившим голосом переспросил подполковник.

– Если понадобится срочно меня забирать, я скажу или напишу в сообщении эту фразу, – пояснила я. Гоголя я в школе не выносила, потому и посчитала подобный шифр наиболее подходящим.

– Ага, понял, – кивнул Андрей. – Гоголь так Гоголь.

Мы еще немного поговорили о деталях моего внедрения в клинику, опустошив всю кофеварку. Потом Мельников отправился распечатывать мою фотографию – принтером, увы, я пока не обзавелась. Кирьянов еще немного посидел у меня, а потом, сославшись на неотложные дела, раскланялся.

– В общем, отдыхай в свое удовольствие, и приятной дороги, – напоследок съязвил он. Я ответила ему красноречивым фырканьем.

Самое тяжелое для меня – ждать и догонять. Время тянулось, как липкая резина, и я попросту не знала, чем себя занять. Злилась на Кирьянова, которому взбрело в голову провести инструктаж с утра пораньше – разговор о расследовании занял от силы час, к чему было будить меня ни свет ни заря? Конечно, можно было бы обсудить с Андреем всевозможные версии и мотивы убийства, если таковое имело место, но я не привыкла ни с кем делиться своими соображениями и идеями. Вот будут определенные факты – тогда разложу все по полочкам, а пока что толку переливать из пустого в порожнее? Мельников не спешил развлекать меня беседой – уткнулся в свой телефон и сосредоточенно тыкал в сенсорный экран. Или в соцсетях сидит, или в игрушки режется – других вариантов нет. Тоска, да и только.

Худо-бедно мы все-таки высидели до одиннадцати, и я с облегчением протянула Андрею визитку с номером такси. Лечебница находилась где-то за городом, но в это время пробок быть не должно, мы и так выезжали с запасом. Я еще раз просмотрела названия лекарств, которые якобы принимаю, и, убедившись, что зазубрила их намертво, отдала заключение своему липовому мужу.

– Только прошу тебя, изобрази искреннюю любовь ко мне и крайнюю озабоченность моим душевным и физическим состоянием, – напутствовала я его. – Нельзя, чтобы врачи заподозрили, будто мы блефуем.

– Тогда тебе б не повредило денька три посидеть на воде, – не остался в долгу Андрюха. – Уж прости, но пока тебе до анорексии далеко.

– А у меня и не анорексия, – парировала я. – Не путай с булимией, это две разные вещи!

В такси мы, естественно, завершили препирательства и взаимные подколки и всю дорогу ехали молча. Как ни странно, а нынешний день выдался солнечным – куда-то подевались свинцовые снежные тучи, державшие в холодном плену город на протяжении недели. По обеим сторонам пригородной трассы раскинули пушистые белые лапы закутанные в снежный саван ели, ветви деревьев сверкали на солнце серебристым инеем. Я даже забыла, куда мы едем, и беззаботно, точно ребенок перед Рождеством, рассматривала пролетающий мимо пейзаж.

Машина въехала на пригорок и остановилась прямо перед шлагбаумом, проводящим символическую грань между больницей и внешним миром. Андрей расплатился с водителем, и мы вышли из такси.

Не буду описывать скучные формальности, через которые проходят будущие пациенты любой клиники. Мельников заполнял различные бумажки, я же пару раз поставила свою подпись на обязательных документах, и все время одиноко сидела на лавочке, ожидая, пока Андрей заполнит очередной бланк. Наконец меня пригласили в приемную, где за столом сидели двое мужчин в медицинской форме. Они уточнили мои имя и фамилию, записали жалобы, диагноз лечащего врача, после чего направили сдавать анализы. Затем меня взвесили (неужели кто-то пользуется допотопными весами с гирями?!), все старательно запротоколировали и – хвала Небесам! – направили в соответствующее отделение.

Если б я шла одна, то, пожалуй, заблудилась бы на обширной территории частной клиники. Куча построек, на некоторых отсутствуют номера, тоскливые мрачные здания. Да по своей воле ни один человек в здравом уме и твердой памяти сюда не ляжет! Как только родителям удалось поместить Карину в такое пропахшее отчаянием и безысходностью место?! Увидела я и церквушку, которая, по словам Лены, сыграла решающую роль в том, чтобы девчонка согласилась на госпитализацию. Хм, было бы на что смотреть – маленькая, невзрачная, с понурым деревянным куполом и с занесенным сероватым снегом крестом. В противоположность скучным строениям, природа была хороша. Церковь окружала небольшая дубовая роща. Наверно, летом лес весьма живописен, да и зимой, в хорошую погоду, деревья должны смотреться сказочно. Но не сегодня.

По какой-то иронии судьбы мое отделение имело 13-й номер. Спасибо на том, что сегодня хотя бы не пятница 13-е, уныло подумала я. Даже будучи уверенной, что надолго тут не задержусь, я с трудом пересиливала себя, чтобы не поддаться желанию бросить все это дело и повернуть обратно. «Потерпи, старушка», – подбадривала я себя, стараясь отогнать мрачные мысли и тревожные предчувствия. Злилась на Андрея – мог бы поговорить со мной, а не изображать из себя глухонемого.

Мой мнимый муженек нажал на белую кнопочку звонка, и спустя несколько секунд тяжелая дверь отворилась, явив пред нашими взорами кургузую фигуру сердитой тетки в нелепом розовом костюмчике. Да уж, имей я такую комплекцию и не совсем юный возраст, ни за что бы не облачилась в подобную униформу. Никаких положительных эмоций тетка у меня не вызывала – весь ее вид выражал откровенную неприязнь ко всему человечеству и к нам в частности.

– Вы кто, по какому вопросу? – суровым басом рыкнула тетка.

– Это Татьяна Мельникова, моя жена, – чинно представил меня Андрей. – Я вчера разговаривал с врачом, у нас направление… Вот, посмотрите.

«Муженек» сунул бумагу прямо под нос басовитой дамы. Та пробежала глазами текст, особо, видно, не вчитываясь, и отрывисто бросила:

– Пройдите за мной.

Первый раунд выигран, цербера миновали, отметила про себя я, пока мы поднимались по лестнице. Коридор отделения был выкрашен в унылый зеленый цвет, от которого создавалось впечатление, что мы находимся в каких-то катакомбах. Мне всегда было интересно, почему в больницах так любят холодную цветовую гамму. Конечно, странно было бы видеть жизнерадостные оранжевые или желтые тона, но можно хотя бы выбрать бежевые оттенки, все не так тоскливо.

Прямо напротив лестницы я увидела белую дверь, которую отворила наша провожатая. Кабинет врача, догадалась я. Интерьер помещения разительно отличался от убранства коридора, как будто мы попали в совершенно другое здание. Комната была обставлена со вкусом, можно сказать, стильно: деловой аккуратный стол с дорогим новым компьютером, аккуратная стопка бумаг, какие-то папки и справочники. Даже ручки не обычные, шариковые, а перьевые, красивые и с гравировкой. Что же, врачи здесь явно не бедствуют, заключила я про себя.

За столом восседала высокая красивая женщина лет тридцати пяти в тщательно отутюженном белом халате, выгодно подчеркивающем все изгибы точеной фигуры. Услышав нас, врач подняла златокудрую голову и вперила в меня острый взгляд холодных голубых глаз. Я сразу вспомнила точное определение Софьи Петровны. Да, иначе, как Снежной королевой, ее не назовешь. Лицо прекрасное, правильное, ни единого изъяна, но выглядело оно словно восковая маска – вылепленная талантливым скульптором, но совершенно мертвая. Так может выглядеть робот, красивая кукла, но никак не живой человек. Понятно, почему ее боятся – неизвестно, что скрывается за этим неодушевленным лицом и какие черти водятся в омуте стеклянных голубых глаз.

Не удостоив нас даже приветствием, «Снежная королева» сухо кивнула на стулья – мол, садитесь – и молча занялась изучением моих документов. Внимательно прочитав все бумаги, она еще раз посмотрела на меня и негромко сказала:

– Вас сейчас отведут в палату. Верхнюю одежду сдайте старшей медсестре.

На этом наша аудиенция была закончена. Я только удивлялась про себя: как вообще они лечат психические заболевания, если врач не разговаривает с пациентом, не задает никаких вопросов, ничего не уточняет? Может, конечно, я и не специалист в медицине, и мои представления сильно устарели, но я всегда считала, что между лечащим врачом и больным должно установиться как минимум понимание и взаимное уважение. А Анне Викторовне, ибо это была она, я не доверила бы свою жизнь и здоровье ни за какие коврижки.

Басовитая тетка велела мне переодеться в больничную одежду (я осталась верна себе и взяла на сменку удобные штаны и спортивную куртку со множеством карманов), после чего забрала мою сумку и технично выпроводила Андрея – мол, посещения со стольки до стольки, во время завтрака, обеда и ужина не приезжайте. Мельников изобразил из себя любящего супруга, напоследок поцеловав меня в щечку, и трогательно пожелал не скучать и поправляться. Я смахнула скупую слезу – прощай, милый, не поминай лихом! – и уныло побрела на поиски своей палаты.


Кровать, которую выделили для моей персоны, располагалась прямо под зарешеченным окном, ни дать ни взять лежанка в тюремной камере. Рядом стояла тумбочка с двумя полками для вещей и предметов личной гигиены. Я порадовалась, что захватила с собой наручные часы – телефон-то у меня сразу конфисковали, а бегать в коридор и смотреть время как-то не хотелось. Я кинула в тумбочку свои книги и пакет со всем необходимым, затолкала вглубь мешочек с гадальными костями, подальше от посторонних глаз. Медсестра, удостоверившись, что я не собираюсь буйствовать и нарушать порядок в больнице, молча удалилась, оставив меня обживаться на новом месте.

Женская палата была рассчитана на шесть человек – ровно столько кроватей я насчитала. Помимо меня, в комнате лежали еще две женщины, но Насти Казаковой среди них не оказалось. Обе пациентки были значительно старше меня – одной лет сорок, другой – все шестьдесят. На меня женщины не обратили ровно никакого внимания – они были заняты чрезвычайно важным делом, разглядывали потолок. Наверно, под действием таблеток или что там дают в подобных лечебницах, поняла я. Мне нужно было придумать способ не пить пилюли, которыми тут пичкают, а то не ровен час превращусь в такое же растение, как мои соседки. Ладно, будем решать проблемы по мере поступления, а сейчас мне жутко хотелось покурить и обдумать свои дальнейшие действия.

– Простите, а не подскажете, где здесь… гм… можно покурить? – обратилась я наконец к неподвижно лежащим женщинам. Те даже не шелохнулись – как будто не к ним обращаются. Я терпеливо выждала пару минут, потом повторила вопрос. Ответом по-прежнему служило молчание. Бросив это бестолковое дело, я сунула в карман пачку сигарет, зажигалку и рулончик туалетной бумаги – надеюсь, курить здесь не запрещено, но на худой конец могу поинтересоваться местонахождением уборной. Мне приходилось курить даже в поезде, несмотря на недавно вышедший указ, согласно которому разрешалось использовать только электронные сигареты. Если меня и засекут, то что они смогут сделать? На худой конец, конфискуют пачку, оштрафовать меня не могут, ведь деньги у пациента забирают либо в сейф, либо отдают родственникам. А выгнать – не выгонят, Андрюха подсуетится и что-нибудь придумает. Муж он мне, в конце концов, или кто?

Я выскользнула из палаты, стараясь не нарушать покой своих овощеподобных соседок, и отправилась на разведку. В общем коридоре стояли кровати, на случай, если палаты будут переполнены. У центральной стены за столом играли в карты пожилой старичок и парень с перевязанной шеей. Суицидник, мгновенно догадалась я. Мужчины – значит, курят, вот у них и спрошу.

– Здравствуйте, – вежливо начала я беседу. К моему счастью, игроки тут же отреагировали – ага, соображающие, в отличие от моих «сокамерниц». Ободренная хорошим началом, я поинтересовалась, где в отделении находится курилка, если таковая вообще имеется.

– В туалет заходи, прямо и налево, – махнул рукой в сторону дед. Я поблагодарила, но мужчины проигнорировали проявление такта и вернулись к своему занятию.

Уборную я нашла сразу – белая дверь с затемненным стеклом и маленьким окошечком, через которое при желании можно разглядеть, кто как проводит время в туалете. А напротив – открытая дверь кабинета главной медсестры. Мне стало не особо уютно, когда басовитая тетка в розовом зыркнула на меня узенькими глазками, и я поспешила скрыться в туалете.

Уборная, скажу откровенно, меня не просто поразила, а заставила позабыть, зачем я вообще сюда шла. Опустим жуткие дырки в полу, между которыми нет даже перегородок. Дверь в туалет не закрывалась – как я ни искала, не нашла ни крючка, ни защелки. А то, что туалет общий, да еще и комната для курения, понятно сразу, по отсутствию таблички с буквой «Ж» или «М». Я, конечно, все понимаю, но что делать, если мне потребуется воспользоваться санитарной комнатой по прямому назначению? Сюда ведь может зайти кто угодно, не буду же я орать на все отделение: «Занято!» И это называется платная лечебница?! Да на месте Карины я бы сразу, только увидев этот обшарпанный туалет, потребовала бы забрать меня отсюда подальше! Лучше помереть спокойно у себя дома, чем проходить лечение в таких условиях!

Трясущимися от возмущения руками я вытащила сигарету и нервно закурила. Я здесь по делу, а ради расследования можно вытерпеть что угодно, даже туалет без дверей и кабинок, внушала я себе этакую мантру. Пять дней потерплю, ничего со мной не случится. В конце концов, туалет будет меня стимулировать поскорее вычислить преступника и забыть клинику как страшный сон. Нечего тут прохлаждаться – надо найти Настю, наладить контакт с более-менее адекватными больными и втереться в доверие к персоналу. Только пока, кроме медсестры в розовом халате, я никого не видела – ни других медсестер, ни санитарок.

Я выкинула окурок в зияющее черной кляксой «очко» и, полная отчаянной решимости, направилась к столу картежников. Пока это единственные люди, с которыми представляется возможным наладить контакт. Игнорируя полнейшее безразличие к своей особе, я нагло уселась на свободный стул и скривила губы в самой обворожительной улыбке, на которую только была способна.

– Ой, я просто обожаю карточные игры! – залилась я соловьем. – Во что вы играете? Можно с вами? А то здесь очень тоскливо.

– В «дурака», – не поднимая головы от своих карт, бросил суицидник. – Новенькая, что ль?

– Ага, только сегодня положили, – ободренная успешным началом беседы, закивала я на манер китайского болванчика. – А вы давно тут?

– Нет, – мотнул головой парень. Ну прямо образец красноречия.

– Я здесь совсем ничего не знаю, – несчастным голосом посетовала я. – А соседки по палате ничего не говорят. Тут вообще много народу лежит?

Ответа не последовало. Ладно, подступим с другого бока…

– Ой, я, наверно, вам мешаю, да? – стыдливо потупилась я. – Просто очень хочется в карты сыграть, сто лет не играла. Но «дурак» – моя любимая игра. И покер тоже.

Мои молчаливые собеседники снова меня проигнорировали, и я решила сбавить обороты. Во всем нужно знать меру – если я окажусь слишком навязчивой, приятели могут вообще перебраться в свою палату, а, как я поняла, пациентам клиники можно находиться только в своей комнате и в общем зале. Поэтому я стала терпеливо ждать, пока парень с дедом закончат кон.

Я поняла, что еще не все потеряно, когда проигравший суицидник раздал карты на троих. А потом зашуршал пакетом – я его вначале не заметила – извлек оттуда сочное зеленое яблоко и с хрустом откусил чуть ли не половину. Мой рот тут же наполнился слюной, а в желудке позорно заурчало. Я и забыла, что осталась сегодня без завтрака. Утром, правда, я есть никогда не хочу – могу выпить несчетное количество чашек крепкого кофе, – но близилось время обеда, вдобавок ко всему от яблока исходил невероятно аппетитный аромат. Я с жадностью и почти с ненавистью взирала на наглого парня, которому даже в голову не пришло угостить ни деда, ни меня. Суицидник, похоже, и не догадывался, какие сильные чувства у меня вызвал, и в явно приподнятом настроении (сожрал, зараза, все яблоко!) оглядел выпавшие карты.

– Со старшего! – объявил он. Не в силах думать ни о чем, кроме предстоящего обеда (скорей бы!), я понуро уставилась в свою раскладку.

По деду было видно, что игра совершенно его не интересует – он меланхолично, без всяких комментариев, выкладывал старшие козыри, так же безразлично забирал охапку карт, если крыть было нечем. Суицидник вскоре тоже растерял весь азарт. Можно сказать, я была единственной из всех троих, кто как-то увлекся процессом. Более тоскливой игры я в жизни не видела. Оно и понятно – а чем еще заняться в больнице? Эх, была бы клиника по-настоящему элитная, для пациентов придумали бы что-нибудь интересное, скажем, теннисный стол, а если повезет, то и бильярд. В лечебнице для миллионеров, конечно. А я бы вообще не отказалась от небольшого тренажерного зала и бассейна – а что, вода отлично снимает стресс, для больных с психическими расстройствами это как раз не лишнее.

Мои розовые мечты внезапно прервал неразговорчивый дед. Я едва карты из рук не выронила, когда он вдруг обратился ко мне:

– Тебя-то за что сюда запекли, дочка? – В его голосе прозвучало явное участие и даже обеспокоенность. От неожиданности я брякнула:

– Анорексия. Тьфу, депрессия, это муж меня анорексичкой называет. Говорит, похудела сильно.

Хорошо еще, что не выпалила слово «булимия» – выдала бы себя с потрохами, для женщин с таким расстройством признаться в болезни постороннему смерти подобно!

– Понятно. Муж тебя любит? – продолжал лезть мне в душу дед. Я уже взяла себя в руки и обрела способность рассуждать и просчитывать свои дальнейшие ходы. Что-то мне подсказывало, с дедом стоит пооткровенничать – естественно, в своих целях.

– Очень любит, – кивнула я. – Он сам клинику выбрал, говорил, врачи тут хорошие, сеансы психотерапии. Здесь ведь много людей таких же, как я?

– Много или мало, какая тебе, дочка, с того польза? – хмыкнул печально дед. – Врачи, говоришь, хорошие… Раньше тебе надо было ложиться, поздно уже.

– Что значит – поздно? – насторожилась я. – Что вы имеете в виду?

– А то, что сейчас от врачей мало что осталось. – Дед пошел с шестерки бубей. – Если б Антон Николаевич тебя лечил, то другое дело. А сейчас… – Он безнадежно махнул рукой.

– Вам не нравится Анна Викторовна? – уточнила я.

– А кому она вообще нравится? Знаешь, дочка, мой тебе совет: если муж тебя действительно любит, умоляй его забрать тебя отсюда. Твоя депрессия – полная ерунда по сравнению с тем, что тут развели.

– Что развели? – Я изобразила искренний испуг. – Вы меня заинтриговали. Тут врачи плохие, да? Медсестра в розовом, она какая-то… неприветливая.

Из своего опыта знаю: посплетничать люди любят, достаточно сказать одну цепкую фразу – и польется такой поток информации, только диву давайся! Но дед почему-то на провокацию не повелся, а только повторил, как заведенный:

– Не жди лиха, проси мужа, чтоб увез. Раз богатые, получше место найдете, молодая ты еще, незачем жизнь свою губить.

– Да о чем вы, я не понимаю! – как можно жалостливее возопила я. – Что я мужу-то скажу? Он мне сам выбрал больницу, я должна его убедить, что тут плохо, как вы говорите! А вы всё загадками отвечаете…

– Тише ты, орать на все отделение! – шикнул на меня дед. – Карга услышит, мало не покажется. Все, не говори ничего, вон идет.

Карга, как окрестил тетку в розовом старый картежник, и правда прошествовала к нашему столу и злобно уставилась на меня.

– Мельникова, вы нарушаете тишину, – заявила она сурово. – В нашей клинике подобное поведение запрещено. Если такое повторится, мы будем вынуждены принять меры.

И, не пояснив, какие меры, она резко развернулась на каблуках и удалилась в свой кабинет, оставив меня сидеть с раскрытым ртом. Я с недоумением перевела взгляд на деда – может, он пояснит, что эта мымра имела в виду? Но мой суперобщительный дедуля только приложил палец к губам – мол, молчи лучше. Я проглотила готовящиеся сорваться вопросы, а мой мозг лихорадочно выдавал одну мысль за другой, разной степени правдоподобности. Если возьмем за аксиому, что из больницы не выгоняют, что может предпринять злобная медсестра? Самое банальное – отправить меня в ссылку в палату и изолировать от других пациентов. Приставить ко мне надзирателя-санитара (но я все-таки не тюремная заключенная, а богатенькая мадемуазель с не совсем здоровыми нервишками!), вкатить дозу успокоительного – и это самое страшное, мне хватило зрелища двух соседок в коматозном состоянии. Ну, и, наконец, отправить на тот свет, но последняя версия маловероятна. Все-таки я не дряхлая, доживающая свой век старушка, которую ушлые родственники решили сгноить в психушке.

Из моих размышлений меня грубо вырвал громкий, режущий слух голос:

– Обед! Всем на обед! Обед!

Вот это – понимаю, нарушение тишины, хмыкнула я про себя. Что ж, во всем надо искать хорошее – по крайней мере, наконец-то меня накормят. Пока я точно не превратилась в изможденную костлявую жертву вынужденного голодания.


Глава 7

Столовая находилась в том же самом подвале, куда Карга в розовом унесла мою верхнюю одежду. На время трапезы дверь, отделяющая помещение с пациентами от кабинета врача и места свиданий, открывалась, и больные целым скопом спускались вниз. Пока наша нестройная орава шагала по лестнице – увы, не могу употребить слово «бодро», так как некоторые, включая моих немых соседок, еле ковыляли, цепляясь за поручни, а кого-то даже вели под руку, – около двери дежурила худенькая санитарка, на вид весьма потрепанная жизнью. До этого я ее не видела и думала, что за нами присматривает только злобная медсестра. Оказывается, помимо нее, существовал и другой персонал: рослая полная женщина с короткой стрижкой едва ли не тащила на себе тощую темноволосую девицу, которую я сразу узнала. Да это же Настя Казакова, только на фотографии, бережно хранимой Софьей Петровной, она выглядела куда лучше. То, что я лицезрела сейчас, можно было назвать слабой, едва дышащей тенью Насти, готовой в любой момент отправиться в мир иной. Наверно, она лежит в отдельной палате. Странно, что еду ей не приносят – в таком-то плачевном состоянии только под капельницей лежать.

И тут же, в подтверждение моим мыслям, ноги девушки вдруг странно подкосились, и она буквально стекла вниз по крупной санитарке.

– Катя! – громко крикнула та. Женщина у двери тут же спустилась к напарнице, и вдвоем они подхватили Настю и быстро оттащили ее наверх. Я, конечно, многое повидала в своей жизни, но это зрелище оказалось тяжелым даже для меня.

– Идем, не толпимся! – услышала я бас Карги. Я и не заметила, как она появилась около двери в отделение – что они, с помощью телепатии общаются между собой?

– Мельникова, шагай! – персонально обратилась она ко мне. Я чуть ли не бегом миновала все ступеньки, оказавшись среди этого стада калек самой резвой и быстрой. И что они творят с несчастными пациентами, что те превращаются в таких лунатиков?

Стараясь больше не создавать пробки и вообще не привлекать к себе лишнего внимания, я просочилась за самый дальний столик – подсела к своему знакомому деду. Суицидник нам компанию не составил – он занял место где-то в первых рядах.

– Вставай в очередь, – подсказал мне дед, взявший, очевидно, надо мной этакое шефство. – Тарелку-то возьми. Эх, кукла ты!..

Я покорно схватила зеленую пластмассовую тарелку – для первого и металлическую ложку и пристроилась за дедом. Пока больные получали свой паек, я оглядела всех присутствующих. Народу было не очень много – помимо моих знакомых соседок, суицидника и деда, в нашем отделении лечилась полная молодая, но очень некрасивая девушка, двое мужчин примерно одного возраста да невзрачная, сутулая женщина, напомнившая мне обделенную жизнью сироту. Ну и еще Настя, за которой мне нужно как-то присматривать. Я затруднялась определить, какое у кого может быть заболевание. Перебинтованный был только один картежник, мои соседки, возможно, лечились от депрессии, а вот что тут забыла толстая девчонка? Я выделила для себя самых адекватных пациентов, с которыми можно наладить хоть какой-то контакт. Само собой, это дед, второе место делили толстушка и суицидник, за ними следовали непонятные мужчины, а в самом конце значилась женская составляющая, очевидно, пребывавшая в невменяемом состоянии. Конечно, соседок я попробую разговорить – если они спускаются в столовую – значит, еще не совсем залеченные психотропными препаратами. Думаю, полненькая тоже курит, как и я, – если повезет, пересекусь с ней в курилке. С людьми, которых что-то объединяет – если мое предположение верно, то это вредная привычка, – найти общий язык легче всего. Ну и продолжу обрабатывать деда, к нему я вроде нашла подход. Любит покровительствовать над неопытными простушками – ради бога, подобная роль мне всегда давалась легко!

Пока я просчитывала свои дальнейшие действия и составляла своеобразную шахматную партию, очередь дошла до меня. Как ни странно, в отличие от обычных кафе, столовых или закусочных, едой тут как-то не пахло. В прямом смысле этого слова. Обычно, заходя в любое заведение общепита, я сразу чувствовала запах определенных блюд – скажем, жареного мяса, свежей выпечки, ароматных бульонов. Но здесь, даже находясь в непосредственной близости от пункта раздачи, я не уловила ровно никакого запаха, хотя обонянием меня природа не обидела.

– Тарелочку давайте! – обратилась ко мне повариха – единственная из персонала больницы, вызвавшая у меня положительные чувства. Это была улыбчивая темноволосая женщина в белом колпачке, не красавица, но на лицо приятная и располагающая к себе. Я мигом записала ее в свой список источников информации. Надо только сообразить, как отловить ее в неформальной обстановке и завязать беседу. Втереться в доверие я сумею, осталось дождаться подходящего случая.

Повариха шлепнула в мою тарелку половник с непонятным содержимым и сунула в руки розовую чашку, поверх которой лежал кусок белого хлеба. Я в замешательстве отошла в сторону, пытаясь понять, каким секретным блюдом меня собираются накормить. Дед за столиком уже возил ложкой по тарелке, отправляя в рот нечто жидкое и желтое, видимо, именовавшееся супом.

– Что это? – прошептала я, оглядываясь по сторонам – вдруг спрашивать о еде тоже нельзя?

– Щи, – отрапортовал сотрапезник и вернулся к своему занятию.

Я несмело окунула ложку в желтую жижу и зачерпнула то, что с большой натяжкой можно было назвать капустой. Нечто оказалось на вкус противным, жестким и несоленым. У меня создалось впечатление, что я пытаюсь разгрызть деревяшку.

– Ну и гадость! – искренне возмутилась я, выплюнув капусту в тарелку. – Я не хочу это есть, оно же несъедобно!

– Зря, – меланхолично заметил дед. – Все равно заставят, лучше ешь сама.

– Вот еще, – фыркнула я и, полная справедливого негодования, понесла тарелку к столу около окошка раздачи.

– У вас, кроме супа, есть что-нибудь? – Я постаралась выдавить из себя улыбку. Может, повариха сжалится надо мной и все-таки предложит нормальную еду?

– А почему щи не съела? – изумилась та. – Смотри, надо кушать! А то Вера Ивановна рассердится, она строгая!

– Э… у меня аллергия. На капусту, – нашлась я. – Можно мне второе?

– Можно. – Повариха прямо-таки засветилась улыбкой. – Давай я тебе побольше положу.

– А что там? – поинтересовалась я.

– Тушеная капуста и рыба! – обрадовала меня та.

– Мне просто рыбу, – тут же предупредила я. Угодила, называется… Так-то они анорексичек откармливают? Нет чтобы жареную курицу предложили, с картошкой!

– На белковой диете сидишь? – осведомилась повариха. – Смотри, Вера Ивановна против всяких голодовок! Кто сам не кушает, того через зонд кормят!

Я перепугалась не на шутку и быстро потребовала двойную порцию рыбы. Еще не хватало, чтобы в меня трубку пихали, да они совсем озверели!

Проходя мимо толстушки, жадно уплетающей что-то, совершенно не похожее на несъедобные щи, я вытянула шею, пытаясь разглядеть, что она ест. Ничего себе! Да это же салат оливье, где она его взяла? И почему мне дают какую-то гадость?

Но оливье был в тарелке только у полной девушки – остальные как-то справлялись со своими порциями супа. Кто-то, правда, оставлял щи недоеденными – не одна я такая привередливая. Вне себя от жуткой несправедливости, я спросила деда:

– А почему та девушка ест оливье? Я тоже хочу!

– Так это ей из дома приносят, – пояснил мой сотрапезник. – Она столовскую еду никогда не берет. Платница.

Все ясно. Чтобы питаться нормально, надо платить отдельные деньги. Завтра же скажу Андрюхе, пусть подсуетится, пока я тут в мумию не превратилась. Ладно, пока поем рыбу – заботливая повариха выделила мне аж два куска.

Я отломила ложкой мясо, раздумывая, не будет ли наглостью попросить добавки. Но едва прожевала первый кусочек, как меня затошнило в самом прямом смысле этого слова. Мало того что рыба оказалась несоленой – похоже, она вообще не подвергалась кулинарной обработке!

– Да рыба ж сырая! – воскликнула я. – Они хотят, чтобы у меня глисты завелись, что ли?!

Дед только плечами пожал, но видно было, что ему искренне меня жаль. Свои щи он доел до конца, но за рыбой не пошел – стал пить чай вприкуску с хлебом. Я последовала его примеру – хотя бы хлеб поем, надеюсь, он без плесени. После омерзительного супа и второго обычный кусок белого хлеба показался мне самой вкусной едой на свете. Я молча уплела всю краюху, хотела было попросить у поварихи еще, но побоялась. Увидит, что я и рыбу не съела, нажалуется Карге, и та устроит мне сладкую жизнь.

Я запила свой жалкий паек несладким чаем, а по правде говоря, кипятком без намека на заварку, и, не говоря ни слова, понесла тарелку на общий стол, стараясь слиться с толпой остальных пациентов.

Злая от голода и обиды на вселенскую несправедливость, я уныло поплелась в туалет – покурить с горя. У меня просто в голове не укладывалось: как в платной, элитной клинике могут так издеваться над пациентами? Почему Карина ничего не сказала родителям, не попросила ее забрать? Да если б я была настоящей больной, сразу после такого обеда нажаловалась бы родственникам и потребовала перевести меня куда угодно, только не гнить бы здесь! За что, скажите мне, люди отваливают бешеные деньги? Я пробыла тут всего ничего, а уже столкнулась с грубостью персонала, отвратительными, непригодными для жизни условиями (вспомним жуткий туалет) и, наконец, едой, которая может вызвать по меньшей мере отравление и несварение желудка! Почему другие пациенты молча сносят весь этот беспредел? Да на этих извергов в суд подать нужно, пускай закрывают лечебницу, к чертям собачьим!

Однако не успела я и дверь уборной открыть, как чья-то цепкая рука больно схватила меня за плечо. Я резко обернулась и столкнулась нос к носу с Верой Ивановной – так, судя по словам поварихи, звали главную медсестру.

– Солнце мое, опять за свое? – ласковым голосом произнесла Карга, в то время как ее маленькие поросячьи глазки буквально вперились в меня – того и гляди прожгут на мне дыру. – Деточка, нас тут не проведешь, блевать тебе никто не позволит. Идем лучше таблеточки пить.

Я хотела было воспротивиться, но вовремя осеклась и произнесла запинающимся, жалостливым голосом:

– Я не буду два пальца в рот, я покурить хотела…

– Сначала таблеточки, бери водичку. Потом покуришь, – тем же противным сюсюкающим голосом проговорила Вера Ивановна. Я тут же поняла, что на сей раз судьба мне решила помочь. Злобная медсестра, сама того не подозревая, подсказала мне, как можно избежать их жутких пилюль.

– Хорошо, – покорно кивнула я. – А где мне воду брать? У меня только стакан, мне про воду не говорили.

– Попроси у кого-нибудь, – милостиво разрешила медсестра. – Когда муж приедет, попросишь его привезти воду.

– Ой, а можно мне что-нибудь из еды чтобы он привез? – тут же спросила я. – А то, знаете, я капусту не могу есть, аллергия с детства. Видела, тут кто-то свое ест.

– Конечно, можно, лапонька. – Жуткая гримаса Веры Ивановны, наверно, подразумевала собой добрую улыбку. – Всем больным что-то привозят. Конечно, нельзя жареное, жирное и портящееся. Все остальное будет лежать в холодильнике.

Я воспрянула духом. Ох, дождаться бы завтрашнего дня, Андрюха спасет меня от голодной смерти! Сегодня, если ужин будет таким же, как и обед, посижу на хлебе, а завтра наконец-то наемся от души!

Таблетки всем давали разные. Я налила себе в кружку воды из бутылки деда – ох, и села ж я ему на шею! – и, изображая невинную овечку, робко протянула руку за своей порцией пилюль. Медсестра строго следила, чтобы каждый пациент положил таблетку в рот и запил водой. Меня охватил азарт – даже такой самоуверенной садистке, как Вера Ивановна, я смогу навешать лапшу на уши! Мы еще посмотрим, кто кого – скоро я нарою столько доказательств преступной деятельности Карги, что хватит запечь ее в тюрьму на долгие годы!

– Мельникова, – прочитала мою фамилию Вера Ивановна на пузырьке и высыпала в мою ладошку крохотную белую таблетку.

– Одну? – недоверчиво протянула я. – А всем по две дают…

– Тебе пока одной хватит, – заверила меня медсестра. – Давай, пей, не отлынивай. Я за тобой внимательно слежу.

Я пожала плечами – мол, что следить, я ж добровольно лечусь! – и положила лекарство в рот, после чего сделала большой глоток воды. Зажать таблетку за щекой – проще простого, если Вера Ивановна заставит меня открыть рот и станет светить фонариком, то, конечно, обман раскроется, но медсестра, похоже, осталась мной довольна и скомандовала:

– Так, Жарков, подходим за таблетками!

– А теперь можно покурить? – Я не хотела ударить в грязь лицом и потерять репутацию добросовестной послушной пациентки. Вера Ивановна, похоже, не заподозрила подвоха и мимоходом кивнула:

– Иди-иди. Имей в виду, попытаешься блевать – сразу узнаю, я за тобой наблюдаю!

И я ей поверила. Поэтому, зайдя в уборную, облокотилась спиной о дверь – как раз в том месте, где находилось окошечко для наблюдения, и как можно незаметнее выплюнула таблетку в носовой платок, пока она не начала растворяться. К дырке-унитазу подошла только после того, как докурила сигарету до конца, якобы выбросить окурок. Вместе с ним в канализацию отправилась и моя непроглоченная белая таблетка.


После обеда и таблеток все пациенты, как по команде, разбрелись по своим койкам. Настю я так и не видела – кровати в коридоре занимали толстушка с оливье, Сирота Казанская да двое непонятных парней. Дед и суицидник соседствовали в мужской палате напротив моей, я же со своими коматозными соседками вернулась в свою комнату. Тетки сразу приняли горизонтальное положение и по привычке уставились в потолок. Я тоже подняла голову кверху – может, они там что интересное нашли? Однако, кроме лампочки, на белом фоне я ничего не увидела. Ладно, не буду им мешать ловить свои глюки.

Я молча, с тоской оглядела палату. В детском садике больше всего ненавидела тихий час и, хотя прошло столько времени, спать днем не приучилась. Как жаль, что нельзя поговорить с дедом – я нутром чувствовала, что он может много чего поведать о психушке. Хотелось бы узнать, с чем он сюда загремел. Депрессия? Непохоже, самоубийство среди стариков тоже непопулярно. Напротив, чем старше человек, тем сильнее он цепляется за жизнь. Не верьте дряхлым старушкам, причитающим: «эх, скорее б помереть». Вранье все это – «божии одуванчики», даже лежачие, на самом деле жутко боятся смерти. Это молодым преждевременная кончина кажется романтичной – мол, брошусь с моста, и все будут скорбеть по мне и плакать на могилке. Чем больше лет проживает человек, тем сильнее он ценит жизнь и дорожит даже самым жалким существованием.

Итак, остается только наркология. И скорее всего, алкоголизм, наркомания деду по возрасту не подходит. Поставленный мною диагноз показался мне наиболее вероятным, и я принялась раздумывать над остальными пациентами. Парням я приписала наркоманию, больше ничего не остается. Пьянство, конечно, тоже подойдет. Сирота – ярко выраженная депрессушница, с суицидником все ясно. Чем может страдать платница-толстушка? Явно не расстройством пищевого поведения – вон как весело уплетала оливье, готова поспорить, не расстанется с калорийным салатиком ни за какие коврижки. Методом исключения вычеркиваем депрессию – чересчур она жизнерадостная. Опять, либо наркоманка, либо алкоголичка, одно из двух. Шизофрения точно не подходит, с этим вопросом лучше к Сироте Казанской. Да, может, у нее и этот недуг имеет место.

Итак, с причинами заболеваний я вроде разобралась. Можно подумать над своими соседками – почему они валяются, как восковые куклы? Особый интерес для меня тетки не представляют – если они всегда такие невменяемые, то что я могу у них узнать? Хотя… есть у меня и другая версия. Может, наоборот, одна из них подслушала какой-нибудь разговор, не предназначенный для посторонних ушей, проболталась подружке, и, чтобы заставить соседок замолчать, их напичкали таблетками до полубессознательного состояния. Если дать волю своей фантазии, можно запросто объяснить, почему убили Карину. Лена же рассказывала, что девчонка сдружилась с соседкой по палате. Возможно, этой женщиной и была одна из невменяемых ныне теток. Дальше все развивается до смешного банально: подружка делится с Кариной секретом, кто-то из врачей узнает это, несчастную девушку отправляют на тот свет при помощи смертельной дозы снотворного, списывая все на самоубийство, а чтобы не вызвать лишних подозрений, других героинь истории лишают рассудка этаким зверским способом. Если я выясню, с кем из больных дружила Карина, тогда мою теорию легко будет доказать. Только каким образом вывести несчастных женщин из бреда? Я же не могу отнимать у них таблетки, сделать это попросту невозможно. Пытаться разговорить? Потрачу время впустую. Для проверки я окликнула теток, но, как и предполагала, те и глазом не моргнули. Придется пока оставить вопрос открытым.

Чем больше я размышляла, тем более тупиковым казалось мое положение. Придумать-то можно что угодно – слежку за медсестрами, к примеру. Но я попала в больницу под видом пациентки, а не санитарки. Сплоховала, что тут говорить. Надо было раньше пораскинуть мозгами и состряпать себе биографию кого-нибудь из персонала. Какая-нибудь нянечка или санитарка преспокойно вотрется в доверие и к врачам, и к больным. Правда, Кирьянов говорил, что со стороны в клинику работников не берут. Опять ничего не сходится: что тогда делать с молоденькой медсестрой, якобы перепутавшей таблетки? Пожалуй, спрошу у деда: если он тут давно, значит, помнит ее. Если, конечно, она не вымышленный персонаж.

Я почувствовала, что моя голова просто закипает от вопросов и догадок, и поняла, что пора отвлечься и дать мозгу отдых. Залезла в тумбочку, взяла первую попавшуюся книжку. Давно прочитанный детектив, ничего лучше схватить не могла. Попыталась прочесть первую страницу, но описание кражи какой-то важной папки показалось мне избитым и банальным. Как будто у автора нет никакой фантазии! Кому интересен весь этот бред?

Папка. Я видела на столе врача много папок, вот оно, решение! Если я проникну в кабинет и пороюсь в документах, а лучше в компьютере, то могу выяснить много всего интересного. Прежде всего меня интересуют названия препаратов, которые дают хотя бы моим соседкам. Уверена, без наркотических веществ дело не обошлось, а если лекарства запрещенные, за это можно привлечь к уголовной ответственности. Скажем, пациентка попала в больницу с депрессивным синдромом, а ее без какой-либо причины пичкают сильными психотропными препаратами, тогда врача запросто можно посадить за решетку. Итак, дело за малым. Я должна выяснить, при каких обстоятельствах возможно получить доступ к папке с историями болезней и придумать какой-нибудь способ прочесть то, что там написано.

Я решила составить план действий, разбив свою последующую деятельность на несколько мелких задач. Первое, что мне нужно сделать, проще всего: надо узнать фамилии и имена двух пациенток. Познакомиться напрямую не выйдет, значит, можно попробовать выведать их имена у других больных или дождаться вечера, времени раздачи снотворных. Я взглянула на наручные часы. Валяюсь в палате около часа. Послеобеденный сон, по крайней мере в детском саду, помнится, длился примерно два часа. Можно выйти на разведку – скажем, приспичило гражданке Мельниковой посетить комнату задумчивости, – и посмотреть, есть ли кто среди больных в коридоре или в курилке. Я проверила наличие сигарет в пачке и тихо выскользнула из комнаты.

В коридоре больных, кроме тех, чьи кровати находились возле прохода, не было. Однако столик, за которым мы играли в карты, не пустовал: за ним мирно беседовали две санитарки, шурша пакетами с орешками. Я сглотнула слюну – голод снова напомнил о себе, что ни говори, а кусочка хлеба для полноценного обеда маловато, – и, не поднимая головы, прошагала к туалету. Санитарки, как дрессированные сторожевые псы, тут же повернулись, оглядели меня с ног до головы и, видимо, не найдя никаких нарушений больничного порядка в моем поведении, продолжили свой разговор. Проверим, насколько хорошая акустика в туалете – попытаюсь подслушать, о чем беседуют женщины. «Жучки» я всегда ношу во внутреннем кармане куртки, пожалуй, надо будет установить прослушку где-нибудь около стола. Я обратила внимание на то, что дверь кабинета главной медсестры закрыта. «На обед, поди, ушла», – с завистью подумала я. Готова биться об заклад, что медицинский персонал явно не питается теми помоями, которые скармливают несчастным нам. Я могла бы сейчас запросто проникнуть в кабинет и выкрасть папки, но тогда меня точно увидят болтающие санитарки. Тоже прокол.

Увы, помимо всех прочих недостатков, уборная оказалась совершенно непригодной для подслушивания разговоров. Тут и друг с другом не поговоришь – слышно только шум воды, которая течет не переставая. Я вытащила сигарету и закурила. Что-то я все время дымлю одна – толстушку, которую я записала в курильщицы, до сих пор не видела, дед, похоже, табаком легкие не травит. Мужчин, и тех я пока за курением не приметила. Ладно, больных оставим в покое. Что я имею на нынешний момент? Двух представительниц обслуживающего персонала за столом. Как это можно использовать в своих целях? Ага, если я собираюсь своровать – пусть и на короткое время – папку с врачебными назначениями, мне надо как-то исключить себя из списка подозреваемых, если кража будет раскрыта. Другими словами, я должна выставить себя перед санитаркой и медсестрой совершенно бестолковой блондинкой (последнее, конечно, верно, я хоть и не бестолковая, но волосы у меня как раз белокурые). Так, нам после обеда давали таблетки, предположительно успокоительные. Что, если я изображу из себя сонную, невменяемую, одуревшую от снотворного больную? Пускай думают, что я туго соображаю после лекарств, это мне только на руку.

Я вышла из туалета и шаткой походкой направилась к столу. Санитарки снова с интересом посмотрели на меня.

– Что-то хотела? – без всяких церемонностей спросила меня дородная. Не люблю, когда мне «тыкают», но оставим свои недовольства при себе.

– Мне плохо, – заныла я. – В сон жутко клонит, голова болит. Что мне делать?

– Спать, раз хочется, – пожала плечами санитарка. – Таблеточку выпили, вот и успокоились, у нас сейчас тихий час.

– Я как овощ, – продолжала стонать я. – Дайте мне другую таблетку, я ничего не понимаю.

– А что тебе надо понимать? – возвела очи кверху моя собеседница. – Спать иди, отдыхай. Тебе тут ни думать, ни делать ничего не надо, давай, баиньки.

– Ой, да как же, со мной такого не было, позовите врача, а вдруг я умру. – Я прикрыла глаза, стараясь не перегнуть палку. – А вдруг я до палаты не дойду, упаду тут?

– Ну идем, милая, я тебя провожу, – убаюкивающим голосом пропела дородная и взяла меня под руку. Я повисла на ней, и санитарка силком дотащила меня до комнаты.

– Твоя кровать у окна? – уточнила она. Я кивнула, продолжая разыгрывать из себя умирающего лебедя, и меня приволокли к койке.

– Вот и все, отдыхай, глазки закрывай и спи, – прощебетала женщина. Я покорно зажмурила глаза и повернулась к стенке. Дородная постояла пару секунд, убедилась, что я уже вижу свой первый сон, и тихо покинула палату.

Всю оставшуюся часть дня я откровенно маялась бездельем. Мало того, пришлось до конца играть роль «спящей красавицы» – я вслушивалась в звуки, доносящиеся из коридора, да постоянно поглядывала на часы, чтобы понять, когда наконец-то закончится тихий час и пациенты повыползают из палат. На своих соседок я даже не надеялась – понятное дело, что они будут валяться до тех пор, пока не позовут на ужин или на какие-нибудь процедуры. С капельницами никто не приходил, на сеансы психотерапии или подобные мероприятия тоже не звали. Кстати, хотелось бы узнать, как они будут проходить? Из фильмов, в основном зарубежных, я составила себе представление о групповой психотерапии. Там пациенты собираются в одной комнате, психолог или психиатр – обязательно дяденька в халате и очках – терпеливо спрашивает о состоянии больных, их тревогах, мыслях и переживаниях, а затюканные, заикающиеся пациенты рассказывают, кому что приснилось ночью или кто что хочет на обед. Конечно, полная ерунда, вот и хотелось бы узнать, как это на самом деле происходит.

Из состояния полудремы, в которое я умудрилась погрузиться – все-таки мертвая тишина и покой больницы дают о себе знать, – меня вывел громкий вопль, наподобие того, который возвещал об обеде. На сей раз орали: «Кипяток!» Часы показывали четыре дня. Эх, надо было взять с собой хотя бы пакетики растворимого кофе или чая, с сожалением подумала я. Что-то совсем плохо я подготовилась к больничной жизни. Что делать, придется снова надеяться на Мельникова, появления которого я ждала чуть ли не как главного чуда в жизни. Если не удастся позвонить ему, заставлю отправляться за покупками во время моего посещения. Должны же иметься в окрестностях больницы хоть какие-нибудь магазины!

А пока я схватила чашку и вышла в коридор с твердым намерением выпросить что-нибудь растворяемое у других пациентов отделения. Конечно же первым делом отловила деда, который уже прихлебывал что-то из металлической кружки. Я изобразила печальную мину и проканючила:

– А у вас пакетика чая не найдется? Пить хочется, а я ничего не взяла…

– Вот, дочка, угощайся, – радушно протянул мне добрый старичок цветастый одноразовый пакетик малинового чая. – Сахар дать?

– Ага, – мотнула головой я и щедро высыпала в чашку аж три ложки. Раз нормальной еды не предвидится, буду сахаром питаться.

Чай оказался приторно-сладким, с ноткой кислинки, придаваемой малиной. В жизни такое бы пить не стала, но, как ни странно, сейчас мне это жуткое пойло показалось нектаром богов. Я залпом опустошила стакан и попросила добавки. Щедрый дед не смог мне отказать.

Времени зря я не теряла – за совместным чаепитием (остальные пациенты расползлись по палатам) завела с дедом разговор.

– Медсестра в розовом – Вера Ивановна? – начала я издалека.

– Ну да, – кивнул тот. – Завтра нормальная будет, Наталья Сергеевна.

– Ух ты, а они меняются, да? – прикинулась я дурочкой.

– Конечно, меняются! – посмотрел на меня дед с жалостью. – Ты, дочка, как с луны свалилась! Работа у них суточная, сутки с нами сидят, а три отдыхают.

– Понятно, – протянула я. – А долго тут лежать? Я домой хочу.

– Говорю, проси мужа, чтоб забрал! – настойчиво повторил дед. – Завтра проси, медсестра добрая. Хотя врач может тебя и не отпустить, если посчитает нужным. Но ты, главное, всех родственников упрашивай, только они помочь тебе смогут.

– Тут жутко, – нагнетала я обстановку. – Мои соседки вообще как мертвые, ничего не говорят. Даже имен их не знаю, они на вопросы не отвечают.

– Так зачем тебе их имена знать? – резонно заметил дед. – Раз молчат, и ты не разговаривай.

– А вы их знаете? – допытывалась я. – Они давно тут?

Дед помолчал, отхлебнул из чашки, а потом назидательно произнес:

– Ты, дочка, лучше о себе побеспокойся, а в чужие дела не лезь. Здесь этого не любят. И при Карге рта не раскрывай, она та еще злыдня!

– А как зовут ту полную девушку, которая ела оливье? – тут же сменила я тему. – Везет ей, а мы гадость всякую едим!

– А на что тебе ее имя? – удивился дед. – Салатом она тебя не угостит, хоть умоляй ее.

Я вспомнила суицидника, который в гордом одиночестве слопал свое яблоко и даже не подумал поделиться с нами. Похоже, в лечебнице процветает эгоизм, за редким исключением. Больные, если у кого что имеется личное, ни за что не предложат свое сокровище товарищам по несчастью. Хотя… может, это просто видимость? Дед-то вон какой добрый, и чаем, и сахаром меня осчастливил, и даже не потребовал потом вернуть.

– И здоровый образ жизни здесь все ведут, – перескакивала я с одной темы на другую, по крупицам составляя общую картину больничной жизни.

– Ну да, алкоголь или еще что сюда не пронесешь, – согласился со мной старичок. – А ты что, за воротник закладывала?

– Нет, что вы, – обиженно фыркнула я. – Я с депрессией тут лежу, не алкоголизм. Вы тоже с депрессией?

– Это вы, молодые, себе моду взяли, – хмыкнул дед. – В наше время о таком и не слышали. Работа – всю жизнь, не до депрессий. А сейчас заняться вам нечем, вот и надумываете себе всякого. Только потом ничего хорошего из этого не выходит. Трудилась бы ты на фабрике, и в этот гадюшник в жизни б не попала! Ты, дочка, поди, дома раньше сидела, а муж на службе, да? И детишек у вас нет.

Я поразилась проницательности деда. Я ему ведь не говорила, что отпрысками не обзавелась, как по легенде, так и в действительности. И совсем он не псих, так что делает в специализированной лечебнице? Я сначала приписала ему алкоголизм, но мыслит он здраво. В таком возрасте алкоголики, как правило, утрачивают способность выстроить логическую цепочку и сделать правильные выводы. К тому же у них почти всегда трясутся руки, а за дедом я такого не заметила. Так от чего он лечится? Не придумав ничего умного, я не нашла ничего лучше, кроме как прямо спросить в лоб:

– А почему вы-то сюда попали? Вы не производите впечатления больного человека. Говорите, что в больнице чертовщина какая-то творится, а сами выписываться не торопитесь.

– Раз лежу здесь, значит, так надо, – несколько сурово, назидательным тоном поставил меня на место дед. – Не обижайся, дочка, я о своих болячках трепаться не люблю. Не все старики ноют, как им плохо; если на этом зацикливаться, жизнь сущим адом покажется. Я и тебе советую: не думай о болезни, дольше жить будешь.

Развел тут философию, мрачно подумала я. Мне, дед, от тебя не рассуждения о том, как надо жить, нужны, а информация – сплетни, догадки, страшилки, наконец. Вот лучше бы ты продолжил мне говорить о том, что в больнице ужасные вещи происходят – я б точно что-нибудь выведала. Но я оставила свои недовольства при себе и кивнула, выражая солидарность с тем, что мне наплел собеседник.

– Вы Новый год тут будете встречать? – постаралась я как можно отстраненней задать вопрос.

– А это Антону Николаевичу виднее, – хмыкнул дед. Значит, его положили сюда, когда пациентов вел Сазанцев, промелькнуло у меня в голове. Я так и предполагала, что дед из всех больных самый давний пациент, и он подтвердил мою догадку.

– А когда он выйдет? – озаботилась я своей дальнейшей судьбой. – Мой муж думал, что он будет меня лечить, поэтому мы и решились на госпитализацию. А когда поняли, что врач другая, поздно было.

– Кто ж его знает, когда выйдет, – пожал плечами мой собеседник. – Может, через день, может, через неделю, а может, через год. Видишь ли, милая, врачи пациентам о своих делах не докладывают – кто, куда и зачем. Вот как выйдет, тогда и узнаем.

Наш разговор зашел в тупик. Я задавала самые разные вопросы – с виду ничего не значащие, но для меня представляющие первостепенную важность, а дед, точно умелый игрок в шахматы, не давал мне возможность съесть ни единой пешки. Чай мы давно допили, вскоре за стол уселся один из малопонятных мне парней и стал сосредоточенно поедать печенье. Не в силах бороться с искушением стащить у него хотя бы пару штук, я сдалась, посчитав этот раунд проигранным, и пошла в курилку. Там-то меня и настиг вопль, возвещающий об ужине. Вот только радостного предвкушения, как перед обедом, я не почувствовала – поплелась в столовую обреченно, гадая про себя, какой гадостью меня накормят на этот раз.


Ночь мне удалось провести не без пользы. Нетвердой походкой, рассеянно и чуть покачиваясь, я побродила по корпусу, сыграв маленькую роль новой пациентки, заблудившейся на таком нелегком под воздействием снотворного пути в туалет. Удалось спокойно осмотреться, определиться с планом действий и, главное, поставить несколько «жучков». День прошел не зря.


Глава 8

Уныло размазывая ложкой по тарелке липкую белую массу, гордо именовавшуюся овсянкой, я с завистью посматривала на толстушку, уминавшую за обе щеки свой неизменный оливье. Мой добрый дед пытался как-то скрасить мою нелегкую жизнь – даже выдал мне немного соли, чтобы каша приобрела хоть какой-то вкус. Увы, ничего путного из этого не вышло – я вспомнила знаменитый детский рассказ Драгунского, где мальчик, ненавидевший манную кашу, добавлял в нее все, что было под рукой, а в конце концов не выдержал и выкинул ее в окно. Я себе напоминала сейчас несчастного Дениску. Читать в детстве о его приключениях было смешно, но мне было совсем не до шуток. Наверно, если Мельников про меня забудет и не выручит провиантом, я с голодухи съем все, включая и отвратительную больничную еду. Но доводить до этого себя не хотелось, ради великой цели я, конечно, пойду на любые жертвы, но кто бы только знал, как хочется поесть по-человечески! Что угодно готова отдать за кусок жареной курицы или порцию яичницы с беконом!

Потерпев полное фиаско с абсолютно несъедобной кашей, я сдалась и отставила практически полную тарелку. И как только мой дед умудряется есть то, чем нас травят? Совершенно не жалуется, спокойно и флегматично поглощает все подряд, как будто всю жизнь питался подобной гадостью. Может, правда привык за время своего пребывания в больнице?

Успокоило меня то, что другие пациенты, похоже, не обладали такой неприхотливостью в еде. Но у них-то были собственные пакеты с нормальными продуктами, а я сплоховала. Вот и расплачивалась за собственную глупость, благо хлеб в больнице был более-менее съедобный. Я выпросила у поварихи два куска – на большее не решилась, хотя готова была слопать целую буханку. И с трудом удержалась от того, чтобы не накинуться на хлеб, как голодающая неделю дикарка, а продемонстрировать хоть каплю приличного поведения.

После ужина таблетки не давали – до девяти вечера, как известил меня чудо-дед, у больных было свободное время. И – надо же, какая приятная неожиданность! – в качестве развлечения разрешалось смотреть телевизор. Дома, то есть в реальном мире, у меня имелся только компьютер, а телевидение я принципиально игнорировала. Но сейчас обрадовалась возможности отвлечься от созерцания унылой больничной жизни и была согласна смотреть любые передачи, даже самые глупые и неинтересные.

Вот только и здесь меня поджидало разочарование. Почему-то каждый из пациентов считал своим долгом переключить канал, не дожидаясь окончания программы. Получалась какая-то сборная солянка из разных телесюжетов: только я вникала в суть какого-то фильма, как его сменяли новости, не успевала я понять, о чем идет речь, как кто-нибудь опять переключал канал на юмористическую передачу. В сердцах я предложила деду сыграть в «дурака», и тот конечно же согласился. Играли мы молча – как назло, напротив нас уселась дородная санитарка, а беседовать в ее присутствии мне не хотелось. Единственное, что мне удалось выяснить за этот вечер, так это то, что толстушка с оливье все-таки курит – пару раз она проходила с пачкой сигарет в туалет, но я игру не прерывала. Решила оставить допрос полной пациентки на завтра, надеюсь, ее неожиданно не выпишут.

В девять вечера всем раздавали таблетки. Я встала в очередь, пропустив всех больных вперед, в том числе и своих неадекватных соседок. Вера Ивановна называла фамилии пациентов, после чего высыпала им в ладонь разноцветные пилюли и внимательно следила, чтобы каждый на ее глазах проглотил лекарство. Я выяснила, что одну из моих «сокамерниц» зовут Наталья Степанова, имени второй не назвали – только фамилию, Смирнова. Надо будет записать в книжку, на всякий случай. На память я не жалуюсь, но нужные вещи привыкла записывать, для надежности. Будем считать, что на сегодня я сделала практически все, что запланировала, для первого дня вполне неплохо.

На сей раз мне досталась розовая таблетка. Я повторила свой трюк, и он, как и днем, прошел успешно. Вера Ивановна, видимо, решила, что я поняла здешние порядки и нарушать их не собираюсь. Я вела себя подчеркнуто вежливо и опять спросила разрешения покурить – на сон грядущий. Карга милостиво разрешила мне выйти в уборную, где я избавилась от пилюли со всеми предосторожностями.


Ночью я сильно пожалела, что выплюнула снотворное в туалет. Как я ни старалась, а заснуть не могла – ворочалась с бока на бок, в голову лезли самые разные мысли, идеи, соображения. У меня такое бывает – когда дело заходит в тупик или я сталкиваюсь с ситуацией, которая развивается не так, как мне хотелось бы. Для подобных случаев я держу дома успокоительные. К алкоголю принципиально не прибегаю, пью я крайне редко, и то выбираю только качественное, вкусное вино, по праздникам. Хотя, может, и хорошо, что таблетку не выпила – кто знает, чем они тут нас пичкают.

Часам к двенадцати я все-таки отключилась. Ненадолго. Мне показалось, что я только закрыла глаза и задремала, как внезапно мой чуткий слух уловил какие-то странные звуки. Хрупкий сон как рукой сняло. Я мгновенно проснулась и затаила дыхание. Из коридора слышались тихие, крадущиеся шаги, невнятные шорохи. Кто это может быть? Может, санитарка, проверяющая, все ли больные спят, а крадется потому, что не хочет кого-нибудь разбудить? Вряд ли. Нам же давали снотворное, поэтому пациенты должны дрыхнуть, как убитые, тем более звуки мало походили на осторожную поступь. Что-то подсказывало мне, это не медперсонал. Тогда кто?

Шаги затихли – человек остановился. Наступила тишина, которая длилась целую вечность. У меня даже уши заложило от напряжения, с которым я вслушивалась, боясь пропустить малейший шорох. Внезапно я услышала странный звук, как будто что-то осторожно отодвигают. Кровать? Стол? Другой мебели в коридоре вроде нет…

Мне вспомнился роман Шарлотты Бронте «Джейн Эйр», где героиня, живущая в старинном замке, тоже слышит странные звуки, правда, помимо шагов, из мрачных коридоров доносится дикий, сумасшедший хохот. Мне стало, мягко говоря, не по себе. Я не отношусь к числу впечатлительных особ, которым снятся кошмары после просмотренного вечером фильма ужасов. Однако действовала угнетающая атмосфера больницы, люди, у которых, прямо скажем, не все в порядке с головой, соседки по палате, от которых неизвестно что можно ожидать, все эти необъяснимые происшествия… Разыгравшееся не на шутку воображение живо подсунуло мне картинку с этаким психопатом-маньяком, который по ночам орудует топором, убивая одного пациента за другим. Глупость, каких свет не видывал, но что еще может прийти в голову ночью, когда лежишь без сна в совершенно диком месте и не можешь понять, что происходит.

Так, надо срочно прекратить придумывать всякие ужасы и привести свои мысли в порядок. Да, Иванова, вынужденная голодовка плохо на тебя влияет – уже надумываешь себе черт знает что, каких-то маньяков и садистов. Время готических историй давно кануло в Лету, вампиры – плод безумной фантазии Брема Стокера, а сумасшедшие жены богатых владельцев замков – всего лишь ловкий ход, чтобы увлечь читателя и заставить его прочитать роман до конца. Что я могу предпринять? Конечно же проследить за ночным лунатиком и выяснить, кто он такой и что делает в коридоре. Я соскользнула с кровати и тихой тенью прокралась к двери палаты. Замерла и затаила дыхание, прислушалась. Шорох в коридоре тоже затих. Загадочный некто каким-то образом услышал меня? Маловероятно, я не произвела ни единого звука. Минут пять, а может, и больше, мы словно соревновались друг с другом – кто первый себя выдаст. Конечно, если тот, за кем я пытаюсь проследить, уловил шорох из моей палаты, то сразу догадался, кто из пациенток проснулся. Впрочем, на худой конец я могу выйти в туалет, но это означает, что я провалилась и спугнула невидимого «преступника». Но сколько я ни стояла в молчаливом ожидании, никаких звуков уловить не смогла. Ладно, была не была – я прокралась из палаты и осмотрелась.

В коридоре никого, кроме мирно сопящих пациентов да дородной санитарки, спавшей на койке сбоку, не оказалось. Я прошла к столу, оглядела все, даже подоконники. Мне не могло показаться – я точно слышала звуки шагов и странные шорохи, могу поклясться чем угодно! И ладно если б я пила таблетки, как остальные пациенты – тогда еще можно было бы предположить, что у меня появились галлюцинации. Но я же их выплевывала!

Дородная санитарка спала как убитая и даже не шелохнулась, когда я проходила мимо. Значит, ночью за пациентами не наблюдают. Что ж, медработники – тоже люди, не стоит их в этом винить. Остается порадоваться, что у меня бессонница, по крайней мере, я поняла, что кто-то что-то ищет или, наоборот, прячет. Следующей ночью надо проверить свою догадку, рано или поздно таинственный злоумышленник должен себя обнаружить.

Я проверила туалет. Тоже пусто, не в дырку же унитаза забрался воришка (вопрос, что тут воровать?). Дверь комнаты старшей медсестры была заперта. Скорее всего, Карга в розовом тоже преспокойно досматривает свои сновидения. На худой конец, если ничего не придумаю, проберусь в кабинет медсестры ночью, жаль, не могу накормить ее снотворным, чтобы спокойно провести обыск. Оставим этот вариант на крайний случай. Ладно, раз уж я здесь, покурю, глядишь, что-нибудь дельное в голову придет. Однако на сей раз никаких идей меня не посетило – я докурила сигарету и отправилась в палату. В эту ночь уснуть я так и не смогла.

Больничное утро ознаменовалось очередным воплем: «Кипяток!» Мои часы показывали семь утра. Где бы раздобыть кофе? Я уже и не мечтала о сваренном черном в турке – пойдет даже самый захудалый растворимый, согласна выпить без сахара, только бы это был кофе. На удачу я взяла кружку и отправилась побираться по пациентам, может, кто угостит несчастную голодающую Таню?

Конечно же за столом сидел дед – прямо-таки старик Хоттабыч из детской сказки, выдернет волосок из бороды и какое-нибудь желание исполнит!

– Доброе утро, – вяло поздоровалась я. – А у вас кофе не найдется?

– Погоди, сейчас… – засуетился дед. Ох, дождусь я – надоест доброму старикашке моя наглость и пошлет он меня куда подальше.

Но дедовское терпение, на мое счастье, было поистине безгранично. Он вытащил из кармана пижамы пакетик растворимого кофе «3 в 1» и протянул мне. Да, в кого меня превратила суровая жизнь в лечебнице! Раньше ни при каких обстоятельствах я не стала бы травить себя подобной химией, а сейчас с благодарностью высыпала содержимое пакетика в чашку и залила водой, которая на поверку оказалась совсем не кипятком, даже кофе до конца не растворился. Но я не ныла и не жаловалась, а покорно выпила напиток, не оставив даже глотка.

Наверно, все дело в самовнушении – если верить, что от кофе проясняется в мозгу и обретаешь способность соображать, то так оно и будет. Так уж сложилось, что кофе всю мою жизнь был моим неизменным помощником в ведении любого расследования. Я просто не представляла своего существования без этого чудодейственного напитка. Наверно, я страдаю кофейной зависимостью, но у каждого свои маленькие слабости! Вот Шерлок Холмс, к примеру, не расставался с трубкой, а у меня эту роль играет кофе, ну и, пожалуй, сигареты.

Поблагодарив деда за хорошее начало утра, я прошла в уборную. Мол, покурить. На самом деле, едва только закрыв дверь и убедившись, что в туалете никого нет, я прильнула к окошку наблюдения. Через него отлично просматривался кабинет старшей медсестры, который, как я уже говорила, находился напротив. Я разглядела Веру Ивановну, которая разговаривала с кудрявой черноволосой женщиной в изумрудно-зеленой униформе. Ага, стало быть, сменщица. Я сверила время по часам. Все верно, семь пятнадцать – смена караула. Карга что-то говорит кудрявой, может, рассказывает о событиях смены. Жалко, я не могу разглядеть, что лежит на столе. По логике вещей, папки с назначениями должны находиться у врача, но таблетки-то раздает медсестра! Она же не помнит наизусть, кому какие пилюли выдавать, следовательно, какое-то время папка должна лежать в кабинете старшей медсестры. Все же когда выдают таблетки? В обед и вечером, про утро мне пока неизвестно. Значит, остается выяснить, в какое время лучше отвлечь медсестру и стащить у нее папку. Дед говорил, что сменщица Веры Ивановны добрая, то есть если так оно на самом деле, сегодня – самое подходящее время действовать.

Вдруг я увидела чью-то синюю фигуру, точнее, ее часть, загородившую мне обзор. Я отскочила от двери и вытащила сигарету. Никто даже не поинтересовался, занято ли, и дверь бесцеремонно распахнули. Вошел мужчина с щеткой и зубной пастой в руках, из тех двоих, кого я окрестила «непонятными». Не обратив на меня ни малейшего внимания, он подошел к раковине и занялся гигиеническими процедурами. Я спокойно докурила сигарету и вышла из уборной.

О завтраке даже не хочется рассказывать – скажу только, что он превзошел мои самые худшие ожидания. Я опасалась, что опять дадут несоленую и несладкую овсянку, но действительность оказалась куда печальнее. Теперь в моей тарелке плавала – именно плавала – манная каша. Это дед так назвал сие чудо извращенной кулинарии. В центр плошки мне плюхнули какой-то сероватый комок, а по бокам его омывала водянистая субстанция, нечто среднее между водой и, возможно, растительным маслом. Я не отважилась даже пробовать «кашу» – побоялась преждевременно отправиться на тот свет с несварением желудка. Спасло только то, что к какао – я поняла по розоватому цвету жидкости в чашке, что это не чай и не компот – полагался бутерброд – да-да, на хлеб положили кусочек сливочного масла! Ура, да здравствует праздник желудка! Мне уже было не важно, что, по легенде, я должна как смерти бояться потолстеть и потому избегать жирного и мучного. Ну на худой конец, если съем, то избавляться от этого путем искусственно вызываемой рвоты. Ага, разбежались. Я, ни капли не смущаясь, выпросила еще два куска – больше мне уже не дали – и подчистую умяла все до последней крошки.

Когда я поднималась по лестнице из столовой, то увидела, что на «столе свиданий» стоит маленькая искусственная елочка, украшенная разноцветными шариками и гирляндой. Понятно, что ее поставили для создания новогоднего настроения у больных и персонала, однако на меня созерцание зимнего символа праздника произвело совершенно иной эффект. Вместо радости, которую должен испытывать человек перед новогодними торжествами, я почувствовала тоску и едва ли не отчаяние. Елка в лечебнице – какая насмешка над людьми, вынужденными тосковать тут, пить таблетки и жевать совершенно невкусную еду, когда весь остальной мир предается веселью, радуется подаркам и застольям!

Другие пациенты тоже не сильно радовались, большинство, похоже, елку попросту не заметили – прошли мимо, глядя себе под ноги. Войдя в помещение, я отвлеклась от мрачных мыслей и заглянула в кабинет медсестры. Ого – мне повезло, никого нет! Точно, кудрявая стояла у входа, проверяла, никто ли из больных ненароком не заблудился. Я воспользовалась случаем и быстро прошмыгнула в кабинет. Озираясь, точно воришка на месте преступления, подошла к столу. Так, ноутбук, ага, папки. Белая – я напрягла зрение, чтобы прочитать фамилию, но не успела.

– Вы что хотели? – раздался спокойный голос у меня за спиной. Я резко обернулась – даже не услышала, как в комнату вошла молодая черноволосая медсестра. Она выжидающе смотрела на меня, спокойно и беззлобно. Наверно, если бы меня застукала Вера Ивановна, я бы точно дар речи потеряла от неожиданности, но «добрая» медсестра не внушала никакого страха, и я быстро нашлась, что сказать.

– Таблетку мне надо, – страдальчески, чуть ли не плача, заныла я.

– Какую? Я еще не звала пить таблетки, за водой сначала сходите.

– Мне другую. От желудка, – пояснила я, хватаясь за живот и сгибаясь пополам. – Переела бутербродов, похоже, живот болит, сил нет.

– Фамилию назовите, – оперативно велела кудрявая. Я назвалась, и медсестра стала перебирать папки, отыскивая мое назначение. Я пристально следила за ее действиями, пытаясь разобрать каракули медицинских работников и запомнить, где лежат документы моих соседок. Но сделать это в подобных условиях оказалось невозможно – слишком непонятный почерк у врачей и слишком быстро медсестра их перекладывает.

Она открыла зеленую – теперь хотя бы знаю, как выглядит мой документ – и быстро прочитала историю моей мнимой болезни.

– Так, рвоту после завтрака вызывали? – деловито спросила кудрявая. Я отрицательно помотала головой.

– Говорите только честно, – велела женщина. – Если хотите, чтобы я вам дала нужные таблетки.

– Честно, нет! – заверила я ее. – У вас манная каша странная…

– Вы же про бутерброды говорили? – подловила меня медсестра. – А к каше вы даже не притронулись, я все прекрасно видела.

Отлично. Значит, и она будет следить за мной, поняла я. А еще «добрая» называется…

– Да вы сами-то едите то, что тут дают? – вскинулась я. – Вообще не понимаю, мы ж все тут бешеные деньги платим, а кормят нас, как скот, даже хуже! Я только второй день здесь, но, знаете, хожу голодная! Мой муж узнает и заберет меня отсюда! Если кормить нормально не будут.

– В нашей клинике строгий регламент относительно еды, – ни капли не рассердилась на мое негодование кудрявая. – Да, пищу здесь не солят, сахар не добавляют, ничего не жарят – только тушение и варка. Поэтому с непривычки вам все кажется невкусным. Но эта еда – самая полезная, у нас пациенты и с болезнями желудочно-кишечного тракта лежали, никто на обострение и даже боли не жаловался.

– Так не только я вашу… пищу есть не могу, – стояла на своем я. – Вы, если так за всеми наблюдаете, заметили, что кашу почти никто не ел, а одна пациентка – та вообще только салатом оливье питается!

– Каши на завтрак обязательны, – возразила медсестра. – Если вам не нравится наша еда, попросите родственников, чтобы приносили вам домашнюю. Запрещаются только жирные и жареные блюда, а также различные салаты, которые могут испортиться. Фрукты, овощи, а также кисломолочные продукты допускаются. Шоколад можно, но в ограниченном количестве. Ну и, конечно, никаких спиртосодержащих напитков. Соки, морсы и компоты можно, а вот сладкую газировку у вас отнимут. Впрочем, пакеты с передачами мы проверяем, поэтому не беспокойтесь.

Произнеся эту тираду, кудрявая открыла ящик, вытащила пузырек и протянула мне маленькую таблетку.

– Возьмите, это обезболивающее, при желудочных болях. На запор, диарею не жалуетесь?

– Какая диарея, с чего? – возмутилась я. – С двух кусков хлеба, что ли?

– Значит, выпейте, – разрешила медсестра. – Берите воду, сейчас будут таблетки раздавать.

Я поблагодарила кудрявую и пошла за стаканом. Опять придется спрашивать воду у деда, скорей бы Андрюха приехал!

После выдачи лекарств нас разогнали по палатам. Дед мимоходом пояснил, что сейчас будут ставить капельницы. Как откосить от этой процедуры, я не придумала и боязливо ждала, когда наступит мой черед. Не успела светловолосая медсестра воткнуть мне в вену иголку-«бабочку», а я уже завалила ее расспросами, что такое мне собираются вводить.

– Всего лишь витамины, – успокоила меня та. Сегодня мне везло на порядочных работников клиники – весь персонал демонстрировал вежливость и внимательность к пациентам и к моей особе в частности.

Женщина ловко ввела иголку в мою вену так, что я даже не почувствовала боли, и быстро прокапала мне систему. Как ни странно, после бессонной ночи я чувствовала себя вполне бодро, и даже несмотря на отсутствие привычного крепкого кофе по утрам, спать мне не хотелось. Напротив, я жаждала действовать, мне хотелось воплотить все свои идеи касательно расследования происшествий в клинике. Переполненная энтузиазмом, я схватила книжку и вышла в общий коридор. Сделаю вид, что увлечена чтением захватывающей повести, а параллельно понаблюдаю за окружающими.

В одиннадцать нам объявили, что наступил час телефонных разговоров, и все пациенты оперативно выстроились в очередь за мобильниками. Даже дед, и тот оживился – видать, есть родственники, кто-то же таскает ему передачки. Однако своей очереди я дождаться не успела – незнакомая мне санитарка громко назвала мою фамилию.

– На свидание, – объяснила она мне. Я поспешила в коридор – наконец-то встречусь с Мельниковым, ура, моя жизнь налаживается!

Мы с Андрюхой разместились за столом, украшением которого теперь служила новогодняя елка. Я помнила наказ Кирьянова не говорить о расследовании в стенах помещения, но меня-то пока волновали другие, более насущные вопросы. Первым делом я пожаловалась на жуткую больничную кухню.

– Ты мне пожрать хоть принес? – голосом капризной жены спросила я. Мельников спокойно покачал головой.

– Ты не просила, – объяснил он. – Откуда я знал?

– Так, срочно дуй в магазин, буфет или столовую, – приказала я. – Я есть хочу, сижу на хлебе и пакетиках чая!

– Что-то по тебе не видно, – хмыкнул муженек. – Выглядишь бодрой и пышешь здоровьем!

Я сердито пшикнула на него и возмущенно зашептала:

– Ты чего, совсем олух? Ты же мой муж, и тебя волнует моя нездоровая худоба!

– Я и говорю, вот тебе случай войти, так сказать, в образ, – так же тихо парировал Андрей. – Похудеешь немножко, и, может, тебя повысят до анорексички!

– Замолкни, – обозлилась я едва слышно. – Короче, тащи все съедобное, только не каши и не портящиеся продукты. Что больным из вкусного прут, то и купи. Понял? Да, и сигарет тоже. И кофе. Обязательно! Можно еще чай, я тут у деда одного таскаю все подряд.

– Не боишься, ревновать начну? – попытался пошутить Андрей. Я скорчила ему рожу.

– Без еды не возвращайся! – напутствовала я его. – А то моя голодная смерть будет на твоей совести!

Пока Андрей выполнял мои поручения, я снова зашла в свое отделение. Предупредив кудрявую (звали ее, как я узнала, Елена Владимировна), что муж еще вернется, я уселась за стол и стала ждать, когда кто-нибудь из пациентов составит мне компанию. Уткнула глаза в книгу, но мысли мои были заняты совсем не перипетиями лихо закрученного сюжета. Я думала, как бы мне ловко стащить назначения больных, но пока в голову ничего не лезло. Медсестра почти безвылазно сидит в своем кабинете, выходит только на время обеда и ужина или когда выдает таблетки. При всем своем желании я не могу незаметно зайти в кабинет, ведь если в нем никого нет, комната находится под наблюдением персонала. Остается только надеяться на счастливую случайность – вдруг мне каким-то волшебным образом повезет, и что-нибудь произойдет, и я таки проникну в кабинет.

Я попыталась подумать о чем-нибудь приятном. Вот скоро придет Андрюха, притащит мне нормальную еду, и я смогу хотя бы утолить голод. Я вдруг вспомнила предсказание гадальных костей, выпавшее мне перед моей госпитализацией. Там говорилось о трудных и голодных временах, и я все не могла понять смысл гадания. Мне стало весело: и правда, времена у меня сейчас голодные – разве могла я предположить, что буду рада жалкой краюхе хлеба?

Можно, конечно, снова попытать счастья и раскинуть кости, но я почему-то не спешила воспользоваться подсказкой высших сил. Я для себя решила прибегать к гаданию в крайних случаях – когда ситуация будет совсем тупиковая и ничего иного не останется. Первым делом все-таки поем, на голодный желудок соображается плохо.

Стоп. Разбежалась – поем. Да, Иванова, ты точно сдаешь. Сейчас провалила бы все задание своим глупым поведением. Как я могла забыть, что лежу в клинике не просто так! У меня же мало того депрессия, так еще и приступы булимии, которые, по легенде, я должна тщательно скрывать! Если я ем, то ем тайком, а потом по всем правилам бегу в туалет и вызываю рвоту! К тому же я совершенно не отыгрываю депрессию – болтаю со всеми подряд и демонстрирую самое оптимистичное настроение. Конечно же ходить и ныть, как все плохо, – слишком глупо и неестественно. Вспомним Лену Семиренко. Можно взять какие-то элементы поведения с нее – к примеру, зависание посреди разговора, ответы невпопад…

А непортящуюся еду, которую мне принесет мой сфабрикованный супруг, пожалуй, надо куда-то запрятать. Я читала, что подобная черта характеризует булимичек – они делают так называемые схроны, то есть места, куда тайком складывают все съестное, а потом, когда у них начинается так называемый приступ обжорства, поглощают свои припасы. Ну и впоследствии, понятно, в туалет, и…

Меня передернуло от мысли, что придется для правдоподобности вызывать у себя рвоту. При отравлении, понятно, без этого не обойтись, но, согласитесь, процедура малоприятная. Я вообще не понимала, как подобным можно заниматься несколько раз в день. Единственная моя надежда на бдительных медсестер и санитарок, которые помешают мне воплотить свой коварный замысел. Ну почему я согласилась на булимию, почему не ограничилась депрессией? Анорексию, конечно, изображать сложнее. Для меня. Отказаться от трех, а лучше от четырехразового питания я себя заставить могла с трудом. Если уж другого варианта нет, пришлось бы. Но я посчитала, что из двух зол выбираю меньшее, и пожалуйста, теперь придется следовать своей роли до конца.

Подавленное состояние изображать не пришлось – вид от осознания всех тягот нынешней жизни у меня был весьма унылый. Даже вернувшийся с пакетами Андрюха заметил перемену моего состояния.

– Ты чего хмурая такая? – удивился он, когда мы уселись друг напротив друга за столиком свиданий. – Я тебе фруктов всяких накупил, йогурты еще, печеньки…

– Какие мне тут печеньки! – шикнула я на него. – Подумал, как я это буду есть? Все ж выблевывать придется!

– Ладно, не расстраивайся! – шепотом приободрил меня товарищ. – Ты в комнату пакет отнеси и ешь, пока никто не видит!

– У меня соседки, – печально сообщила я. – Вроде лежачие, но кто их знает? Вдруг притворяются? Я тут всех подозреваю, даже деда. Пока никаких доказательств и улик нет, никого нельзя исключать из списка преступников.

– Ну что я скажу, Тань… рабо… то есть обязанности у тебя такие. Дорогая, – последнее слово Мельников произнес достаточно громко. – Я тебя люблю, на Новый год мы с тобой на каток пойдем.

Последующий наш разговор состоял из подобных розовых соплей, как я называла про себя общение из разряда «любимый – любимая». Я спросила Андрея, когда мне можно будет выйти подышать свежим воздухом, надеясь, что врач, какой бы суровой она ни была, не станет препятствовать оздоровительным прогулкам. Мельников пообещал, что обязательно поговорит с Анной Викторовной и сделает это сегодня же.

– Я завтра в это же время приеду, – по-обещал мне Андрей. А я погрузилась в глубокие раздумья: с одной стороны, необходимо изображать симптомы своего заболевания, чтобы отмести от себя ненужные подозрения, а с другой, если я буду «плохо себя вести», гулять мне не позволят. Вдруг я что-нибудь навру мужу, а сама в кусты – выворачивать себя наизнанку? Я понятия не имела, как мне быть. Хотя, если дед назвал Елену Владимировну доброй, она, может, и не будет свирепствовать? Ведь я – психически больной человек, у меня расстройство пищевого поведения. Рада бы, мол, вести себя как нормальный человек, но не могу, не повезло мне. А что, думаете, приятно после каждого приема пищи бежать в туалет и очищать свой желудок?

Эти размышления несколько меня успокоили. Елена Владимировна внимательно проверила мою передачку, отдала санитарке йогурты, ряженку и еще какие-то кисломолочные продукты, чтобы поставила в холодильник, а мне оставила сверток с апельсинами, яблоками, огурцами (гм, странный выбор, огурцы-то мне на что?), ванильными печеньями и пакетом виноградного сока.

– Сок выпей сегодня, – велела мне медсестра. – Если завтрашняя смена увидит недопитый пакет, сразу же выбросят. У нас пытаются прятать на подоконнике, но, сама понимаешь, не прокатывает. Если уж не выпьешь, отдай в холодильник.

Я пообещала выполнить все указания и потащила свою добычу в палату. Была не была, приступлю к отыгрышу роли. И почему нельзя сначала поесть по-человечески, а потом изображать приступ булимии?

Соседки лежали точно в таком же положении, в каком я их и оставила. Вообще не шевелятся, про себя поразилась я. Ну и кошмар, вот не пожелала бы такой судьбы. Хотя кто знает, может, передо мной – талантливые актрисы, а не жертвы врачебного произвола? Если это так, то со своей задачей они справляются куда лучше меня. А еще детектив со стажем называется!

Я аккуратно сложила почти все фрукты в ящик. Спрятала, называется. А где тут еще сделаешь схрон? Только в ящике соседа. Нет, так не пойдет. Жаль, я не посмотрела, а низкокалорийные продукты, те же самые фрукты, булимички тоже выблевывают? Или они прибегают к своей излюбленной мере только в случае поедания жирного и сладкого?

Поломав еще голову над этим вопросом, я не выдержала, воровато оглядываясь, схватила большое красное яблоко и вгрызлась в него зубами. Если кто-то войдет из персонала, изображу, что мне стыдно за себя, и тут же примусь прятать огрызок. Сейчас я чувствовала себя настоящей преступницей, которую, того и гляди, засекут на месте кровавого убийства. В такой напряженной нервной обстановке я не то что не получила удовольствия от поедания спелого фрукта, но даже не почувствовала его вкуса. Подумав немного, я съела и огрызок с семечками – булимички ничего не выкидывают. Так, далее по сценарию следует запихнуть в себя что-нибудь еще, желательно не из категории фруктов. Печенье – единственное, что у меня есть. Ладно, недолго думая, я приговорила полпакета ванильных крекеров, остальное старательно запихала в глубь своей сумки. Ага, у меня еще есть огурцы. Вроде следую правилам: были фрукты, мучное, теперь овощи. Я было пожалела, что не прихватила йогурт из пакета, но потом поняла, что это к лучшему: рвоты я попытаюсь избежать всеми способами, а вот за желудок свой страшно. Не привык он к подобному сочетанию продуктов.

Я быстро схрумкала огурец – надо же, и без соли вкусно! – а потом поняла, что больше в меня ничего и не влезет. Похоже, за вчерашний день я приучила себя довольствоваться малым количеством еды. Сейчас же я почувствовала себя так, словно хорошо поела на каком-нибудь праздничном застолье. Итак, теперь приступим к самому неприятному – процедуре в туалете. Я очень надеялась, что в коридоре сидит кто-нибудь из санитарок. Изображу тогда странное поведение, чтобы за мной проследили и помешали осуществить свой мерзкий план.

Как назло, за столом никого не было – ни больных, ни медперсонала. Я уныло поплелась в туалет. Кто-нибудь должен меня увидеть или услышать! Так, какие звуки производит человек, которого выворачивает наизнанку?

А вот в уборной меня ждал неожиданный сюрприз. Я все-таки наткнулась на толстушку с сигаретой. Та преспокойно выпускала дым изо рта и задумчиво смотрела на раковину. Я растерялась. С одной стороны, хорошо – не могу же я вызывать рвоту прилюдно! А с другой – мне надо показать симптомы своей болезни медсестре или санитаркам. Придется ждать, пока девушка освободит уборную. И как назло, я упускаю возможность завести с ней разговор.

Толстушка меланхолично выбросила окурок и плавно обошла меня по кругу, вроде заметила человека, но, как тут водится среди пациентов, никакого интереса ко мне не проявила. Сплошные интроверты, подумала я и поплелась к дырке унитаза.

Я засунула два пальца в рот и склонилась над зияющей канализационной пропастью. В конце концов, никто не заставляет мне демонстрировать весь процесс! Я могу изобразить попытки вызвать рвоту, но не саму рвоту. По-моему, мой вид ясно говорит о моих намерениях. Постою так минут пять и, если никто не нарушит мое уединение, спокойно пойду в палату.

Но ни больные, ни санитарки уборную посещать не торопились. В конце концов мне надоело созерцать канализационный смыв, и я с облегчением разогнула спину. Решила, что буду бегать в туалет после завтраков, обедов и ужинов и изображать из себя ненормальную. Решение меня успокоило, и я вышла в коридор.

До самого обеда я молча сидела за столом и делала вид, что читаю книгу. Небольшое оживление больничной жизни произошло благодаря тому, что включили телевизор – несколько пациентов, а именно толстушка с оливье да двое «непонятных» уселись на пустых кроватях и стали по очереди переключать каналы. Я с интересом наблюдала за ними поверх своего томика. Пухленькая хотела смотреть слезливую мелодраму, которая совершенно не устраивала парня повыше: когда пульт попадал в его руки, он неизменно переключал телевизор на спортивный канал. Футбол, похоже, нравился одному ему: сосед настаивал на просмотре новостей. Мысленно я «болела» за толстушку: в мелодраме можно хотя бы следить за развитием сюжета, а в новостях я давно разочаровалась. Футбол же не понимала никогда в жизни. Победа не доставалась никому – как только пульт оказывался свободным, кто-нибудь упорно нажимал на свою кнопку. Я бы на их месте договорилась: мол, столько времени смотрим одну передачу, столько другую и столько третью. В конце концов наблюдать за их молчаливой войной мне надоело, и я заскучала. Куда, интересно знать, подевался мой знакомый дед? С ним мы хотя бы в карты сыграли, и то разнообразие. Напрасно я поглядывала в сторону мужской палаты – скрасить мое одиночество единственный знакомый так и не пожелал.

Странное дело, но и на обеде я его не видела. Я тоскливо размазывала по тарелке очередной шедевр больничной кулинарии – какую-то неведомую похлебку – в компании пустых стульев. Может, его выписали? Вполне вероятно, больные здесь ведь не лежат вечно. Но сама я в это не верила. Почему? Может, потому что не догадалась, чем болен мой добрый знакомый? И потом, он так ждал возвращения Сазанцева, значит, раньше бы его точно не выписали. А вдруг он, не ровен час, внезапно отбросил коньки? Да нет, тоже вряд ли. По отделению сразу же разнесся бы слух о смерти пациента, да что говорить – весь персонал стоял бы на ушах.

Не в силах больше терпеть всю эту неизвестность, я не выдержала и после обеда подошла к кудрявой медсестре.

– Елена Владимировна, а почему Евгений Игоревич не пошел есть? – изобразила я святую невинность. – А то, может, он не слышал, как зовут, остался без обеда…

– Успокойся, у нас никто голодным не ходит, – уклончиво ответила та. – Об этом мы заботимся.

Как же, держи карман шире, хмыкнула я про себя. С ваших помоев точно сыт не будешь.

Я не хотела привлекать к своей персоне лишнего внимания настойчивыми расспросами и решила дождаться раздачи таблеток. Сию процедуру проходят все, кроме лежачей Насти. Однако когда все пациенты дружно глотали пилюли, деда среди них не было. Не явился он и на ужин. Я дождалась момента, когда санитарки ушли вниз по каким-то своим делам, а старшая сидела у себя в кабинете, и попыталась заглянуть в мужскую палату. Перед вечерней раздачей таблеток почти все больные, за исключением моих невменяемых соседок, Насти и Евгения Игоревича, как официально звали деда, воевали за право смотреть телевизор. Почему-то сегодня звук был включен особенно громко – странно, что Елена Владимировна не распорядилась его убавить. Но это было мне на руку. Я тихо подкралась к закрытой двери в комнату мужчин и приоткрыла дверь. В поле моего зрения оказалась лишь одна кровать напротив, остальные были не видны. Но даже через звук орущего телевизора я явственно различила жуткие, полные страдания стоны – как будто кого-то пытали. У меня мороз пробежал по коже – что творится с человеком, который издает такие звуки?

Я открыла дверь пошире, чтобы проникнуть в палату, но в этот самый момент услышала позади четкие, быстрые шаги. Боясь, что меня застанут на месте преступления, я отпрыгнула от двери и увидела приближающуюся ко мне санитарку.

– Вы что хотели? – строго осведомилась она у меня. – Ваша палата напротив. Ошиблись?

– Э… Услышала, что стонет кто-то, – решила я действовать в открытую. – Человеку плохо!

– Ступайте в свою комнату! – бескомпромиссно велела женщина. – Заходить в чужие палаты запрещено.

Мне ничего не оставалось делать, кроме как подчиниться. И кости кидать не нужно, чтобы понять: в больнице творятся темные делишки. И чем дальше, тем сильнее мне хотелось во всем этом разобраться.


Глава 9

Этой ночью я всеми силами пыталась не уснуть – собиралась проследить за таинственным невидимкой, лазающим по гостиной. Если мне повезет и медперсонал будет спать, как в прошлую ночь, я смогу проникнуть в кабинет старшей медсестры и выкрасть папку с документами. Так как днем Елена Владимировна ни на минуту не покидала кабинет, у меня не было ни единой возможности добраться до заветных бумаг. Я не могла позволить себе просто так просиживать штаны в лечебнице и ничего не делать. Времени у меня в обрез, поэтому придется пойти на риск.

Спать мне не давали стоны из соседней палаты – несчастный страдалец, похоже, вконец измучился от терзающей его боли, и я удивлялась, почему ни медсестра, ни санитарки не дают ему никаких обезболивающих. Сомнений быть не могло – кричал дед, больше некому. Так что у него за болезнь, хотелось бы мне знать. Судя по всему, нечто серьезное, но мне не хватало медицинских знаний, чтобы поставить ему диагноз. И потом, впервые слышу, что психические болезни могут проявляться таким образом. Хотя, если взять наркоманию, пациент может орать из-за ломки. Стало быть, дед – наркоман? Сложно поверить, но ничего другого я придумать не могла.

Предыдущая бессонная ночь давала о себе знать. Временами мои глаза закрывались против воли, я погружалась в дрему, выпутываться из которой было мучительно. Стрелки наручных часов ползли медленно – еще не было и полуночи, глупо надеяться, что санитарки уснут так рано. Им же надо показать хотя бы видимость бодрствования. Придется ждать как минимум до двух часов ночи. Может, позволить себе поспать до этого времени? Но я рискую упустить своего фантомного невидимку.

И я продолжала бороться с собой. Взяла сигареты, отправилась на разведку в туалет – посмотреть, может, Елена Владимировна уже спит, о чем я узнаю по закрытому кабинету. Увы, не повезло – старшая медсестра сидела за столом, что-то печатала на компьютере. Вид у нее был бодрый и сосредоточенный. Вполне может статься, что она спокойно будет заниматься своими делами всю ночь, сдаст смену и только дома отоспится. Эх, надо было воровать папки вчера – когда Карга и санитарки спали сном праведников. Но что толку злиться на себя за промах – исправить я ничего не смогу. И я отправилась курить.

Однако в эту ночь удача не соизволила явить мне свою улыбчивую физиономию – терзала я себя напрасно. Даже после двенадцати ночи по коридору сновали санитарки, и надеяться на то, что мне удастся напасть на след ночного «вора», было глупо. В конце концов я решила позволить себе отдых и закрыла глаза, твердо пообещав на следующий день выполнить задачу-максимум, не упуская ни единой возможности докопаться до правды.

Утренняя мантра «кипяток» нагло выдернула меня из тревожного сна. Я растерла сонные глаза, зевнула и уселась на кровати. Чувствовала я себя так, будто вовсе не спала, а разгружала тяжелые тюки. Вытащила сразу два пакетика растворимого кофе – Мельников покаялся, что обежал все магазины в окрестностях, коих насчитывалось совсем немного, но черного не нашел, – и выползла в коридор. Толстушка с оливье уже сидела за столом, прихлебывая нечто из пластмассового стакана. Я попыталась размешать непонятный порошок в совсем не горячей воде и составила ей компанию.

– Доброе утро, – попыталась я завести беседу. Девушка на сей раз явила чудеса разговорчивости и поздоровалась в ответ. Это меня немного взбодрило – куда лучше, чем ароматизированная жижа, которую я в себя запихивала.

– Меня Таня зовут, – продолжила я наше знакомство. Толстушка назвалась Олей.

– Часто здесь пациенты орут? – поинтересовалась я. – Всю ночь из соседней палаты стоны доносились, как тут уснуть?

– Это еще ничего. – Толстушка все-таки оказалась словоохотливой. – Когда я только поступила, вообще кошмар творился. Положили мужика после герыча, так он всю ночь вопил благим матом, то убить всех грозился, потом маму звал. Полежишь тут с недельку – ко всему привыкнешь.

– А сегодня ночью тоже наркоман был? – попыталась я установить болячку деда.

– Да кто ж его знает, – пожала плечами Оля. – Я последнее время очень крепко сплю, ничего не слышу. И хорошо высыпаюсь! – добавила она довольно. Мне оставалось только молча ей позавидовать.

Общительность толстушки возросла еще больше, когда мы вместе отправились курить. Она с легкостью выложила про себя всю подноготную – не стесняясь, рассказала, что лежит с алкоголизмом, мол, еще со школьной скамьи подсела на пиво и самостоятельно не смогла бросить пагубную привычку.

– Вначале вовсе внимания не обращала, – откровенничала она. – Ведь не грех вечером за сериалом пропустить баночку-другую. А потом познакомилась с парнем, замуж собралась. В престижную компанию устроилась. Вроде все хорошо, а платья на талии не сходятся, да и муж будущий намекать стал, мол, пора, Оля, прекратить каждый вечер с пивом и чипсами расслабляться. Во-первых, разнесет как на дрожжах, пивной живот и прочее. Да и женский алкоголизм – штука тяжелая.

– Силы воли у меня почти нет, – грустно изрекла толстушка. – А мой молодой человек спортивный, каждое утро на стадионе бегает, даже марафон бежал! Он все меня с собой звал на тренировку, но я утром поспать люблю, на работу к десяти часам с трудом поднимаюсь. Один раз вечером пошла с ним бегать, но пожалела – мало того, там девушки круги нарезали, все как одна спортивные, подтянутые. Я на их фоне выглядела жуткой коровой! Даже круга не пробежала – задыхаться стала, курение виновато. И устала сильно, так обидно было! А он подначивает – мол, если б ты, Оля, вечером бегала, а не за сериалами пиво свое лакала, то спокойно бы мне компанию составляла. Ну я и поняла, сама пить не брошу, а к Новому году хочется новую жизнь начать, вроде здоровое питание, спорт там, отсутствие алкоголя…

– И долго лечишься? – поинтересовалась я.

– Курс на полторы недели рассчитан, – пояснила Оля. – Вообще, мы ж платно лежим. Я имею в виду наркологию. Я решила, что надежнее пролечиться до конца, а потом, для верности, хочу укол сделать. Он за отдельную плату, но говорят, классная штука – можно годы не притрагиваться к выпивке и даже не думать о спиртном!

Я прикинула, что моя новая знакомая, судя по времени ее пребывания в лечебнице, наверняка запомнила Карину, и перевела беседу на нужную мне тему.

– А у меня тут подружка лечилась, – «вспомнила» неожиданно я. – Карина Семиренко, вы, наверно, знакомы с ней?

– Да я как-то мало с кем общалась, – махнула рукой Оля. – Когда меня положили, почти одни мужики были, еще, правда, две тетки из второй палаты и эта… Жанка еще. Но я в коридор легла, там прохладнее, жару ненавижу, понятно, с тетками только в столовой пересекалась. Они, по-моему, тронутые на голову. Жанка тоже со странностями, я даже не знаю, с чем она тут. Депресняк, поди. А с мужиками пару раз в курилке пересекалась.

– Карина совсем молоденькая. – Я отметила про себя, что теперь знаю имя Сироты Казанской – по описанию, Жанна – это она и есть. – Худенькая такая девушка.

– Ну да, была такая, – пожала плечами Оля. – Я ее молчуньей прозвала. У нас пару раз общие сеансы психотерапии были, так из нее никто слова не мог вытащить. Я-то думала, нас по диагнозам распределят – ну, алкоголики-наркоманы отдельно, депрессивники отдельно. А народу мало, поэтому, наверно, в кучу собрали.

– А как проходят сеансы? – заинтересовалась я. – Они часто бывают?

– Не-а, один-два раза в неделю. Я один раз фильм смотрела про реабилитационный центр. Забыла название, там про девчонку одну, правда, она не с психическим расстройством, а колясочница. Вроде после аварии ее парализовало, и там в этом центре с ними психолог работал. Эх, на Западе, там все по-другому. Сеансы каждый день, все больные по очереди рассказывают про свое состояние, что кому снилось ну и прочую ерунду. А у нас в больнице сеанс вроде как для галочки. Мы сначала тесты заполняли, с вопросами – один, я поняла, на депрессию и еще на внимание и память. Заполнили, бумажки психолог собрал, ничего не посмотрел. Потом просто спросил, кто как себя чувствует. А девчонка эта молча просто сидела, когда до нее очередь дошла, так слова не сказала. Ее пропустили, других стали спрашивать.

– А второй сеанс так же прошел?

– Не, мы ничего не писали. Я думала, нам результаты тестов хоть скажут, ну вроде кто ты по психотипу, насколько хорошая память и прочее. Мне вот интересно, какая у меня память. Вдруг из-за пива нарушения в мозгу, это ж знать надо! А психолог вообще ничего не сказал – только, как себя чувствуете, спросил, и всё. Нормально, да? Клиника еще называется!

– Карина и в тот раз молчала? – Я настойчиво возвращала толстушку с оливье к нужной мне теме.

– Так ее на втором сеансе не было, – спокойно пожала плечами Оля. – Ты ж в курсе должна быть, раз вы дружили. Она где-то таблетки нашла и наглоталась. Ну и померла, понятное дело. Дурында, честное слово. Молодая, симпатичная – жить еще и жить, а она счеты с жизнью свела. Хотя если больная на всю голову, все понятно.

Выходит, Карина не дождалась второго сеанса, заключила я про себя. Вот только ошибаешься ты, Оля. Не могла девчонка так беспричинно умереть по своей воле. Но я предпочла не разубеждать свою словоохотливую собеседницу – ее, похоже, совершенно не волнуют судьбы других пациентов.

Наш разговор был прерван извещением о завтраке. Толстушка обрадованно устремилась к двери, я же с завистью вспомнила об ее аппетитном салатике. Эх, надо было узнать, почему ей разрешают питаться скоропортящимся продуктом. В следующий раз закажу Мельникову, чтобы притащил мне тоже оливье или крабовый.

За столом я опять сидела в гордом одиночестве. Если дело дальше так пойдет, подсяду хотя бы к Оле – раз с ней разговорилась, буду извлекать сведения из жизнерадостной толстушки. Я оглядела столовую, запоминая присутствующих. И тут заметила, что не только я сижу в одиночестве – прямо напротив моего стола находилась Настя Казакова собственной персоной! Нас с ней объединяло не только отсутствие соседей по трапезе. Как и я, Настя стойко игнорировала отвратительную на вид манную кашу. К хлебу она тоже не притрагивалась, только меланхолично отхлебывала из чашки какао. Я заявила поварихе – опять была та, которая посимпатичнее, – что завтракать кашей не буду, и вытащила из пакета несколько йогуртов. Повариха было начала настаивать, что надо есть по утрам только кашу и ничего другого, но я мило ей улыбнулась и пообещала исправиться. Мол, непременно начну питаться больничной едой, но, видите ли, йогурты скоро испортятся, а выкидывать жалко.

Настя допила свое какао – сегодня она выглядела значительно лучше, чем вчера, по крайней мере, в столовую спустилась самостоятельно, – и встала из-за стола, намереваясь отнести тарелку на пункт раздачи. Не успела – худенькую фигурку девушки загородила взявшаяся откуда ни возьмись Карга в розовом. Вот тебе и на – Вера Ивановна, собственной персоной! А что она, позвольте узнать, тут делает? Персонал ведь работает сутки через четыре, сегодня должна быть другая медсестра. А может, заменяет кого?

Далее события развивались драматично. Карга без лишних слов тяжелой рукой опустила Настю на стул, выхватила из ее рук ложку и, зачерпнув белую жижу, принялась пихать ее в лицо девушки. Та оказала сопротивление – даже странно, что столь хиленькая девчонка лелеяла надежду отбиться от крупной медсестры. Казакова попыталась оттолкнуть от себя ложку, однако Вера Ивановна мгновенно пресекла ее действия. Свободной рукой Карга сгребла Настю в охапку, заломив девушке обе руки назад. Несчастная жертва манной каши стойко держала оборону – похоже, решила отбиваться до последнего. Но к гадалке не ходи, понятно, за кем окажется победа – медсестра бескомпромиссно пихала ложку в Настю, а той ничего не оставалось, кроме как опустить голову и уткнуться в стол. Я возмущенно встала из-за стола и подошла к Карге с ее жертвой.

– Перестаньте издеваться над девчонкой! – вступилась я за Настю. – Не хочет человек есть вашу кашу, что вы в нее вцепились? В конце концов, ваша еда совершенно отвратительная, я ей дам нормальный йогурт, его хотя бы есть можно!

Вера Ивановна, не ослабляя своей бульдожьей хватки, резко обернулась и зыркнула на меня поросячьими глазками.

– Мельникова, не лезь не в свое дело! Быстро наверх, пока я за тебя не взялась!

Первым моим порывом было продемонстрировать мерзкой тетке свое владение единоборствами – черный пояс по карате мне выдали не просто так! – но я вовремя остановилась. Во-первых, если я скручу ее, сразу станет ясно, что Таня Мельникова – отнюдь не бедная депрессивная булимичка, а раскрывать карты еще не время. И во-вторых, пока старшая медсестра воюет с Казаковой, у меня есть шанс проникнуть в ее кабинет!

– Вы – злая, жестокая и бесчувственная женщина! – пылко возопила я, одновременно показывая негодование и беззащитность, а затем быстро ретировалась, так и не узнав, чем закончится неравная схватка.

В отделение я вернулась раньше других пациентов – около входной двери дежурила лишь санитарка. Дверь в кабинет медсестры была закрыта. Я быстро направилась в палату. Санитарка мельком взглянула на меня и тут же уткнулась в мобильник, полностью завладевший ее вниманием. Так, дело за малым – надо ее отвлечь, чтобы кабинет медсестры остался без присмотра, быстро открыть дверь, поставить «жучки», выкрасть папку, и…

Мои мысли прервали приглушенные голоса, доносившиеся из мужской палаты. Комната была закрыта; я тут же забыла о своих планах и прижала ухо к двери, благо санитарка не обращала на меня никакого внимания, кроме того, я находилась вне поля ее зрения.

Оба голоса оказались знакомыми. Один, возмущенный, принадлежал деду, другой я тоже раньше слышала, только не помню где. Я напрягла весь свой слух, стараясь понять, о чем они спорят. До меня доносились лишь отдельные фразы, в основном они принадлежали деду – он явно был раздражен и зол.

– Вы мне обещали! – клокотал яростью Евгений Игоревич. – Вы говорили, что поможете мне, вы обещали!

Ответ я не разобрала – слишком тихо разговаривала собеседница.

– Где ваше поганое лечение? Вы что, думаете, я просто так занимаюсь вашим заданием?! Я стараюсь, как могу, вы обещали! Вы нагло пользуетесь моим состоянием, вы…

Деда перебили, однако на сей раз голос визави звучал громче. Мне удалось вычленить из ответа несколько слов – что-то вроде «таблетки закончились» и «распоряжение».

– Если такое еще раз повторится, я… – Внезапно дед осекся, и я расслышала шум шагов – больные возвращались с завтрака. Меня тут же сдуло к противоположной двери. Я юркнула в палату, оставив для себя узкую щелочку – посмотреть, кто выйдет из комнаты. Не прошло и пары минут, как дверь мужской палаты отворилась, и я увидела стройную высокую фигуры Снежной королевы, которая, исполненная непоколебимой уверенности и спокойствия, прошествовала в коридор.

Я лихорадочно обдумывала услышанное. В моей голове выстраивалась логическая цепочка: вчера дед не выходил из палаты, видимо, мучился от какого-то приступа или припадка. Из разговора с Олей я сделала вывод, что, возможно, дед – наркоман, однако подслушанные обрывки его ссоры с врачом указывали на неверность этого предположения. Дед обвинял Снежную королеву, что она не выполняет какого-то обещания. Стало быть, между больным и врачом существует некая договоренность. Анна Викторовна еще говорила о таблетках, которые закончились. Отсюда следует вывод: деду выписывают некие лекарства, а в обмен на них он выполняет какое-то задание.

Мне было необходимо сосредоточиться и хорошенько поразмыслить над подслушанной ссорой. Я схватила свою куртку, сунула в карман новую пачку сигарет и отправилась в туалет. Надеюсь, мне удастся придумать что-нибудь дельное.

Вопреки моим ожиданиям, уборная не пустовала. На корточках, прислонившись к стене – прямо напротив унитазов, – скрючилась тщедушная фигурка. Девушка, а я без труда узнала Настю, судорожно всхлипывала. Весь ее вид выражал отчаяние и боль.

Я поняла, что Вера Ивановна, видимо, одержала безоговорочную победу над несчастным ребенком и запихнула-таки в нее свою омерзительную кашу. На месте Насти я бы тоже, мягко говоря, расстроилась – мало того что вкус у блюда отвратный, так еще и обидно: вон другие пациенты спокойно оставляют целые нетронутые тарелки, толстушка – та и вовсе питается своим оливье, а Карга в розовом выбрала именно Казакову на роль козла отпущения. Понимаю, как тут не разреветься от подобной несправедливости!

Девушку было искренне жаль. Я подсела к ней на корточки и осторожно положила руку на костлявое, угловато торчащее плечико. Настя только зашлась в новых рыданиях.

– Ну тихо, тихо, – погладила я ее по голове. – Не переживай ты так! Завтрак прошел, больше тебя никто ничего не заставит есть!

– Она каждый раз меня достает! – расслышала я перемежающиеся всхлипами жалобы. – Ненавижу ее, она мерзкая, злая убийца! Она хочет меня отравить!

– Ну от каши, даже такой, максимум что может быть – это несварение желудка да рвотный рефлекс, – возразила я. – Она просто противная, но не ядовитая. Успокойся, все позади!

– Ага, еще обед и ужин! – истерила Казакова. – Снова она, ненавижу ее!

Настя и не думала успокаиваться – напротив, ее рыдания только усиливались. Иногда я вообще не понимала, что она говорит – слова проглатывались, обрывались, перемежаясь сетованиями на Веру Ивановну. Не зная, как успокоить девчонку, я протянула ей сигарету.

– Куришь? – спросила я. Настя отрицательно помотала головой, но сигарету взяла. Я щелкнула зажигалкой, девчонка затянулась и на время перестала биться в истерике. Про себя я порадовалась, что нашла способ более-менее привести ее в чувство. Некоторое время мы с ней просто молча курили. Когда сигарета истлела до окурка, Казакова озлобленно вытерла глаза и впервые посмотрела на меня.

– Это ты за меня вступилась? – спросила она. Я кивнула.

– Думаешь, мне Карга нравится? От нее, похоже, тут все воют!

– Сегодня не она должна была быть, – снова всхлипнула Настя. – Эта гадина себе смену вместо Натальи Сергеевны поставила! Ненавижу ее!

– А Наталья Сергеевна, она нормальная? – поинтересовалась я, услышав новое имя. Так, трех медсестер я уже знаю, хотя не всех видела, осталось узнать, кто четвертая.

– Ничего, пойдет, – хмуро кивнула Казакова. – Эта самая отвратительная. И дежурит через день.

– Значит, завтра выйдет хорошая медсестра, – попыталась я успокоить Настю. – У тебя есть пакет в холодильнике? Тебе же еду тоже приносят, как и всем?

Я едва удержалась от того, чтобы не упомянуть слово «бабушка». Не хватало, чтобы Настя стала что-то подозревать – если она уверена, что кто-то хочет отправить ее к праотцам, запросто может подумать, будто меня подослали неведомые убийцы. Но Казаковой, видно, сейчас было не до подозрений – она еще не пришла в себя от утренних событий.

– Приносят, – кивнула девушка. – Бабушка приносит. Еле уговорила, чтобы она плюшки свои не таскала – а то Карга запихнет их в меня и глазом не моргнет.

– Что, невкусно готовит? – удивилась я. Настя посмотрела на меня, как на ненормальную.

– Я мучное не ем, – заявила она бескомпромиссно. – От него поправляются. И от шоколада тоже.

Ага, вот вам и вылеченная анорексия. Пресловутая боязнь поправиться, отказ от калорийных продуктов – все симптомы анорексии налицо. Похоже, милочка, ты не только бабушкины плюшки бойкотируешь, но и вообще голодаешь – даже узник конц-лагеря выглядит лучше.

– У меня йогурты есть, низкокалорийные. – Я решила, что лучший способ завязать дружеские отношения – сойти, так сказать, за свою. То есть стать в глазах Насти свихнувшейся на похудении дамочкой, только не столь удачливой и волевой, как она. – Вот тоже мечтаю сбросить лишнее, – прибавила я со вздохом. – Мужу поручила купить самые маложирные продукты, могу поделиться.

– Не нужно мне ничего, – обреченно отказалась Настя. – У самой еды хватает. Только эта мразь запрещает мне есть из пакета.

– Почему? – изумилась я. – Не все ли равно, что ты ешь? Просто жуй то, что хочешь, и отстанут!

– Ага, как же, – фыркнула девушка. – Ей просто нравится издеваться, понимаешь? Она вон какая жирная, свинья… Завидует, потому и гнобит меня. Других в покое оставляет, к тебе-то не привязалась.

Гм, ну-ну, похоже, Казакова считает меня недостойной для зависти Веры Ивановны. Но я не в обиде – и слава богу, что не похожа на обтянутый кожей скелет!

– У меня подруга тут лежала, – «внезапно» вспомнила я. – Карина Семиренко, может, знаешь такую? Она вроде куда-то исчезла, выписалась, наверно.

Настя как-то странно посмотрела на меня – в ее глазах читался испуг. Но прежде чем девушка успела что-то сказать, наш разговор прервали – дверь туалета распахнулась, и пред нашими взорами возникла облаченная в зеленый халат фигура санитарки.

– Пить таблетки! – скомандовала женщина. Я выругалась про себя: как не вовремя! Ладно, придется вернуться к разговору позже.

– Они нас отравить хотят, – испуганно прошептала мне Настя на ухо, когда мы выходили из уборной. – Карга пить таблетки заставляет, она всех тут прикончит.

Я не успела ничего сказать – Вера Ивановна злобно приказала нам брать воду, и мне пришлось шагать в свою палату.


Случай продолжить разговор с Настей представился не скоро. После утренних таблеток всех больных разогнали по своим комнатам. Я ожидала, что сейчас наступит время капельниц, но ошиблась. Старшая медсестра коротко бросила: «Обход», и я в замешательстве стала гадать, что ожидает меня на сей раз.

Как выяснилось позже, обход – это разговор врача с пациентами. Анна Викторовна ходила по палатам и недолго беседовала с каждым больным. Вначале она прошла по коридору, потом заглянула в мужскую палату и только в самую последнюю очередь посетила нашу. С моими соседками разговор, как и следовало ожидать, оказался недолгим: а что удивляться, когда обе тетки только в потолок пялятся да молчат, точно в рот воды набрали? Снежная королева спокойно записала что-то в карточки и подошла к моей койке.

– Мельникова, как ваше самочувствие? – холодно обратилась она ко мне. У меня уже были заготовлены жалобы и ответы на возможные вопросы.

– Мне плохо от вашей еды, – завела я свою старую песню. – Живот болит, а от рыбы, боюсь, глисты заведутся. Ваши повара ее вообще сырой подают.

– Головные боли тревожат? – проигнорировала мои жалобы на кухню врач. – Бессонница или, наоборот, апатия?

– Беспокоит, – согласилась я. – Вы таблетки мне даете, я от них плохо соображаю. Депрессия, жить не хочу.

Анна Викторовна никак не прокомментировала мой ответ, только сделала пометки в своей карточке. Я же продолжала ныть:

– Моему мужу обещали, что со мной будут проводить сеансы психотерапии, а их нет. Почему? За что мы платим деньги – за помои, которыми вы кормите? И почему туалет не запирается? Он общий, так где отдельные кабинки? Как, по вашему мнению, тут, пардон, нужду справлять? Мне неприятно, если во время оного процесса зайдет какой-нибудь мужик!

– У вас есть еще какие-нибудь жалобы? – Снежная королева даже не посмотрела на меня, создалось ощущение, что она попросту не слышит, что я говорю.

– А этого, по-вашему, мало? – вскинулась я. – Если вы не отвечаете на мои вопросы, с кем я могу поговорить? Я молчу про старшую медсестру, Веру Ивановну. Что она себе позволяет? Мы больные, но мы люди, а она относится к пациентам, как к скоту на убой!

Анна Викторовна по-прежнему сохраняла свое ледяное спокойствие, но в карточке больше ничего не писала. Да ей хоть кол на голове теши – посмотрит только без всякого выражения и дальше займется своими делами.

– Больше жалоб на общее самочувствие нет, – подытожила она. – Хорошо, всего доброго.

Снежная королева, ни капли не смущенная моим возмущенным выражением лица, меланхолично вышла в коридор, и я услышала ее ровные, точно механические, шаги.


Глава 10

Визит Андрея не принес мне никаких радостных вестей. Он рассказал, что беседовал с Анной Викторовной насчет моих прогулок, но та не спешила давать разрешение. Мол, пускай денек еще посидит в отделении, там увидим. Честно говоря, несмотря на свою нелюбовь к зимнему времени года, я сейчас бы с удовольствием покинула больничное здание и глотнула морозного воздуха. Мне даже захотелось почувствовать резкие уколы снежинок, ощутить порывы ветра, освежающие голову. Что ни говори, а недостаток кислорода дает о себе знать. Помещение проветривалось, только когда все пациенты уходили в столовую, но вытравить многолетний, застоявшийся больничный запах такие кратковременные процедуры не могут. К тому же до смерти хотелось обсудить ход расследования, а за столиком для свиданий этого не сделаешь.

Мы толком даже не поговорили – сегодня дверь кабинета главного врача была приоткрыта, поэтому приходилось ограничиваться ничего не значащими фразами. Поэтому Мельников вскоре ушел, оставив мне в утешение пакет с очередной порцией продуктов.

Сосредоточенно жуя у себя в палате яблоко, я приняла твердое решение установить слежку за всем больничным персоналом. До обеда оставалось еще часа два, а может, и больше – иногда дневная трапеза запаздывала, очевидно, котлы с адским варевом привозили не строго по расписанию. Это время следует использовать с толком, заключила я и принялась за приготовления к диверсии.

Первым делом я проверила у себя наличие отмычек и «жучков», после чего смоталась на разведку в туалет, якобы покурить. Удача была благосклонна к моей персоне: санитарок за столом не было, в кабинете сидела лишь вредная старшая медсестра. Проходя мимо стола, я слегка покачнулась – и что за таблетки вы мне даете! – и этого было вполне достаточно, чтобы прилепить ко внутренней стороне стола кусочек жвачки. В туалете я прилепила жвачку к подоконнику, несколько «жучков» оставила на дверном косяке мужской палаты. Весьма довольная собой, я выкурила сигарету и с несчастным видом отправилась в кабинет Веры Ивановны.

Услышав мои шаги, Карга подняла голову и зыркнула на меня глазенками-буравчиками.

– Слушаю, Мельникова, – выдавила она нечто нейтрально-вопросительное. Я скорчила несчастную рожу.

– Дайте что-нибудь, ну… это… – Я уставилась на нее с видом провинившейся, стыдливой школьницы.

– Чего тебе дать? – не поняла медсестра.

– Можно я вам шепотом скажу, а? – Я воровато огляделась: а вдруг кто из больных услышит? Заинтригованная, Вера Ивановна посмотрела на меня с интересом.

– Ну, говори, – разрешила она мне. Я подошла к столу – главной цели своего визита и оперлась о него руками, нащупав уходящую вглубь поверхность, невидимую для взгляда.

– Слабительное! – изрекла я таинственным шепотом, точно выкладывала страшную тайну. – Запор у меня, понимаете?

Один «жучок» нашел себе отличное место в кабинете главной. Собственно, больше мне от Веры Ивановны ничего не требовалось, диалог можно было заканчивать.

– Нечего тебе пить слабительное! – возмутилась Карга. – Провести меня хочешь? Ешь, значит, сначала, а так как блевать не разрешают, собралась таблетки глотать? Ступай в палату или телевизор лучше посмотри, никто тебе ничего не даст.

– Ну пожалуйста! – заныла я. – Отведите меня к врачу, раз не верите, я ей расскажу!

– Анна Викторовна занята, у нее нет времени на глупые разговоры! – пресекла мои просьбы Вера Ивановна. – Иди давай, скажи спасибо, что курить не запрещаю!

Аргумент был весомый, и я решила не искушать судьбу – задачу-то я свою выполнила, осталось добраться до кабинета врача. Не получается легким путем – у меня заготовлен другой вариант.

Я с обиженным видом покинула обитель Карги и вернулась в палату. Мимоходом взглянула на кровать Насти – хотела поговорить с ней, но девушка спала, и я решила отложить нашу беседу до вечера.

Ближе к вечеру, до ужина, судьба наконец-то решила побаловать старательную Таню Иванову нежданным везением. Наверно, добрый Дедушка Мороз не стал дожидаться новогодней ночи, чтобы преподнести мне сюрприз. Не выдержал, так сказать, вздумал меня порадовать.

– Всем в душ! – проорала санитарка в зеленом после традиционной раздачи кипятка в четыре дня. – Первые идут мальчики, девочки потом. Собираем банные принадлежности, берем с собой полотенца, ничего не забываем.

Я мигом смекнула, что сейчас – самое время для диверсии. С видом опытного стратега, продумывающего гениальную атаку, оценила местоположение главных фигур. Итак, старшая медсестра в кабинете, за нами присматривают две санитарки. И обе они – внизу, наблюдают за тем, чтобы больные нашли дорогу в душевую и по ошибке не забрели куда не нужно. Следовательно, мы имеем открытую дверь в отделение, за которой никто, кроме Веры Ивановны, не смотрит. Задача за малым – отвлечь Каргу на время и быстро провернуть задуманное мной дело.

Я даже не подозревала, насколько это окажется просто. Мне хватило секунды, чтобы подпалить зажигалкой страницу своей книжки – мои коматозные соседки, даже если б соображали, ничего бы не заметили. Я убедилась, что слабый огонь начал свою стремительную деятельность, и со спокойной совестью бросила раскрытый томик под свободную кровать, после чего взволнованно подбежала к кабинету старшей.

– Вера Ивановна, у нас гарью воняет! – закричала я. – Пожар!

– Где? – мигом среагировала та. Мне ничего не потребовалось объяснять – это сделала за меня взвывшая сирена сигнализации.

– Срочно всем вниз! – пробасила Карга. – Пожарная тревога, все вниз!

Во всеобщей неразберихе – больные, способные к самостоятельному передвижению, устремились к лестнице, а те, кто, подобно моим сопалатницам, валялся и ловил глюки, оказался на попечении больничного персонала. Две санитарки взяли шефство над мужской половиной отделения, а Вере Ивановне пришлось бежать в мою комнату эвакуировать лежачих. Обо мне все забыли, и я быстро выскользнула в открытую дверь, за которой, естественно, никто не присматривал. По части отпирания замков при помощи отмычек могу сказать без ложной скромности, что я – профи. Дверь кабинета врача поддалась так быстро, что больше времени ушло бы на отпирание посредством обычного ключа. Я тихо закрылась и сразу установила прослушку – я за тем сюда и направлялась, все остальное – приятное приложение. Какое счастье, что врач уходит после обеда – если б Анна Викторовна находилась у себя в кабинете, мне пришлось бы следить, когда она его покинет. А пока обстоятельства складывались самым желаемым для меня образом.

Естественно, я сразу же устремилась к компьютеру, до которого так жаждала добраться. Конечно, во всем подфартить не может – машина затребовала пароль. Увы, хакерство не относится к числу моих талантов – взлом ноутбуков и прочей подобной техники я доверяю профессионалам. Я старательно записала марку и все необходимое для получения доступа к скрытой информации. Завтра передам бумажку Андрюхе, пусть подключит кого нужно.

Чтобы не оставлять следов, я выключила компьютер, проверила, все ли осталось на своих местах – не хватало еще, чтобы Анна Викторовна узнала, что кто-то проникал в кабинет без ее ведома. Суматоха с моим пожаром еще не унялась – до меня доносился шум быстрых шагов и вопли Веры Ивановны, которая напоминала сейчас наседку, созывающую своих птенцов. Значит, у меня еще есть время – нужно отыскать папки с назначениями.

Я обшарила все ящики, переворошила все бумаги на столе, однако вожделенных документов не обнаружила. Остался только сейф рядом с рабочим столом. Но, открыв его бесценной отмычкой, я разочарованно хмыкнула: как же я забыла, ведь здесь хранятся телефоны пациентов! Других мест, куда врач могла положить папки, в кабинете попросту не оказалось. Мне пришлось удовлетвориться тем, что я смогла провернуть. Остается только одно: назначения находятся в кабинете старшей медсестры. Если мне повезет, я смогу проникнуть туда сейчас, а если нет – придется ждать другого удобного случая.

Голос Веры Ивановны доносился откуда-то снизу. Для пущей уверенности я прислушалась – не хватало мне на кого-нибудь наткнуться вроде санитарок или пациентов, но, не услышав никаких признаков жизни в коридоре, я осторожно открыла дверь и выскользнула из кабинета.

Сделай я это минутой или даже секундой позже, разоблачения избежать бы не удалось. Едва я закрыла дверь, как прямо на меня налетела взволнованная санитарка в зеленом и быстро сгребла меня в охапку.

– Чего стоишь, пожарная тревога! – выпалила она, и я едва ли не кубарем скатилась за ней вниз по лестнице. Санитарка вытащила меня на улицу, к остальным пациентам, и мы, дрожа и подпрыгивая на месте от холода, стали ждать, когда оперативно приехавшие пожарные потушат мой маленький поджог.

Справились бравые ребята быстро – на радость полуодетой половине мужского населения нашего отделения. Сочувствую, парни – собрались помыться перед праздниками, а тут тебе пожар. Но, как говорится, искусство требует жертв, а грамотное расследование – тоже своего рода искусство, как, скажем, музыка или живопись. Ничего, воздухом хотя бы подышите, кислород – штука полезная.

Наконец нам дали команду возвращаться в отделение. По лестнице я поднималась рядом с Настей – бедная девчонка, похоже, сильно замерзла – еще бы, подкожного жира нет, чем тут согреешься! Она громко стучала зубами и дрожала, как осиновый лист. Мне стало жалко худышку – я протянула ей свою олимпийку, которую она тут же накинула поверх своей куртки. Дед, который вполне пришел в себя после приступа, спокойно шел позади. По его виду можно было подумать, что никакого ЧП не произошло – обычная планерка, нечто будничное и повседневное. Да, похоже, его мало что способно вывести из себя – вон какой сдержанный. Трудно поверить, что он умудрился поссориться с врачом, наверно, ему без загадочных таблеток и правда тяжко приходится.

Вера Ивановна, какой бы мерзкой бабой она ни была, умственно отсталой явно не являлась. Она тут же заподозрила, что дело нечисто, и вызвала меня в свой кабинет. Я предчувствовала, что она станет меня пытать – я здорово подставилась со своей книжкой, остальные-то жительницы моей палаты подобный финт не провернули бы. Но что мне оставалось еще делать? Пришлось идти на риск, без этого моя работа не обходится.

– Горела твоя книжка? – в лоб спросила меня старшая медсестра, всем своим видом говоря: я все знаю, от меня так просто не отвяжешься. Я изобразила из себя полную идиотку.

– Какая книжка? В палате гарью завоняло, наверно, проводка горела.

– Обнаружена книжка, женский детектив, – злобно заявила Карга. – Я видела, что ты его читала. Говори правду, ты подожгла?

– Зачем мне нужно сжигать свою книжку? – разыгрывала комедию я. – И так тут заняться нечем, стану я уничтожать свои вещи! Между прочим, у меня в палате фрукты, если они сгорели, мне придется опять голодать до приезда мужа. Я не виновата, что вашу еду есть невозможно!

– Решила насолить мне и устроила поджог! – обвинительным тоном вынесла вердикт Вера Ивановна. – За это на тебя наденут смирительную рубашку и поместят в отделение для буйных! Ты представляешь опасность для нашего отделения! Сознайся во всем сразу, а не то хуже будет!

Ну уж угрозами меня не возьмешь, не на ту напали. Отличительная черта моего характера – крайнее бесстрашие вкупе с адреналиновой зависимостью. А проще говоря – обожаю играть в прятки с опасностью, пытаться расколоть меня запугиванием – пустая трата времени!

Естественно, знать об этом Вере Ивановне не полагается. Я состроила жалкую физиономию и всхлипнула:

– Да не знаю я ничего, сама напугалась! Стану я что-то поджигать! Вы бы на моем месте ничего такого сделать бы не смогли! Знаете, каково это, когда запор мучает? Сил нет маяться, а вы мне не верите! Ну дайте таблетку или клизму, а? Помру ведь от общего отравления организма!

Мое нытье, похоже, возымело свой эффект. Поджог книги сразу отошел на второй план, и главной проблемой стало выяснение правдивости жалоб на неполадки с кишечником. Минут десять я умоляла сделать мне клизму, и медсестра, похоже, растеряла всю свою уверенность касательно моей причастности к происшествию с книгой. Долгая работа с людьми накладывает свой отпечаток – приучаешься быть тонким психологом. Взрослые – это такие же дети, только обремененные грузом прожитых лет и различными обязательствами. В остальном вести себя с ними нужно как с несмышлеными карапузами: заплакало дитятко или капризничает – купи игрушку, достаточно просто переключить внимание на что-то другое и сделать на этом основной акцент. Вот и Вера Ивановна – собралась повесить на меня злостное преступление, а я ей – свой запор. Главное, красочно расписать свою проблему, и тогда остальное отойдет на второй план.

Медсестра еще раз показала мне, кто в доме главный, отказав в клизме и слабительных, вдобавок ко всему применив ко мне жестокое, на ее взгляд, наказание. Вера Ивановна потребовала, чтобы я отдала ей свою зажигалку, вдобавок ко всему конфисковала начатую пачку сигарет. Жалко, конечно, – там осталось больше половины, но я смирилась. Благо на этом Карга успокоилась, решив, что других ценностей у меня все равно нет. Я ей дала возможность почувствовать себя хозяйкой положения, и мы обе остались вполне довольны: я – тем, что отвела от себя подозрения, Карга – от осознания собственной власти. С крайне надменным видом старшая медсестра вытолкала меня из кабинета, еще раз пригрозив, что если увидит мои попытки вызвать рвоту, мне мало не покажется.

В самом приподнятом и радостном настроении я уселась на стул в коридоре и уставилась, как все остальные пациенты, в экран телевизора.

После ужина я, как обычно, дымила в туалете (обзавестись новой зажигалкой не составило труда, Оля щедро выдала мне свою запасную, а пачку сигарет, спрятанную под вещами в тумбочке, у меня никто не отобрал), попутно составляя план на грядущую ночь. В списке предстоящих дел места для сна не находилось – мне предстояло выполнить крайне насыщенную программу. В общем, скучать не придется.

Внезапно мое уединение было нарушено – дверь робко приоткрылась, и я увидела больше похожую на привидение, нежели на человека, Настю. Девушка неуверенно и как-то шатко проковыляла ко мне и робко посмотрела в глаза, словно стесняясь:

– Дай, пожалуйста, сигарету.

Я с готовностью протянула ей пачку, и Казакова смущенно вытащила одну. Закурила, впрочем, как заядлая курильщица – стало быть, баловалась табачком и раньше.

– У меня сигареты отобрали, – пояснила она. – Сначала строго следили, чтобы в обморок не грохнулась. Давление по нулям. Если Карга увидит, нам обеим мало не покажется. Но мне плевать, достала она уже.

Я промолчала, ожидая продолжения. Похоже, девчонка хочет выговориться, не буду мешать ей.

Я оказалась права – Настя после недолгой паузы продолжила:

– Когда Антон Николаевич работал, тут все по-другому было. К нам лучше относились, не то что сейчас. Думаешь, таблетки и еда вылечили меня? Бред. Лекарства, смеси всякие питательные только жизнь могут сохранить, и всё. Болезнь, она как была, так и останется, понимаешь? С работой когда все это вышло, я и подумала, первый раз почти получилось, так хоть помру испытанным способом.

Я поняла, что она говорит про свою анорексию и про попытку покончить с собой посредством очередной голодовки, и кивнула.

– Он – единственный, кто меня понимал. Он слушал меня, не говорил всякой ерунды – вроде «включи наконец мозги, прояви силу воли». Смешно. Люди ничего – слышишь, ничего не знают про нас, таких, как я. Они считают, что это просто увлечение модой, не больше. Достаточно сказать себе – лучше быть толстой и есть все подряд, чем помирающим скелетом, неспособным выйти на улицу, но ничего от этих слов не изменится! Если ты больна этим, то больна навсегда, и как бы ты хорошо ни выглядела, сколько бы ни весила – хоть пятьдесят, хоть восемьдесят кило, – ты навсегда останешься анорексичкой!

Настя с отчаянным вызовом посмотрела на меня, словно ожидая услышать возражения, но я только ободряюще кивнула – мол, понимаю тебя, исповедуйся дальше. Сейчас я выполняла для нее роль психолога – единственная, кто пожалел ее, проявил участие. Остальные больные даже головы не повернули, когда Вера Ивановна издевалась над несчастной, а я вступилась, хоть и безрезультатно. Была ли я для Насти другом? Не уверена, девушка ведь даже не узнала моего имени. Скорее, я выполняла роль подушки, в которую можно выплакаться и не ждать осуждения или другой негативной реакции.

– Думаешь, я не понимаю, я не хочу быть нормальной, жить, как все, радоваться всяким мелочам, получать удовольствие от еды, наконец?! Да мое самое огромное желание – это купить себе стаканчик мороженого, с наслаждением съесть все до последней крошки и после не винить себя, не думать, сколько калорий попало в мой организм, сколько жира теперь во мне! Для меня самое ужасное, когда люди говорят, что я хорошо выгляжу, а если кто-то скажет, что я поправилась, я с ума начинаю сходить. Улыбаюсь, а внутри – мысли о самоубийстве. Когда меня в первый раз выписали, я сначала кайфовала от жизни. Знаешь, до клиники я жила как растение. Даже рисовать не могла – казалось, это так тяжело, будто карандаш свинцовый, тянет вниз руку. Все казалось пустым, бессмысленным, и только постоянный страх. Страх всего – выйти на улицу, встретиться с кем-то, подняться по лестнице… Антон Николаевич говорил бабушке, что если б меня положили чуть позже, то уже бы не спасли. Я многим обязана клинике – каждый день системы, «йогурты» – их так Елена Сергеевна называла. Нечто жидкое, по вкусу мукой отдает. Я пила, что они давали, но про себя молила Бога: только б не поправиться, не набрать килограммы! Если не ешь – то умрешь, если ешь – то тоже умрешь. Морально. И я не знаю, что хуже – физическая смерть или каждодневное терзание, самобичевание, постоянная ненависть к себе.

Настя передохнула – видимо, монолог давался ей с трудом и отбирал последние силы. Но она хотела выплеснуть мне все, что у нее было на душе. Взяла еще одну сигарету, быстро заговорила:

– А после выписки я словно почувствовала себя сверхчеловеком. Я снова смогла рисовать, у меня появилась куча энергии. Я подолгу гуляла, бегала, плавала в бассейне, устроилась на работу. Но я не стала здоровым человеком. Все, кто меня видел, думали, что я вылечилась, и на комплименты вроде «как ты похорошела, поправилась!» я отвечала улыбкой и благодарила. А внутри все обрывалось. Они убивали меня своими приятными фразами, доводили до отчаяния, уничтожали. А я – я снова улыбалась в ответ. Но вся моя жизнь была подчинена сжиганию ненавистных калорий, которые скрываются везде, и сжечь их просто так невозможно!

Не знаю, какие чувства я испытывала сейчас по отношению к Насте. Да, мне было ее жаль. А еще – страшно. Жутко. Никогда до этого я не встречала человека с такой извращенной психикой, и это пугало похлеще любого придуманного фильма ужасов. Народная поговорка справедлива – «когда Бог желает наказать человека, он отнимает у него разум». Наверно, физическая болезнь, даже самая страшная, не столь ужасна, как психическая.

– Я не знаю, как мне жить дальше. – В глазах Насти сверкнули прозрачные капли слез. Она судорожно вытерла их и заговорила твердым голосом: – Я могла умереть, но не умерла. Судьба дала мне второй шанс, но для чего? Я должна была умереть – я, а не Карина! Это несправедливо, понимаешь, несправедливо!

– Почему ты так уверена, что на месте Карины должна быть ты? – впервые за весь ее монолог вставила я свой вопрос.

– Потому что она должна была жить хотя бы для того, чтобы Сабрина не заполучила все наследство отца! – выпалила девушка. – Теперь все достанется ей, а она недостойна! Она злая, жестокая, бессердечная. Ни перед чем не остановится, только бы добиться своего.

– Но Карина говорила мне, что вы втроем дружили, – соврала я. – И потом, Сабрина всегда любила сестру. Она еще в школе защищала ее, помогала с уроками…

– Да неправда все это, – махнула рукой Настя. – Сабрина создавала видимость, выставляла себя в выгодном свете. Все ради того, чтобы окружающие думали, будто она такая святая. Ха-ха, нашли святую! Да эта выскочка в жизни никого не любила, она всех только использовала в своих целях. Из матери и отца веревки вила, а те только твердили, какая она умная и талантливая. Да Каринка в сто раз лучше ее была, ты видела, какие она шедевры вышивала? А сестра ее, может, и умная, только ум ее злой, бесчеловечный. Все напоказ делала, лицемерка и лгунья!

– И все-таки мне не верится в то, что Сабрина – такая законченная сволочь, – произнесла я задумчиво. – Люди только в сказках делятся на хороших и плохих, в жизни все не так. Не бывает злодеев и святых, как ты говоришь. Мне кажется, ты преувеличиваешь.

– Просто ты плохо знаешь эту семейку, – настаивала на своем Настя. – Кстати, Каринка ничего мне про тебя не рассказывала, ты давно ее знаешь? Постой… Мы вроде даже не познакомились…

Вспомнила наконец, подумала про себя я. Ну и люди пошли – вываливают всю подноготную совершенно постороннему человеку, а когда расскажут о своей жизни, решают узнать, кому они все это выболтали.

– Меня Таня зовут, – представилась я. – А тебя?

– Настя.

– А, точно, – изобразила я озарение. – Карина говорила про тебя. Ты – Настя Казакова, так?

– Ну да, – подтвердила девушка. – А ты откуда Каринку знаешь?

– Мы к одному психологу ходили, там и встретились, – не моргнув глазом, сочинила я. Настя, похоже, готова была верить любой лапше, которую я повешу ей на уши. По своему принципу деления людей на добрых и злых записала меня в разряд хороших и, соверши я хоть убийство на ее глазах, своего мнения обо мне не изменит. Мне это только на руку – я узнаю новые подробности о жизни семьи Семиренко.

– От чего умерла Карина? – пожелала я узнать Настину версию. – Я только от тебя узнала, что она погибла, а я думала все, куда она исчезла.

– Здесь говорят, будто она таблетки где-то стащила, снотворные. Ну и наглоталась, вроде по своей воле. Самоубийца, в общем, – пожала плечами моя собеседница. – А я этому не верю.

– Почему?

– Да потому, что таблетки спереть невозможно! – изрекла девчонка. – Вот ты, например, можешь так просто попасть в кабинет медсестры или тем более врача? Двери-то всегда закрыты либо внутри кто-то есть. Или санитарки наблюдают, ты же не начнешь в присутствии кого-то из них шарить по полкам и таблетки искать?

Тут ты ошибаешься, подумала я. Я все могу – и в кабинеты проникну, и со временем компьютер взломаю. Но тебе, дорогуша, это знать не нужно.

– Ну да, ты права, – кивнула я. – То есть ты думаешь, Карину убили?

– Естественно, зачем ей самой травиться? Сабринка ее и порешила, больше некому!

– Она что, к ней в больницу приходила? Как она могла убить сестру? – недоверчиво покосилась я на Настю.

– Не знаю как, – пожала плечами девушка. – Придумала что-нибудь, она ж вон какая звезда! Море языков знает, тут один английский-то не выучишь… Думаешь, такая гениальная – и не найдет способ пришить тихую, забитую сестрицу? Мне кажется, она и меня на тот свет отправить хочет. Поди, заодно с Анной Викторовной, та тоже больных на дух не переносит. Может, Сабринка ей платит, а та убивает кого надо.

М-да, с Настиной фантазией только детективы писать, а лучше – кровавые триллеры про врачей-маньяков и сестер-садисток.

Настя открыла рот, намереваясь еще что-то сказать, но резко его захлопнула – я перевела взгляд на дверь и увидела в маленьком окошечке чей-то глаз. Точнее, узенький и поросячий, принадлежавший Карге в розовом.

– О нет! – прошептала Казакова. – Мы тут торчим уже минут сорок, она точно заподозрит, что ты меня сигаретами угощаешь.

– Доверься мне, – тихо ответила я. Когда Вера Ивановна с торжествующим видом распахнула дверь – ага, попались, мелкие злоумышленницы! – я со страдальческой миной протянула:

– Вера Ивановна, ну что вы так, а? Мало того что в клизме отказали, у меня только что-то получаться стало, вы все испортили! Я Настю с трудом уговорила последить, чтобы никто не вошел.

Карга только злобно зыркнула на нас – а что тут скажешь? Курили? Я всегда курю, пардон, когда в туалет сходить не могу, а что Настя дымила, вы не докажете!

– Идите за водой, таблетки пить, – рассерженно приказала старшая медсестра. – И нечего занимать туалет, не для тебя одной тут условия.


Глава 11

Хорошенько взвесив все «за» и «против», я решила, что спокойно могу себе позволить поспать часа три – до полуночи, а может, и до часа ночи. Все равно до этого времени медсестра и санитарки будут бодрствовать. Я надеялась, что Каргу в розовом рано или поздно одолеет дремота – в прошлое свое дежурство она вроде бы спала. Открыть кабинет и стащить папки с назначениями – дело пяти минут, даже если Вера Ивановна что и услышит, пока она проснется, меня в кабинете уже не будет. Остановившись на этом заключении, я с легкой душой закуталась в одеяло и погрузилась в сон.

Удивительно, но мне хватило каких-то двух часов отдыха. Иногда мне удается запрограммировать себя проснуться в определенное время без всяких будильников. Открыв глаза, взглянула на часы – полдвенадцатого. Сна не было ни в одном глазу, я чувствовала себя бодрой и отдохнувшей, как будто продрыхла без задних ног до утра.

Я прислушалась – пока все тихо, никаких шагов не слышно. Жалко, что санитарки спят в коридоре, а не в отдельной комнате – тогда моя задача здорово упростилась бы. Я проверила наличие отмычек и сигарет – все на месте. Пора выбираться на разведку.

Я вышла из палаты и направилась к туалету – покурить, а на случай вторжения в уборную Веры Ивановны сошлюсь на свой «любимый» запор. Думаю, он ей уже поперек горла встал, донимать расспросами меня не будет. Проходя мимо кровати, где в первую ночь спала санитарка, я обнаружила, что кушетка пуста. Не было никого и за столом, может, персонал внизу?

Внезапно мой слух уловил тихий шорох и неясный скрип – как будто что-то отодвигают. Я не видела всего коридора целиком, но и человек, затеявший возню, тоже не мог меня заметить. Я мигом слилась со стеной и затаила дыхание, стараясь не выдать своего присутствия. Про себя гадала, что можно отодвигать в общей комнате? Стол – нет, он находится в поле моего зрения. Кровать? Батарею?

Выждав пару секунд, я тихо подкралась к краю стены, чтобы наконец-то разглядеть, кто, кроме меня, не спит по ночам. Надеясь, что человек занят своим делом, я осторожно заглянула за угол. Однако ничего, кроме кушеток, не увидела – коридор был совершенно пуст, за исключением мирно спящих пациентов.

Первым делом попытаюсь выкрасть папки, решила я, а потом хорошенько обследую гостиную. Я бесшумно вынырнула из своего укрытия и направилась к туалету. Может, шарил кто-то из больных, обитающих в коридоре? Напротив телевизора спит Настя. В голову пришла странная мысль: а что, если на самом деле у девчонки приступы булимии, она где-то прячет запасы еды, а по ночам ворует их и устраивает праздник желудка? Крайне бестолковая мысль. На месте голодной девчонки я бы тащила провизию в туалет, подбирая время, когда весь персонал спит, и уничтожала еду в уборной – чтобы, так сказать, не теряя времени, вызывать рвоту. А в туалет никто не проходил – значит, моя идея безосновательна.

Дверь в кабинет старшей медсестры оказалась закрытой. Про себя я обрадовалась – хотя рановато она отправилась в объятья Морфея. Может, устала от сегодняшней суеты, вызванной моей маленькой диверсией? Эх, была не была, пора приводить свой план в действие.

Я приложила ухо к двери и внимательно прислушалась. Если дверь просто закрыта и Вера Ивановна занимается какими-то своими делами, я услышу хотя бы шорохи – может, звук клавиатуры компьютера или щелканье мышкой. Или шелест переворачиваемого листа бумаги.

Но по ту сторону царила полная тишина, нарушаемая мерным посапыванием. Удивительно, какая хорошая акустика – что у них, стены и двери картонные? Только из туалета ничего не подслушаешь из-за воды, вспомнила я свою первую попытку узнать, о чем беседуют санитарки.

Без единых звуков я открыла отмычкой замок и бесшумно приоткрыла дверь. На кушетке напротив окна, под тонкой простыней смотрела свои сны Карга в розовом. Мне повезло, что она отвернулась от двери. Если Вера Ивановна меня услышит, то потратит энное количество секунд на то, чтобы повернуться к выходу. Таким образом, я выиграю драгоценное время и успешно ретируюсь.

Я подкралась к столу, но карманный фонарик включить не рискнула – свет, даже такой тусклый, может разбудить спящую. Будем надеяться, что по ящикам лазать не придется и все необходимое находится на столе. Мои глаза давно привыкли к темноте, и я видела не хуже кошки. Напротив компьютера лежала стопка бумаг, каких-то документов, а сверху – журнал. Не медицинский, а банальный женский. Понятно, чем Карга занимается в свободное время – читает всякую всячину. Но мне нужно совсем другое – заветные папки, благо я точно знала, как они выглядят.

Я еле слышно приподняла стопку ненужных мне карточек. Может, папки лежат под ними? Если не найду, придется пробираться в кабинет врача, обыскивать заодно и его. Только не верилось мне, что Вера Ивановна станет относить назначения больных – они же потребуются утром, зачем загружать себя лишней работой?

Осмотрев целую кипу непонятных бумажек, я приподняла весьма внушительную стопку и возликовала. Вот оно, то, зачем я сюда пришла! Разноцветные папки со вложенными листами, исписанные неровным почерком, в основном белые, и лишь несколько штук – цветастые. Все я точно с собой тащить не буду, мне нужны только две, с назначениями соседок по палате. Одну зовут Наталья Степанова, имени другой я не знаю, известна лишь ее фамилия Смирнова. Будем надеяться, однофамильцев у нее в отделении нет.

Ну почему врачи пишут от руки, а не печатают карточки на компьютерах? Понятно, нельзя, чтобы кто-то разобрал диагнозы, только мне от этого не легче. Львиную долю времени я потратила на то, чтобы прочесть фамилию пациента, указанную на первой странице белой папки. Даже фонарик пришлось включить – хоть в темноте и вижу, но не настолько. Лишь методом исключений вычислила, что держу в руках назначение толстушки с оливье. Ее диагноз я знаю, она сама выболтала, поэтому я отложила документ в сторону.

Две следующие папки принадлежали мужчинам, тоже не годятся. Другое имя на папке с зеленой обложкой начиналось с буквы «Ж» – стало быть, это Сирота Казанская. Под ней находилось вообще нечто нечитаемое – я так и не смогла разобрать имени пациента и разочарованно отложила папку в сторону – проверю пока другие, может, они поразборчивее.

Скрип кушетки прозвучал для меня так громко, как выстрел из пушки. Я едва на месте не подпрыгнула – похоже, разбудила Каргу! Так, надо срочно удирать из кабинета, пока Вера Ивановна окончательно не проснулась и не застукала меня за незаконными действиями. Я сгребла оставшиеся папки – их оказалось три штуки – в надежде, что мне повезет, и среди похищенных окажутся нужные мне документы. Меня мгновенно сдуло к двери, и я перевела дух, лишь когда оказалась в коридоре.

Опасаясь появления кого-нибудь из санитарок, я спрятала папки под куртку и зашла в туалет. Лучше просмотрю назначения в непосредственной близости от кабинета, хотя я сильно рискую. Но уборная и коридор – это единственные места, где ночью горит свет. У себя в палате, даже при включенном фонарике, я не смогу прочитать ни строчки – в этом я убедилась, когда разыскивала нужные мне папки. Будем надеяться, что повезет и на этот раз.

Я уселась в самом углу, так, чтобы вошедшему в сортир человеку сразу не было видно, чем я занимаюсь. Периодически поглядывая на дверь, я раскрыла первую папку и стала разбирать написанное.

Единственное, что удалось более-менее расшифровать, – это первую букву имени пациентки, ибо это была именно пациентка, а не пациент. Начиналось на букву «Н» – следовательно, либо Наталья, либо… Так, женщин у нас, включая меня, шесть: Настя, Наталья, Жанна, Оля, безымянная соседка и я. Если бы назначение было Казаковой, первая буква была бы «А» – полное имя девчонки Анастасия. Я уставилась в каракули, изображавшие фамилию больной. Первая буква то ли «О», то ли «С». Если это «С», остаются два варианта – или Смирнова, или Степанова. В любом случае, папка представляет для меня ценность, ничьей еще история болезни быть не может, только одной из коматозных теток. Я перевернула страницу.

Не буду вдаваться в подробности, какие усилия и воображение я приложила, чтобы как-то расшифровать диагноз и препараты, выписываемые больной. Некая «Н» страдала маниакально-депрессивным психозом, в сопутствующие симптомы и жалобы я вникать не стала, мне ведь нужны названия препаратов. С лекарствами явно повезло – они были написаны латиницей, и я старательно переписала буквы на страницу газеты со сканвордами, которую утащила с общего стола. Завтра отдам газету Мельникову, пусть пробьет по базе лекарства, сразу станет ясно, соответствуют они заболеваниям или нет.

Следующая папка, увы, для меня ценности не представляла. Имя пациента удалось разобрать довольно быстро – первая буква «И», но не Илья. Значит, Иван. Диагноз – суицидальные попытки. Стало быть, мой молодой напарник по карточным играм. Прости, дорогой, но твои болячки меня не интересуют – я разочарованно закрыла документ.

Осталась последняя – если повезет, тоже соседкино назначение. Увы, опять прокол. Первая буква имени – «Е». Ни с какими другими ее точно не спутаешь, фамилия – Дубровин. Надо же, красиво как звучит – почти что пушкинский Дубровский. И кто ты у нас, позволь спросить?

Что я думаю – конечно же это дед! Евгений Игоревич, точно помню! Но может, Евгением кличут кого-нибудь из других представителей мужской половины нашего отделения? Ладно, что там у нас с диагнозом…

Вчитавшись в очередную порцию врачебных иероглифов, я едва не присвистнула. Вот тебе и раз, не повезло моему деду! Только как, скажите на милость, пациент с раковой опухолью мозга умудрился угодить в больницу, специализирующуюся на психических расстройствах? Рак головного мозга не лечится – в некоторых случаях помогает операция, и то не всегда. Обычно человек с таким диагнозом долго не живет, что ему находиться в нашей лечебнице?

Теряясь в догадках, я занесла в свой протокол список дедовских лекарств и задумчиво закрыла папку. Жаль, я не медэксперт, все названия для меня незнакомы. Остается ждать Андрюху, пускай пробивает по базам. Зато теперь понятна причина дедовских страданий накануне – при опухоли человек испытывает адские, невыносимые боли. Дед обвинял врача, что та не выполнила обещание. Может, ему давали особые лекарства, купирующие болевой синдром? Но почему дед не лежит в другой лечебнице? Потому что главный врач – его хороший приятель? На каких основаниях Сазанцев лечит опухоль?

Ладно, с папками я закончила, пора возвращать их на место. Я хорошенько запрятала их под куртку и прошмыгнула в коридор. Со всеми предосторожностями открыла дверь старшей медсестры – та все еще спала, – положила документы на стол. Еще раз проверила, все ли лежит так же, как и до моего появления, и покинула кабинет.

В мои дальнейшие планы входило обследование больничного коридора – я намеревалась проверить батарею, которую, по моему предположению, ночной невидимка зачем-то передвигал. Но не успела я повернуть в сторону окна, как услышала быстрые шаги откуда-то со стороны своей палаты. Я резко остановилась и изменила траекторию движения. Благо догадалась не прятаться под столом или кроватью – ко мне торопливо приближалась одна из дежуривших санитарок.

– Мельникова, что по ночам бродим? – накинулась она на меня. – Нарушаешь тишину, спать полагается!

Я что-то вякнула про свой запор – скоро он мне сниться будет, но санитарка, даже не выслушав очередные жалобы, вытолкала меня в мою комнату.

– Будешь по ночам шастать – Вере Ивановне доложу! – пригрозила она мне. Про себя я возмутилась: что человеку, в туалет нельзя? До утра терпеть прикажете? Но решила не связываться с озлобленной женщиной и покорно улеглась на кушетку.


До новогодней ночи оставалось всего-навсего два дня. В эту пятницу я ждала Мельникова с нетерпением – во-первых, хотела узнать, разрешены ли мне прогулки, во-вторых, нужно было передать ему всю имеющуюся у меня информацию. Утром я собрала прослушку, которую устанавливала, за исключением кабинета врача. Логичней проникнуть к Анне Викторовне, когда она уйдет на выходные. У меня созрел план, каким образом можно устроить в один день два свидания с Андрюхой, благо он явился сразу после завтрака.

– Как ты, дорогая? – заботливо осведомился любящий супруг. Снежная королева сидела у себя в кабинете. Что говорить, к этой даме у меня было много вопросов – оставим ее пренебрежительное обращение с больными в стороне. Врач явно что-то скрывает и проворачивает втайне свои темные делишки, в результате которых некоторые из пациентов быстро отправляются в мир иной. Я очень надеялась, что установленный в ее кабинете «жучок» зафиксирует хотя бы подозрительные телефонные разговоры. Я-то при всем желании не имею возможности следить за ее действиями и подслушивать, о чем она беседует с медсестрой.

– Принеси мне свеклу и кефир, – тут же громко потребовала я. Мнимый супруг с изумлением уставился на меня.

– Тань, ты чего? – растерялся он. – Ты ж свеклу терпеть не можешь! Я тебе бананов принес, с ананасом, вот, смотри!

– Хочешь, чтобы я померла тут от интоксикации организма? – возмутилась я громко – чтобы было слышно всем подряд. – Слабительных мне не дают, клизму не делают. Да, еще я хочу погулять. Договорился с врачом?

– Анна Викторовна разрешила, я утром подходил, – кивнул Андрюха. Похоже, без взятки не обошлось, определила я. Но меня не беспокоили расходы Мельникова – для успешного расследования дела не жалко никаких денег.

– Газета, которую ты мне притащил, вообще бестолковая! – Я сунула ему в нос свои сканворды с названиями препаратов. – Сам читай! Сегодня, – прибавила я шепотом. Андрей сразу все понял. – А потом приходи, со свеклой и кефиром, – напомнила я. – Раз можно на прогулку, хочу пройтись.

Мельников – парень сообразительный, сразу понял, что я хочу поговорить о деле. Он бережно положил газету в сумку, отдал медсестре пакет с провиантом и отправился выполнять мои поручения. Я знала, что он проверит собранную мною прослушку и подключит хакеров, чтобы те взломали компьютер Анны Викторовны, благо это можно сделать удаленно – моей информации относительно устройства должно хватить. Довольная собой, я вернулась в больничное отделение и засела за уничтожение апельсинов – на завтрак нас опять травили несъедобной кашей.

Когда я мучилась тоскливым ожиданием результатов своей шпионской деятельности и от нечего делать курила в уборной, ко мне снова подсела Настя. Ей-богу, туалет у нас, похоже, место для задушевных разговоров! До прихода своей «подружки» я болтала с Олей о всякой всячине. Толстушка с оливье с грустью поведала, что к Новому году ее не выпишут и придется встречать праздник в больнице.

– Хотя, может, это и к лучшему, – делилась она со мной своими мыслями. – Все ведь будут шампанское пить да речь президента слушать. А мне нельзя, обидно будет. Зато здесь – никакого спиртного, только соки!

Я вежливо согласилась с ней. Если Андрей не выяснит нечто способное пролить свет на все происходящее в лечебнице, придется и мне коротать праздничную ночь в унылых стенах лечебницы. Хотя переживать особо по этому поводу не буду – все равно в нормальной жизни ничего интересного Новый год мне не сулит.

Оля перекинулась со мной еще парой фраз и ушла, сдав пост Казаковой. Та, как всегда, выклянчила у меня сигарету.

– Сегодня Наталья Сергеевна дежурит, она нормальная, – пояснила девчонка, с удовольствием затягиваясь. – Раньше тоже гоняла меня за курево, а потом рукой махнула – все равно я, если хочу курить, достану сигарету.

Я понимающе кивнула. Казакова без всяких предисловий и переходов вдруг выдала:

– Нам таблетки с ядом дают. Это все врач, Анна Викторовна. Она такие вещи назначает, что человек либо с ума сходит и в больнице заживо гниет, либо быстро помирает. При Антоне Николаевиче такого никогда бы не было!

– Откуда у тебя такая уверенность? – насторожилась я. – Ты что-то знаешь?

– Я же тут лежу и, в отличие от многих, думать не разучилась, – с гордостью заявила Настя. – Врач главная, чтобы никто ее не заподозрил, выдает Карге лекарства, в которых яд. Сразу смертельную дозу она не выдаст, иначе подозрения возникнут. Вот ты когда таблетки глотаешь, ничего странного не замечаешь?

Я отрицательно покачала головой. Начать с того, что я таблетки и не глотаю.

– А я зато замечаю, – продолжала делиться со мной секретами девчонка. – Иногда даже галлюцинации вижу. Я давно читала, что от ядовитых грибов – если отравишься – подобное возникает. Конечно, от большой дозы человек сразу на тот свет отъедет, а если понемногу травить – то сначала с ума сходишь, а потом – кранты тебе, никто и не подкопается.

– Зачем Анне Викторовне тебя травить? – удивилась я. – Ты же для нее никакой опасности не представляешь!

– Да я ж тебе говорила вчера, что Сабринка сестру убила, – зашептала Настя возбужденно. – Сама подумай, как она может Карине что-то сделать, когда та в больнице? Сабрина попросту заплатила врачихе, а та денежки любит, вот и угрохала беднягу.

Что ни говори, а здравое зерно в Настиных рассуждениях есть. Главврач с самого начала вызывала у меня подозрения – может, личной неприязни у нее к пациентам и нет, но она вполне могла оказаться дамой корыстной и за отдельную плату убирать неугодных больных. Можно вспомнить кучу современных историй, напоминающих роман «Человек в железной маске». Сребролюбивые родственники, дабы получить наследство богатой тетушки, упекают ту в закрытую лечебницу, дают взятку кому надо, и вот, пожалуйста, – старушка тихо помирает от сердечной недостаточности или от внезапного приступа. Если Сабрина как-то замешана в смерти сестры, она вполне могла подстроить гибель девушки в закрытой лечебнице. На первый взгляд, беспроигрышный вариант, Карина не выдержала тягот жизни и покончила с собой, наглотавшись снотворных, а Сабрину никто ни в чем не заподозрит. Опять-таки, если Настя не преувеличивает и не приукрашивает действительность, сестрица Карины – девица расчетливая и умная, значит, не будем исключать ее из списка подозреваемых.

– Ты предполагаешь, что Сабрина и тебя решила прикончить? – спросила я.

Казакова кивнула.

– Но зачем? Если она хотела устранить сестру, ты-то тут при чем?

– Может, она догадывается, что я ее расколола, – пожала плечами Настя. – Вот и не хочет лишний раз подставляться. Думает, раз пришьет и меня руками врачихи, то никто больше на нее ничего не подумает.

– Весьма сомнительно, – протянула я. – Что-то слишком много крови в этой истории. Если убивать всех людей, которые не очень хорошо к тебе относятся, так и полгорода прирезать можно. Мне кажется, ты перегибаешь палку.

– Я точно знаю, что меня пытаются убить! – стояла на своем Настя. Похоже, у девчонки паранойя, определила я.

– Так ты сама же хотела счеты с жизнью свести, – напомнила я ей. – Своей голодовкой.

– Вначале хотела, депрессия у меня была, – призналась Настя. – Когда деньги стали требовать, откуда я такую сумму возьму! Хоть век работай, а не наберу. Да и несправедливо все это – я и копейки чужой не возьму, а она, сменщица эта, Любка, все так вывернула, будто я виновата! Знаешь, каково это, когда тебя незаслуженно обвиняют, тюрьмой угрожают?! У меня там нервный срыв случился, крыша поехала, вот от безысходности и решила – лучше умру, а вкалывать на них всю жизнь и за решетку садиться не буду. Все ждала, что сердце не выдержит повторной голодовки – Антон Николаевич говорил бабушке, что обычно среди анорексичек умирают те, которые повторно срываются, ну не едят ничего. Вроде с сердцем проблемы, ну и все, кранты. Только бабушка мгновенно поняла все и врачу позвонила, я не хотела ложиться. Меня силком сюда запихнули, а тут на тебе – Антон Николаевич вскоре уехал. А потом я поняла, что тут гадости творятся, лучше бы я спокойно от сердечного приступа дома умерла. Такую смерть, как они готовят, врагу не пожелаешь. Делают из человека растение, он валяется, ничего не соображает, как в коме. Ну и помирает, хотя смерть, по-моему, гораздо лучше, чем такое.

– Тогда зачем ты таблетки пьешь? – изумилась я. – Раз думаешь, что они дают нечто запрещенное?

– А как не пить-то? – посмотрела на меня Настя как на сумасшедшую. – За нами медсестры смотрят, чтобы мы при них глотали. В комнате пить не разрешают.

Да, подруга, вроде логические цепочки какие-то строишь, а до такой ерунды, как обман надсмотрщиков с пилюлями, не додумалась. Ладно, будем учить девчонку методам грамотного обдуривания медсестры и санитарок.

– Вот что мы с тобой сделаем, – зашептала я на ухо своей новоиспеченной подружке. – Таблетки твои проверить надо. Помнишь, как называются лекарства, которые тебе дают? Врач называл их, может, бабушка в курсе?

– Я только одно название знаю, и то случайно услышала, – немного подумала Настя. – Которые после обеда выдают, они такие, маленькие, синие. Кажется, антипсихотик или антидепрессант, я не очень знаю разницу. Но название точно запомнила – «Кварилипин». Потому что мне после первой выписки их прописывали, по рецепту только продаются. Дорогущие, зараза, но куда деваться.

– То есть ты их пила уже дома, так? – уточнила я. – После таблеток ты как себя чувствовала? Когда не в больнице находилась?

– Ну, я их пила, если понервничала сильно или приступ депрессии или тревоги начинался, – перечислила Казакова. – Это не снотворное, а вроде успокоительного. То есть спать не хочется, если, конечно, усталости нет, но как-то лучше себя чувствовала. Тревога проходила точно.

– А сейчас, после того как ты их пьешь, что происходит? Только постарайся все вспомнить, ладно?

– В больнице мне хуже после них, – призналась Настя. – Выпью после обеда лекарство, которое они выдают за «Кварилипин», и хожу как пьяная или после наркоты какой. Вроде совсем не вырубает, но состояние дурацкое. A иногда под действием всяких таблеток могу сделать что-то ужасное, а потом не помню зачем. Или в забытьи каком-то нахожусь.

– А что, например, ты делала? – задавала я один вопрос за другим. – Можешь что-нибудь вспомнить?

– Очень жуткие вещи, – заколебалась девчонка. – Я не хочу рассказывать, лучше не спрашивай.

– Да пойми ты, это очень важно! – горячо заверила я собеседницу. – Если будешь молчать, я не смогу тебе помочь! Нужно знать действие этих лекарств, а так мы будем только догадки и предположения придумывать, не более. Если все расскажешь, и Вера Ивановна, и Анна Викторовна получат по заслугам! Ты же хочешь, чтобы они ответили за свои противозаконные действия?

– Хочу, конечно, – понурилась Настя. – Но я никому этого не рассказываю, и даже Антону Николаевичу не расскажу, хотя он очень хороший и мне нравится.

– Мне ты можешь рассказывать все, – авторитетно заявила я. – Знаешь, кто я по специальности? У меня их несколько, но одна из них – психолог. Наш институт окончила, так что ко мне люди и не с такими проблемами обращаются!

– Да ну? – не совсем поверила Казакова моему вранью. Меня это ни капли не смутило – я принялась перечислять все существующие и придуманные только что мною психозы, с которыми ко мне обращались люди.

– А что ты тогда тут делаешь? – все еще сомневалась Настя. – Раз другим помогаешь, что сама-то со своей болячкой не справилась?

– Ну, знаешь же поговорку – сапожник без сапог, – мигом нашлась я. – В моем случае нужен не психолог, а психотерапевт – такой, как Антон Николаевич. Я ему доверяю, как и ты. Но это к делу не относится. Что ты делала после странных таблеток, которые тут дают?

– А ты никому не расскажешь? – шепотом спросила Настя. Я поклялась всем, чем могла, что унесу ее тайну в могилу.

– Ладно, – наконец сдалась девчонка. – В общем, это ужасно, но это не я, а таблетки! Когда мне один раз дали таблетки, я села за стол – хотела порисовать. Там никого не было – ни санитарок, ни больных. А только лежала плитка шоколада – может, кто медсестре подарил, или кто-то из пациентов оставил. В общем, я не знаю почему, но я открыла ее и всю спорола! Представляешь – всю! Я же сладкое и мучное не ем – от этого поправляются, максимум что позволяю себе – это выпить какао, и то очень редко, потому что тоже сладкое. И ругаю себя за это, потом неделю пью чай и кофе без сахара, чтобы в жир не отложилось. И ладно бы, одну дольку – я съела плитку целиком! Такого со мной давно уже не случалось. И я не осознавала, что делаю, спокойно выкинула обертку, села рисовать. Немного почертила карандашом и устала, легла спать. Долго еще думала, что мне приснилось все – как я поедаю шоколад, выкидываю обертку. Хотя и сомневалась, поэтому пошла в туалет, проверить. Надеялась, что не найду этикетку – тогда точно все привиделось. И представляешь – она лежала скомканная в мусорке, я запомнила, что там был нарисован орех и изюм. Я тогда чуть с ума не сошла.

Я даже не знала, смеяться мне или плакать. Если бы Настя не рассказывала мне эту историю с неподдельным стыдом и ужасом, я решила бы, что она просто шутит – вот трагедия, человек съел плитку шоколада! Да я периодически лопаю пирожные, не то что шоколад – например, когда читаю или над расследованием думаю, чтобы, так сказать, мозги лучше работали. И не придаю этому никакого значения – съела и забыла. А тут – горе великое, устраивать себе нравственные страдания из-за какой-то пустячной плитки! Что говорить, у девчонки явно с головой непорядок.

– Может, ты просто голодная была? – предположила я, чтобы не показывать Насте своей истинной реакции на сие откровение.

– Смеешься, что ли? – фыркнула та и, уже не спрашивая разрешения, вытащила из моей пачки сигарету. – Я никогда, понимаешь, никогда не испытываю чувства голода. Наоборот, пустой желудок – это настоящее счастье, ты ощущаешь такую легкость, воздушность… Жить сразу хочется! А вот если ешь, то сразу хочется помереть. Я стараюсь уснуть сразу, когда в меня тут еду пихают – чтобы забыть, вроде проснулся – и все позади.

Я оставила ее слова без комментариев. У меня – поистине редкий случай – не нашлось, что на это ответить.

– И часто с тобой подобное происходило после таблеток? – спросила я после недолгой паузы.

– Первые дни – постоянно, – сокрушенно потупилась Казакова. – Я как-то даже тайком в сумку соседки залезла – увидела там недоеденную вафлю, хорошо хоть, не целую… Потом поняла, что таблетки они мне дают такие, от которых крыша едет. Старалась после них отключиться, чтобы ничего подобного не повторялось.

Крыша, дорогая моя, у тебя не от таблеток едет, подумала я. Таблетки тут ни при чем, но раз так настаиваешь, проверим.

– Короче говоря, слушай меня внимательно. – Я наклонилась к ней и шепотом объяснила свою методику выплевывания пилюль. Казакова слушала с широко распахнутыми глазищами.

– Ничего себе, ну ты мозг! – искренне восхитилась девчонка, польстив моему самолюбию. – Ты так и Каргу облапошивала?

– Я кого угодно провести могу, – не без гордости заявила я. – Только таблетку свою не выкидывай. Зайдешь в туалет, типа по малой нужде, и передашь ее мне. Медсестры знают, что я курить после обеда не успеваю, потому что раздача лекарств, и дымлю после нее. А сегодня, как ты говоришь, добрая дежурит, ее обмануть легче, чем Веру Ивановну. Все запомнила?

Настя молча закивала, все еще пораженная чудесами моей изобретательности. Мне оставалось только пожалеть бедную наивную дурочку.


Глава 12

Мельников явился только к четырем дня – аккурат после раздачи послеобеденного кипятка. Я вышла в коридор с чашкой чая в руках и плюхнулась на стул.

– Вот, это тебе, дорогая. – Он протянул мне увесистый пакет. Что там у нас? Ага, вареная свекла в пластмассовом контейнере, целая литровая бутылка кефира и зачем-то банка соленых огурцов. Медсестра – средних лет, коротко стриженная женщина, в очках и белом медицинском костюме, вроде ее зовут Наталья Сергеевна – тут же велела переложить огурцы из банки в контейнер, а свеклу – отдельно в пакетик, после чего отнесла мою термоядерную провизию в холодильник. Андрей вручил мне еще и какой-то женский журнал – якобы взамен сканвордов. Я тут же аккуратно сложила его и запихала в карман. Поглядим, что ему удалось разузнать…

– Так что насчет прогулки? – напомнила я своему липовому супругу.

Тот кивнул:

– Главный врач разрешила, я утром спрашивал. Надо только выходить в то время, когда не тихий час, завтрак, обед или ужин. Думаю, сейчас можно – посещения до шести вечера.

– Отлично! – обрадовалась я и незаметно – пока никого нет – сунула Мельникову в карман куртки пакетик с Настиной таблеткой и «жучок» из кабинета Анны Викторовны, который я ухитрилась снять во время тихого часа. Вернулась из столовой Наталья Сергеевна, и Андрей сообщил ей, что мне разрешены прогулки. Медсестра – про себя я ее прозвала «ни рыба ни мясо» – вроде не злобная, как Карга, но и не особо добренькая, вроде кудрявой – не стала нам препятствовать. В ее сопровождении мы спустились вниз, за моей верхней одеждой, а затем вы-шли на улицу.

В стенах больницы я провела каких-то жалких трое суток, но сейчас чувствовала себя графом Монте-Кристо, выбравшимся на волю после долгих лет заключения. Первое время я только молча привыкала к столь необычной для меня обстановке. Зимой темнеет рано – уже сейчас на облаченную в белое подвенечное платье землю спустились унылые сумерки. Дорожку, протоптанную от моего больничного отделения, освещал лишь тусклый свет старого, покосившегося фонаря, и в его неярком сиянии все вокруг казалось ненастоящим и призрачным. Мрачно, точно исподлобья, на нас взирали другие корпуса лечебницы, в которых кое-где горел холодный желтоватый свет.

Только когда мы отошли на довольно значительное расстояние от корпуса, я проинструктировала Мельникова касательно своей передачки.

– Таблетку отдашь на экспертизу, – велела я. – Если это не «Кварилипин», напиши название – как обычно, в газете или журнале, а заодно как действует препарат. Еще я положила тебе «жучок» из кабинета главного врача, Анны Викторовны. Завтра расскажешь, что зафиксировала прослушка. Поставить его было легче, чем снять.

Мельников заверил меня, что выполнит все в наилучшем виде, и, в свою очередь, рассказал мне о результатах своей деятельности.

– Мы с Кирьяновым прослушали все твои «жучки», – сообщил он. – Ровным счетом ничего особенного не выявили. Разговоры – в основном на медицинские темы, не буду тебя загружать ненужными сведениями, просто поверь, совершенно ничего криминального. Ну и диалог двух санитарок – тоже крайне бестолковый.

– И о чем же? – выказала я интерес.

– О тонкостях приготовления селедки под шубой, – скривился Андрюха. – Ну и прочая ерунда, кто где будет встречать Новый год, что дарить ребенку и как неохота в праздник сидеть в больнице. В общем, до смешного банально.

– Жаль… – разочарованно протянула я. – А Вера Ивановна, ее кабинет? Я там тоже «жучок» устанавливала.

– Телефонные разговоры о назначении пациенту Морозову, там она спрашивает, увеличить ему дозу или оставить как есть, мол, жалобы на бессонницу. Медсестра звонила Анне Викторовне, а та велела дождаться Сазанцева, вроде он должен вернуться со дня на день. Еще телефонные звонки домой – у нее муж и сын, учится в средней школе. Спрашивала супруга, сделал ли ребенок уроки и не забыл ли он забрать пацана из секции ушу. Вот и все, больше ничего интересного.

– Да уж, тухло, – уныло согласилась я. – А компьютер врача взломали?

– Наши ребята пробили по базе, но пока известен только пароль, – отрапортовал Мельников. – Возникли какие-то технические проблемы с устройством, боюсь, тебе быстрее самой добраться до ноутбука и пошарить папки. У тебя ж отмычки с собой?

– Ясное дело, они всегда со мной, – заявила я. – Ладно, займусь – по крайней мере, ночью опять скучать не придется.

– Ты что, вообще не спишь? – проявил беспокойство о моей особе Андрей.

– Так, немного удается, – пожала я плечами. – Часа четыре в общей сложности покемарила – за все время пребывания здесь.

– Ну ты даешь, прямо робот, а не человек! – восхитился мнимый супруг. – Ты это, давай без фанатизма! А то меня Кирьянов со свету сживет – скажет, свел девчонку в могилу.

– Ты-то при чем, я ж по своей воле не сплю, – успокоила его я и стала рассказывать подробности своего расследования. Глядишь, Андрей со стороны что заметит, или я вдруг обнаружу новую ниточку.

Мы медленно плелись по заснеженным тропкам, и я не особо всматривалась в окружающий пейзаж – просто дышала свежей зимней прохладой да периодически выкуривала очередную сигарету. Людей по дороге вообще не попадалось – случайным прохожим на территории больницы взяться неоткуда, а все родственники, решившие навестить пациентов, давно разъехались по домам. Перед Новым годом из-за пробок транспорт ходит плохо, легче всего уехать в город утром и днем, поэтому вечерние посещения сейчас – случай редкий.

Тихо беседуя и обмениваясь своими соображениями касательно возможных мотивов преступления и злоумышленников, мы добрели до маленькой церквушки, которая в первый раз произвела на меня удручающее впечатление. Но сейчас, окутанная загадочным сумраком, она казалась какой-то нереальной и волшебной, точно сошла со страниц детской сказки. Никого в храме уже не было – окна не горели, и церковь казалась заброшенной и одинокой. Не доходя до ворот, мы повернули назад – и так уже гуляли около часа, пора было возвращаться.

Мельников пообещал мне приехать завтра утром, сразу после завтрака. Капельницы в выходные не ставили – об этом я узнала от Насти, поэтому попросила Андрея навестить меня в одиннадцать утра. Когда я снимала куртку, то увидела нового «постояльца» отделения – худощавого и какого-то жалкого мужичонку. Диагноз на нем был буквально написан крупными буквами – алкоголизм. Депрессией, суицидом или наркоманией тут явно не пахнет. Да, за какие-то считаные дни я научилась запросто разбираться, кто с какой болезнью здесь лежит.

– Дмитрий Будаев, пройдемте, – обратилась Наталья Сергеевна к новичку. Я сразу запомнила имя – итак, в наших рядах пополнение. Интересно только, случайное ли?

Вслед за Будаевым мы поднялись наверх, и Андрей попрощался со мной. Наталья Сергеевна закрыла за нами дверь, и я вновь оказалась в стенах отделения.


Остаток дня прошел по-больничному буднично и как-то скучно. Так как самое важное для меня – проникновение в кабинет врача и последующий взлом компьютера я назначила на ночь, заняться мне было нечем. Настя дремала у себя на койке, толстушка с оливье уставилась в экран телевизора. Никто ей не составил компанию, поэтому она с увлечением досматривала какую-то слезливую мелодраму. Похоже, девушка и дома привыкла коротать вечера за просмотром сериалов и сейчас была явно довольна, что никто не мешает предаваться любимому занятию. Я не стала лезть к ней с разговорами, все, что она могла знать интересного, я уже слышала. Я решила попробовать вздремнуть – что ни говори, человеческий организм, даже мой, нуждается в отдыхе. Я все-таки не машина какая, настроенная на круглосуточную работу.

Крайне недовольная воплем, созывающим всех на ужин, я с трудом разлепила глаза. А ведь так крепко заснула – было бы ради чего меня будить. Я бы еще подумала, давай нам повара что-нибудь вкусное, но ковыряться ложкой в очередной бурде, гордо именующейся пищей, мне совершенно не хотелось. Может, моего отсутствия не заметят, и я хотя бы досмотрю прерванный сон? Увы, бдительные санитарки внимательно проверяли все палаты, и меня грубо вытолкали в коридор.

За моим столиком теперь сидел не только дед, который в последнее время не горел желанием общаться, видимо, сказался его припадок, но и новенький Будаев. Настя тоже составила нам компанию. Девушка казалась даже веселой – наверно, радовалась, что сегодня дежурит не злобная Вера Ивановна, и запихивать в нее еду никто не будет. Сегодня в наших тарелках плескалось очередное художественное произведение кулинарного искусства, достойное палитры разве что Сальвадора Дали. Сие блюдо иначе как сюрреализмом не назовешь: это были странного вида макароны, почему-то залитые водой. Может, их пытались промыть и забыли слить жидкость? Мне даже стало интересно, я выловила одну макаронину и отправила ее в рот, о чем сразу же пожалела. Только присутствие соседей за столом помешало мне тут же выплюнуть скользкий комок несоленого теста – я проглотила его, как противное лекарство. Даже дед, и тот оставил половину тарелки, хотя он-то покорно жевал то, что дают. Зато Будаев – тот проявил истинный героизм: с аппетитом сжевал все содержимое своей миски и, похоже, остался вполне доволен ужином. Может, он – голодающий бомж, привыкший лазать по мусоркам в поисках объедков? Ага, а платно лечится, потому что случайно нашел в помойке чемоданчик, набитый «зелеными». Очень остроумно, ты, Таня, сегодня в ударе.

Настю, похоже, как и меня, изумила прожорливость новенького. Хитрая девчонка тут же сообразила, как использовать эту отличительную черту в своих целях, и, дождавшись, когда Будаев на сотую долю секунды оторвется от своей плошки, ловко вывалила ему свою порцию. Весьма довольная собой, Казакова понесла тарелку на пункт раздачи – вот смотрите, какая я молодец, все съела! – а Будаев, не выразив ни малейшего недовольства или, на худой конец, удивления, умял и Настину порцию. Я развеселилась и, пока никто не видел, свалила прожорливому алкоголику и свои макароны. Интересно, он когда-нибудь наестся? – думала я, наблюдая, как новенький доедает последние кусочки третьей порции. Вид у него при этом оставался голодный – как будто он ничего не ел. Гм, может, у него глисты?

Я попросила из своего пакета бутылку кефира и поужинала кисломолочным напитком. Свеклу с огурцами, естественно, оставила – ночью мне будет весело и без экспериментов с желудком. Угостила кефиром Настю – та отпила глоток и вернула бутылку мне. Похоже, девчонка святым духом питается – если никто в нее пищу не заталкивает.

Свободное после ужина время я снова потратила на сон, надеясь, что после такого отдыха смогу совершать новые подвиги в лучших традициях детективов о Шерлоке Холмсе. И, когда нас снова согнали на прием снотворных, поняла, что наконец-то выспалась – можно со спокойной совестью вести очередное ночное расследование.

Я очень надеялась, что Наталья Сергеевна окажется не фанатичной приверженкой врачебного дела наподобие Елены Владимировны, и хотя бы часть нынешней ночи потратит на сон. Пока в отделении царило всеобщее оживление. Точнее, больные-то заснули, а вот санитарки сидели за столом в коридоре, лузгали семечки и даже не пытались приглушить свой оживленный разговор. Я даже смогла различить обрывки фраз, но тут же потеряла к ним всякий интерес. А что еще можно ожидать за два дня до всеобщего праздника? Конечно же оливье-курица с яблоками, подарки-шоколадки и где купить шампанское по старой цене, все опять подорожало. Остается только посочувствовать людям, живущим столь скучной, обыденной жизнью.

Хлопнула дверь – то ли кабинета старшей, то ли туалета, кто-то куда-то прошел. Из мужской палаты доносился бравый храп – может, новенький, переевший макарон, издает столь громкие звуки? Я в который раз за этот вечер посмотрела на часы – маленькая стрелка, точно помирающий лебедь, едва подползала к цифре 10. Быстрее бы уж текло это нерасторопное время!

Свет в нашей палате не горел, и даже почитать книгу я не могла. В коридор тоже не выйдешь – сразу подумают, что у меня бессонница, и угостят еще одной таблеткой, которую снова придется выплевывать. На всякий случай я снабдила Андрюху и парой своих пилюль – ради интереса, чем они меня хотят накормить. Может, тоже наркота какая, вдруг тут собрались маньяки, которые отправляют на тот свет всех подряд?

Я провела несколько утомительных, полных бездействия часов, прежде чем в отделении наконец воцарилась тишина. Санитарки покинули «стол новогодних разговоров», как окрестила его я, и разбрелись по кушеткам. Я еще раз проверила, на месте ли мои отмычки и клочок с написанным паролем от компьютера главного врача. Порядок, я во всеоружии. Выждав для храбрости еще минут десять, я направилась на разведку.

Тихо, чтобы ненароком никого не разбудить, я прокралась в уборную, отметив про себя с радостью, что дверь кабинета старшей медсестры закрыта. Передо мной встала дилемма: покурить на дорожку (уже часа три без сигарет!) или сперва все-таки выполнить задание. Колебания мои длились недолго: раз подвернулась возможность, надо ей воспользоваться, а не ждать, пока удаче надоест являть мне свое лицо. В конце концов, я легла сюда не для того, чтобы травиться табачным дымом, сделаю дело – позволю себе расслабиться.

Я ловко открыла дверь в отделение и выскользнула в коридор. Маленькая елочка приветливо сверкала разноцветными фонариками гирлянд, словно радовалась своему одиночеству. Я подошла к заветной двери, отделявшей меня от манящего своей таинственностью компьютера. На всякий случай прислушалась – вдруг в комнате кто-то есть? Может, Анна Викторовна срочно вернулась, забыла жутко важную папку или еще что. Ну да – в три часа ночи, какое, скажите, может быть неотложное дело? Разозлившись на себя за глупые предположения, я быстро повернула отмычку и толкнула легко поддавшуюся дверь кабинета. Чувствовала я себя как змея, добравшаяся до полного птенцов птичьего гнезда. Я же обещала себе, что найду способ порыться в документах – и я свое обещание сдержала!

Не теряя даром драгоценное время, я удобно устроилась в мягком кресле и нажала на кнопку «пуск». Современное чудо техники не издало даже тихого пиканья – только засветилась синяя подсветка экрана. Компьютер явно был очень дорогим – работал быстро, даже у меня дома ноутбук иногда заставляет ждать выполнения заданного действия. Этот же агрегат просто не переставал меня радовать.

На рабочем столе – с черными обоями, без намека на картинку – царил полный порядок. Я насчитала всего лишь четыре ярлыка – «Мой компьютер», «Корзина», «Интернет» и новейший антивирус. Что ни говори, а владелец компьютера – явный педант, не терпящий даже малейшего отступления от неких правил. Я щелкнула мышкой по значку «Мой компьютер». Открылось несколько папок – «Документы», «Загрузки», «Изображения» и «Рабочий стол». Последнюю можно не открывать – я уже видела, что тут находится. Посмотрим в «Документах»…

На сей раз папок было куда больше – но все без определенного названия, так и обозначенные – «Новая папка 1», «Новая папка 2» и далее по списку. Я наугад ткнула в папку под номером «3». Открылся текстовый документ, содержания которого я, как ни старалась, не поняла. В столбик были написаны латинские названия – я предположила, что это перечень препаратов. В остальных папках – то же самое, только буквы другие. Я разочарованно вернулась назад.

Папка с «Изображениями» оказалась пуста – ни одной фотографии или картинки. В «Загрузках» – тоже ничего интересного. Я представления не имела, что хочу найти, но мне казалось, что компьютер главного врача хранит какую-то важную для меня информацию. Снова вернулась в «Документы», переворошила каждую папку – все тщетно. Сплошная латынь, и всё. На всякий случай я все-таки переписала на бумажку список латинских названий из одной папки – отдам Мельникову, пускай расшифровывает. Сунулась даже в «Корзину», но и эта папка содержала только какой-то бестолковый текстовый файл. Я растерянно уставилась в черный экран монитора.

Где же может быть таинственное нечто, которое я пытаюсь найти? Весь компьютер я облазила, ничего полезного не нашла. Внезапно в голову пришла не лишенная здравого смысла идея. А может, важная информация хранится вовсе не в компьютере? Если хорошенько подумать, любой человек при желании может взломать пароль. Предположим, у врача есть некий ценный документ, к которому никто, кроме него, не должен иметь доступ. Если б я была на месте врача, поместила бы я этот документ на рабочий стол компьютера или в какую-нибудь папку? Скорее всего, нет – воспользовалась бы съемным носителем. И желательно, имела бы две штуки – одну брала бы с собой, а другую оставляла бы где-то на одном месте.

Стало быть, флешка. Мне нужно найти съемное устройство и подключить к компьютеру. Где может храниться столь маленькая, незаметная вещь? Прошло время дискет и дисков – сейчас огромное количество гигабайтов памяти можно запихнуть в крошечное записывающее устройство. Дело за малым – разыскать флешку.

Я лихорадочно принялась выдвигать все ящики стола и осматривать их содержимое. Так, папки, карточки, снова папки, две общие тетрадки с неразборчивыми каракулями – если ничего не найду, прихвачу их для ознакомления. Быть может, флешка хранится в подставке для перьевых ручек? Я вытряхнула все письменные принадлежности, даже разобрала каждую ручку – кто знает, может, носитель информации замаскирован хитрым образом? Никакого результата. Неужели ошиблась? Может, врачу нечего скрывать, и я иду по ложному следу? А наличие пароля объясняется не желанием владельца компьютера спрятать нечто от посторонних глаз, а элементарной новизной техники. Сейчас каждый компьютер, планшет или ноутбук запрашивает у пользователя придуманный пароль – и мой ноут невозможно включить, если не знаешь заданное мной слово, хотя никаких секретных шифров я там не храню.

Контрольная проверка – и смиряюсь с проваленной сегодняшней операцией. Надо быть внимательней. Быстро выдвинув, я еще раз осмотрела ящики стола. Возможно, что-то здесь есть. Не сказать, чтобы ящики были узкими, но внутреннее пространство стола они занимали не полностью. Я стала ощупывать верхнюю, а потом боковые поверхности старого массивного стола. Вот сбоку от левой тумбы выступ неброского резного узора, он нажался вниз с тихим щелчком.

Ну надо же, внутри тумбы – небольшой старомодный сейф. Точнее, узкий вертикальный медный тубус с запором для тайного хранения бумаг. Сколько времени я его искала! Надо сосредоточиться и постараться быстро его открыть. Второго такого шанса может не быть. Подобные тайники – не очень высокой степени защищенности от грубого взлома, но замки могут быть оригинальными, а шуметь в сонном отделении явно не стоит. Так и есть, даже мне пришлось пять минут исследовать хитрый замок, чтобы найти зацепку к его маленькой тайне. Наконец, с мелодичным щелчком цилиндрическая крышка откинулась.

Но медный цилиндр – пустой. Нет, позвольте, я просунула руку поглубже. На самом его дне я нащупала маленький конверт. Белый плотный конверт, без марок, заклеенный на двусторонний скотч. Я сама такой скотч часто использую – его преимущество в том, что бумагу он держит, но позволяет расклеивать и заклеивать ее несколько раз, не повреждая поверхности. Я аккуратно отлепила верхушку конверта и вытряхнула на стол содержимое. И едва удержалась от победного возгласа.

Рядом с компьютером лежала маленькая аккуратная флешка темно-фиолетового цвета – настолько миниатюрная, что в карман я б ее положить не рискнула – мигом затеряется. Вот что старательно прячет наш гениальный доктор Айболит! Ну-ну, сейчас мы выведем тебя на чистую воду.

Компьютер запросил разрешение проверить устройство на наличие вирусов, я тут же отменила операцию. Мне не терпелось узнать, что внутри – а если даже флешка кишит вирусами, меня не волнует безопасность компьютера. Кликнув мышкой, я увидела в окне проводника один-единственный документ «Semirenko.doc».

Я открыла файл и стала быстро читать. Так, Карина Борисовна Семиренко, 21 год, дата рождения 17 мая такого-то года, не замужем… Родители – имена, фамилии… место проживания, учебы…

Ага, диагноз – уже ближе к делу. Нервная анорексия с депрессивным психозом, вяло протекающая форма булимии… Карина – булимичка? Что-то новое, ладно, что там дальше…

Течение болезни, симптомы. Отказ от еды, это понятно… Так, редкие приступы булимии, количество. Искусственно вызываемая рвота.

Препараты. Как я и думала, сплошная латынь. Я внимательно переписала названия – у некоторых значились пометки. Я разобрала сокращения от слов «антидепрессант», «антипсихотик», «комплекс витаминов», «белок» и еще одно – пометка «эксперимент». С первыми понятно, но что подразумевает слово «эксперимент»? Ага, тут же есть доступ к Интернету, посмотрим…

Я ввела в строку поиска латинское название препарата. Открылось несколько сайтов, посвященных психиатрии. Я ткнула мышкой в один из них и уставилась на экран.

Пробежав глазами список мер, применяемых для лечения анорексии, – вроде алиментарной, или пищевой реабилитации, лечебного питания, семейной и когнитивной психотерапии, я нашла описание нужного мне средства. В статье говорилось о некоем препарате под названием «Людемил», выпускаемом одной из швейцарских клиник. Лекарство, судя по описанию, является антидепрессантом сбалансированного действия, иными словами, он повышает настроение, смягчает тревожность и улучшает общее состояние. Но в России его попросту нет. Имеется только аналог – некий «Маопротин», якобы обладающий сходным действием, однако на пациентах он не опробован. Я поняла, что, скорее всего, Карине назначали один из этих препаратов – понятное дело, в назначении я попросту не нашла бы названия лекарства. Судя по информации, которую я почерпнула в статье, в наших аптеках – даже в Москве – это лекарство не продается. Следовательно, для лечения Карины «Маопротин» выписывали откуда-то из-за рубежа. Я нашла еще пару статей, в которых препарат назывался наркотическим. Так-так, дело принимает интересный оборот… Врач связан с контрабандой – это и дураку понятно. Я вытащила флешку из разъема и, для надежности завернув ее в бумажку, положила во внутренний карман куртки. Передам Андрею, пускай вместе с Кирьяновым все проверят и предоставят мне факты.

В конверте, помимо флешки, оказалось еще кое-что – аккуратно сложенная пополам, пожелтевшая от времени и местами порванная бумажка. Я с любопытством развернула ее и начала читать рукописный текст. Да, после жутко неразборчивых, сравнимых разве что с китайской письменностью каракулей врачей красивый и ровный почерк неизвестного автора казался образцом каллиграфии. Записка, а точнее, письмо, гласило:

«Дорогая, любимая Ниночка!

Пишу тебе, возможно, последнее письмо в своей нелегкой жизни. Чувствую, что больше не увижу тебя, и осознание этого приносит мне невыносимую муку и скорбь. Даже находясь в этом гиблом месте, я спасаюсь лишь мыслями о тебе и воспоминаниями о том счастливом времени, когда мы были с тобой вдвоем.

Мысль о том, что по воле Божественного провидения мне открылся здесь величайший образец иконописного искусства, придает мне силы. Жаль, что я не могу сейчас созерцать это произведение, в котором через человеческий талант так выразился Вышний Свет. Знаешь, когда я видел это сокровище перед собой, меня не покидало осознание того, что Бог существует – раз он наделил своего раба таким великим даром. Я боюсь, что письмо может попасть в чужие руки, поэтому не могу сказать тебе прямо, где находится эта вещь. Скажу лишь то, что она находится в самом подходящем месте – там, где Царство Божие на земле. Я уверен, ты отыщешь драгоценность, и пускай она принесет тебе счастье.

Вспоминай обо мне с улыбкой и не позволь скорби завладеть твоим сердцем. Люблю тебя больше своей жизни. Прощай, не поминай лихом».


На этом письмо заканчивалось. Я еще раз перечитала его, пытаясь как-то связать с информацией на флешке. На сей раз логическая взаимосвязь не складывалась. Я взглянула на часы – ого, в кабинете провозилась больше часа, пора сворачиваться. Письмо вместе с флешкой я тоже забрала – поразмышляю, так сказать, на досуге. Хорошенько вспомнив, как лежали все бумаги, я постаралась сложить документы, чтобы с первого взгляда никто не догадался о чьем-то вторжении. Затем выключила компьютер, еще раз проверила ящики и выскользнула из кабинета.


Глава 13

Вернувшись в свою палату, я даже не поняла, как меня угораздило так быстро заснуть. Похоже, от избытка полученной информации я сразу же отключилась, едва моя голова коснулась подушки. Проспала даже утренний семичасовой кипяток и с трудом продрала глаза, когда меня затормошили на завтрак. «Вот это ты, Таня, даешь стране угля», – подумала я, кое-как приводя мысли в порядок. Осталась без утреннего кофе – кипяток в баке давно остыл, поэтому я захватила с собой пару пакетиков растворимого, собираясь растворить их в теплом безвкусном какао. Или чае – что дадут.

– Завтра Новый год, – тоскливо заметила подсевшая за мой столик Настя. Дед молча уплетал традиционную манную кашу, Будаев казался вполне довольным жизнью и поглощал неудобоваримое нечто с завидным аппетитом. Мы с Казаковой повторили свой вчерашний трюк и осчастливили мужичка двойной порцией манки. Я запила клубничный йогурт странным, придуманным мною напитком – получилось нечто среднее между какао и кофе, – Настя вообще ничего не ела, только прихлебывала давно остывшее какао. Я не переставала поражаться девчонке: и как она умудряется придерживаться столь жесткой голодовки? Кормить с ложечки Казакову было некому – сегодня дежурила Елена Владимировна. Она стояла возле пункта раздачи, и я заметила, как Будаев бросает на нее явно заинтересованные взгляды.

После завтрака и таблеток я уселась на стул в коридоре и стала ждать Мельникова. Мне не терпелось рассказать ему о своих ночных приключениях. Пока мой мозг отказывался выдавать стройную теорию относительно прочитанного на флешке и найденного мною письма. Во-первых, одно с другим ну никак не вязалось, во-вторых, записка навевала мысли о спрятанных сокровищах и прочей ерунде. Сосредоточиться не помогали ни выпитый за завтраком кофе, ни энная выкуренная сигарета. Мне пришлось смириться с печальной мыслью, что на сей раз я оказалась в тупике. Само собой, приезда Андрея я ждала, как маленький ребенок с нетерпением ждет сказочного Дедушку Мороза с подарками – на его трезвый взгляд со стороны я возлагала большие надежды.

Мой фальшивый муженек сдержал данное вчера обещание – явился аккурат к одиннадцати утра. Меня буквально смело в коридор – милый, соскучилась так, что сил нет. Елена Владимировна понимающе взглянула на меня – похоже, симпатичная медсестра всерьез верит сказкам о чистой и светлой любви. Ну-ну, желаю кудрявой, если та еще дама свободная, найти в наступающем году своего суженого-ряженого.

– Хочу погулять, – тоном избалованного ребенка заявила я. Андрей посмотрел на сестру виновато-просящим взглядом: хочешь не хочешь, а жену надо слушаться, не то хуже будет. Елена Владимировна милостиво разрешила нам проветриться и выдала мне сумку с зимней одеждой. Я с нетерпением считала шаги, отдаляющие нас от 13-го отделения – скорее бы пооткровенничать с Мельниковым.

Утро выдалось морозное и снежное, свежий, выпавший ночью снег весело трещал под нашими ногами. Наконец мы отошли на приличное расстояние от здания лечебницы, и я закидала Мельникова расспросами.

– Ну, что прослушано в кабинете врача? – Я ожидала, что Андрей поведает мне как минимум о секретных переговорах Анны Викторовны с контрабандистами или о зловещих планах Снежной королевы убить как минимум половину нашего отделения. Но ответ Мельникова меня разочаровал.

– Ничего подозрительного твои «жучки» не зафиксировали, – сказал он. – Врач ни с каким криминалом не связана, а таблетки – твои и Настины – совершенно безвредные. Казаковой выдают «Кварилипин», а тебе – обычные витамины.

– Серьезно? – расстроилась я. – Но это странно. Настя убеждена, что врач ее травит.

– А ты уверена, что у нее все в порядке с головой и она психически здорова? – хмыкнул Андрей. – Судя по твоим рассказам, у нее явно не все дома, может статься, надумала себе черт-те что, а ты ее не разубедила.

Я вспомнила рассказ Насти про страдания с шоколадкой и согласилась с Андреем. Девчонка явно с мозгами не дружит, глупо верить ее страхам и подозрениям. Каргу в розовом она терпеть не может, потому что та заставляет ее есть, но с чего Вере Ивановне убивать девчонку? Казакова привыкла делить людей по принципу «хороший-плохой», а старшая медсестра попала под категорию «плохих». А злая – значит убийца, преступница и еще бог знает кто.

Я рассказала Мельникову о том, что мне удалось выведать нынешней ночью, и отдала ему флешку с письмом. Электронный носитель Андрей положил в бумажник, а письмо сфотографировал на телефон и отдал мне – мол, вдруг пригодится.

– Карине давали какие-то контрабандные препараты, – рассказала я «супругу». – В Швейцарии выпускают антидепрессант, а девчонке скармливали его аналог, вроде то же самое, но не апробированное.

– То есть Карина выступала в качестве подопытного кролика, – догадался Андрей. – Но почему в таком случае подобный препарат не дают Казаковой, у нее такой же диагноз.

– Сама не понимаю, – призналась я. – Еще и письмо это странное… Я сначала думала, что оно каким-то образом связано со смертью Семиренко, но вот каким? Лежало же оно в одном конверте с флешкой, значит, эти две улики связаны.

– Я внимательно просмотрю информацию и подумаю, – пообещал мне Андрей. – У тебя есть еще что-нибудь?

– А этого разве недостаточно? – вскинулась я. – За одну ночь я нарыла столько всякой всячины!

Я попросила Мельникова выполнить еще одно мое поручение, и тот пообещал, что завтра утром навестит меня в то же время, что и сегодня. Мы дошли с ним до моего отделения и изобразили трогательное прощание – словно видимся в последний раз в жизни. Елена Владимировна взирала на наш фарс с нежной улыбкой – вот-вот расплачется.

В туалет, когда я курила, зашла «на огонек» Настя – как всегда, стрелять у меня сигареты. Надо было попросить Мельникова притащить мне еще пару пачек – приходится рассчитывать и на Казакову, мне одной запасов вполне бы хватило.

– Проверили твои таблетки, – сообщила я девчонке. – Ничего криминального – тебе дают то же самое, что и выписывали, то есть этот твой «Кварилипин».

– Брешешь! – обвинила меня та во лжи. – Такого быть не может, я уверена! Таблетки, которые меня заставляют глотать, – какая-то наркота или что-то превращающее человека в бестолковый огурец! Я как обдолбанная после них!

– Настя, у меня есть знакомые, которые отнесли лекарство на экспертизу. То, что ты говоришь, – твои домыслы, а я привожу конкретные факты. Скорее всего, твой организм адаптировался к препарату, и он поменял действие. Такое бывает часто. Сколько времени ты пьешь эти таблетки?

– Года два… – провела рукой по лбу Казакова. Вид у нее был ошарашенный и потерянный. Похоже, она с трудом переваривала полученную информацию.

– Не может этого быть, не может быть… – как заведенная, повторяла Настя. – Они убивают, они Карину убили и меня хотят… Значит, травят снотворными, иначе быть не может!

Ну все, заклинило ее, про себя констатировала я. Если человек наподобие Казаковой вобьет себе что-то в голову, то хоть об стенку бейся – не переубедишь. Я терпеливо подождала, пока девчонка успокоится, и тихо продолжила:

– Прими это как факт. Ты пьешь совершенно безопасные лекарства, то есть те, которые выписал тебе врач. Никто убивать тебя не собирается, Вера Ивановна – злая, бесчувственная медсестра, но это не доказывает ее причастность к преступлению. Анна Викторовна – тоже не маньячка, я за ней наблюдаю. Да, она не такая внимательная и заботливая, как Антон Николаевич, согласна. Но это еще ничего не доказывает! У тебя просто чересчур живое воображение.

– Да ты ничего не знаешь! – в сердцах воскликнула девушка. – Я… я тебе не говорила, но поверь: Карину – убили, это факт! Убила Сабрина, она подкупила и старшую медсестру, и заместительницу Антона Николаевича! Я тебе поклясться могу чем угодно! И меня хотят убить! Веришь теперь?

Что мне твои клятвы, фыркнула про себя я. Верю только доказательствам, а не бабьим сказкам и каким-то левым заверениям.

– Что ты мне не рассказывала? – принялась допытываться я. – Ты что-то знаешь? Лучше скажи, чтобы поздно не было.

– Поздно? – переспросила Настя испуганно. – Ты… ты считаешь, что меня отравят, да? Скажи, это правда? Меня убьют?

– Убьют, если не расскажешь все, что знаешь, – пригрозила я. – Так что лучше выкладывай все начистоту. Если я буду знать всю правду, то смогу тебе помочь, а если и дальше будешь скрывать что-то – я бессильна. Так что выбирай.

Иногда приходится быть жестокой и прибегать к угрозам, что поделаешь. Но Казакову может заставить расколоться только страх за свою жизнь и рассудок – хотя, судя по всему, от здравого смысла в ее юной головке мало что осталось.

– Но ты мне поможешь? – бормотала девчонка. Я всерьез уже опасалась, что она точно тронется умом с перепугу, и ласково заверила ее, что обязательно спасу, помогу, вытащу из больницы и сделаю все, что та захочет. В обмен на правду, конечно.

– Меня просила она не говорить никому, – захныкала Настя. Я подсунула ей еще сигарету, девушка тут же схватила ее, точно ребенок – соску.

– Ну-ну, солнышко, не плачь, будь умницей, – засюсюкала я. – Все хорошо будет, расскажешь – тебе легче станет.

– Хорошо, – покорилась судьбе Настя. – Это Карина, она мне рассказала. Никому не говорила, только мне, потому что мы очень дружили. Мы ведь с ней похожи, понимаешь? Мы любим все красивое, у нас всегда было о чем поговорить… не ссорились никогда. Она моя лучшая подруга была, Карина даже матери и Сабринке это не рассказывала. Она мне первой про свою неземную любовь рассказала.

Вот те раз, подумала я. Наша тихоня, оказывается, умудрилась себе кавалера где-то найти. Неожиданно, хотя 21 год – можно и замуж выдавать.

– Они учились вместе, то есть Кирилл старше Карины на год. Она говорила, будто познакомились на какой-то лекции, дополнительной. Там про Толкина, как он языки придумывал. Карина любила книгу «Властелин колец», я тоже читала, там эльфы все замечательные. И Кирилл любил, они часто разговаривали про весь этот мир. Правда, Карина мне больше про книгу говорила, чем про Кирилла, но вроде он ей очень нравился. Серьезно все у них было, Карина впервые так влюбилась. Они часами могли про книжки беседовать, у них очень много общего, такое редко бывает. Я даже ревновала немного – раньше-то Карина все свои секреты мне рассказывала, а теперь у нее парень появился. Она мне говорила, что хочет на эльфийку быть похожа, они же там все стройные, тонкие. И Карина такой хотела стать, худела специально.

Ага, вот и добрались до кумиров, отметила я. Мать Карины утверждала, что у девчонки не было любимых актрис или певиц, но, как выясняется, Лена не слишком хорошо знала и понимала своих дочерей. Еще во время своего первого визита в дом Семиренко я поняла, что у матери тоже не все в порядке с головой. Я сперва посчитала, что припадок – следствие горя, постигшего несчастную, но теперь до меня дошло: судя по реакции «миссис Хадсон», нервные приступы хозяйки – вещь довольно обыденная, а значит, с Леной они случались часто. Другими словами, мать Карины – психически нездоровый человек, правда, не знаю, с каким диагнозом. Но у врача она точно наблюдается – могу поспорить на что угодно.

– Карина родителям про Кирилла ничего не говорила, – продолжала свою историю Настя. – Она стеснялась, боялась, что над ней будут шутить и смеяться. А Сабринка знала, мне кажется, Карина ей проболталась, уж больно сестре доверяла. Кирилл собирался после учебы во Францию ехать, весной уже. И Карину с собой звал – они даже дату наметили, пятнадцатое мая. Карина сказала родителям, что в путешествие собирается, а на самом деле они с Кириллом хотели пожениться. Я ее поддерживала, потому что у Кирилла родители влиятельные – если б они не успели расписаться, свадьба могла бы сорваться. Так Карина рассказывала – я точно не уверена, но вроде они его хотели спровадить куда-то в Америку, чтобы он женился на какой-то своей кузине. Карина должна была приехать во Францию именно в этот срок – если бы они тайно расписались, то предки Кирилла уже ничего бы не сделали. А тут… вот как все вышло…

Да, оказывается, Карина не так проста. Тихая, забитая рукодельница собиралась провернуть вон какую аферу и ловко как все устроила – если бы не ее собственная глупость касательно диет и стройных эльфиек, вышла бы спокойно замуж за своего толкиниста, нарожала бы детишек и рассказывала бы им истории о хоббитах.

– Сабринка завидовала сестре, – делилась со мной соображениями Настя. – Еще бы – ведь Карина нашла свою любовь, а Сабрина слишком гордая всегда была, близко к себе никого не подпускала, все идеала ждала. Мне кажется, что она хотела даже Кирилла отбить – чтобы разрушить счастье сестры. Вот только он даже не глядел в ее сторону. И наша умница-красавица-отличница озлобилась на сестру, решила, мол, не доставайся парень никому. Ловко все провернула, да? Комар носа не подточит. Подкупила Анну Викторовну, а та устроила так, что Карина нашла упаковку с таблетками. Может, Сабрина наговорила сестре что-нибудь – ну, типа Кирилл другую полюбил или еще что. Довела Карину до ручки, и та сама смертельную дозу выпила, жить стало незачем. Ужасно, да?

В принципе Настину теорию можно рассмотреть как возможный вариант развития событий. Вроде все логично: старшая сестра – завистливая и умная, младшей неожиданно повезло, и Сабрина решила помешать ей. Думаю, настало время поговорить с дочерью Лены – скоро она вернется из лагеря, и я нанесу семейству повторный визит.

Настя взяла с меня обещание, что я каким-то образом помешаю Анне Викторовне давать ей «неправильные» таблетки, и я с легкостью заверила девчонку, что смерть от препаратов ей не грозит.

– Ты же помнишь, как я тебя учила выплевывать пилюли, – сказала я девушке. – Если боишься, что тебя травят – просто не пей таблетки и живи себе спокойно!

– Скорей бы Антон Николаевич вернулся, – вздохнула Казакова. – Он бы точно в два счета навел порядок в этом гадюшнике.


Скорое наступление новогодних торжеств ощущалось только по поведению больничного персонала. Иными словами, санитаркам и даже внимательной старшей медсестре было наплевать на пациентов – они вовсю болтали друг с другом и за порядком следили между делом – короче говоря, им было не до больных. Каждый из нас занимался, чем хотел, но большинство пациентов уставились в телевизор. В выходные дни разрешалось смотреть передачи с одиннадцати утра до самого вечера – времени раздачи снотворных средств. Только я не принимала участия в повальном увлечении просмотром телепрограмм. Дед – и тот с интересом наблюдал за развитием действия какого-то отечественного детектива. Увы, его отношение ко мне как-то переменилось – Евгений Игоревич уже не называл меня дочкой и не проявлял живого участия. Я даже предполагала, что он затаил на меня обиду за какой-нибудь проступок.

Вечер тянулся медленно и уныло. Я устало смотрела в окно, на крупные хлопья падающего снега. Что ни говори, а умственная работа требует уйму энергии, и я вконец вымоталась, размышляя над имеющимися у меня данными по убийству Карины. У меня не было практически никаких идей, я не придумала ни одного плана, который требовалось бы выполнить, и поэтому чувствовала себя очень скверно.

Неожиданно мое печальное уединение было нарушено – ко мне подсел Будаев. Я с ним особо не общалась – так, наблюдала только, однако выходило, что в больнице он оказался в качестве настоящего пациента, и никакой связи между его появлением и странными событиями в лечебнице я не обнаружила. Я удивленно покосилась на него – просто так подошел или по делу? Оказалось – последнее.

– Это, привет, – заговорщицким шепотом начал он. – Можно тебя на минутку?

Я, заинтригованная, встала со стула, и мы отошли в сторону от остальных пациентов.

– Ты писать красиво умеешь? – перешел к делу мой собеседник. Я пожала плечами.

– Вроде. Тебе зачем?

– Можешь написать кое-что? – таинственно попросил Будаев. Мне стало любопытно.

– Могу, – кивнула я. – Что нужно-то?

– Только тихо! – шикнул он. – Давай в туалет отойдем, там писать будешь!

Прямо не уборная, а тайный кабинет, где происходит все самое необычное и интересное. У Будаева с собой имелся клочок бумажки и зеленый фломастер.

– Пиши! – торжественным шепотом велел он и задумался. Я выжидающе посмотрела на него. Наконец «алкоголик», как я окрестила его при нашей первой встрече, составил в уме текст и принялся диктовать.

– Леночка! – Я старательно выводила буквы, ведь сказала, что на почерк свой не жалуюсь. – Ты очень красивая, я тебя люблю! – заключил Будаев. Я едва удержалась, чтобы не расхохотаться. Надо же, какая мелодрама развивается в стенах 13-го отделения! Жалко, я не писательница – точно сочинила бы любовный роман!

Будаев остался доволен моим чистописанием и бережно сложил записку. Взял с меня клятвенное обещание не рассказывать о любовном послании под страхом смертной казни и, убедившись, что я не выдам секрета даже при угрозе пыток, покинул туалет. Я покурила – маленький инцидент поднял мне настроение и отвлек от мучительных раздумий. Близилось «время таблеток», как я называла прием снотворных. Старшая медсестра, как обычно, проконтролировала, чтобы никто не уклонился от ежевечерней повинности, и мы разбрелись по кроватям.

Раз уж я ничего не могу придумать и следить вроде бы не за кем, хотя бы посплю спокойно. Целую ночь, могу позволить себе такую роскошь. В снотворных для крепкого сна я практически никогда не нуждаюсь, за исключением случаев, когда вскоре нужно бодрствовать для решения какой-либо проблемы. Мои соседки уже давно спали – вот жизнь у них, знай себе – едят, спят да пялятся в потолок. Нет-нет, я не завидую – просто для меня подобное существование, мягко говоря, очень странно. Я обрадованно отметила про себя, что, к счастью, ни одна из теток не страдает храпом, и закрыла глаза, приготовившись погрузиться в сладкие объятья Морфея.

Не помню точного времени, когда я проснулась – просто потому, что потребовалось, пардон, в туалет. Я сонно нашарила тапки, не забыла взять сигареты и направилась в уборную.

Тихий шорох мгновенно сдул остатки моего хрупкого сна. Я насторожилась. Опять ночной невидимка, дошло до меня. За сотые доли секунды вялая и непроснувшаяся Таня Иванова превратилась в расчетливую, логически мыслящую машину.

Увы, я опоздала – когда прокралась в общий коридор, не обнаружила и следа таинственного злоумышленника. Даже не проверив, закрыта ли дверь в апартаменты старшей медсестры, я подошла к батарее и попыталась ее отодвинуть. Тяжелая, зараза, так просто с места не оттащишь. Если некто двигал старую батарею, пусть она и на гибком пластиковом стояке после ремонта, человек этот отличался завидной физической мощью. Ни Елене Владимировне, ни даже дородной санитарке выполнить сей трюк не по силам. Кто из больных отличается крепким телосложением? Дед отпадает сразу, суицидник тоже на вид хиленький, два парня – вроде покрепче, но, скажем сразу, не Арнольды Шварценеггеры. А про Будаева вообще молчу – куда только девается немереное количество еды, которую он в себя запихивает?

Я покорячилась еще немного, потом бросила сие неблагодарное дело. Батарею отодвинуть невозможно – это факт. Тогда что мог перемещать с места на место мой невидимка? Так, нужно срочно включить мозги и поразмыслить.

Я подошла к столу, слегка надавила на него. Двигался стол легко, но что толку? Под ним совершенно ничего не было. Я отошла в сторону – напротив находилась пустующая кровать. Попробовала приподнять ее – поддается труднее, чем стол, но отодвинуть можно. Я поднатужилась и переместила койку на пару сантиметров.

Хорошо, что я не выкладывала из кармана маленький фонарик – сейчас он мне сильно пригодился. Я посветила на пол – только доски, никакого люка или, на худой конец, ручки. Стоп. А если попробовать надавить на пол?

Я целиком забралась под кушетку и принялась со всех сил надавливать на покрытие. Неожиданно царящую тишину отделения нарушил робкий, протяжный скрип. Ага, я ведь слышала именно этот звук, значит, я на правильном пути!

Доска под моей рукой слегка накренилась, я просунула руку в образовавшуюся нишу. Будем надеяться, под полом не живет крокодил-мутант, питающийся конечностями слишком любопытных больных. Рука нащупала какой-то выступ, и я, недолго думая, нажала на него.

Несколько досок, точно по волшебству, отодвинулись с легким присвистом, и я увидела чернеющий неизвестностью широкий лаз, в который мог бы пролезть даже человек, отличающийся внушительной комплекцией. Меня охватил охотничий азарт – похоже, скоро я настигну таинственного ночного нарушителя больничного спокойствия! Недолго думая, я полезла в отверстие.

Меня окутала непроглядная тьма. Ногой я нащупала твердую поверхность, проверила – не провалится ли она под тяжестью моего тела, – и ступила на нее обеими ногами. Чувствуя себя героиней компьютерной игры, где нужно бродить по подземельям и выслеживать неведомых монстров, я включила фонарик и осмотрелась.

Меня окружали стены невысокого подземного коридора. Дорога была только одна – вперед, и я, стараясь ступать как можно тише, отправилась на исследование таинственного тоннеля.

Фонарик я не выключала – пускай меня обнаружат, зато не переломаю себе ноги, если впереди неожиданно окажется какое-нибудь препятствие. Меня утешало лишь то, что я не слышала никаких посторонних звуков, кроме своего дыхания и едва различимых собственных шагов. Значит, тот, кого я преследую, ушел далеко вперед. Услышу какие-нибудь признаки постороннего присутствия – сразу же выключу фонарь.

Коридор был совершенно пуст – никаких скелетов и даже костей в традициях лучших ужастиков я не обнаружила, трупов, к счастью, тоже не было. Была у меня такая мысль – вдруг в подвал скидывают невинно убиенных пациентов, которые таинственным образом пропадают в стенах лечебницы. Слишком банальная и шаблонная идея. Но подземелье зачем-то нужно, и моя задача – выяснить его предназначение.

Я ускорила свой шаг – уже не боялась наткнуться на какую-нибудь неожиданную преграду или провалиться в невесть откуда взявшийся люк. Чувствовала себя охотником, преследующим дичь, – мне не терпелось узнать, кто мой таинственный инкогнито и чем таким секретным он занимается в темное время суток.

Чем дальше я продвигалась, тем шире становился коридор. Вдобавок ко всему, он тускло освещался неведомым источником света, но как я ни напрягала зрение, ни электрической лампочки, ни факела не обнаружила. Фонарик я выключила за ненадобностью – хорошо, что теперь не привлеку к себе внимания и могу оставаться незаметной для своей «добычи». И куда, хотела бы я знать, подевался загадочный незнакомец? Сколько я уже иду, а никаких шорохов не слышу. Жалко, что на странном деревянном полу в решетку – ни пылинки, похоже, что деревянный настил постоянно обдувает легкий ветерок. Если б дело происходило на открытом пространстве, я могла бы исследовать следы. Но с другой стороны, проход не раздваивался, он был только один, значит, я на верном пути.

Я задумалась и смотрела под ноги, поэтому возникшая прямо на траектории моего движения тяжелая старинная дверь оказалась для меня неожиданной преградой. Где там заветные отмычки? Не перестаю радоваться человеческой изобретательности – благодаря своему бесценному набору я могу открыть абсолютно любой, даже самый древний или современный замок.

Дверь не оказала ни малейшего сопротивления, и я осторожно ее отворила. Сразу входить в помещение (или продолжение коридора) не отважилась – сперва оглядела то, что попало в поле моего зрения. Пока ничего интересного – я увидела только стены пустой комнаты. Никаких предметов интерьера или людей, похоже, не было. Я открыла дверь пошире и просочилась внутрь.

Неожиданный удар по голове сзади заставил меня вскрикнуть от боли. Ударили не сильно. Я резко обернулась. В ту же секунду на меня навалилось что-то темное, и я совсем не разглядела нападавшего. Я застонала и покачнулась, а потом плавно сползла вниз. Уловка сработала – противник слегка ослабил захват, но этого было достаточно. Я изящно и, можно сказать, грациозно вывернулась, точно плавная змея, и, не успел мой враг среагировать, заломила его руки назад, после чего, чтобы неповадно было, выполнила «аго ути» – жестокий хлесткий удар в подбородок. Это один из самых действенных приемов карате, действует быстро и обездвиживает надолго. Поверженный противник захрипел от боли и прижал обе руки к поврежденной части лица. Я тоже едва удержалась от вскрика – только вызванного не болью, а удивлением. Напавший на меня злоумышленник, таинственный незнакомец и потенциальный взломщик оказался не кем иным, как моим добрым знакомым – дедом.

– Вы? – ошарашенно проговорила я, пытаясь собрать расползающиеся, точно червяки, мысли. – Но… почему?

– Идиотка! – прохрипел дед, все еще держась за ушибленный подбородок. – Уходи отсюда, живо! Помирать собралась?

– Эй, никуда я не уйду! – возмутилась я. – Пока не расскажете все начистоту. Иначе – я не угрожаю, а предупреждаю – продемонстрирую вам еще пару-другую весьма болезненных ударов!

– Дура, уходи, пока не поздно! – приказал дед. – И не лезь не в свое дело!

– А это мы еще посмотрим, чье дело! – жестко возразила я. – Говорите, что вы ищете! Или прячете?

– Расскажу, только пошли отсюда. – Дед немного отошел от болевого шока и буквально вытолкал меня из комнаты, плотно закрыв тяжелую дверь.

– Здесь нельзя долго находиться, – пояснил он, как мне показалось, с облегчением переводя дух. – Тут повсюду – опасное излучение, ты и не почувствуешь, как сначала потеряешь сознание, а потом – занимай место на кладбище. Поняла теперь? Если б не я, ты б спустя семь, в лучшем случае десять минут, не заметила б, как потеряла сознание. И тебя никто бы не вытащил отсюда, никто бы не нашел. Сгнила бы заживо, а муж твой только бы гадал, куда подевалась.

– Постойте, зачем нужна такая комната в нашей лечебнице? – опешила я. – Тут что, больных убивают?

– Никто никого не убивает, к чему такие страсти, – возразил дед. – Да, комната эта давно тут. Бывает, старые санитары с глазу на глаз иногда рассказывают, что раньше здесь не клиника была, а тюрьма для смертников. Видела закрытые корпуса? Сейчас они служат для опасных психов, ну маньяков всяких, садистов. Туда вход закрыт, эти корпуса и раньше такое предназначение выполняли. А наш корпус якобы перестроили после революции, сделали над камерами смертников отделение психических больных. Комнату закрыли, но газ не перекрыли, он до сих пор откуда-то поступает – говорят так.

Но на самом деле не тюрьма, а закрытый институт был тут. Про заброшенный санаторий в лесу слышала? Особые гранитные породы, выделяющие радиоактивный газ, выходят здесь близко к поверхности. В этом глубоком подвале его больше всего. Для изучения газа корпус и построили. Наверху плотного газа нет, вентиляцию в коридоре заметила? И люк без единой щели до сих пор. А вниз, сюда и в шахту никто сам теперь не полезет.

– И медперсонал в курсе? – изумилась я. Дед покачал головой.

– Не все знают, – пояснил он. – Только те, кто здесь давно работает. Это тайна, сама понимаешь – если кто узнает со стороны, то отделение закроют – и это в лучшем случае.

– Тогда вы-то что тут забыли? – задала я вопрос, не дававший мне покоя. – Зачем залезли в комнату, раз она такая опасная?

– У меня свои причины, – уклонился дед от признания. Я нахмурилась.

– Тогда я вам скажу, – резко произнесла я. – Вы смертельно больны, у вас опухоль мозга. Жить надоело, да? Хотите таким образом совершить самоубийство? Или вынюхиваете что-то? Имейте в виду, если чистосердечно во всем не признаетесь, я доложу о вас куда следует, и ваша лавочка прикроется! Сделать вы мне ничего не сможете, свои жалкие попытки оглушить меня и оставить в подземелье бросьте. Попытаетесь что-то сделать – я вас так отделаю, что опухоль ерундой покажется! Живо все говорите, лучше меня не злите!

Евгений Игоревич как-то странно посмотрел на меня – не со страхом, нет. Скорее с жалостью.

– Вот гляжу на тебя – вроде умная, но самоуверенная слишком, – изрек дед. – Ладно, про болезнь мою пронюхала, молодец. Но выводы сделала совершенно неправильные. Если б я хотел помереть, думаешь, стал бы ждать?

Доводы деда оказались убедительными, пристыдил по делу. Я немного смягчила свой тон.

– Хорошо, признаю, что не права, – согласилась я примирительно. – Тогда расскажите, что на самом деле тут происходит. Обещаю, я не буду вам препятствовать, если правду скажете. А еще – у меня есть некий документ, который, думаю, будет вам интересен.

Играла, можно сказать, вслепую. Импровизировала по наитию в надежде, что угадаю, а для верности вытащила найденную в конверте записку и помахала перед носом деда.

– Это ищете, да? Если расскажете – так и быть, дам прочитать.

Похоже, я угадала. Дед заинтересованно уставился на мою руку, сжимавшую клочок бумаги.

– Давайте, решайтесь, – подначила его я. – Документ в обмен на правду. Идет?

Евгений Игоревич посчитал сделку выгодной для себя и согласился.

– Я тебе верю, – проговорил он. – В людях как-никак разбираюсь. Ты ведь не больная – я сразу тебя раскусил, если медсестрам и санитаркам как-то голову запудрила, то я понял, что вынюхиваешь что-то. Но человек ты не злой, поэтому я тебе даже помогать стал освоиться, так сказать.

Надо же, как трогательно, хотела съязвить я, но вовремя прикусила свой острый язык. Лучше деда не выводить из себя, пока он решился пооткровенничать.

– Ближе к делу, – велела я. – Что вам нужно в подземелье?

– Это не единственная комната в подземном этаже, – поведал дед. – Через нее можно пройти дальше к лабораториям и шахте. А дальше проход ведет… к старой церкви. Деревянная церковь среди дубовой рощи построена не так давно и стоит на фундаменте старого храма.

Я не ожидала такого поворота и внимательно слушала своего «гида». Он вздохнул и продолжил рассказ:

– Очень давно, насколько помнят местные историки, тут всегда стояла христианская церковь. Когда ее возвели, точных сведений не сохранилось. Но со временем сюда потянулись паломники, надеющиеся на излечение от разных недугов. Ты подумай, чем могли исцелить человека в церкви? Молитвой и святой водой. Про святую воду, которую собирали в подземном источнике и освящали в храме, говорили, что в ней взору открывается присутствие Святого Духа. Что в темноте можно увидеть легкое, еле заметное трепетное сияние, словно парящее над водой. Говорили, что сошествие Духа на воду становится видимым благодаря присутствию в храме чудотворной иконы, которую не выносят из внутренней части храма.

Бывали тут паломники с телесными недугами, с «нечистой кожей», как тогда говорили. Приводили в церковь и прихожан с душевными недугами. Говорят, что многим помогли молитвы и святая вода.

Время шло, и вера в чудо стала слабеть в народе. Все больше люди стали разделять медицину и веру. Дух и тело. Где-то столетия полтора назад построили недалеко от церкви лечебницу для душевнобольных. Антон Николаевич мне рассказал, что в то время традиционным средством для излечения духа были разнообразные водные процедуры: ванны, влажные обертывания и компрессы. Неудивительно, что и в этой новой лечебнице применяли подобные методы. Так и соседствовали храм Божий и психиатрическая лечебница.

А лет сто назад пришла уверенность, что наука может все объяснить и все разрешить. Стало понятно, что в воде из источника – особый газ. Радиоактивный. От этого и свечение. И, следовательно, никакого духа там нет и быть не должно. Под вот этим корпусом клиники, в которую выросла лечебница, построили лаборатории и выкопали шахту поглубже – к гранитным породам, из которых исходит газ. Глубже шахта – больше газа. Больше – значит лучше, так считали тогда. Радиация считалась тогда панацеей. Лаборатории превратились в закрытый институт.

С революцией, тогда же и происшедшей, здание церкви снесли. Перед сносом здания, когда разграбили церковь, хотели и чудотворную икону найти и уничтожить, чтобы «Опиум для народа» задушить на корню. Икону не нашли, говорили, что священники могли сохранить ее в катакомбах под храмом. Но из-под храма источник ведь бьет, вода поднялась тогда, так что сразу найти не удалось.

Время шло. Сейчас-то мы знаем, что сильная радиация пусть не сразу, но убивает.

В нижние ярусы катакомб под храмом, как и в шахту, ходить весьма вредно. И задохнуться теперь по неаккуратности можно, после того как шахту выкопали и газ сильнее пошел.

Институт со временем закрылся, как вопросы научные разрешили, и вред избытка газа стал понятен. Незадолго до этого один человек стал целенаправленно изучать, как теперь говорят, «легенду» о чудотворной иконе. Это был врач и священник, которого определили сюда, да и оставили работать до конца его жизни. Считай, сослали.

Говорят, что он нашел икону. Но времена были такие, что раскрывать о ней правду было бы опасно и для самой иконы, и священнику, боюсь, не дали бы дожить его последние годы. Нет человека – нет проблемы. Нет открытия, нет иконы. И не было никогда.

Поэтому о находке иконы священником знала только его молодая жена, которая долгие годы тоже хранила молчание. Помог бы мне найти икону оставленный супруге священником некий ключ, какая-то подсказка.

Последнее слово точно резануло мой слух. Сейчас-то я поняла, что записка оказалась с собой у меня весьма кстати – скорее всего, даже точно, ее написал несчастный исследователь, а Ниночка была его супругой.

– Вам-то зачем нужна эта икона? – задала я вертящийся на языке вопрос. – Если сейчас она представляет ценность, вы что, решили выставить ее на аукцион и озолотиться? Только зачем, раз постоянно подвергаете свою жизнь опасности от радиоактивного газа? Или пытаетесь обеспечить безбедное существование родственников?

– Мне она не нужна, – покачал головой дед. – Ты права в одном – есть люди, которые, не задумываясь, выложат кучу денег, дабы завладеть иконой. Но я за богатством не гонюсь, да и родственников нет. Единственное, что мне надо в этой жизни, – это провести ее остаток без невыносимой боли, которая сопутствует моей болезни.

– Так на кой вам сдалась эта икона? – не понимала я. – Не верится, что вы такой религиозный человек.

– Она нужна не мне, а Антону Николаевичу, – пояснил тот. – Сам он, понятное дело, в подвал не сунется и никого не заставит – кому охота травиться? У нас уговор: я ищу икону, а взамен получаю лекарства, снимающие боль.

– И препараты вам дают наркотические, – догадалась я. – Сейчас врачам запрещено выдавать сильные обезболивающие вроде морфия, а Сазанцев нарушает закон, так?

– Все так, – подтвердил дед. – Мне все равно осталось недолго жить, по сути дела, я – смертник. Какая разница, когда помру? Главное, чтобы без мучений, а долго буду жить или нет – не важно. Иногда даже хочется, чтобы поскорее все закончилось. Всего-то надо подольше побыть в шахте, и мучения прекратятся. Навсегда. Но… почему-то не решаюсь – даже когда таблетки не выдали, умирать, что ни говори, страшно. Потому что не знаешь, что там, за пределами земной жизни. Вот и тяну, влачу свое жалкое существование.

– Почему вам не дали лекарства? Тогда, несколько дней назад, я слышала, как вы стонали. Неужели… неужели за то, что поиск иконы продвигается медленно?

Собственная догадка ужаснула меня. Неужели Сазанцев, этот добрый, внимательный Айболит, которого боготворит Казакова, способен издеваться над умирающим дедом? Заставлять его страдать от страшной боли, если тот не справляется с заданием? Или это – проделки Снежной королевы, которая вроде как непричастна к преступлениям, а на самом деле – изверг и садистка?

– Да нет, что ты, – успокоил меня дед. – Антон Николаевич уехал, а таблетки неожиданно закончились, мне Анна Викторовна объяснила. Врачи-то не виноваты, только мне, знаешь, не легче. А Сазанцев – он даже заботится обо мне, нужные продукты покупает. Ну, я вроде все тебе рассказал, Таня. Или имя – тоже поддельное? Как тебя называть-то хоть?

– Да мое это имя, мое, – сказала я. – Про то, что обещала показать бумажку, помню. Только сомневаюсь, что вам это как-то поможет.

Я протянула письмо деду, и тот жадно погрузился в чтение. Пробежал глазами письмо, перевернул – на обратной стороне ничего не было. Евгений Игоревич разочарованно протянул бумажку мне.

– Тут ничего не говорится о том, где может находиться икона, – покачал головой он. – Просто красивое письмо, не более.

Мне было искренне жаль обреченного страдальца, но я ничем не могла ему помочь. Найдет он икону или нет – остается только гадать. А вот к Сазанцеву у меня имелись вопросы – хотела бы я поговорить с этим чудо-врачом, который на поверку – изверг и садист, запросто позволяющий себе играть жизнью больного человека. Что ж, кто шуршит и скрипит ночами, я вычислила, но это ни на шаг не приблизило меня к разгадке загадочной смерти Карины Семиренко.


Глава 14

Наступление 31 декабря и для меня, и особенно для Насти, радости не принесло – сегодня на дежурство заступила Карга в розовом, а значит, мне придется постоянно лицезреть ее поросячье личико, а несчастной Казаковой терпеть трехразовое издевательство в столовой.

– Ну почему опять она? – сокрушалась в туалете Настя, выкуривая вторую сигарету подряд. – Ей так нравится работать тут? Она берет себе смены постоянно, садюга! Почему не Елена Владимировна, не Наталья Сергеевна, не Любовь Ивановна?

– Может, деньги нужны? – пожала я плечами. – Вот и подрабатывает. Сама подумай, кому охота дежурить в Новый год?

– Да ей просто нравится издеваться надо мной, – заявила девчонка. – Поди, дома муж скандалит, а она здесь свою злость на мне вымещает. У, корова жирная!

«Корова жирная» – наверно, самое страшное оскорбление в Настиных устах. Хотя Веру Ивановну худенькой не назовешь – вон какая необъятная! А розовый цвет ей только прибавляет объемов.

– Ненавижу Новый год! – в сердцах воскликнула моя «подружка» и со злостью и отчаянием бросила окурок в унитаз. Я не нашла слов, способных ее утешить.

Несмотря на праздник, наше меню ничем не отличалось от обычного. Более того, медсестра объявила, что если родственники притащат кому-то из нас салат с майонезом, он будет тут же конфискован. Короче говоря, оливье был на столе только у пухленькой Оли – ее каким-то образом запрет, как всегда, миновал.

Но волшебным образом завтрак для Насти прошел спокойно – без обычной истерики, словно судьба решила преподнести бедняге праздничный сюрприз. Неожиданным спасителем девчонки оказался Будаев – Казакова воспользовалась моментом, когда Вера Ивановна была занята проверкой очередного пакета на наличие запретных блюд, и быстренько выплеснула почти всю свою порцию влюбленному в кудрявую медсестру обжоре. Умна не по годам, восхитилась я. Сбагрила не всю кашу, часть оставила, чтобы подозрений не вызвать. Недолго думая, я тоже скормила свою долю вечно голодному троглодиту, и мы все остались чрезвычайно довольны. Я и Настя избавились от противной манки, у Будаева настал праздник желудка, а дед – даже тот выглядел вполне спокойным. Я подумала, что ему полегчало после того, как он поделился со мной своей тайной, как будто он скинул с себя тяжелый груз.

После завтрака меня вызвали на свидание к Мельникову – сегодня он приехал даже раньше, чем накануне. Я с удовлетворением оглядела букет пышных, пушистых темно-красных роз – этакий новогодний подарок.

– Вот спасибо, как раз то, о чем я мечтала! – довольно поблагодарила я и сразу же отнесла розы в палату. Заботливо установила букет в простую пластмассовую банку, которую нашла в общем коридоре, прислонила ее к стене. Расправила широкую фольгу, щедро намотанную вокруг стеблей, отошла и придирчиво осмотрела подарок. В целом смотрится довольно неплохо, оценила я и вышла из комнаты.

К пакету с фруктами – мандаринами, киви и грушами вкупе с бутылкой детской газировки вместо традиционного шампанского, я отнеслась куда с меньшим вниманием – отдала сверток Вере Ивановне, а та позвала дородную санитарку, велев ей отнести передачу в холодильник. Старшая медсестра только злобно поджала губы, когда Андрей попросил выдать мою одежду для прогулки, но помешать нам не смогла – против распоряжения врача не попрешь. Как всегда, мы удалились на значительное расстояние от больничных корпусов, и только тогда я выложила все о событиях предыдущего дня и ночи.

– Значит, у Карины был жених, – медленно проговорил Андрей, когда я излила на него весь поток новой информации. – И родители об этом не знали. Вдобавок ко всему, только ее лечили какими-то новыми неизвестными препаратами, хотя куда логичнее использовать в качестве подопытных кроликов менее обеспеченных пациентов – например, того же самого деда. У него нет родственников, как ты говорила, почему врач выбрал Семиренко?

– Ну, думаю, деду и так хватит приключений, – пожала плечами я. – Куда ему еще экспериментальные таблетки? Вполне возможно, препарат прописывают только больным с анорексией, значит, все пациенты, кроме Насти, отпадают. Я бы тоже на месте врача ставила опыты над Казаковой – у нее только бабушка из родных, отец не в счет. Старушку легко можно обдурить, она б и не догадалась, чем лечат внучку. А вот папаша Карины – человек прозорливый и умный, расчетливый. Без хорошей соображалки бизнес не сделаешь, а он вон как разбогател. Да, не сходится ничего.

Как всегда, мы добрели до церквушки – нашего конечного пункта прогулки, – и повернули обратно.

– Тебе как, еще рассказы Гоголя не пора привозить? – поинтересовался Мельников.

– Рано еще, – покачала головой я. – За букет отдельное спасибо, мои мысли читаешь.

– Обращайся, – усмехнулся Андрей, и дальше мы зашагали молча, каждый погруженный в свои размышления.

Предновогоднее утро было каким-то пасмурным и хмурым, как и мои мысли. В отличие от наших предыдущих прогулок, нынешняя меня совершенно не радовала. Мало того, я не узнала от Мельникова ничего путного касательно расследования – он хоть и просмотрел документ с секретным лечением Карины, ни к каким гениальным выводам не пришел. Как всегда, я выступаю главным мозговым центром, а Андрей и Киря выполняют роль мальчиков на побегушках – «принеси, подай, уйди к черту, не мешай». При других обстоятельствах такое положение вещей только бы польстило мне, но сейчас я не чувствовала ничего, кроме ответственности за успех дела. Который сильно задерживался.

– Как отмечать будешь? – тоскливо спросила я Андрея, чтобы хоть как-то отвлечься.

– Да никак, – махнул рукой он. – Банку пива куплю и за комп засяду. Мать какой-нибудь салат притащит, вот и весь праздник.

– А у меня – твои фрукты да компания из деда с раком мозга, ненормальной анорексички и влюбленного алкоголика. Плюс злюка-медсестра по прозвищу Карга и нераспутанное дело, – перечислила я. – Вот, можешь мне позавидовать. Тебе такой Новый год в жизни не светит!

Мы перекинулись еще парой дурацких шуток, и Андрей отвел меня обратно в корпус. Подарил Карге и санитаркам по шоколадке – вроде чтобы особо не терроризировали супругу, поздравил всех с наступающим и откланялся. Я тоскливо смотрела, как Вера Ивановна закрывает за ним дверь. Ненавижу ощущение собственной бестолковости, которое сейчас упорно меня не покидало.

Дед опять куда-то исчез – поди, снова занялся своими поисками. Когда только время нашел, чтобы незаметно нырнуть в подвал. Я и раньше замечала его периодические исчезновения, но думала, что он сидит в палате – читает что-нибудь или спит. Сейчас мне хотя бы что-то стало ясно.

К слову сказать, родственники посещали не только меня. Где-то в полдень в приемную вызвали Настю, наверно, приехала Софья Петровна поздравить внучку. Девчонка отсутствовала не дольше получаса, вернулась с пакетом, на котором зеленела раскидистая елка с игрушками, и продемонстрировала мне свои подарки – очередной альбом акварельной бумаги да новенький набор красок. По виду Насти не скажешь, что она обрадовалась – девчонка казалась разочарованной. Когда мы курили в туалете, Казакова посетовала, что в дополнение к художественным принадлежностям бабушка притащила ей плитку шоколада, и она боится, что Карга станет в нее запихивать калорийную сладость.

– Зачем медсестре-то показала? – удивилась я. – Принесла бы сюда, я обожаю шоколад.

Настя еще больше расстроилась – на сей раз потому, что не сообразила, как нужно поступить. Да и меня без сладкого оставила, тоже нехорошо.

Никто не пришел только к Будаеву и к деду – даже мои полукоматозные соседки в своем непрекращающемся бреду плавно повыползали к столу свиданий. Хотелось бы знать, что у них за родственники, рассеянно подумала я. Ни дед, ни алкоголик отсутствию предновогодних визитов ни капли не огорчились – Будаев, видимо, переживал свою любовную драму, а Евгений Игоревич размышлял, где искать икону.

За обедом Настя вдруг предложила отметить праздник – мы хоть в больнице, но тоже люди, и потом, как встретишь Новый год, так его и проведешь. Компания намечалась небольшая, так как некоторые пациенты находились в неадекватном состоянии, а два непонятных парня особо не жаждали с нами общаться. Я поддержала Казакову, хотя сидеть и фальшиво веселиться, когда мысли заняты совершенно другим, настроения не было. Ни дед, ни Будаев нашего энтузиазма не разделяли, и только вечно веселая толстушка Оля (похоже, волшебный салат оливье на нее так действует) взяла инициативу в свои руки. Заставила нас собрать всю более-менее годную для праздничного стола еду, и Настя с облегчением швырнула свою злосчастную шоколадку в общую кучу. У нас набралось порядочное количество всевозможных конфет и печенья – в одиннадцать утра повар каждый день раздавала больным что-нибудь вкусное, то есть покупное, а не приготовленное по заветам больничной кухни. В основном это были шоколадные конфеты, и благодаря Насте, которая их не ела, в общей куче еды их оказалось довольно много.

– Вот и положим все на стол! – радовалась Оля. – Тань, а у тебя есть газировка – чем не шампанское! Эх, надо было мужа попросить нам детское шампанское притащить, что я не додумалась…

Эта глупая суета помогла скоротать время до вечера. Не знаю, каким чудом, но мы даже уговорили злющую Веру Ивановну отсрочить на час выдачу снотворных – мол, посидеть за новогодним столом хотя бы до десяти. Дородная санитарка поддержала нашу игру и торжественно объявила, что выдаст нам в качестве подарка последний кипяток в девять вечера, мол, хоть чай попьете.

Пока мы занимались чисткой мандаринов и выкладыванием фруктов на тарелки (в столовой нам мелко порезали пару яблок), Будаев ухитрился незаметно съесть все приготовленные для стола сладости и с чувством выполненного долга улегся спать. Вчетвером – Настя, дед, Оля и я – мы уселись за стол в коридоре, открыли мое ситро. К счастью, старшая медсестра и санитарки за нами не наблюдали – наверно, у них тоже был новогодний междусобойчик.

– Вот бы вообще эту Каргу не видеть! – мечтательно протянула Настя. Я была с ней полностью согласна.

Мы быстро уговорили все фрукты и печенье (Казакова, естественно, в этом действе участия не принимала), пару раз сыграли в карты. Выпили всю газировку, нашли где-то начатую коробку яблочного сока – видимо, кто-то из больных ухитрился запрятать его от бдительных санитарок, – распили и его. Дед отправился в свою палату, так и не дождавшись положенного чая, Оля заявила, что хочет посмотреть салют, а потом мы все вместе отправились в туалет – покурить. В отличие от бодрой, словно ожидающей чуда толстушки, Настя казалась усталой и немного сонной. Она призналась, что не очень хорошо себя чувствует, и отправилась спать, выбросив в туалет недокуренную сигарету. Я тоже приуныла, и Оле, видимо, не очень хотелось лицезреть мою скорбную физиономию. Она ушла и оставила меня в гордом одиночестве. А я достала вторую сигарету и задумчиво выпускала в потолок дым, как Шерлок Холмс, размышляющий над очередной запутанной задачкой. Вот только трубки мне не хватало.

Сквозь шум вечно льющейся воды я вдруг услышала хлопанье входной двери. Странно – кто-то зашел с улицы или, наоборот, вышел? Может, компания медперсонала отправилась на улицу смотреть салют? Вряд ли, кто в таком случае будет присматривать за пациентами? Я взглянула на часы. Близится десять вечера, нам должны выдать снотворное. Значит, некто зашел в отделение. Кто бы это мог быть?

Я выбросила только что начатую сигарету и быстрыми шагами направилась в свою палату. Так, все на месте, можно действовать.

Мимоходом взглянув на давно спящих соседок, я бесшумно покинула свою комнату.


Глава 15

Со стороны может показаться, что без своих отмычек я и шагу ступить не могу. Что толку оправдываться, к походному набору я не раз прибегала, и сейчас я еле слышно открыла входную дверь и тихо выскользнула в коридор.

В кабинете главного врача горел свет, комната оказалась не заперта. Странно, отметила про себя я. Можно предположить, что санитарки и медсестра заседают там и отмечают праздник, но я бы на их месте не рискнула нарушить педантичную строгость кабинета своими посиделками. Значит, Анна Викторовна зачем-то вернулась в лечебницу. Вопрос – что ей понадобилось в больнице сегодня, мало того, в выходной день, так еще и в канун Новогоднего торжества?

Была у меня и другая идея, которую не терпелось проверить. Я на цыпочках прокралась к заветному кабинету и заглянула в узкую щель между дверью и косяком.

За столом сосредоточенно щелкал мышкой высокий темноволосый мужчина лет 35–40. Взгляд его был прикован к экрану компьютера, за которым совсем недавно я внимательно исследовала содержимое папок с документами. Человек, видимо, открывал какие-то файлы, прочитывал, закрывал, после чего начинал все сначала – словно пытался обнаружить нечто представляющее для него важность. Я сразу поняла, кто это. Вот мы наконец-то и встретились, долго мне пришлось тут изображать из себя больную.

– Мельникова, а ты как здесь оказалась? – грозно пророкотал басовитый голос в непосредственной близости от моей персоны. Я повернулась – за моей спиной стояла, грозно уперев руки в боки, Карга в розовом, вечный кошмар Насти Казаковой. Я испуганно попятилась.

– Простите меня, – заплетающимся от ужаса языком пролепетала я. – Дверь была открыта, вот я и хотела посмотреть.

– Так просто от меня не отвертишься, – угрожающе зашипела Вера Ивановна. – Я давно хотела поговорить с тобой по душам, милочка.

– Я сейчас вернусь в палату, – заныла я. – Только не убивайте меня, ладно?

– Сейчас мы побеседуем, Мельникова, – наступала на меня Карга. Я растерянно засунула руку в карман, и…

– Во-первых, не Мельникова, а частный детектив Татьяна Иванова, – проговорила я совсем другим – своим, уверенным и строгим голосом. Дуло маленького пистолета, который я мгновенно извлекла из кармана куртки, было направлено аккурат в голову старшей медсестры. Андрюха молодец – сразу выполнил мою просьбу, в его огромном букете роз обнаружить оружие не так-то просто.

– Я бы тоже не отказалась с вами побеседовать, – холодно продолжала я свой монолог. Вера Ивановна от ужаса точно уменьшилась раза в два и мигом растеряла свой воинственный вид. – Пройдемте в кабинет Сазанцева.

Антон Николаевич недовольно оторвался от своего компьютера и негодующе оглядел нарушителей своего уединения. Но, увидев в моей руке пистолет, сразу забыл и о своих неотложных делах, и о включенном компьютере.

– Что… что здесь происходит? – заикающимся голосом пробормотал он. Что и говорить, оружие производит впечатление абсолютно на любого, даже на самого уверенного человека.

Я повторно представилась и официальным тоном начала допрос с пристрастием, игнорируя робкие попытки врача меня запугать.

– В тюрьме сокамерников пугать будете, – язвительно улыбнулась я. Точнее, скривила губы, изобразив нечто вроде оскала, безотказно действующего на человека, которому он адресован. Сазанцев сразу поник и затравленно уставился на меня серыми, полными ужаса глазками.

– Антон Николаевич, я все знаю о вашей незаконной деятельности, – объявила я врачу. – У меня есть доказательства и свидетели, которые подтвердят, что вы выдавали пациенту Дубровину незаконные наркотические препараты, а за это требовали от него рисковать собственной жизнью и обыскивать подземные лаборатории. Отрицать бессмысленно, но чистосердечное признание смягчает вину. Итак, что вы можете сказать в свое оправдание?

Я ожидала, что врач откажется говорить – мол, допрашивайте в присутствии моего адвоката, – но Сазанцев, видимо, не оправился от потрясения. Эффект неожиданности – вот безотказно действующий метод, способный развязать язык даже глухонемому.

– Я… я действовал только в благих целях! – затараторил врач. – Этот закон… он недавно вышел, он совершенно жестокий. Рак – неизлечимое заболевание, если не давать больным сильнодействующих препаратов, они сойдут с ума от боли. Я только облегчал страдания Дубровина, вы должны мне поверить!

– Допустим, – ни капли не смягчилась я. – Как же вы объясните, что использовали Дубровина в своих целях? Никто другой не стал бы рисковать жизнью и пробираться в подземный ярус и шахту с газом! Вы знали, что пациент, страдающий раком головного мозга, выполнит что угодно ради дозы наркотиков, снимающих боль. У Дубровина не было другого выхода, и он послушно искал спрятанную икону, и вы понесете за это наказание!

– Старик все равно доживает последние дни, – начал оправдываться Сазанцев. – Ему все равно, у него нет ни семьи, ни родственников. По-вашему, кто еще мог проникнуть в шахту? Да, он подвергает свою жизнь смертельной опасности, но благодаря мне он достойно живет, а не страдает от нестерпимой и отупляющей боли! Вы не можете отрицать, что я совершаю благородный поступок и не требую с Дубровина денег!

– Потому что их у старика нет, – спокойно закончила я и без всяких предисловий, делая ставку на столь любимый мною эффект неожиданности, сменила тему:

– Вы давали пациентке Карине Семиренко неисследованные препараты, которые доставали контрабандными методами. Вы использовали девушку в качестве подопытного кролика, проверяя на ней действие неизученных лекарств. В результате ваших действий пациентка скончалась. Вы виноваты в ее гибели. Доказательство моих слов – флешка, которую вы хранили в скрытом в тумбе стола сейфе, можете не проверять, ее там нет. Вся информация о вашей незаконной деятельности передана в соответствующие структуры. Вы можете смягчить приговор, если предоставите полную информацию о своих действиях.

Лицо врача напоминало сейчас застывшую восковую маску, олицетворяющую смертельный ужас. С минуту он открывал и закрывал рот, точно хотел что-то сказать, но не мог выдавить ни слова. Вера Ивановна стояла неподвижно, точно статуя, и только ее маленькие поросячьи глазки выдавали какие-то признаки жизни. Я осталась довольна произведенным моими словами фурором и продолжила:

– Если вам есть что сказать в свое оправдание, можете воспользоваться этой возможностью. Потом вам такого случая не представится. Итак, будете говорить или я могу вызывать полицию?

Для верности я сделала шаг в сторону Сазанцева, чтобы он мог разглядеть все детали направленного на него пистолета. Врач судорожно сглотнул и пробормотал:

– Я… я не убивал Карину Семиренко. Да, пациентка принимала неапробированное лекарство, но к ее смерти оно не имеет никакого отношения! Если вы в курсе, как называется препарат, то можете сравнить его действие с легальным аналогом, выпускаемым в Швейцарии. Наша больница считается самой лучшей в городе, потому что мы лечим пациентов новыми, ранее не использованными средствами. Существуют лекарства, которые прошли исследования в самых известных западных клиниках, а наша медицина еще не достигла столь высокого уровня. Я делаю все возможное, чтобы найти способы лечения самых сложных заболеваний, и сотрудничаю с выдающимися зарубежными специалистами. Карине Семиренко давали точный аналог дорогостоящего швейцарского препарата, потому что швейцарское лекарство не продается ни в одном российском городе. При применении этого препарата выздоровление у больных анорексией наступало в семидесяти пяти случаях из ста, при условии, что смертность от заболевания составляет двадцать пять процентов. Вы понимаете, что при прохождении курса лечения пациентка имела шанс на выздоровление?

– Тогда почему Карина умерла? – задала я логичный вопрос. – Только не нужно вешать мне лапшу на уши и говорить про украденное снотворное и увенчавшуюся успехом попытку покончить жизнь самоубийством. Можете вообще забыть эту версию – все равно никто не поверит.

– Я и не собираюсь говорить ничего такого, – возразил врач. – Смерть Карины попросту не могла быть вызвана тем препаратом, который ей давали в ходе эксперимента. Если не верите, посмотрите результаты исследований воздействия швейцарского препарата – на сегодняшний день не выявлено даже побочных эффектов! И случая передозировки быть не могло.

– Итак, вы утверждаете, что девушка умерла не от вашего контрабандного лекарства, – повторила я. – Как вы можете это доказать?

– Я проводил вскрытие пациентки, – признался Сазанцев. – Чтобы исключить возможность смерти от препарата. В крови Семиренко обнаружено еще одно вещество, название которого я сообщить не могу. Предположительно речь идет о некоем неспецифичном жиросжигателе. Естественно, оно не содержится ни в одном из других лекарств, которые выдавались больной. Можете проверить ее назначения – если хотите, отдайте на экспертизу, только потеряете время. Я не знаю, откуда в крови умершей взялось это вещество.

– Из еды, которую она употребляла? – предположила я. Сазанцев скривился.

– Как вы себе это представляете? – хмыкнул он. – В манной каше или диетическом бульоне, которые выдают пациентам, никаких специфических веществ быть никак не может. Лучше спросите родственников больной – они навещали ее, приносили продукты. Скорее всего, что-то попало к пациентке через них.

– Почему, кстати, вы проводили эксперимент именно на Карине Семиренко? – проигнорировала я попытку врача свалить вину за гибель девушки на ее родных. – Анастасия Казакова, к примеру, лечится точно от такого же заболевания, что и Карина. Почему вы выбрали Семиренко?

– Я получил согласие ее отца на использование препарата, – как ни в чем не бывало, пожал плечами доктор. – Борис Васильевич Семиренко даже настаивал на том, чтобы его дочь лечили новейшими методами. А родственники Анастасии Казаковой вряд ли захотели бы, чтобы ее лечили зарубежными препаратами. Настя проживает со своей бабушкой, а пожилые люди обычно не доверяют западной медицине, предпочитают, чтобы лечили «по старинке», а лучше – и вовсе народными средствами.

– Неужели отец Карины так запросто согласился, чтобы над его дочерью ставили эксперименты? – поразилась я. – Или… или вы сказали, что лечите ее настоящим препаратом, а не его аналогом?

– Это – детали, – уклонился от моего обвинения Сазанцев. – Если два препарата имеют одинаковое действие, сходны по своему составу и различаются только названием, зачем человеку, далекому от медицины, давать совершенно ненужную информацию? Отец Карины дал согласие, и этого достаточно! На вашем месте я бы настойчиво расспросил родственников девушки, что они ей приносили в больницу и откуда могло взяться обнаруженное в крови Карины вещество.

– А на вашем месте я бы не указывала, что мне делать, – парировала я. – На моем месте я нанесу визит семье Семиренко. В вашем обществе, разумеется.


Глава 16

Дверь открыли не сразу – прошло, наверно, минут пять, прежде чем «миссис Хадсон» пригласила нас войти. Близился первый час ночи – уже произнес свою торжественную речь президент, и вся страна распила шампанское под бой курантов. В семье Семиренко гостей не ждали – домработница несколько раз переспросила по домофону, кто мы такие и что нам нужно. Впускать посторонних она явно не хотела, но я заявила, что Борис Васильевич ждет моего визита и дело отлагательств не терпит.

В изысканной, холодной гостиной практически ничего не указывало на столь любимый россиянами праздник – только на низеньком столике возле окна стояла украшенная золотистыми шарами маленькая искусственная елка. Создавалось впечатление, что в украшении рождественского дерева никто участия не принимал – скорее всего, елку так и купили, с игрушками, и, как дань традиции, поставили в более-менее подходящее место. Никакого новогоднего стола, ни пустой бутылки из-под игристого я не увидела. Быть может, в этой семье попросту забыли, какое сегодня число, или, что вероятнее всего, праздник не отмечают из-за траура.

Но никто в доме не спал – Лена сидела на диване и вышивала – точно ту же картину, что и во время моего первого визита. С того времени, видимо, ничего не изменилось. Борис Васильевич расположился в кресле, рядом с которым на круглом табурете стояли чашка с чаем и пепельница. Дорогой портсигар, золотистая стильная зажигалка. Вроде мелочи, но именно по ним можно многое рассказать о владельце этих предметов.

– Чем обязан визиту? – поинтересовался глава семьи. Никаких «здравствуйте» или «с праздником» я не услышала – его лицо выразило тень изумления при виде врача, но Борис Васильевич тут же нацепил на себя привычную маску и сухо пожал руку доктору в знак приветствия. На Мельникова, который присоединился к нашей компании, бизнесмен и вовсе не обратил внимания.

– Мы по делу вашей дочери, Карины Семиренко, – объяснила я цель столь позднего вторжения. Лена застыла с иголкой в руках, которую собиралась воткнуть в канву, и впервые взглянула на меня.

– Вы нашли убийцу? – осведомилась она.

– Практически, – уклончиво кивнула я. – Мне надо задать вам несколько вопросов. И я хотела бы побеседовать с Сабриной, она ведь вернулась из лагеря?

– Вчера вечером, – подтвердила Лена и нажала на звонок. «Миссис Хадсон» тут же появилась в гостиной.

– Нина Васильевна, позовите, пожалуйста, Сабрину, – велела супруга бизнесмена. Домработница с почтением кивнула и отправилась выполнять поручение. Я выждала несколько секунд и проговорила:

– Вы знали, что в больнице Карине давали экспериментальные препараты? – Я оглядела родителей погибшей, стараясь уловить их реакцию. Лицо Бориса Васильевича даже не дрогнуло, но в глазах промелькнула тень удивления. Лена оказалась менее сдержанной – она даже отложила свое рукоделие и с изумлением воззрилась на меня.

– Что вы такое говорите? – гневно воскликнула она. – Никаких экспериментальных лекарств Карине не давали, спросите у врача! Антон Николаевич, что имеет в виду эта женщина?

Сазанцев, видимо, не очень жаждал признаваться и попытался уклониться от ответа.

– Мы лечили вашу дочь самыми современными методами, – заявил он. – Препарат, разработанный в Швейцарии, весьма эффективен в лечении анорексии.

– Вот только у нас его достать нельзя, – жестко добавила я. – Поэтому лечащий врач Карины давал ей аналог, действие которого еще не доказано. Экспериментальное лекарство выдавали с согласия вашего супруга, ведь так, Борис Васильевич?

Бизнесмен внешне оставался совершенно спокоен, и даже самый внимательный психолог вряд ли разгадал бы его истинное состояние. Он отодвинул чашку в сторону и взял в руки зажигалку. Затем положил ее чуть левее, чем она находилась до этого, и повернулся к Сазанцеву.

– Вы рассказывали мне про новейший препарат, – холодным тоном проговорил он. – Но про эксперимент я впервые слышу от частного детектива, которого наняла моя жена для расследования таинственных обстоятельств смерти Карины. Я жду ваших объяснений.

– Вы платили мне деньги, чтобы я сделал все возможное, чтобы спасти вашу дочь, – напомнил доктор. – Я честно выполнял свою работу. Если б вам сказали названия препаратов, которые ей выдают, на состояние Карины это бы не оказало никакого влияния. Вы даже не спрашивали о таблетках – и правильно делали, так как у вас недостаточно знаний касательно лечения психических заболеваний, вам эта информация ни к чему. Если вы помещаете дочь в клинику под наблюдение врача, значит, вы доверяете этому врачу, ведь так? Следовательно, вы предоставляете специалисту право применять любые методы лечения, которые тот сочтет целесообразными.

На Лену монолог Сазанцева произвел довольно странный эффект. Повинуясь внезапной вспышке гнева, женщина вскочила с дивана, резко подскочила к креслу мужа, схватила его чашку и со всей силы швырнула ее на пол. Та раскололась, на кристально чистый пол разлилась коричневатая жидкость. Борис Васильевич ошалело посмотрел на супругу, но та не дала ему и слова произнести.

– Ты убил мою дочь! – заорала Лена в истерическом припадке. – Ты знал, что ей дают опасные таблетки, ты знал и позволил ее убить! Ненавижу тебя, мерзкий, жалкий убийца!

Ленин приступ выглядел одновременно жутко и комично, точно она работает на публику и неумело выражает праведный гнев. Но вспышка ярости не была наигранной – Лена принялась колотить мужа руками, не особо заботясь, попадают ее удары в цель или нет. Она пыталась расцарапать бизнесмену лицо, била в голову, промахивалась, снова била. Борис Васильевич осторожно, словно боясь ненароком сделать жене больно, перехватил ее руку, останавливая удар. Лена, не в силах вырваться, как-то сразу сникла и судорожно, ловя ртом воздух, заплакала. Она напоминала маленького ребенка, которому взрослые помешали устроить истерику, и единственное, что оставалось женщине, – это бестолково рыдать.

Борис Васильевич снова нажал на кнопку вызова домработницы и поручил супругу заботам «миссис Хадсон». Глядя на всю эту драму, я еще раз убедилась, что Лена – психически нездоровый человек, а подобные припадки происходили и до смерти младшей дочери. Вместе с Ниной Васильевной в комнату вошла высокая стройная девушка лет 21–22. У нее были красивые, правильные черты лица и волнистые светлые волосы, распущенные по плечам и только сбоку небрежно собранные маленькой заколкой с блестящими камушками. Юное создание было облачено в стильные белые штаны и коричневую водолазку. Вероятно, это ее домашняя одежда – если Сабрина, а это была она, и спала, то сейчас успела пере-одеться, чтобы не красоваться перед незнакомыми людьми в ночной пижаме.

– Что здесь происходит? – голосом, исполненным достоинства, поинтересовалась она. Взглянула с явным уважением на отца, перевела взгляд на мать, находящуюся в полубессознательном состоянии, и выражение ее лица мигом переменилось. На Лену Сабрина посмотрела едва ли не с презрением и негодованием, однако поспешно скрыла эмоции под маской холодного спокойствия. Я удивилась, насколько девушка умеет управлять своими чувствами – точно специально меняет выражение своего лица, выбирая наиболее подходящую случаю эмоцию. – Опять скандал? – недовольно покосилась Сабрина на отца, потом увидела меня и врача. Удивилась – не ожидала присутствия посторонних при семейной драме, наконец спросила: – Кто эти люди? И зачем меня позвали?

– Присядь, – спокойно велел Борис Васильевич, и девушка покорно опустилась на кресло рядом с отцом.

Я с интересом наблюдала за поведением каждого из членов семейства и про себя уже составила картину взаимоотношений между этими тремя людьми. Сабрина, например, уважает отца, тот вроде любит жену, а к дочери относится спокойно и сдержанно. Лена – настоящий вулкан эмоций, обостренных ее психической нестабильностью. Иногда она старается сохранять достоинство, но временами самоконтроль покидает женщину, и она всецело отдается во власть эмоций. Из своих знаний касательно психиатрии я вспомнила признаки маниакально-депрессивного психоза – состояния, при котором повышенная активность сменяется подавленностью и возникают резкие перепады настроения. Думаю, можно смело говорить о наличии у Лены этого расстройства.

Нина Васильевна попыталась увести хозяйку из гостиной, но та внезапно оказала сопротивление.

– Я хочу остаться, – твердо заявила женщина, обращаясь одновременно и к мужу, и к «миссис Хадсон». – Принесите мне воды.

Нина Васильевна мигом выполнила просьбу Лены, одновременно убрала коричневое пятно чая на полу – я даже заметить не успела, как следы разлитого напитка и осколки несчастной чашки исчезли, словно по мановению волшебной палочки. Гостиная вновь засверкала чистотой, точно и не было никакого приступа с битьем посуды. Я с уважением взглянула на Нину Васильевну. Домработница – настоящий профессионал в своем деле, у нее, похоже, талант к ведению хозяйства и поддержанию стерильного порядка.

Я сочла ненужным представляться Сабрине и перешла к допросу странной семейки.

– Кто навещал Карину в лечебнице? – задала я первый вопрос и быстро посмотрела сначала на Сабрину, потом на Лену. Если первая соврет и не поморщится – я вспомнила бесконечные рассказы Насти, – то мать свои эмоции скрыть не сможет. Однако я опять не сумела предугадать реакцию Лены – вместо того чтобы ответить мне, она заплакала. В несвязных причитаниях я разобрала что-то о вышивке, диете и яблоках.

– Больных могут посещать только близкие родственники, – неожиданно встрял Сазанцев. Борис Васильевич согласно кивнул.

– Мы приезжали вдвоем с Леной, Сабрина готовилась к экзаменам. У нее ведь зимняя сессия.

– Скажите, вы замечали какие-нибудь странности в поведении дочери? – Я расставляла коварные ловушки, заманивая в них всех своих собеседников. Даже Мельников, и тот, похоже, не понимал, куда я клоню.

– Нет, она мало разговаривала, ни о чем не просила, – нахмурил брови бизнесмен.

– Карина говорила, что не хочет жить, желает умереть? – Теперь я посмотрела на Лену. Женщина внезапно оживилась и замотала головой.

– Нет-нет, наоборот, – горячо заверила она меня. – Я помню, один раз Карина даже сказала, что хочет выписаться. Она бы поехала отдыхать, все собиралась. Когда еще до больницы нам сообщила про курорт, мы с мужем обрадовались – обычно-то ее из дома не вытащишь. Думали, повзрослела, путешествовать хочет, может, Сабрина ее на поездку вдохновила…

– Карина собиралась уехать? – притворилась я удивленной. – Куда?

– Во Францию, – пояснил Борис Васильевич. – Лена неправильно вам объяснила, цель поездки – научная конференция. Карина училась на филолога, и на факультете всем желающим предложили поехать весной во Францию. Карина в подробности не вдавалась, я собирался встретиться с ее научным руководителем, выяснить все – в каком отеле запланировано проживание, какой распорядок дня. Но все произошло внезапно – болезнь дочери, клиника… Сами понимаете, не до поездок.

– Сабрина, вам сестра что-нибудь рассказывала про конференцию? – перевела я взгляд на девушку. Та небрежно пожала плечами.

– Ну да, так, немного. Я же ездила в Париж на стажировку, Карина спрашивала, достаточно ли ей знания английского языка, чтобы понимать иностранцев. Ну, знаете, французы терпеть не могут, когда их спрашивают не на французском, английский не переваривают. Я сестре учебник дала, чтобы она хотя бы пару разговорных фраз вызубрила. Ну, вроде «Здравствуйте, как пройти на такую-то улицу?». На всякий случай – вдруг гулять надумает. Так-то у них проживание в отеле, научная деятельность, думаю, особо ей разговаривать с местными не пришлось бы.

Я с уважением покосилась на Сабрину. Девчонка умна и изворотлива, ничего не скажешь. Но посмотрим, за кем останется выигрыш этой партии.

– У Карины был молодой человек? – как бы между прочим поинтересовалась я. И Лена, и ее муж дружно помотали головами – мол, что вы, какие там кавалеры!

– Сабрина, с вами сестра откровенничала на личные темы? – доверительно полюбопытствовала я. Девушка снова изобразила жест недоумения.

– У Карины не было никаких знакомых, – заявила Сабрина. – Она не ходила на тусовки, только на учебу ездила – естественно, ее отвозил и привозил личный шофер. Дома – вам уже, думаю, рассказывали – она читала или вышивала. Мать сейчас ее картину доделывает.

– А вот у меня имеется информация, что Карина встречалась с молодым человеком со своего факультета, – проворковала я, намеренно понижая интонацию своего голоса, чтобы усилить эффект от своих слов. И Лена, и Борис Васильевич с нескрываемым удивлением воззрились на меня.

– Какой еще молодой человек? У Карины? – Лена посмотрела на меня так, словно я была сумасшедшей. – Да вы шутите, быть такого не может!

– Карина не собиралась ни на какую конференцию, – пояснила я. – Во Францию ей нужно было попасть, чтобы встретиться со своим парнем и зарегистрировать брак. Вам она врала – почему, могу только предположить. Может, стеснялась, может, боялась, что вы ей запретите выходить замуж. Вам виднее, вы лучше знаете свою дочь.

– Вы что-то путаете, – бескомпромиссно заявил Борис Васильевич. – Как вы только что соизволили заметить, мы знаем свою дочь, и я вам говорю, что у Карины не было всяких глупостей на уме. Да, она не отличалась общительностью, и это еще раз доказывает, что ее предполагаемое увлечение – абсурд!

– А Настя Казакова утверждает, что Сабрина была в курсе намерений сестры, – продолжала я настаивать на своем. – Сабрина, что вы можете сказать на это?

– Ничего я не знаю! – отмахнулась девушка. – Настя – больная психопатка, вы ей поверили? Да она повернута на своих диетах и может наболтать что угодно! С Каринкой они спелись, потому что обеим есть про что поговорить, – фыркнула она презрительно. – Что одна, что другая свихнулись на голодовках, какие тут парни!

Я оставила разговор о молодом человеке и Франции неоконченным, а перескочила на новую тему – пускай создается впечатление, что веду допрос непоследовательно, мне нужно, чтобы кто-нибудь из них допустил промах и раскололся.

– Смерть Карины вызвала подозрения у врача Сазанцева, – рассказала я. – Он произвел вскрытие тела, чтобы узнать, действительно ли девушка покончила с собой при помощи смертельной дозы снотворного. – Я остановилась, с видом сказочника обвела взглядом присутствующих и продолжила: – В крови Карины и правда было обнаружено некое вещество. Возникает законный вопрос: каким образом оно туда попало? Больничная еда отпадает – имеются доказательства. Остается только одно: вещество попало в кровь через некие продукты, принесенные извне. Ранее вы утверждали, что навещали Карину только два человека – ее родители. Я хочу, чтобы вы хорошо подумали и вспомнили, что из еды приносили дочери.

– Ну что обычно приносят больным, то и приносили, – недоуменно пожал плечами бизнесмен. – Сами понимаете, фрукты – яблоки там, груши, апельсины.

– Еще йогурты, – подала голос Лена. – Знаете, сейчас новый йогурт появился, с низкой жирностью, полтора процента. Карина жирное не ела, а этот йогурт у нее любимый был. Вкус ананаса, еще есть с клубникой, но она ела только ананасовый.

– Вспоминайте еще, – настаивала я. – Кто покупал фрукты и йогурты?

– Обычно продукты покупает Нина Васильевна, – снова ответила Лена. – Но для Карины Евгений Викторович – это наш шофер – специально отвозил меня в лучший супермаркет, и я сама выбирала все самое свежее, срок годности проверяла. Я хотела, чтобы Карина выздоровела и на Новый год оказалась дома.

– Может, кто-то передавал что-нибудь вашей дочери? – предположила я. – Вспомните, было такое?

– Нет, у Карины особо знакомых-то не было, – возразил Борис Васильевич. – Никто ничего не передавал, это я точно вам говорю.

Внезапно Лена вскочила с дивана, точно ее посетило озарение. Она дико посмотрела вначале на меня, потом – на старшую дочь и прерывающимся от волнения голосом проговорила:

– Ты… ты ведь передавала Карине… тот пакет, я вспомнила! Ты ведь настаивала, чтобы я отдала Карине те печенья! Овсяные, в целлофановом пакете. Я у тебя еще спрашивала, почему ты уверена, будто сестре они понравятся, а ты толком мне не ответила!

Лена перевела дух, а потом выкрикнула:

– Ты отравила ее! Ты подсыпала туда яд, ты…

– Лена, замолчи! – резко оборвал жену Борис Васильевич. – Сабрина ничего не подсыпала, моя дочь – не убийца!

– Она убила, она! – вскрикнула Лена, потом с ненавистью уставилась на мужа и закричала, указывая трясущимся пальцем уже на него:

– Вы с ней были в сговоре! Ты знал, что Сабрина хочет убить, и ты ей яд дал! Вы – соучастники!

Сабрина не произнесла ни слова, но я заметила, как побледнела девушка, и тоном безжалостного прокурора проговорила:

– Сабрина, ваш компьютер был проверен, и я прекрасно знаю, какие сайты вы открывали. В частности, вы смотрели медицинские страницы, но не про анорексию, а про булимию. Вас интересовало все, касающееся этого психического расстройства. Я могу доказать, что вы были в курсе, что анорексия Карины перешла в стадию булимии, и вы наводили справки о поведении больных с этим диагнозом. Вы знали, что Карина обязательно съест печенье – пациенты имеют обыкновение прятать продукты, то есть делать схроны, а во время приступа съедать все тайно, чтобы никто не видел.

Я на мгновение замолчала, потом продолжила:

– Врач Антон Николаевич Сазанцев – я указала на понуро сидящего в кресле психиатра, – тоже знал о том, что Карина страдает булимией. Он также был в курсе, что такие пациенты прячут продукты, а потом едят их, и не препятствовал этому. Возможно, еще когда Карина находилась дома, вы видели, как она тайком ест, а потом вызывает у себя рвоту, но ничего не сказали родителям. Из этого следует, что вы давно задумали изощренный план убийства сестры и не хотели вызывать подозрений. Поэтому и печенье передали не лично, а через мать – надеялись, что она забудет, но просчитались.

Карина во время очередного приступа достала свои запасы продуктов и съела практически все, после чего направилась в туалет – вызывать у себя рвоту. Но в тот день как раз стояла смена Веры Ивановны Бурлаковой – старшей медсестры, которая раньше работала в отделении, специализирующемся только на наркологии, поэтому она тщательно следила за всеми пациентами. Медсестра не раз выходила на замену – она много подрабатывает, так как вынуждена содержать семью. Увидев, что Карина идет в туалет, Бурлакова проследила за девушкой и в окошко увидела, как та пытается вызвать рвоту. Старшая медсестра помешала Карине осуществить задуманное – если б та избавилась от съеденного, отравления бы не произошло, и ваш замысел провалился бы. Но так как Бурлакова строго пресекла попытку вашей сестры и заставила ту вернуться в палату, вещество, которое находилось в печенье, всосалось в кровь девушки и послужило причиной ее смерти. Вы можете попытаться смягчить приговор суда своим чистосердечным признанием. Если вы не согласитесь рассказать всю правду, вас ждет самое строгое наказание за предумышленное убийство сестры. Если вам интересно, могу точно назвать срок пребывания за решеткой – не надейтесь, что вашему отцу удастся решить вопрос посредством взятки, а в дальнейшем вы лишитесь возможности продолжить учебу или устроиться на какую бы то ни было работу, кроме того, вы не сможете вести дела отца. Итак, Сабрина, можете ли вы что-то сказать в свое оправдание?

Конечно же про тюремный срок и невозможность подкупа судьи я приукрасила – могу поспорить, что отец Сабрины найдет способ вытащить дочурку и придумает, как не запятнать ее репутацию. Но Сабрине это знать незачем, я хотела надавить на девчонку, чтобы та раскололась. Как я и ожидала, мои напористые запугивания возымели действие – какой бы умной и расчетливой ни была Сабрина, как ни старалась в любых обстоятельствах не потерять лицо, она была, по сути, еще ребенком – избалованным роскошью, самоуверенным, но эгоистичным подростком. И всерьез испугалась моих слов.

– Я не убивала Карину, не было никакого яда в печеньях! – запротестовала девушка, отчаянно жестикулируя. Перевела полный отчаяния взгляд с меня на отца и произнесла, обращаясь уже к нему: – Папа, ты же веришь мне? Я не хотела никого убивать, это неправда!

Страх неожиданно сменился вспышкой ярости – Сабрина, видимо, перестала пытаться взять под контроль эмоции и поддалась нахлынувшим чувствам.

– Сестра и мать – они друг друга стоят! Сидят на шее отца, он один зарабатывает и кормит всю семью! Никто из них ничего не пытается сделать – что толку в какой-то идиотской вышивке, и Каринка, и эта, – девушка скривилась, – живут на готовеньком! Это просто несправедливо! Думаете, это нормально, что Карина получит половину акций компании отца, стоит ей только удачно выскочить замуж? Да она палец о палец не ударила в своей жизни, ей все только помогали, а она своими силами ничего не добилась! Если б я ей не помогала, она б и школу не окончила, я старалась вытащить ее из болота, благодаря мне у нее аттестат без троек! И эта дура еще и втрескалась в парня – я, значит, учусь, ей помогаю, а она спокойно любовь-морковь разводит! По-вашему, это – справедливо?

– Вы завидовали сестре, – подлила я масла в огонь. – Вам нравился ее молодой человек, и вы решили отбить его, так?

– Вот еще, – фыркнула та. – Нужен мне этот псих ненормальный. Они оба только о сказках и могли говорить. Толкинисты несчастные! Да я просто папу пожалела – он всю жизнь работает, а эта выскочка решила во Францию умотать и со своим эльфом расписаться! Да не хотела я ее убивать – просто если б она в больнице зависла на полгода, свадьба бы не состоялась – мне ничего другого не нужно было! Я, можно сказать, ей даже услугу оказала!

– Какую же? – поинтересовалась я. Хотелось знать, что выдумает девчонка.

– В печенье я никакого яда не пихала, – заявила Сабрина. – Я его в аптеке купила, в товарах для снижения веса. Знаете, сейчас везде продают капсулы для снижения веса, специальный кофе для похудения, подсластители, батончики… Вот из всей этой ерунды я выбрала печенье, просто в пакет целлофановый переложила, чтобы мать не прочитала, что оно для снижения веса. Я хоть и не верю во всю эту рекламу, подумала – Каринка съест, может, еще пару кило сбросит, и ее никто из клиники не выпишет! Понимаете теперь, что я не хотела ее смерти?

Неожиданно голос подал Сазанцев.

– У вас осталась упаковка из-под печенья? – тихо спросил он Сабрину. Та пожала плечами.

– Не помню. Хотя… я вроде ее в стол запихала, чтобы Нина Васильевна не нашла. А то она бы сразу матери показала, а та может надумать себе что угодно. Я хотела выкинуть сама, но забыла.

– Принесите упаковку, – велела я девчонке. Та быстро ушла в комнату и спустя некоторое время – очевидно, вспоминала, куда положила, – вернулась в гостиную.

– Вот, марка «ХотСлим», – продемонстрировала Сабрина аккуратно разрезанную упаковку. Врач схватил пакет и принялся внимательно его изучать.

– Вы с ума сошли… – Сазанцев в каком-то изнеможении опустился на диван рядом с женой Бориса Васильевича. – Вы состав читали?

– Ну да, посмотрела, – фыркнула девчонка. – И успокойтесь, там нет ни стрихнина, ни мышьяка, – прибавила она язвительно. – Отравиться этой ерундой попросту невозможно, да эти печенья все тетки едят, которые якобы за фигурой следят! Хотя, по-моему, бред сумасшедшего. В аптеках скоро тортики для худеющих появятся, за бешеные деньги. Типа ешьте и худейте. Вы сами-то верите в этот бред?

– В составе печенья, которое вы подсунули сестре, содержится, как я и предполагал, стимулятор обмена веществ «Кармизин». – Лицо Сазанцева было бело, точно он увидел привидение, а глаза лихорадочно блестели.

– Ну и что, – непонимающе пожала плечами Сабрина. – Там и подсластители всякие, консерванты, хром. Яда же нет, чего вы комедию ломаете?

– «Кармизин» совершенно несовместим с действующим веществом аналога швейцарского антидепрессанта, который давали вашей сестре, – тихо, почти шепотом, продолжал врач. – Входя во взаимодействие с активным веществом антидепрессанта, «Кармизин» меняет свое действие и вызывает поражение нервной, дыхательной и сердечно-сосудистой систем и в считаные часы вызывает кому и смерть. Если бы Карине удалось сразу вызвать рвоту, в кровь бы попала ничтожная доза «Кармизина» и девушка бы отделалась только отравлением. Но, увы. Какое глупое совпадение, какая нелепая, жуткая смерть…

Врач опустил голову, еще раз вчитываясь в состав печенья на упаковке. Все присутствующие в комнате молчали, пораженные ужасным стечением обстоятельств, и только еле слышное тиканье висящих на стене квадратных часов нарушало тягостную тишину.


Эпилог

Мои друзья-коллеги оказались пунктуальны и явились аккурат вовремя, ведь, как известно, точность – вежливость королей. Я даже сигарету выкурить не успела, как раздалась трель домофона. Тушить начатую было жалко, и я пошла открывать с пепельницей в руках.

– Ну, с наступившим тебя! – Я недоуменно воззрилась на Кирьянова, лицо которого почти полностью загораживал огромный веник из еловых веток. Мельников топтался сзади со здоровым пакетом в руках. На сумке был изображен Дед Мороз в красной меховой шапке и с мешком подарков.

– Вот тебе рождественская ель! – гордо возвестил Володя. – А то как-то нехорошо вышло, праздник такой, надо же как-то отметить!

Я растерянно смотрела то на Кирю с его нелепой елкой, то на Андрея с не менее дурацким мешком и не знала, что и сказать.

– Ну что замерла, держи, в вазу поставишь! – сунул мне зеленый веник Кирьянов. М-да, розы с пистолетом, врученные мне мнимым муженьком, выглядели куда лучше.

Я сунула елку в единственную имеющуюся у меня вазу и поставила на шкаф, намереваясь избавиться от нее как можно скорее. Не очень-то хочется выметать кучу иголок, но чтобы не обидеть довольных собой приятелей, изобразила радостную улыбку.

Мы прошли на кухню, где я наконец-то пила настоящий, сваренный черный кофе. Какое это все-таки блаженство – наслаждаться ароматом свежесваренного эспрессо, а не травить себя растворимым порошком, напичканным всевозможной химией!

– А вот тебе, дорогая супруга, новогодние подарки. – Андрюха, точно заправский волшебник, извлекал из своего пакета разнообразные контейнеры. Ого, вот это ребята постарались! Держу пари, что вторая половинка Кирьянова решила обкормить меня после суровой больничной кухни – вон сколько всевозможных салатиков, булочек, пирожных, фруктов. Бутылку сухого игристого Мельников приберег напоследок, она дополнила гастрономическое изобилие, царившее теперь на моем до этого пустом столе.

Мы чинно расселись, я поставила каждому по тарелке, достала красивые бокалы – ради такого случая взяла самую подходящую посуду. Раздался громкий хлопок пробки, Андрей разлил шампанское. Я уже говорила, что предпочитаю кофе алкогольным напиткам, но сейчас игристое оказалось весьма кстати. Хоть мы распили шампанское и не под бой курантов, но каждый из нас почувствовал наступление Нового года.

И игристое, и разнообразная закуска оказались выше всяких похвал. Я накинулась на нормальную еду, словно до этого целый год сидела на голодном пайке, и не успокоилась до тех пор, пока не почувствовала, что при всем своем желании не запихну в себя больше ни кусочка. Блаженно закурила – вот, оказывается, как мало человеку надо для счастья! Хоть убейте, а никогда не смогу понять этих несчастных, больных анорексией девчонок! Как можно лишать себя такого удовольствия ради непонятно кем придуманных идеалов красоты?

Мы немного поболтали о всяких пустяках – кто как встретил (рассказывал в основном Кирьянов, мы-то с Мельниковым особых торжеств не устраивали), потом беседа плавно перетекла в обсуждение раскрытого мною дела. Преступника как такового не было, но каждый подозреваемый оказался причастен к смерти несчастной Карины Семиренко. Сложились вместе бесчисленные «если бы» – если бы врач не давал девчонке заграничный препарат, если бы Сабрина купила вместо печенья с «Кармизином» кофе с другим жиросжигателем, если бы в тот день дежурила не Вера Ивановна, а, скажем, Елена Владимировна, если бы Карина угостила печеньем соседку по палате, а сама съела привезенные матерью йогурты… Иногда я поражалась, как порой нелепо складываются обстоятельства, словно судьба хочет остроумно пошутить, а в результате получается трагедия. Конечно, Сабрина никому из нас симпатии не внушала – как выяснилось впоследствии, девчонка буквально боготворила отца, который казался ей образцом настоящего человека. Она мечтала стать такой же успешной, как Борис Васильевич, и в будущем превратиться в его компаньона. Именно поэтому она выбрала в качестве своей специализации иностранные языки – чтобы помогать ему вести переговоры с иностранцами, не прибегая к услугам переводчика. Но при этом девушка оставалась холодной и расчетливой машиной, иначе не скажешь. Людей, за исключением отца, она воспринимала как подопытных кроликов – любила ставить эксперименты и наблюдать за их реакцией. Подобный опыт она провела и с сестрой. Сабрине было любопытно, как подействует на младшую выпечка для худеющих – правду ли говорит реклама, или это – очередной маркетинговый ход. Увы, как ни крути, девушку невозможно привлечь к уголовной ответственности – ведь она ничего не знала ни об экспериментальном лечении сестры, ни о взаимодействии действующих веществ.

Сазанцев, можно сказать, отделался легким испугом, и то поплатился не за контрабандные лекарства, а понес административное наказание за использование наркотических препаратов, выдаваемых Евгению Игоревичу. Про икону, которую пытался найти дед, он тоже умолчал. Да, письмо найдено, хранилось в конверте, но докажите, кому оно принадлежит. Дед лазал в заброшенные лаборатории в подвале клиники? Возможно, но его же никто не заставлял, а кому поверят больше – пациенту с опухолью мозга или дипломированному специалисту? Рак – штука серьезная и до конца не исследованная, мало ли что говорит больной, может, заболевание повредило ему рассудок, вот и занимается несчастный не пойми чем. Спускается в подвал? Никто из медперсонала этого не видел, дед хоть и больной, а сообразительный и ловкий.

К слову сказать, Евгений Игоревич так икону и не нашел – а кто знает, может, это была всего лишь легенда и иконы вовсе не существовало? Или она попала в чьи-то руки еще до появления в клинике Сазанцева, это так и осталось загадкой.

Что касается судьбы остальных действующих лиц этой истории, то Лена Семиренко, узнав жуткую правду о глупой смерти дочери, окончательно повредилась рассудком. Кирьянов сообщил нам, что супруг поместил жену в московскую клинику – понятное дело, с лечебницей Тарасова бизнесмен связываться больше не пожелал. Сабрина успешно сдавала зимнюю сессию и, похоже, про сестру предпочитала не вспоминать. Молодой человек Карины уехал в Штаты, где женился на кузине, выполнив желание родителей. Борис Васильевич с головой погрузился в работу, вероятно, таким образом стараясь занять свои мысли и отвлечься от тяжелых воспоминаний и переживаний.

Осталось только рассказать про других пациентов 13-го отделения. Моим странным невменяемым соседкам, как выяснилось впоследствии, не давали никаких психотропных веществ. Обе женщины страдали тяжелой формой депрессии, вызванной многолетней бессонницей вкупе с употреблением алкоголя. Поэтому их и поместили в одну палату – диагноз-то одинаковый. Лежали тетки долго, но, к чести клиники, скажу, что препараты подействовали благотворно, и через месяц мои соседки даже обрели способность нормально разговаривать, а по окончании лечения вернулись к более-менее нормальной жизни.

Будаев, стащивший все шоколадные конфеты, был вынужден обратиться в стоматологическую клинику – пациентам больницы лечили зубы бесплатно. Не знаю, передал ли он любовную записку кудрявой – история об этом умалчивает.

Едва не забыла о Насте Казаковой. Увы, не могу сказать, что девушка вылечилась от своей анорексии и забыла про болезнь. Нет, она по-прежнему как огня боится лишних калорий, не ест шоколад и мучное, но, по крайней мере, перестала голодать. Насколько мне известно, питается сейчас фруктами, овощами и кисломолочными продуктами, а после выписки уволилась с работы и собирается поступать в художественное училище на отделение живописи. Оля в скором времени выписалась из лечебницы – может, наконец-то занялась здоровым образом жизни, кто знает…

Мы допили оставшееся шампанское и еще раз поздравили друг друга с праздником. Вскоре оба моих приятеля откланялись, а я положила недоеденные салаты в холодильник и отнесла грязную посуду в раковину. Помою потом, сейчас неохота.

Я закурила последнюю в пачке сигарету и посмотрела в окно, на плавно кружащиеся в медленном танце снежинки. Вот и отметила праздник необычно, можно сказать, с экстримом. Пожалуй, запомнится на всю жизнь. И, надеюсь, такой Новый год больше не повторится – мне хватило и одного раза.


Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Эпилог
  • X