Анна Жановна Малышева - Бессмертный грех

Бессмертный грех 1783K, 232 с.   (скачать) - Анна Жановна Малышева

Анна Малышева
Бессмертный грех

Ритм — одна женщина в сезон. Он точно знал, что сбиваться с ритма не следует, чтобы не впадать в летаргию и излишне не напрягать сердце. Умеренный тонус — вот что нужно для здоровья и для остроты ощущений.

Сезонные циклы заложены в нас природой — она меняется, и мы вслед за ней. Мы меняем одежду, цвет лица, привычки. Летом — одна жизнь, зимой — совсем другая, так что вполне логично, что и женщины разные. Зимой — согревающие, подвижные, деятельные. Весной — настойчивые, романтические, взволнованные. Летом — веселые, загорелые, легкие и доступные. Осенью — тихие, нежные, уютные. Женщины-пейзажи.

Вслух в мужской компании он формулировал это проще: «Летом нужна женщина, с которой не стыдно показаться на пляже, а зимой предпочтительнее румяные и крепкие — для лыжных прогулок».

— А вдруг лето дождливое? — смеялся шеф. — Или зима слякотная? Как ты тогда выходишь из положения?

— Срочно вношу необходимые коррективы, — пояснял он. — Принципами поступаться нельзя, а вступать в конфликт с природой — тем более.

Конечно, случались сбои, когда трех месяцев для одной дамы оказывалось слишком много — ну не дотягивала она до положенного срока. А бывало наоборот — роман затягивался месяцев на пять-шесть. Впрочем, какое правило без исключений? Но заставить его окончательно сбиться с намеченного курса смогла только она. И, что самое обидное, не прилагая к тому никаких усилий.

Он не сразу, но нашел-таки этому объяснение, а себе, значит, оправдание: в ней переплелись все времена года, и сама она была переменчива, как погода. Умела быть и зимней, и летней, и весенней — всякой.

Только понял он это не сразу. И сначала, как любят выражаться плохие журналисты, ничто не предвещало беды. Он увидел ее на редакционной пьянке и сразу решил: беру.

Она играла надменную скучающую красавицу, но при этом то и дело испуганно посматривала по сторонам на чужую шумную компанию и по-детски обиженно надувала губы оттого, что ее все бросили и никому она не нужна. Она отточенным, сто раз отрепетированным жестом холеной рукой вынимала из пачки длинную сигарету, но когда прикуривала, рука чуть дрожала. Она картинно закидывала ногу на ногу и тут же осторожно косила глазами вниз — не слишком ли задралась юбка? И ему стало страшно любопытно, какая же она на самом деле. Игра в матрешки, если разобраться, очень даже увлекательна. Потому что там, внутри, есть самая маленькая, но целая и настоящая матрешечка, ради которой все, собственно, и затевалось. А те, которые сверху, — не более чем оболочки.

Сто одежек — и все без застежек, так? Не надо нам без застежек, мы в состоянии расстегнуть все, что требуется. С застежками медленнее, зато интереснее.

Так и получилось, вот только процесс докапывания до сути слишком затянулся и слишком его увлек.

А тогда, во время их первой встречи, ему казалось, что все значительно проще. И тогда, кроме азарта и любопытства, он ничего не почувствовал. Он клеил ее беззастенчиво и грубо, используя весь арсенал отработанных приемчиков — от восторженного взгляда до фирменного поглаживания щеки. Щека оказалась нежной и горячей, и ему захотелось погладить ее еще. И погладил бы, но она в ужасе отшатнулась, а он чуть не расхохотался — ну-ка, ну-ка, долго ли мы еще будем пугаться? Тогда его интересовал только этот вопрос: когда? То, что она сломается под его натиском, сомнений не вызывало.

Сломалась она быстро, пожалуй, даже слишком быстро, но в отместку обрушила на него столько новых неожиданных ощущений, что и он сломался тоже.

Вдобавок ко всему она оказалась женой шефа. Поначалу его это бодрило и забавляло: шеф — великий организатор, шеф — финансовый гений, шеф — всезнающий и все угадывающий и, наконец, шеф, который так по-свински задвинул его! Хочешь знать, что я делаю с твоей женой? Хочешь послушать, как она стонет в моих объятьях? Хочешь увидеть, как она засыпает, уткнувшись мне в плечо, и как ее волосы рассыпаются по моей подушке?

Правда, потом она всегда возвращается домой…

…Однажды его отправили в долгую командировку, и он больше месяца не появлялся в Москве. Уезжая, он не сомневался, что к ней больше не вернется.

И он ни разу не позвонил ей. Хотя телефон искушал его ежедневно и ежечасно. Глядя на телефонный аппарат, он чувствовал себя голодной собакой, перед которой хозяин кладет кусок мяса и приказывает: «Не трогать!» Не трогает, хотя весь мир сужается до этого вожделенного кусочка. Не трогает, но думает только о том, когда же разрешат.

Телефон все время попадался ему на глаза и призывно поблескивал пластиковыми боками. Даже когда он приводил в номер буфетчицу Анжелу — теплую, уютную и неправдоподобно глупую (осенняя женщина) — и с ее помощью избавлялся от изнуряющих мыслей; даже в те моменты, когда она, томно раскинувшись на неудобной гостиничной кровати, говорила: «Иди ко мне, милый», он смотрел не на нее, а на телефон.

Но, вернувшись в Москву, он сразу помчался к ее дому — просто посмотреть. Нет, не просто. Он надеялся, что месячная разлука поможет ему взглянуть на нее другими глазами. Он хотел увидеть ее заново и разочароваться. Он представлял себе: вот сейчас она выйдет из дома, пройдет по двору, сядет в машину — и все будет кончено. Он очнется, придет в себя и скажет: «И только-то? И вот из-за этого такой сыр-бор? Дурак же я, дурак». Он был почти уверен, что уйдет из ее двора свободным человеком.

Она вышла из подъезда — и у него перехватило горло. «Дурак же я, дурак! Где ж я столько времени шлялся? Зачем?»

Он почти силком затолкал ее в машину, привез к себе и не отпускал четыре часа.

— Я не могу без тебя, — говорил он совершенно искренне. — Не могу!

— Верю, верю, — смеялась она, — ни разу не позвонил за весь месяц.

— Я совсем без тебя не могу. Я задыхаюсь.

— Все, я уже с тобой. — Она гладила его по голове, целовала в глаза. — Ты просто слишком долго был один и очень проголодался.

— Да! Да! Да! Да!

Если бы в этот момент его спросили: «А как же Анжела? Не она ли ежевечерне утоляла твой лютый голод?» — он бы наверняка удивился: «Какая Анжела? Кто это?»

А потом она, быстро глянув на часы, жалобно сказала:

— Ну все, мне пора.

И тогда он, испытывая какое-то странное острое удовольствие от собственной слабости и от собственного поражения, сказал немыслимое:

— Ты должна уйти от мужа. Я этого хочу.

Он предложил ей то, чего не предлагал ни одной из женщин. Он бросал этот подарок к ее ногам и ждал благодарности. Да, благодарности. Он думал, что сейчас она заплачет от счастья, а он будет губами собирать слезы с ее лица: «Это же так просто и понятно — я люблю тебя, ты любишь меня, вот и все».

Но получилось не так, совсем не так. Она отшатнулась, посмотрела на него испуганно и сказала:

— Тебе нельзя ездить в такие долгие командировки.

— Что? — растерялся он. — При чем здесь командировки?

— Мне пора, — повторила она. — Я и так уже слишком задержалась. Я тебе позвоню завтра. Или послезавтра. Или… на этой неделе точно позвоню.

Он тупо смотрел на дверь, которая закрылась за ней, и ничего не понимал. Похожее чувство он испытал однажды в школе, когда с блеском доказал теорему, а учительница, глянув краем глаза на доску, вяло кивнула:

— Садись, два.

Но тогда все быстро объяснилось — пока он в недоумении хлопал глазами, учительница хитро улыбнулась и подмигнула ему:

— Шучу. Сегодня первое апреля. Пять, конечно, пять, молодец.

…Она ушла, а он остался один на один со своими высокими чувствами, никому теперь не нужными и смешными. Она ушла к мужу — хорошему и доброму, надежному и богатому. Она, видите ли, не может обидеть мужа, потому что по гроб жизни ему благодарна. Отлично. Ведь только «по гроб жизни», а потом-то обижать уже будет некого. И деньги… ей нужны деньги. Она столько раз рассказывала ему о своем детстве, главным фоном которого были деньги. Точнее — их отсутствие.

Одно из самых ярких ее детских воспоминаний — как они с матерью купили в магазине полуторакилограммовую банку селедки иваси и собирались съесть ее вечером с картошкой. Открыли банку — а там черная икра. Видимо, в магазин случайно попала часть «левой» партии, которую закатывали в селедочные банки.

— Представляешь? — Рассказывая, она зажмурилась. — Полтора килограмма икры! Как в «Белом солнце пустыни». Я ела ее столовой ложкой! Представляешь?

Он понимал, что человека, который вырвался из нищеты, никакими силами не загонишь обратно. А сейчас оторвать ее от мужа — значит отобрать у нее деньги. Муж и деньги слились для нее в единое неразрывное целое, вот в чем проблема.

Да и сам шеф кое-чему его научил. Он вообще любил учить, а точнее — поучать.

— Стимулы должны быть, мальчики, стимулы. Любая цель достижима, но обязательно надо ее наметить. Не плывите по течению, а барахтайтесь, гребите. Имейте в виду, что женщины больше всего на свете любят успех. Успех, понимаешь? Они его чувствуют за версту, как пчелы мед, и слетаются, слетаются… Ты можешь быть семи пядей во лбу, ты можешь потрясать их своими бицепсами, ты можешь быть а-а-ахренительным любовником, но без успеха это все — бутафория.

— А как же слухи о такой черте русской женщины, как тяга к самопожертвованию? Не сам придумал, классическая литература навеяла. Неужто классики нам врали? Вы, шеф, о женах декабристов слышали когда-нибудь?

— Да, жалеть наши женщины умеют, — согласился шеф. — А любят все равно успешных. Тех, кто карабкается. Мужик, который годами сидит на одном месте и не наращивает обороты, покрывается болотной тиной. А в болото сбегаются только лягушки. Лягушки, а не царевны.

— Вы знаете, шеф, почему я до сих пор сижу на этом месте, — со злобой сказал он.

— Какие твои годы. Да и место у тебя неплохое.

— Значит, я могу претендовать на хороших лягушек…

Вообще-то ему было что ответить шефу. Например, то, что от них, успешных и карабкающихся, женщины иногда сбегают в маленькое болото. Или то, что на них, успешных, чаще всего устраивают охоту. Это в дикой природе съедают слабых, а человеческое сообщество предпочитает закусывать самыми сильными и успешными.

Да, он мог бы возразить, но в главном-то шеф прав — она не хотела уходить от него. А прогулки «на болото»… Так ведь все сказочные царевны, имеющие хорошую лягушачью родословную, любят иногда переодеться в свою старую шкурку. А Иванам Царевичам своим говорят так: «Не ходи за мной, не подглядывай, и тогда я обязательно вернусь к тебе, такая же прекрасная и любящая».

Помнится, Иван Царевич оказался страшным ревнивцем, не послушался, пошел за женой и сжег лягушачью шкурку. Что ж, его можно понять. Кому понравится, что жена все время шастает куда-то по ночам?

Впрочем, у шефа такой возможности уже не будет.

Шеф капитально подставился, и не воспользоваться этим было бы страшной глупостью. Ждать осталось совсем немного.


Глава 1
ЛАРИСА

Лариса проснулась и, прежде чем открыть глаза, осторожно понюхала воздух. Эта дурацкая привычка принюхиваться после сна появилась у нее тогда, когда, как говорила подружка Верка, началось ее стремительно падение. И когда она из приличной, очень приличной, слишком приличной или, по определению той же Верки, «порядочной» женщины стала законченной шлюхой. То есть нет — законченной она стала гораздо позже, но тогда, несколько месяцев назад, был сделан широкий и решительный шаг в этом направлении.

От мужчины, лежащего рядом с ней, слабо пахло вчерашним одеколоном и утренней заспанностью. Спокойный, надежный мужской запах без всяких выкрутасов и искусственных примесей.

«Муж, — Лариса повернулась на другой бок и приоткрыла глаза. — Муж».

Слово «муж» всегда означало для нее устойчивость мира и твердость земной коры. Она, конечно, знала, что постоянно что-то где-то ломается и гибнет, проваливается и исчезает, но пребывала в счастливом ощущении, что это все от неустроенности и одиночества. Бедные горы, разнесенные в куски землетрясением, потому попали в такую ситуацию, что им не на кого было опереться. А ей, Ларисе, слава богу, было. Еще как было! Так куда же ее, дуру, понесло?

Известно куда — вразнос. Опять же Веркино определение. А разнос, при всей своей сексуальной привлекательности, не оставляет никаких надежд на стабильность и надежность. И действительно, стоило Крысю протиснуться в ее жизнь, как мир пошатнулся и предательски треснул где-то в районе фундамента. Крысь — разрушитель и ниспровергатель, и при его появлении везде должен включаться сигнал опасности, загораться красный свет, врубаться пожарная сигнализация. И запах у него тревожащий и горький.

Кстати, к появлению Крыся Верка отнеслась спокойно, хотя и неодобрительно.

— Сильно хочется? — спросила она.

Лариса лживо пожала плечами. Еще не хватало признаваться Верке, что хочется сильно.

— Понимаю. — Верка усмехнулась. — Тяжело нести ежа, никакого терпежа. А что наш муж?

— А ничего. Работает как вол, устает как проклятый. Ему не до чего. А если бы даже он что-то и почувствовал, то по нему разве поймешь? Закрытый человек.

— Муж, ты как? — спросила его однажды Лариса, когда ее роман с Крысем вошел в фонтанирующую фазу и, как ей тогда казалось, не заметить произошедших в ней перемен было просто невозможно.

— Ты о чем? — Он с неохотой оторвался от своих вечных бумажек и расчетов. — Об ужине?

— Об ужине, об ужине.

— Или о любви? — Он посмотрел на нее внимательно, и у Ларисы все внутри оборвалось: понял, он все понял! — Извини, Лара, я сейчас слишком занят и устал как собака.

Вот те раз! Ларисе стало и смешно, и обидно одновременно. Разве можно быть настолько в себе уверенным? Хотя… почему бы и нет? Раньше ей это нравилось.

Вот Крысь совершенно в себе не уверен. И поэтому очень наблюдателен. Стоит ей чуть изменить интонацию, выражение лица, лишний раз отвести глаза — и он уже в панике: «Что?! Что случилось?! Я чувствую!»

А муж — он цельная личность, монолит, что-то вроде опоры моста.

Она почти никогда не называла его по имени (первые месяцы знакомства не в счет). Они поженились, и его имя отпало за ненадобностью. С тех пор Лариса звала его Муж, и это было больше, чем имя. Любое имя затрепано сотнями людей, а здесь у нее конкурентов не было. ТАК звала его только она. Имя Муж было чем-то вроде свидетельства на право собственности и звучало куда надежнее и убедительнее, чем всякие «зайчики» и «котики». Котиком можно быть кому угодно — от секретарши до родной матери, а вот мужем — только ему.

— А как ты его называешь в постели? — спросил однажды Крысь, целуя ее в шею. — Муж? Или все же как-то уменьшительно-ласкательно? Муженька, например…

— Никак, — честно призналась Лариса. — В постели мы не разговариваем.

— Совсем? — Крысь не поверил. — Сами сдерживаетесь или кляпами пользуетесь?

— Я — сдерживаюсь, а он просто не любит разговоров.

Что правда, то правда. Когда она во время первого их интимного свидания начала лепетать что-то глупое и счастливое, он приложил палец к ее губам и сказал строго: «А вот разговаривать не надо».

Почему? Почему не надо? Мы же не звери.

Потом Лариса придумала объяснение — муж очень сосредоточенный человек. Он весь погружается в процесс, неважно, будь то работа или любовь, и терпеть не может, когда его отвлекают.

Но объяснить не значит принять. Так что Крысь оказался как нельзя более кстати. Он добавил ей воздуху и свободы. Крысь весь состоит из полутонов, из штрихов, из маленьких деталек, и так интересно, так причудливо в них всматриваться.

Они познакомились на вечеринке в конторе мужа. Обычная тусовка, много шума, полупьяных мужиков и непонятных разговоров. Лариса чувствовала себя не в своей тарелке — чужой мир, чужие люди. Муж, как всегда, упоенно занимался делами, обсуждал с кем-то что-то очень важное, а она сидела в уголке и обреченно пила вино. Крыся Лариса заметила не сразу, сначала она почувствовала странный дискомфорт, как будто колет и мешает ярлычок от нового белья, и только потом увидела его. Он нагло и в то же время смущенно рассматривал Ларису. Она прибегла к испытанному еще в ранней юности способу — уставилась на него с неменьшим вниманием, но он не сдался, глаза не отвел, а после пяти минут игры в переглядки подошел и сел с ней рядом.

— И что же вас так во мне заинтересовало? — мрачно спросила Лариса.

— Все, — просто ответил Крысь. — Вы кто? У нас здесь таких не бывает.

— Каких — таких?

— Таких. — Крысь посмотрел на нее восхищенным взглядом оценщика ломбарда, которому простая московская бабушка принесла изделие великого ювелира. — Вы ведь не исчезнете? Не растворитесь в воздухе?

— В воздухе не растворюсь, — честно призналась Лариса, — а исчезну самым примитивным путем, то есть через дверь. Уже довольно скоро.

— Отлично! — Крысь широко улыбнулся. — Исчезнем вместе. Решено.

Лариса посмотрела на него с любопытством. Милый молодой человек, вот только вести себя нужно приличнее. Хотя… кому нужно? И кто знает, как у них тут принято? Да и Ларису он нисколько не обидел, наоборот, очень своевременно пришел ей на помощь, а то она уже совсем скисла в окружении незнакомых людей, которым до нее нет никого дела.

— Маловероятно, — глядя в его светлые глаза, сказала она, — по моим данным, мне предстоит исчезнуть в сопровождении супруга.

— Чьего супруга? — задал Крысь идиотский вопрос.

— Двоюродной тети, — усмехнулась она и тут же загрустила. Сейчас молодой человек скажет: «Так у нас муж? Предупреждать надо» — и растворится в толпе. Такие, как он, да и всякие другие тоже, не очень-то любят приставать к женщинам в присутствии их мужей.

Лариса ошиблась, молодой человек никуда не сбежал, только заметно огорчился.

— Вот беда! — воскликнул он, и Лариса подумала, что он очень и очень трогательный. — Ладно, давайте перенесем нашу встречу на другой день. Но долго я ждать не смогу. Если можно, то на завтра.

— Куда ж вы так торопитесь? — спросила Лариса.

— К вам.

— В каком смысле?

— Во всех смыслах. Теперь я непременно должен видеть вас часто. — Он осторожно дотронулся до ее щеки и медленно провел ладонью до подбородка, а потом вниз, к шее… И сказал потрясенно: — С ума сойти.

Лариса испуганно оглянулась — не видит ли муж? Нет, не видит, стоит спиной к ним и весь поглощен беседой.

— Что вы делаете? — сердито сказала она. — Мы… мы даже не знакомы.

Щека, которую он погладил, горела, а его бесстыжий взгляд выводил, нет — вышибал Ларису из равновесия.

— Не знакомы? То есть не знаем имен друг друга? Ну, во-первых, это поправимо, а во-вторых… неужели вы думаете, что обмен анкетными данными может помочь двум людям стать ближе? Скорее наоборот. — Он опять протянул руку к ее лицу, но на этот раз Лариса решительно отстранилась.

— Нет. Прошу вас — не надо.

— Почему? — Он, вероятно, любил задавать вопросы.

— Потому что я совершенно вас не знаю, — тупо повторила Лариса. — И вообще не умею вот так… как вы.

— Я вас научу.

— А если я не хочу учиться? — Лариса предательски покраснела и тут же разозлилась на себя за это.

— Почему?

Опять его вопросики.

— Потому что… — Она не нашлась что ответить и перешла в наступление. — А зачем?

— Затем, что ничего не может быть приятней. Затем, что это самое главное в жизни.

— Что — главное? — спросила Лариса нетвердым голосом.

— Отношения мужчины и женщины. Самое главное и самое интересное. И, кстати… — Молодой человек откинулся в кресле, окинул Ларису совершенно непристойным взглядом и добавил: — И самое, кстати, чистое, если вас смущают соображения, так сказать, нравственного порядка.

Да, они ее смущали. Еще как смущали. Эти соображения «так сказать, нравственного порядка» были вбиты в нее намертво, и вот так просто расставаться с ними она не собиралась.

— Совершенно с вами согласна, — сухо сказала она. — Отношения мужчины и женщины — штука, безусловно, очень интересная, но здесь ведь вопрос в том, какого мужчины и какой женщины. Вы не поверите, но мой муж — тоже мужчина. Так что открыть для меня новую страницу жизни вам не удалось.

— Да что вы заладили — муж, муж… — разозлился он. — Объелся груш!

— Мой муж, — жестко чеканя слова, сказала Лариса, — терпеть не может груши. А значит, никогда ими не объедается.

— Логично, — улыбнулся молодой человек. — Хотя каждый мужчина, став мужем, просто обязан приучать себя к этим фруктам, согласитесь. Впрочем, еще не вечер. А что, ваш муж действительно лучший любовник на свете? Или вам не с чем было сравнивать?

Нет, это невыносимо. Лариса решительно встала и направилась к мужу.

— Лара? Как ты? — Муж обнял ее за плечи, но ответа слушать не стал, а продолжил разговор с каким-то замшелым дядькой. Лариса не оглядывалась и вообще не смотрела по сторонам и с нарастающим нетерпением ждала, когда муж наконец договорит и они уйдут. Но тут наглый молодой человек опять вынырнул из толпы рядом с ней.

— Позвольте предложить вам бокал вина, — улыбаясь, сказал он. — Хорошее, попробуйте.

— Вы знакомы? — удивился муж.

— Нет. — Молодой человек помотал головой. — Но я не вижу ничего плохого в том, чтобы предложить вина нашей гостье.

— Конечно. — Муж взял у него из рук бокал и протянул его Ларисе. — Вина хочешь? А, да, — это уже относилось к молодому человеку, — познакомься, моя жена Лара.

— У вас лучшая жена на свете!

— Это точно. — Муж совсем уже собрался продолжить прерванный разговор и вдруг забеспокоился. — Лара, ты как себя чувствуешь? Что-то ты бледная. Знаете, дорогие мои, — он по очереди пожал руки замшелому дядьке и настырному ухажеру, — поедем-ка мы домой, а то у меня жена совсем загрустила.

Всю дорогу Лариса прикидывала, как бы спросить мужа о том, кто этот извращенец, но так и не придумала. Да и какая разница? Не стоит один странный эпизод того, чтобы на нем зацикливаться.

Но на следующий день она все же позвонила Верке и рассказала ей о вчерашнем инциденте.

— Ну как тебе? — спросила Лариса в завершение своего путаного и лишенного всякой динамики рассказа.

— Никак. — Верка громко зевнула в трубку. — Я только не понимаю, почему тебя так зацепило, что пьяный наглец пощупал твою щеку? Вот если бы коленку, еще было бы о чем говорить. Впечатлений у тебя в жизни мало, вот что. Еще годик посидишь дома, как растение, и начнешь взахлеб рассказывать, что мимо твоего окошка пролетела птичка или этажом ниже хлопнула форточка.

Лариса вынуждена была согласиться.

А еще через пару часов он позвонил ей.

— Привет, Лариса, — по-свойски сказал он. — Это я.

Ларисе даже в голову не пришло спросить: «Кто это я?» Она его узнала и не стала прикидываться:

— Привет.

— Я просто уточнить, когда мы увидимся, — сказал он.

— Не знаю. — Лариса с осуждением посмотрела на телефон, как будто спрашивая у него: «Какого черта?»

— Давай сегодня, — просто предложил он.

Лариса точно помнила, что на «ты» они не переходили.

— Давайте отложим, — твердо сказала она. — Года на два, например.

— Почему? — Он опять задавал свои дурацкие вопросы. — Почему на два?

— Потому что в ближайшие два года я страшно занята.

— Да? — В его голосе послышалась издевка. — Чем же, если не секрет? По моим данным, вы сидите дома, нигде не работаете, детей у вас нет…

— Не ваше дело! — оборвала его Лариса. — И спасибо за повышенное внимание к моим анкетным данным. Но, как вы намедни справедливо выразились, анкета не может сблизить людей. До свидания.

Верке Лариса звонить не стала, хотя просто лопалась от возмущения и страшно хотела излить кому-нибудь свое негодование. Но еще больше ее разозлило то, что ни на следующий день, ни через неделю ее новый ухажер не проявился.

Сначала Лариса развлекалась тем, что обзывала его мысленно всеми известными ей бранными словами, а потом быстренько впала в депрессию. Она целыми днями лежала на диване и насвистывала свадебный марш Мендельсона. Репертуар был выбран не случайно — Лариса всеми фибрами души ненавидела эту мелодию. В один из трех депрессивных дней позвонила Верка, и Лариса, вяло ответив на дежурные вопросы, предложила подружке прослушать музычку в своем исполнении. Услышав первые такты свадебного марша, Верка бросила трубку и примчалась к Ларисе не на шутку растревоженная.

— Что?! — заорала она с порога. — Что случилось?

— Он не звонит, — доложила Лариса. — То есть позвонил один раз, обидел меня, подлец, сказал, что я никчемная баба, ведущая праздное, бессмысленное существование. И все.

— Так и сказал? — прищурилась Верка.

— Примерно.

— Интересная манера ухаживать. — Верка критически оглядела Ларису, потрогала ее лоб, померила пульс. — Да, кранты. Что будем делать?

— Ждать, — обреченно прошептала Лариса и залилась горючими слезами.

— А что наш муж? — задала Верка традиционный вопрос.

— Объелся груш! — Лариса уткнулась головой в подушку. — Работает. Устает, ничего не замечает.

— Бревно бесчувственное! — Верка еще какое-то время походила по квартире, громко топая и тихо матерясь. К себе она уехала в глубочайшей задумчивости, пообещав навестить подругу завтра же.

Как только дверь за Веркой захлопнулась, зазвонил телефон. Ларисе так и запомнилось начало ее новой беспутной жизни — звук хлопнувшей двери и звонок телефона.

— Але, — равнодушно сказала она в трубку. — Але, говорите.

— Это я, — сказал он. — Привет. Извини, уезжал в командировку, потому и не звонил. Приехал только сегодня. Соскучился страшно. А ты?

— А я — нет! — зло крикнула Лариса. — С чего бы?

— Давай сегодня повидаемся? — Он как будто не услышал ее злости. — Я заеду за тобой через полчаса.

— Об этом не может быть и речи! — с гневом отрезала Лариса.

— Ах вот так все-таки… — расстроенно пробормотал он.

— Конечно, так! — Лариса изо всех сил ударила кулаком по валику дивана. — Какие полчаса? Мне надо привести себя в порядок. Через час, не раньше.


…Он приехал ровно через час.

— Куда едем? — спросила Лариса, когда они сели в машину. — В кафе?

— Ты голодна? — забеспокоился Крысь. — А я, дурак, не подумал!

— Нет. — Лариса никак не связывала посещение кафе с чувством голода. Просто она не представляла себе, где еще может проходить свидание. Не в кино же они пойдут, в самом деле.

Они приехали к нему домой. Вот так сразу. У Ларисы даже закружилась голова. Уйти? Наверное, еще не поздно? Или уже поздно? Она стояла у двери, прислонив горящую голову к косяку, и никак не могла решиться ни на то, чтобы войти, ни на то, чтобы сбежать.

— Что ты там застряла? — крикнул он из глубины квартиры. — Проходи, раздевайся.

— Как… раздевайся? — прошептала Лариса. — Сразу?

Он выглянул в переднюю:

— Хочешь остаться в плаще? Не советую, у меня тепло.

— Ах! — Лариса бессильно выдохнула. Какая же я дура, и почему все мысли у меня такие неприличные? Хотя какие они могут быть еще в такой ситуации?

Он уже хлопотал на кухне.

— Кофе? Вино? Коньяк? Что ты будешь?

— Коньяк. — Лариса огляделась. Обыкновенная, мало чем примечательная квартирка, стандартная, еще с советских времен, мебель, занавески с разноцветными ромбами, больше подходящие для детской комнаты, письменный стол с компьютером, книги на полках — не очень много, но все же. И диван — Лариса уперлась в него взглядом… Широкий. Господи, о чем она опять?

Он появился из кухни с подносом — рюмки с коньяком, нарезанный лимон, яблоки, виноград.

— Лариса, — произнес он медленно, почти по слогам. — Лариса. Ты не похожа на свое имя.

— А на какое похожа?

— Не знаю. Лариса — это крыса старухи Шапокляк. Прости, как врезалось с детства, так и сидит.

— Сам ты крыса, — по-детски обиделась Лариса.

— Согласен! — Он протянул ей рюмку. — Я готов быть кем угодно, только бы с тобой.

— Так я могу называть тебя крысой? — все еще обижаясь, спросила она. — Да?

— Да. — Он широко улыбнулся. — Да.

— Но… — Лариса смутилась. — Крыса — это женщина, правда?

— Наплевать. — Он залпом выпил коньяк. — Главное, чтобы тебе нравилось.

— Пусть будет Крысь, — решила Лариса. — Кстати, звучит почти ласково.

Так родилось его новое смешное имя.

…Лариса пила коньяк маленькими глоточками и старательно разглядывала комнату. Больше всего она сейчас боялась смотреть на Крыся, ей казалось, достаточно одного взгляда в глаза — и она окончательно потеряет себя. Нет, она не какая-нибудь там, она продемонстрирует ему свою независимость и стойкость. Вопрос, который назойливо бился ей в затылок: «А зачем ты вообще сюда приперлась?», Лариса пыталась отогнать, как мерзкую навозную муху. Затем! В голове почему-то крутились дурацкие стишки: «Паровоз летит, колеса стерлися, мы не ждали вас, а вы приперлися». Лариса откинулась на спинку дивана, закинула ногу на ногу, достала из сумочки сигарету, закурила. Да, вот так ведут себя женщины, знающие себе цену. Что бы еще такого ему изобразить? Лариса вспомнила, как Верка учила ее стильно стряхивать пепел — щелчком, и уже взяла сигарету в другую руку (левой она щелкать не умела), и вдруг Крысь начал хохотать. Он смеялся как ненормальный, вытирал слезы ладонями и все время что-то пытался сказать ей сквозь смех. Когда он угомонился, Лариса уже почти плакала.

— Ты такая смешная, — ласково сказал Крысь и, приподнявшись в кресле, дотянулся до ее лица и так же, как тогда, в первый раз, провел кончиками пальцев по ее щеке, по подбородку. — Ты такая смешная…

И тут случилось совсем невообразимое, о чем Лариса никогда, никогда не расскажет Верке, — она сама взяла его за руку и потянула к себе. Он послушно поднялся из кресла, пересел к ней на диван, и с этого момента, как ей показалось, она перестала дышать и слышала только свое бухающее сердце и шепот Крыся:

— …торопиться не будем, не будем…

Будем — не будем, будем — не будем. Будем!


…Лариса проснулась и осторожно понюхала воздух: «Муж. Хорошо. Возможно, все еще кончится хорошо».


Глава 2
СЕРЕБРЯНЫЙ

В тот день настроение президента Издательского дома «Вечерний курьер» Игоря Серебряного менялось столь стремительно, что у окружающих закладывало уши от резких перепадов. А все потому, что, избавившись от одной головной боли, он почти в ту же минуту приобрел другую.

С утра Серебряный пребывал в прекрасном расположении духа, шутил и заигрывал с секретаршами.

— Свобода, девки, свобода! — восклицал он, нетерпеливо подпрыгивая, отчего его грузное тело начинало мелко трястись. — Оковы тяжкие падут…

Секретарши испуганно переглядывались и краснели с непривычки — в обычные дни президент Издательского дома не удостаивал их даже взглядом и уж тем более ласковым обращением «девки».

Под оковами, которые должны были пасть сегодня, Серебряный подразумевал главного редактора газеты «Вечерний курьер» Юрия Мохова. Действительно, принципиальный конфликт Мохова с Серебряным явно затянулся и приобрел крайне несимпатичную хроническую форму, от чего страдали не только два главных противоборца, но и весь коллектив. С точки зрения Серебряного, опальный главный редактор вел себя как последняя свинья. Вместо того чтобы уйти красиво и, главное, вовремя, Мохов встал на путь изнурительного противостояния президенту Издательского дома, то есть несколько долгих месяцев плевал против ветра и баламутил народ.

Собственно, началось все под Новый год и, как это обычно бывает, с мелкой дурацкой обиды. Президент Издательского дома пригласил главного редактора газеты к себе на дачу — посидеть по-родственному у камина, выпить глинтвейна и в узком руководящем кругу обсудить творческие планы на следующий год. А Мохов отказался, сославшись на то, что должен явиться на праздничный прием в Кремль.

— Сам понимаешь, Игорь, — виновато сказал Мохов, — такими тусовками не манкируют.

— Блин, а я-то как забыл! — хлопнул себя по лбу Серебряный. — Ладно, увидимся в Кремле, а дача никуда от нас не убежит.

Он наорал на секретаршу за то, что та вовремя не принесла ему приглашения в Кремль, и велел немедленно доставить ему почту последних трех дней. Однако, перебрав кипу бессмысленных и практически одинаковых по содержанию поздравительных открыток с пожеланиями здоровья, успехов в труде и нового счастья в новом году, никакого приглашения в Кремль Серебряный не нашел.

— Сейчас же свяжись с этими дуболомами и скажи им, что приглашение до меня не дошло! — гаркнул он на секретаршу. — Сию минуту!

— Я уже звонила. — Лицо секретарши пошло пятнами. — Они сказали, что от «Вечернего курьера» приглашен Мохов.

— Это с какой же стати?! — рассвирепел Серебряный. — Это кто ж придумал? Я — президент Издательского дома, а он всего лишь наемный служащий. Я его нанял! Я!

С таким же успехом он мог бы агитировать за советскую власть дворника, буфетчицу или грязного голубя, сидевшего на карнизе. И тот, и другая, и третий и не подумали бы возражать.

Переведя дух, Серебряный отправился к Мохову.

— Давай сверим часы, Юра, — стараясь казаться доброжелательным и беззаботным, сказал он. — Я вдруг подумал, что в предновогодние дни балов и банкетов будет немерено. Хоть один свободный вечер у тебя есть?

— Увы. — Мохов ткнул пальцем в пухлую стопку приглашений, и Серебряный на глаз определил, что она раза в три толще, чем у него. — Буквально каждый день. Может, перенесем наши загородные посиделки на начало января?

Итак, картина вырисовывалась прямо-таки зловещая. Этот наглый выскочка, этот проходимец и предатель Мохов присвоил себе славу и авторитет, то есть все то, что по праву принадлежало Серебряному. Обвешался, понимаешь, лавровыми венками и комфортно, мерзавец, себя чувствует — не колет ему нигде, не царапает. Главный он, понимаешь, редактор, творческая он, видите ли, величина! Так это он пока главный — дело-то поправимое.

С того самого дня Серебряный объявил Мохову войну. Нет, конечно, он никому не сказал, из-за чего вдруг невзлюбил главного редактора СВОЕЙ газеты, понимая, что его праведный гнев не совсем приличен. Поэтому Серебряный постарался сделать вид, что у него с Моховым идейные разногласия.

На первый взгляд, задача казалась трудноразрешимой — «Вечерний курьер» стабильно набирал обороты, входил в число самых влиятельных и самых читаемых газет, и, строго говоря, придираться к Мохову было не за что. Так никто и не собирается придираться! Простенький план Серебряного сводился к тому, чтобы спровоцировать Мохова и вынудить его первым ввязаться в драку. Для этого потребовалось всего-навсего, не ставя главного редактора в известность, разместить в «Курьере» несколько провокационных статей, за которые Мохову будет стыдно. И по поводу которых Мохов начнет качать права.

План удался с блеском. Статьи вышли, Мохов возмутился, Серебряный занял оборонительную, но жесткую позицию: «Я определяю политику газеты!»

В пылу схватки сами собой родились лозунги: «И вообще надо делать другую газету! Надо повышать тираж! Надо нравиться читателям!»

Собственно, уже в первые часы после начала боевых действий Мохов понял, что ни договориться с президентом Издательского дома, ни тем более победить его он не сможет. А значит, надо уходить. Понял — так уходи. Но Мохов повел себя в высшей степени странно. Он затаился, почти отошел от дел, на политику газеты влияния оказать не пытался, с Серебряным отношений не выяснял, но ожидаемого заявления об уходе не писал.

Полностью дезориентированные журналисты метались между главным редактором и президентом, пытаясь понять, что происходит. Всеобщая нервозность грозила перейти в народные волнения. О нездоровой обстановке в «Курьере» уже говорила вся журналистская Москва, а Мохов не уходил. Месяц, второй, третий, полгода…

И вот сегодня он наконец-то собрал свои манатки, попрощался с коллективом и отбыл. Облегчение, которое испытал в этот момент Серебряный, сравнить было не с чем — ни с отъездом любимой тещи в Воронеж, ни с действием самых мощных слабительных.

Мохов, правда, не постеснялся забрать из «Вечернего курьера» лучшие кадры, но Серебряный отнесся к этому по-философски: «Пусть подавится!» И простил журналистов, которые предательски метнулись вслед за Моховым, — что с них, продажных, возьмешь? Профессия, как говорится, обязывает. Если честно, Серебряный даже обрадовался, когда редакцию покинули моховские выкормыши, которые всегда преданно смотрели ему в рот и астматично дышали от восторга, слушая его указания. Зачем Серебряному эта пятая колонна? Пусть уходят, скатертью дорога, слава богу, с журналистскими кадрами в Москве проблем нет, наберем новых. Зато теперь никто не будет ему мешать делать СВОЮ газету.

По случаю «праздника освобождения» Серебряный собрал в своем кабинете, именуемом в редакции «каминным залом», двух ближайших соратников и предложил отметить уход Мохова.

— Помянем, старики, безвременно оставившего нас Юрия Сергеевича, — радостно предложил он, разливая виски по стаканам.

— Безвременно? — хмыкнул ответственный секретарь «Вечернего курьера» Владимир Бороденков. — По мне, так давно уже пора ему было отвалить.

— Да, пусть уж теперь сам, без нас, — подхватил директор коммерческой службы Вячеслав Савельченко. — А мы, соответственно, без него. Любой брак хорош тем, что всегда остается надежда на развод. Радует, что удалось развестись без драк и раздела имущества.

В тот момент Савельченко еще не знал, как сильно ошибается.

— Говорят, у него уже все готово для издания новой газеты, — пробубнил Бороденков. — Вот и ребят от нас увел сколько…

Володя Бороденков, будучи по природе конформистом и потому лояльным любому начальству и любой власти, тем не менее с некоторой опаской относился к переменам в редакции. Он прекрасно понимал, что уход Мохова — это серьезная потеря. Но президент Издательского дома отдал приказ радоваться уходу главного редактора, и Бороденков с готовностью приступил к выполнению. Он широко улыбнулся и потянулся к Серебряному — чокаться.

— Нет-нет. — Серебряный спрятал стакан за спину. — На поминках не чокаются. Что касается собственного издания Мохова… Ой, вряд ли. Возможно, он гениальный редактор, как нам без конца твердят на всех углах, но уж мы-то с вами знаем, что в финансовых делах он полный идиот. А хорошей газете, как и хорошей женщине, прежде всего нужны деньги.

— Я не исключаю, что деньги он найдет. — Бороденков выпил и крякнул. — Не последний человек в журналистском мире.

— Володя, он не умеет искать деньги, — оборвал ответсека Серебряный. — Не умеет. Он не знает, где они лежат и кого надо за ними посылать. Ему бы сидеть на троне и управлять творческими процессами, а деньги ему должны приносить на блюдечке с голубой каемочкой. «Игорек, мне столько-то надо, Игорек, и еще столько». Удобная позиция, ничего не скажешь.

— А вдруг они его сами нашли? — не унимался Бороденков. — Такой вариант вы исключаете?

— Кто «они»?

— Те, у кого деньги.

Серебряный расхохотался.

— Так не бывает, старик. Карась сам в садок не прыгает, нужно удочку закинуть и червячка насадить.

…Плохие вести прибыли чуть позже, когда усилиями руководителей Издательского дома литровая бутылка виски была практически опустошена. Позвонили из приемной одного из спонсоров «Вечернего курьера» и сухо сообщили, что со следующего месяца финансирование газеты будет прекращено.

«Вечерний курьер» существовал на деньги трех крупных финансовых компаний, так что отказ одной из них еще не означал краха, но очень и очень существенно портил общую картину. Поэтому ярость Серебряного, в которую он впал после звонка, всеми была признана уместной и обоснованной.

Не составило особого труда выяснить, кто увел спонсора и, главное, куда. Оказалось, к Мохову. А вот кто? Тут-то и всплыло имя Валентина Пожарского, до недавнего прошлого генерального директора Издательского дома «Интерьер». Ему, видишь ли, надоели журналы про мебель и коттеджи, его, видишь ли, потянуло к более содержательной издательской деятельности. А тут Мохов бродит по свету неприкаянный, как не подобрать такое сокровище? Да и спонсор оказался давним приятелем Пожарского. Короче, грязное дельце обтяпали за пару недель.

Серебряный еще пытался спасти положение, он помчался к спонсору, просил, доказывал… Не помогло. Оставалось признать, что Пожарский лихо обошел его на повороте и что долгожданный уход Мохова обошелся Серебряному, в прямом смысле слова, очень дорого, а именно — в треть редакционного бюджета.

Вернувшись, Серебряный собрал в кабинете узкий круг приближенных и велел всем серьезно задуматься над тем, как рассорить спонсора и Пожарского. И как вообще воздействовать на Пожарского. Существовала реальная опасность того, что и два других спонсора дрогнут и сбегут — к Пожарскому или к кому-то другому. Достаточно одной крысе сбежать с корабля, чтобы все остальные грызуны серьезно задумались — не присоединиться ли?

Члены узкого круга согласились, что уход спонсора — это дурной знак и вполне может стать началом конца. Они наморщили лбы и пообещали что-нибудь придумать.

— И найдите мне Первозванного, — скрежеща зубами, велел Серебряный. — Срочно.

Известного скандального журналиста со скромным псевдонимом Андрей Первозванный, специализирующегося на «чернухе», «порнухе» и «разчлененке», Серебряный переманил в «Курьер» совсем недавно. Причин на то было две. Первая — Серебряный испытывал болезненную тягу к звездам и непременно хотел руководить ими. Президенту Издательского дома было абсолютно наплевать, на каком небосклоне взошла та или иная звезда, единственным критерием оценки являлась известность. Скандальная? Пусть. Порочная? И ладно. Главное — звезда, а значит, ей позволено мерцать любым светом — от небесно-голубого до тухловато-желтого. Вторая причина, подтолкнувшая Серебряного к покупке Первозванного, — желание лишний раз насолить Мохову и еще раз подтолкнуть его в спину: «Ну иди уже, иди отсюда». Таких журналистов, как Первозванный, Мохов на дух не переносил и уверял, что у него на них аллергия.

Первозванный с неделю поломался, но, когда Серебряный предложил ему непомерно большую зарплату, тут же согласился, выторговав себе попутно свободный режим работы: когда хочу — прихожу, когда хочу — ухожу, по номерам не дежурю — для этого попроще люди есть.

Вот и сегодня его традиционно на рабочем месте не оказалось, и найти Первозванного смогли только к вечеру.

Он по-свойски ввалился в «каминный зал», плюхнулся в кресло и устало закрыл глаза:

— Проблемы, Игорь? Извини, я не в форме после вчерашнего.

— Проблемы — не то слово, — мрачно произнес Серебряный. — Меня кинули.

— Кто ж посмел? — оскалился Первозванный.

— Мохов.

— Чудны дела твои, господи, — пожал плечами Первозванный. — Я-то, грешным делом, считал, что это ты его кинул. Или выкинул? Так народ говорит.

— Твоему вонючему народу верить нельзя! — заорал Серебряный.

— Твоему? — усмехнулся Первозванный. — Или все же — нашему?

Дальнейший разговор показал, что народная тема в данный момент волновала президента Издательского дома меньше всего. Не удостоив собеседника ответом, он перешел к сути дела:

— Мохов ушел не с пустыми руками. Людей увел и денег прихватил.

— Вскрыл сейф? — Первозванный приоткрыл глаза и с любопытством глянул на Серебряного.

— Хуже. Спонсора перевербовал. Теперь НАШ спонсор финансирует ЕГО будущую газету.

— А я при чем? — Первозванный опять пожал плечами.

— Напиши заметочку. Страшную. Чтобы им долго отмываться пришлось.

— Им?

— Мохову и, главное, Пожарскому.

Первозванный почесал в затылке:

— В принципе и у того и у другого с репутацией все в порядке.

— Вот именно! — Серебряный шарахнул кулаком по столу. — А я хочу, чтобы ты запятнал их репутацию. Я хочу, чтобы ты так им на репутацию насрал, чтобы не отмыться. Я хочу, чтобы ты накопал ломовой компромат на этих ублюдков.

— Копать — не строить, это мы могем. Вопрос — где? Пальцем покажи. Где у них слабое место?

— Ну, не накопаешь — так придумаешь.

— Да? — Первозванный оживился. — А судебные издержки за чей счет?

— Вот только о такой ерунде не беспокойся.

— Понял.


…Статья вышла через три дня. Первозванный, как и было заказано, обрушил дубину своего специфического дарования на голову Пожарского и обвинил его во всех смертных грехах. Надо отдать Первозванному должное — не приведя ни одного внятного факта и ни одного доказательства, он напустил такого грязного тумана, сквозь который Пожарский смотрелся далеко не в лучшем виде.

Основываясь на том, что Пожарский много лет был военным и дослужился до подполковника, Первозванный приписал ему связь со спецслужбами, и у читателя вполне могло возникнуть ощущение, что бывший офицер регулярно пишет доносы на всех своих коллег. Помимо этого, Пожарский был назван «сапогом» и «ничего не смыслящим в финансовых делах» солдафоном. Первозванный намекал на то, что Пожарский ушел из Издательского дома «Интерьер» вовсе не потому, что его потянуло на более серьезные медиа-проекты, а потому, что, развалив финансовые дела «Интерьера», ему просто ничего другого не оставалось, кроме как спрятаться за авторитет Мохова. А вот здесь-то, ерничал Первозванный, ошибочка и вышла, потому что пресловутый моховский авторитет — абсолютно дутый. Ха-ха, ха-ха.

Утром следующего дня, то есть через сутки после выхода газеты с названной публикацией, Валентин Пожарский позвонил в «Вечерний курьер», удостоверился, что Первозванный в редакции, и немедленно приехал. Зайдя в комнату обозревателей, Пожарский вежливо поздоровался со всеми и тихо спросил у референта Леночки, кто из присутствующих носит псевдоним Первозванный. Леночка, не поднимая головы от бумаг, ткнула пальцем в угол и сказала: «Вон тот, с косичкой». Пожарский кивнул, подошел к Первозванному, а затем твердой подполковничьей рукой взял автора нашумевшей статьи за воротник, вытащил из-за стола и приступил к экзекуции. Развернув Первозванного к публике задом, Пожарский зажал его голову между колен, резко сдернул с Первозванного джинсы до уровня коленок, и взору присутствующих неожиданно открылись белые трусы в голубой цветочек. Это трогательное и столь не подходящее скандальному журналисту белье тоже было приспущено, после чего Пожарский достал из портфеля толстый солдатский ремень и в течение минуты размеренно порол известного журналиста, не обращая внимания на его протестующие крики. Зрители ошарашенно взирали. Затем Пожарский освободил пленника, неторопливо убрал ремень и достал из того же портфеля ножницы, при виде которых Первозванный резко побледнел и стал оседать на пол, вероятно полагая, что его сейчас начнут резать на мелкие кусочки. Но Пожарский всего лишь под корень отрезал косичку, которой так гордился журналист, и засунул ее Первозванному за шиворот.

— Еще раз такое напишешь, — спокойно сообщил Пожарский, убирая инвентарь в портфель, — убью.

И, поблагодарив присутствующих за внимание, чинно удалился, оставив на столе у Леночки свою визитку, где на черном фоне золотыми буквами было написано: «Новый издательский дом». Генеральный директор Пожарский Валентин Семенович».

Первозванный, как только болевой шок прошел, вызвал милицию. Прибывший оперативник из местного отделения, слушая потерпевшего, прилагал нечеловеческие усилия для того, чтобы остаться серьезным, но пару раз все же сорвался на истерический смешок. Просьба показать «ушибленное место» вызвала у Первозванного гневный протест, который он мотивировал тем, что «в помещении дамы». Оперативник резонно возразил, что дамы уже видели «поврежденный орган», так что смущаться нет никакого практического смысла. Первозванный потребовал медицинской экспертизы, на которую и отбыл в сопровождении милиции. Недоброжелатели тут же распустили слух, что, когда оперативник распахнул перед потерпевшим дверь милицейского «газика» и сказал: «Садитесь», Первозванный завизжал: «Вы что, издеваетесь?» — и залился горючими слезами. Те же недоброжелатели утверждали, что весь путь от редакции до травмпункта Первозванный провел на четвереньках на полу машины.

Положение усугубил еще и тот факт, что в момент порки Первозванного в редакции «Вечернего курьера» случайно оказалась съемочная группа первого канала. И хотя на саму экзекуцию телевизионщики не попали, за что поносили себя последними словами, последствия заснять все же смогли. Кадры с трясущимся от злости и размахивающим косичкой Первозванным, который кричал, что совершено покушение на свободу слова и на гласность в России, безусловно, украсили вечерний эфир.

Телевизионщики не поленились доехать до места работы Пожарского и задать ему главный вопрос: «Почему вы его били… как бы сказать… не по лицу?»

Пожарский любезно согласился на интервью и заявил, что вызвал бы этого подонка на дуэль, но законодательство не дает такой возможности. Но любой мужчина имеет полное право защитить свои честь и достоинство, так что пришлось воспользоваться старым дедовским способом. Что касается лица, то, как сказал Пожарский, «никакого лица на данном конкретном субъекте я не заметил, так, пошлая рожица». К тому же, добавил он, «удар у меня тяжелый, еще зашиб бы ненароком».

Оперативник появился в приемной Пожарского часа через три. Сначала он долго тряс «хулигану» руку со словами: «Журналисты — это и моя слабость», но потом изобразил на лице суровость и попросил дать объяснения случившемуся. Генеральный директор «Нового издательского дома» выдал представителю закона ксерокопию статьи Первозванного, которая и побудила Пожарского к столь решительным действиям, и заранее приготовленную объяснительную записку на трех листах. Оперативник ушел полностью удовлетворенный, пообещав генеральному директору держать его в курсе событий.

— Думаю, — сказал он, — дело ограничится штрафом. Вы не против?

— Да какие разговоры, — добродушно развел руками Пожарский. — Конечно. Я и лечение готов оплатить. Кстати, позвольте полюбопытствовать, каков диагноз?

— Обширный ушиб ягодичных мышц, гематома и частичное повреждение кожного покрова, — охотно ответил оперативник и все же не выдержал — захохотал.

— Ой, беда, — протянул Пожарский и тоже не удержался от улыбки.

В течение последующих нескольких дней Первозванный носился по Москве и пытался завербовать себе помощников для борьбы с Пожарским. Результат оказался нулевым, а если точнее — минусовым. Даже начальник фонда «Свобода слова», всегда помогающий журналистам и защищающий их от любых нападок, не проникся серьезностью ситуации. Выслушав Первозванного, он с тоской посмотрел в потолок, потом с отвращением на Первозванного, потом с раздражением на часы и посоветовал:

— Шел бы ты, дружок, в даль светлую. Мне еще не хватало только твою жопу на щит поднимать. Ври поменьше — целее будешь.

Но самым унизительным для Первозванного явилось то, что журналистская общественность не только не поддержала его в трудный час, но и позволила себе глумиться над его бедой. В одной из газет появилась статья о новом достижении отечественной «оборонки» — бронештанах, первый опытный экземпляр которых уже отправлен в «Вечерний курьер» Андрею Первозванному. Другая газета поместила целую подборку мнений известных людей, которым было предложено ответить на вопрос: «Можно ли таким способом защищать честь и достоинство?» Известные люди были единодушны в ответах: «Можно». А некоторые утверждали, что и нужно.

Позорную картину завершила одна известная эстрадная певица, о которой Первозванный неоднократно писал гадости. Вдохновившись поступком Пожарского, она явилась в «Вечерний курьер» и опять же при большом стечении народа с наслаждением дала Первозванному пощечину.

Инцидент, разумеется, нашел свое отражение на страницах газет.

Первозванный же маниакально продолжал искать управу на Пожарского, ломился в высокие кабинеты, требовал, доказывал… Дело кончилось тем, что в самом разгаре его безуспешных действий Серебряный вызвал Первозванного в «каминный зал» и раздраженно поинтересовался:

— Зажила задница-то? Сидеть уже можешь?

— Могу.

— А волосы растут помаленьку? Есть надежда, что рано или поздно будет у нас Андрюха-краса — пышная коса?

— Растут волосы, — недоумевая, ответили Превозванный. — Они ж не зубы.

— Вот и прекращай позорить себя и нас. Из-за тебя «Вечерний курьер» стал посмешищем. Кто только не изгаляется на тему твоих поврежденных органов.

— Из-за меня?! — взревел Первозванный. — Кто меня натравил на Пожарского?! Не ты ли, начальник драгоценный?

— Журналист — профессия опасная, — философски заметил Серебряный. — В особенности рискуют специалисты твоего профиля. Случается, и убивают. Ты еще легко отделался.

После этого разговора Первозванный замкнулся в себе, но твердо пообещал коллегам, что Пожарский еще пожалеет о содеянном, ох как пожалеет. Никто, впрочем, не поверил.


Глава 3
АЛЕКСАНДРА

Самое трудное — удержать в памяти десятки новых имен. Неприлично, в самом деле, обращаться к человеку, с которым тебя вчера познакомили, с вопросом: «Как, простите, вас зовут?» Хорошо, если он подумает, что у меня ранний склероз, но ведь может и обидеться — журналисты страшно мнительны, и почти каждый из них считает себя звездой. Попробуй назови Петю Колей, и сразу начнется: «Как?! Я произвел на вас такое блеклое впечатление при первом знакомстве, что вы сразу выкинули меня вместе с моим замечательным именем из головы?» Комплексы, комплексы, куда от них денешься? Впрочем, как мне кажется, никто особенно не принимает мою забывчивость на свой счет, наверное, потому, что все в одинаковом положении и все путаются в именах. За сегодняшний день я раз десять слышала: «Извините, забыл ваше имя» или: «Не напомните, как вас?..»

Меня — Саша. Я — криминальный обозреватель новой газеты, название которой мы пока не придумали.

Мне нравится это странное время, когда газета еще не выходит, но уже существует время инициативного безделья. Все носятся с горящими глазами, засиживаются на работе допоздна, а то и до утра, бесконечно что-то обсуждают, спорят, хохочут и устают страшно, хотя ничего не делают.

Штат еще не укомплектован, и каждый день в редакцию приходят толпы претендентов на вакантные места. Юрий Сергеевич Мохов — наш главный редактор — беседует с каждым (кто-то сказал: «Проводит кастинг»), некоторых берет, но большей частью отказывает. Не потому, что привередливый, а потому, что справедливый и умный. Те, кто уже в штате, пусть и без году неделя, посматривают на участников кастинга слегка снисходительно и покровительственно, как первокурсники на абитуриентов.

Чудное, чудное время напряженного ничегонеделанья! Прекрасная пора, когда не надо строчить заметки «с колес» прямо в номер, когда никто не кричит: «Вы что, обалдели? Дедлайн через полчаса, а ваш текст еще не готов!»

Редакция газеты есть, а самой газеты нет — это что-то вроде беременности. Никто ребенка еще не видел, даже пол его неизвестен, не говоря уже о том, какие получатся глазки и ушки, но все крутится вокруг будущего чада — покупаются кроватка и коляска, срочно ремонтируется детская комната, и идет мучительный перебор имен, каждое из которых чем-то не устраивает…

Вот и у нас к рождению газеты все готово — есть симпатичный домик неподалеку от Зубовской площади и неукомплектованный штат прекраснейших и умнейших сотрудников, имен которых я пока, к сожалению, не выучила. А название газеты тоже никуда не денется, придумается, это дело десятое. К пророчествам капитана Врунгеля: «Как вы яхту назовете, так она и поплывет» — я отношусь более чем скептически. Наша газета поплывет прекрасно, как бы ее ни назвали.

И должность криминального обозревателя мне очень нравится. Звучит очень весомо, от такой должности не отмахнешься. Мне бы хотелось, чтобы самые разные люди при встрече со мной, услышав: «Я — криминальный обозреватель такой-то газеты», уважительно говорили: «Ого!»

Да, дорогие мои, ого! Еще какое ого! Новая жизнь — это, как говорит мой друг и ныне заведующий отделом общества нашей газеты Сева Лунин, не баран начихал. А новая работа, по словам блистательной Лизы Стилль — политического обозревателя нашей же газеты, — это как опять замуж выйти. Лиза знает, что говорит, потому что была замужем уже три раза. Сейчас она вроде бы опять собирается, хотя пока не подтверждает этих слухов, но, как принято говорить у нас, у журналистов, и не опровергает. Слух о предстоящей Лизиной свадьбе пустила по редакции Танечка, референт главного. Танечка — маленькая, пухленькая и довольно невзрачная — грустно шепнула мне в коридоре: «Вот, заметь, замуж всегда выходят одни и те же».

Имена Севы, Лизы и Танечки мне запоминать не надо, я, слава богу, знаю их как облупленных еще по «Вечернему курьеру», где мы все работали раньше под руководством того же Юрия Сергеевича Мохова. Лиза — как и здесь, в качестве политического обозревателя, Сева — спецкором отдела происшествий, Танечка — секретарем главного, а я — сначала тоже спецкором в происшествиях, а потом, очень кратковременно, политическим обозревателем. Хочу заметить — ничего гаже, чем писать о политике, мне делать не доводилось, и я быстренько завязала, вернувшись в привычную криминальную среду, но, как видите, с повышением. Мы и дальше бы работали в «Вечернем курьере», если бы к власти там не пришла шайка плохо воспитанных маразматиков. Не хочу вспоминать этих гадов, главное, что мы красиво и гордо с ними расстались, скорчив им на прощанье козью морду. Сейчас в «Вечернем курьере» остались одни отбросы, а все приличные люди либо ушли с нами, либо еще раньше разбежались по другим редакциям.

Из новых, «некурьерских», обитателей нашей газеты я успела запомнить лишь двоих — Эдуарда Неволяева, фельетониста, и Андрея Колоса — заместителя генерального директора. Колоса я запомнила только потому, что он активнейшим образом занимался обустройством редакции — по несколько раз в день он заставлял нас подписывать какие-то бумажки, потом с этими бумажками отправлял всех на склад получать канцпринадлежности, стулья, столы, компьютеры…

Странно, но на стандартного хозяйственника Колос похож не был. Гораздо больше он напоминал преуспевающего доцента — высокий, импозантный, бородка клинышком, очки в тонкой золотой оправе, которые он во время разговора то и дело подправлял средним пальцем правой руки. Еще Колос любил вести нравоучительные беседы с подчиненными и давать поразительной точности и полезности советы типа: «Вы там пишите как-то получше, что ли» или: «Талантливее надо быть, ребятушки».

А Неволяева я запомнила за экзотику. Более отталкивающего и в то же время забавного типа мне еще видеть не приходилось. Разговаривал Неволяев преимущественно матом, всех называл «проклятущие» (вот у кого не было проблем с запоминанием имен), по редакции ходил в тюбетейке и в резиновых шлепанцах на босу ногу и, похоже, никогда не мылся. Утром он заглядывал в секретариат, где толпилась большая часть сотрудников, и приветствовал коллег так: «Ну что, гады, прищурились?» Интересно, что словечко «гад» Неволяев употреблял не для того, чтобы обидеть, а как приставку к имени. Он сам объяснял это хорошим знанием японского языка и японской культуры. В Японии к именам добавляют «сан», а Неволяев, по аналогии, добавлял «гад». Получалось очень мило и совсем по-японски: Саша-гад, Леша-гад, Иван Иваныч — гад. Дальнейших его речей цитировать не буду, страшно за общественную мораль.

Сегодня с утра народу в редакции было немного, сказывалось вчерашнее вечерне-ночное обсуждение первого пилотного номера, которое закончилось в три часа ночи. Я бы тоже не поперлась сюда в такую рань, но утром я провожала маму в санаторий, а возвращаться домой с Казанского вокзала, который в пятнадцати минутах езды от нашей редакции, смысла не было никакого. В коридоре я сразу наткнулась на задумчивого Колоса, который мне душевно обрадовался, произнеся при этом странную фразу:

— Отлично, вот и ты, я уже заждался.

«Разве мы договаривались о встрече?» — чуть не ляпнула я, но вовремя спохватилась — заместителям генерального директора, ведающим выдачей материальных ценностей, такого не говорят. К встречам с ними все сотрудники должны быть всегда готовы. И все же странно… Да, вчера мы перетрудились и после совещания поехали к Лизе отметить шестой день новой работы, но я себя неплохо контролировала. Или Колос меня с кем-то путает? Кстати, возможный вариант, он тоже вряд ли успел всех запомнить.

— Пойдем, — Колос взял меня за руку, — есть важный разговор.

В кабинете заместителя генерального царил естественный беспорядок — после переезда он еще не успел разобрать бумаги, привезенные с прежнего места работы. Везде стопками лежали папки, книги, а вдоль стен почему-то были расставлены картины, из чего я немедленно сделала вывод, что Колос — интеллигентный человек.

Заметив, что я удивленно таращусь на объемную стопку картин в углу, Колос пояснил:

— Повесим в каждом отделе. Говорят, искусство облагораживает.

Я пожала плечами, будучи просто не в силах комментировать такую глупость: облагораживает кого? Журналистов? Разве можно быть таким наивным?

— Тогда в кабинете Неволяева повесьте, пожалуйста, штучек пять, — попросила я.

Колос засмеялся и подтолкнул меня к креслу. Я сделала пару шагов и только тогда заметила, что за залежами макулатуры в низком кресле сидит человек благообразной наружности, на мой взгляд — несколько слишком благообразной. Если Колос косил под доцента, то этот вполне мог потянуть на профессора: седые виски, окладистая бородка, взгляд умный и цепкий. Да, это он, наш самый главный начальник — генеральный директор Валентин… Валентин… Черт! Не помню его отчества. Как, впрочем, и фамилии. Поругав себя за беспечность — хоть имена начальников могла бы вызубрить, — я вопросительно уставилась на Колоса. Ну?

— Собственно, — не стал томить меня он, — дело к тебе не столько у меня, сколько у Валентина.

Я опять чертыхнулась про себя. Конечно, все наши начальники называют друг друга на «ты» и по именам, оставляя «вы» и отчества подчиненным.

— Слушаю вас, — вежливо сказала я.

— Вас зовут Саша, правильно? — спросил Валентин какой-то и почему-то насмешливо улыбнулся. — И вы много лет занимаетесь криминалом?

— Боже сохрани! — Я испуганно замотала головой, быстренько приняв на вооружение его насмешливый тон. — Я абсолютно законопослушный человек. Или вы намекаете на тот случай, когда я в детском саду украла булочку из буфета? Поверьте, это было один-единственный раз. К тому же булочка принадлежала мне по праву, но меня оставили без сладкого за то, что я отказалась есть манную кашу. Гадкую холодную кашу с комочками. Скажите, разве это справедливо?

— Годится. — Валентин неизвестный кивнул Колосу. — Она мне нравится. Беру.

— Вы собираетесь на мне жениться? — обрадовалась я.

— Нет. — Генеральный директор отрицательно помотал головой. — Я женат. А вас я собираюсь попросить о помощи.

— Нет. — Я приняла скорбный вид. — Нет, ничего не выйдет.

— Почему? — Генеральный опешил.

— Потому что начальство не просит, а дает указания. Я точно знаю.

— Да, верно, — согласился он. — Но иногда начальство принимает человеческий облик. Редко, но бывает. Так что не откажите.

Я кивнула.

— Видите ли, Саша, у меня большие неприятности. Боюсь, связанные с криминалом. Предвижу ваш вопрос — почему я не обращаюсь в компетентные органы?

Я сделала большие глаза и протестующе замахала руками — как, неужели я похожа на человека, способного задать такой глупейший вопрос?

— Да, вы правы, — продолжил генеральный, совершенно проигнорировав мою пантомиму, — всегда стоит обращаться по адресу. Но беда в том, что мои… подозрения, или, точнее, догадки, очень невнятны, расплывчаты. Я даже не могу толком сформулировать, что меня тревожит. Знаю только, что мне грозит серьезная опасность.

Интересное кино. С детства люблю такие поручения: пойди туда, не знаю куда… Любимая фенька моего бывшего начальника по кличке Майонез — заведующего отделом происшествий в «Курьере». Он так и говорил: «Нам нужна кровавая сенсация с патологической подоплекой и откровениями маньяка. Иди и найди такую сенсацию, Митина, если ты, конечно, профессионал. Срок на поиски — три часа».

«Что ты страдаешь? — утешал меня Сева Лунин, когда я тоскливо приучала себя к мысли о собственном непрофессионализме. — Пойди и кроваво зарежь кого-нибудь, а потом откровенно во всем признайся».

— Так… Что именно вас тревожит, Валентин… — Вместо отчества я пробормотала какую-то абракадабру, гремучую смесь согласных букв, как будто мой рот был забит под завязку той самой манной кашей из детсада. Внятно я произнесла только последние два звука, резонно рассудив, что все или почти все мужские отчества заканчиваются на «ич».

Генеральный легко проглотил подобное обращение.

— До нашей с вами новой газеты я работал директором Издательского дома «Интерьер», если вы не знаете. Там-то все и началось. Сначала я заметил, что кто-то роется в моих файлах. Я очень аккуратный человек, меня на прежней работе прозвали «Человек в футляре». Все на местах, все в срок, все правильно.

— Так не бывает, — не поверила я.

— Бывает. Я немало лет прослужил в армии, а служба чрезвычайно дисциплинирует. Да и в детстве отличался повышенной пунктуальностью.

— А как же вас занесло в журналистику? — спросила я.

— Не совсем в журналистику. Я занимаюсь финансами. Творчество, знаете ли, творчеством, а деньги деньгами.

Я хотела возразить, что творчество и деньги — вещи очень даже совместные и, хочется верить, неразрывные, но благоразумно промолчала.

— Для издания газеты нужны деньги, — многозначительно произнес генеральный, и я чуть не взвыла от досады. Сейчас он начнет рассказывать, что еще нужны бумага, типографская краска, верстальщики и прочия, прочия.

— Неужели? — изумилась я.

— Понимаю ваш скепсис, Саша. — Генеральный вздохнул. — Более того, допускаю, что такие сухари и педанты, как я, вам не слишком приятны. Но, поверьте на слово, финансовые дела лучше удаются скучным и занудливым типам. Иначе можно прогореть.

— Не скромничай! — встрял в нашу беседу Колос. — Управление финансовыми потоками — дело очень творческое, требующее большого ума.

— Возможно, — скромно согласился генеральный.

— Так что же там у вас случилось? — не выдержала я. — Кто-то залез в ваш компьютер, и?..

— Залезал неоднократно. При том, заметьте, что все папки и файлы у меня надежно заперты и вскрыть их весьма непросто.

— Такой сложный пароль?

— Нет, простой — имя жены, но надо же догадаться.

— Ну, хакеров в нашей стране как грязи, — сказала я. — А что касается интереса к денежным файлам, то он тоже вполне закономерен. Вот, я знаю, налоговая полиция обожает туда заглянуть, или…

— Да, я тоже так подумал сначала. Налоговая полиция, конечно, вряд ли, но конкуренты или просто любопытствующие из числа коллег — интересно же, что там с финансами творится и как деньги движутся. Но потом заметил, что рылись также в моих бумагах, вещах… — он смущенно кашлянул, — даже в продуктах.

— В чем?

— В моем кабинете стоял холодильник. Я не всегда успевал пообедать и имел привычку перекусывать прямо за работой. Знаете, в армии привыкаешь к режиму… да, извините, я уже говорил. Так вот, в моем холодильнике всегда были сыр, масло, колбаса, паштет, майонез…

Я заскучала. Вдруг его холодильник был забит до отказа? А у меня еще столько дел сегодня. Но на майонезе он почему-то сбился, видимо, в знак уважения к моему бывшему начальнику.

— Да, и много еще чего. Так вот, продукты лежали не на своих местах, колбаса была завернута по-другому, от сыра вообще отломили кусочек.

— Так это голодные журналисты! — с ходу раскрыла я преступление века. — Милое дело — залезть в холодильник к начальнику…

— …и для того, чтобы отгрызть кусочек сыра граммов на десять, они преодолели приемную, где сидит секретарь, вскрыли мой кабинет, который закрывается на три замка.

— Голод еще не до того доведет, — механически брякнула я.

— А почему съели-то так мало?! — возмущенно вскрикнул генеральный. — Там еще колбаса была, паштет…

— Да-да, и майонез, — поддакнула я. — Наверное, вы правы. Скажите, Валентин Брбрбрбрюбрич, а про вас не ходило каких-нибудь таинственных слухов? Например, что вы храните у себя крупные бриллианты? Заталкиваете их в колбасу или в паштет?

— Нет. Слухи ходили самые примитивные. «Человек в футляре» и все производные от этого. И вот еще, что важно, — тот, кто залезал ко мне, действовал очень осторожно. Если бы я не был таким педантом, то никогда ничего бы не заметил. Скажите, нормальный человек помнит, как он накануне завернул кусок колбасы? Нет? А я помню.

— Да? — Я почесала нос. — А сожратый кусок сыра? Если бы злоумышленник хотел остаться незамеченным, он не стал бы вас объедать.

— Не думаю, что он ел сыр. Просто кусочек отвалился. Это такой рассыпчатый сыр с плесенью, он буквально разваливается в руках. Кусочек упал, он его поднял и выбросил потом.

— Странно. — Я задумалась. — Ну, файлы, ну документы, но в холодильник-то зачем лазить и тем более продукты разворачивать?

— Вот и я о том же.

— Правильно вы ушли оттуда, вот что, — бодро сказала я, потому что ничего более умного мне в голову не приходило. Я по-прежнему не понимала, чего он от меня хочет. Чтобы я купила ему замок на холодильник? Или дежурила по вечерам у его компьютера?

— Но вчера то же самое случилось здесь, в моем новом кабинете. Кто-то влез в мой письменный стол и перерыл всю финансовую документацию нашей с вами газеты. И теперь, — генеральный улыбнулся, — среди прочего этот злоумышленник знает, например, какая у вас, Саша, зарплата.

— Ну, эти сведения он сможет дорого продать! — Я ободряюще улыбнулась, потому что мне его стало жалко, а главное, тревога генерального уже не казалась мне надуманной. — Но хоть в холодильник-то не лазили?

— У меня пока нет холодильника, — грустно сказал он. — Мы же только что сюда въехали. Так что вы мне можете посоветовать, опираясь на свой бесценный опыт в раскрытии сложных преступлений?


…Вряд ли он сумасшедший. Но не без патологии. Увы, мне знакомы такие типы, и в своей одержимости порядком они все время балансируют на грани безумия. Достаточно вспомнить Валеру Синявского, с которым мне довелось прожить вместе не один месяц. Девизом нашего романа было: «Любовь любовью, а порядок еще никто не отменял». Я до сих пор иногда просыпаюсь среди ночи от страха — а положила ли я книжку на полку и помыла ли чашку из-под чая. Неубранная постель выбивала Валеру из колеи на целый день, а грязная посуда вызывала у него аллергическую сыпь.

Не буду брать греха на душу и утверждать, что жить рядом с такими людьми нельзя. Можно, но сливаться в бытовом экстазе на общей кухне они могут только с себе подобными. И тогда идиллия практически неизбежна.

— Тебе не кажется, милая, что вон та кружевная салфетка лежит не по центру тумбочки?

— Да, дорогой, ты совершенно прав, нужно немедленно сдвинуть ее на полтора миллиметра вправо.

И дети у них рождаются такие же.

— Пупсик, — зовет его мать, — иди скорее есть твою любимую конфетку.

— Сейчас, мамочка, — отвечает трехлетний аккуратист, — только уберу игрушки в отведенное для них место.

Кто осудит меня за то, что я в панике сбежала от Синявского? Да никто. Тем более что думала я тогда не столько о себе, сколько о нем, любимом. Спасала от скандалов и увечий. Нервы у меня слабые, и вопрос про салфетку может спровоцировать совершенно неадекватную реакцию с моей стороны, например, удар по голове возлюбленного бесценной вазой его бабушки.

— Чем ты недовольна? — в который раз вопрошал Валера, когда я собирала вещи. — Чем? Скажи!

— Собой, — честно отвечала я. — У меня психическое расстройство — не могу жить в такой чистоте и красоте. Хочу назад в свинарник.

Стоило мне слегка отойти от почти семейной жизни — и вот судьба решила послать мне очередное испытание в лице нашего генерального директора. Человек, который помнит, как заворачивал кусок колбасы и как располагались пылинки на его письменном столе, вызывает у меня священный ужас. Впрочем, что я говорю? Какие пылинки? У таких, как он, пылинки не живут, как и соринки, грязинки и прочий мусор. Они мрут на подлете и самоуничтожаются.

Он сказал про себя «человек в футляре», что ж, очень самокритично. Хотя в его устах это прозвучало как хвастовство. Да и каким, собственно, может быть человек, главное увлечение которого — бухгалтерский учет? Наверное, он виртуозно направляет в нужную сторону денежные потоки, он ведь финансовый мелиоратор наших дней и кормилец всей редакции. Вопрос в том, действительно ли кто-то залезает в его вещи и в продукты или ему это только кажется?

Весь день я провела в глубокой задумчивости, которую не смог поколебать даже Юрий Сергеевич Мохов. Мы встретились в буфете, и он любезно пригласил меня за свой столик. Рассудив, что за чашкой кофе, в непринужденной беседе, очень удобно расспросить главного редактора о генеральном директоре, я немедленно откликнулась на приглашение. Юрий Сергеевич — человек деликатный, и если бы я пришла к нему в кабинет и задала бестактный вопрос: «А наш генеральный директор, часом, не параноик?» — он наверняка смутился бы. Или рассердился. Или и то и другое сразу. А так, за кофейком, почему не посплетничать? Сплетни — неотъемлемая часть редакционной жизни, без них никак нельзя. Не верьте тем ханжам, которые говорят: «Я не люблю сплетен». Или врут, или болеют. Сплетен не любят только те, кому вообще на все и на всех наплевать.

— Интересные у нас люди встречаются, — начала я издалека. — Даже очень.

— Ты, конечно, имеешь в виду Неволяева, — хитро улыбнулся Юрий Сергеевич. — Да?

— И его тоже. Зачем вы его взяли?

— Саня! Ты же современный человек! Какая разница, как он выглядит и что говорит, — фельетонист-то отличный. Ты его читала?

— Читала. Согласна. Но Лиза от него уже воет.

— Наша Лиза сама из кого угодно лягушку сделает, не волнуйся.

— Еще я познакомилась с нашим генеральным директором, — как бы невзначай сказала я. — Тоже любопытный.

— Да? — Мохов оживился. — Ты не представляешь, с каким трудом я его добывал!

Вот как? Гендиректор — наша добыча?

— Такой ценный специалист? — Я продолжала изображать незаинтересованность.

— Очень. — Мохов отхлебнул кофе и довольно улыбнулся. — Финансовый гений. К тому же у него потрясающие связи. Он привел к нам двух крупнейших инвесторов, одного из которых, между прочим, переориентировал с «Вечернего курьера» на нас. Оцени.

Я оценила. Действительно, молодец. Чем меньше денег у «Курьера» и чем больше у нас, тем справедливее.

— А как человек он… какой?

— Хороший, — уверенно сказал Мохов. — Надежный. Не такой разгильдяй, как вы все. Впрочем, тебе вряд ли придется с ним часто контактировать.

— А… — Я приступила к внимательному разглядыванию потолка буфета. — А странностей никаких в нем не замечали?

— Да ты что, Александра? — изумленно посмотрел на меня Юрий Сергеевич. — Каких странностей? Или ты опять о Неволяеве?

— Нет, о генеральном… Не замечали у него навязчивых идей, повышенной подозрительности?..

— Нет. — Мохов стал строг. — Нет. Он трезвомыслящий и абсолютно вменяемый человек. Заруби себе на носу.

Я-то зарублю, мне-то что, а вот как быть с его душевным комфортом?

— Как его зовут, Юрий Сергеевич? — спросила я на прощанье.

— Валентин. — Мохов уже допил кофе и встал из-за стола. — И оставьте человека в покое.

Черт! Опять Валентин! Да они сговорились.

В буфет заглянул Сева Лунин и помахал мне рукой. Я с готовностью побежала на зов.

— Пошли! — Сева схватил меня за локоть. — Мы с Лизкой осваиваем ее кабинет. Супер!

Лиза Стилль восседала за письменным столом сумасшедших размеров и источала благожелательность.

— Как апартаменты? — спросила она меня. — У тебя такие же будут. Всем обозревателям выделяют по ма-аленькой, но отдельной комнатке. Сейчас компьютер приволокут.

— А картину тебе уже выдали? — спросила я.

— Картину? — Лиза посмотрела на меня с тревогой. — Какую?

— Не знаю — какую, но знаю — для чего. Для облагораживания.

— А! — Лиза понятливо кивнула. — Мне не надо. У меня уже все облагорожено на пять лет вперед. Ну что, пивка?

— Ты и за пивом успел сбегать? — Я с благодарностью посмотрела на Севу.

— Щаз! — Сева вытащил из коробки три бутылки. — Генеральный дал. Веселись, говорит, народ.

— Генеральный? Подумать только — какой милый человек. А как его зовут? — спросила я.

— Какая нам разница? — пожал плечами Сева. — Главное, пивом угостил. Холодненькое, прямо из холодильника достал.

— У него нет холодильника, — заметила я со знанием дела.

— У него нет, а в буфете — есть. Он пока там пиво хранит. Итак, девушки, позвольте вам разлить…

Однако выпить мы не успели. В Лизин кабинет ворвался заместитель генерального Колос и, грубо схватив меня за руку, поволок за собой.

— Оставьте мне пива! — успела крикнуть я.

И вот та же мизансцена, как любит выражаться мой приятель Леонид Зосимов, младший оперуполномоченный отдела по расследованию убийств МУРа: кабинет Колоса, в кресле — генеральный директор, вдоль стен — картины.

— Мне пока нечего вам сказать, — виновато промямлила я. — Вы же дали три дня на обдумывание.

— Зато мне есть, что вам сказать. — Генеральный повернул ко мне серое лицо. — Меня сегодня пытались убить. Так что не зря я вас озадачил.

— Как убить?! — К такому повороту события я оказалась не готова.

— Батареей, — коротко ответил он.

— В смысле: «Огонь, батарея»? — догадалась я.

— Нет, в смысле радиатором парового отопления, — кисло усмехнулся генеральный.

— Разве радиатором можно убить?

— Не только убить, но и расплющить. Шестьдесят кэгэ живого веса. Плюс ускорение свободного падения.

Я ничего не поняла. При чем тут вес и как его плющили? Выглядит генеральный не очень, но не похоже, чтобы его били батареей парового отопления.

— Извините, нельзя ли поточнее, — деликатно попросила я.

— На Валентина сбросили радиатор, — раздраженно пояснил Колос. — С седьмого этажа. Теперь поняла?

— Теперь поняла. — Я с уважением посмотрела на генерального. Не каждый, совсем не каждый после удара радиатором по голове сохранил бы такую форму. Крепкий человек, ничего не скажешь. — И… — я сочувственно вытянула шею, — как вы себя чувствуете? Голова не болит?

— Голова у меня никогда не болит. Но неприятно и, знаете ли, страшно.

Никогда не болит голова! Даже после удара батареей! Нет, он просто чудо природы.

— А как все произошло?

— Я приехал домой проведать рабочих.

— Рабочих? Домой? А у вас там…

— Ремонт. И когда подходил к подъезду, прямо передо мной сверху рухнул радиатор. То есть сначала он упал на козырек над подъездом, проломил его и… Вот такая история.

— Ах, перед ва-ами? — протянула я несколько разочарованно. Оказывается, никаких чудес, и по голове его не били. — То есть он промахнулся?

— Кто — он? — уточнил Колос.

— Радиатор.

— Что ты несешь, Митина?! — взорвался Колос, видимо, утомленный моей тупостью. — Ты что, считаешь, что батарея выпрыгнула из окна по собственной инициативе?

— А что вы кричите? — спросила я обиженно. — В наше время чего не бывает. Хотя… батарей, одержимых манией самоубийства, скажу честно, мне видеть не приходилось. А ваши рабочие не могли выбросить ненужную батарею в окно?

— Они же не сумасшедшие, — ответил генеральный. — Но вы мыслите в правильном направлении. Я действительно меняю радиаторы, и старые сложены в стопку на лестнице, у окна между шестым и седьмым этажом. Они там лежат уже неделю.

— Бережете для следующего ремонта?

— Нет, их хотел забрать к себе на дачу мой сантехник, — терпеливо пояснил генеральный.

— Хорошо. — Я попыталась сосредоточиться. — Перед вами грохнулся радиатор, а вы? Что вы сделали?

— Побежал в подъезд.

— И?

— Сел в лифт и поехал наверх.

— Зачем? Вы думали, что тот, кто сбросил на вас эту гадость, терпеливо дожидается вас у окна между шестым и седьмым этажом?

— Да. — Генеральный смущенно потупился. — Да, глупо. Но я был… не совсем вменяем. Представьте себе, такая махина падает прямо перед носом. Но я успел его заметить. Лифт старой конструкции, со стеклянными дверями. Он бежал вниз по лестнице, человек среднего роста, в спортивной шапочке, в красной куртке.

— Приметы очень выразительные, — скептически заметила я. — Хорошо, что куртка красная, а не зеленая, а то мы замучились бы искать.

— Увы, других примет разглядеть не успел. Я видел его только со спины.

— Понятно. — Я решительно встала. — Завтра я поделюсь с вами своими соображениями. Мне нужно все переварить.

— Завтра? — Генеральный растерянно посмотрел на Колоса. — Только завтра?

— Уже завтра, — мягко поправила я. — Я беру на раздумья ВСЕГО сутки. Поверьте, это немного.

— А мне что делать? — Генеральный поежился.

— Сколько там еще осталось батарей? — спросила я.

— Пять.

— В ближайшие пять дней вам лучше там не появляться. И… не расстраивайтесь вы так. Судя по тому, какое орудие убийства выбрал ваш недоброжелатель в красной куртке, он не профессионал. Вот если бы у него был гранатомет или автомат, а тут… Не будет же он таскаться за вами по всему городу с радиатором наперевес.

В приемной я застала нетерпеливо переминающихся Севу и Лизу.

— Что случилось? — хором закричали они. — Зачем Колос тебя уволок?

— Пока не могу сказать, — напуская на себя таинственность, произнесла я. — Так мы пиво пьем или?..

— Пьем! — опять хором ответили они.

…На шикарном столе Лизы Стилль, почесывая босую ногу корявой пятерней, сидел фельетонист Неволяев и пил пиво из горлышка. В бутылке оставалось пара глотков, не больше, а еще две бутылки, разумеется, пустые, валялись на полу.

— А-а-а, — громко рыгнул Неволяев, — явились, проклятущие? Еще пиво есть?

Да, фельетонист, неудачно ты зашел. Не знаешь ты, дурашка, нашу Лизу. Любой другой на ее месте растерялся бы — ну действительно, ситуация непонятная. Мы все здесь без году неделя в прямом смысле слова и все душевные силы обязаны тратить на сближение, на срастание с коллективом, точнее, на создание прочного коллектива с красивым названием «Команда». И вот один из нас, какой бы он ни был, заглянул на огонек и выпил немножко пива. Да, без спроса, да, с наглым видом, но он же наш, новогазетный.

Однако Лиза — истинно свободный человек, и никакие соображения долга, целесообразности или высокой идеи никогда не мешали ей реагировать на происходящее самым естественным образом. Сейчас, например, она превратилась в дикую кошку.

— Сначала уберите свою грязную конечность с моего стола, — с тихой яростью приказала Лиза. — А затем покиньте мой кабинет и навсегда забудьте сюда дорогу.

Неволяев бросил третью бутылку на пол, с недоумением посмотрел на Лизу и произнес витиеватую матерную фразу, в переводе означающую: «Что-то я не понял ничего».

— Чего ты не понял, урод? — так же тихо, но внятно прошипела Лиза. — Вон отсюда, ворье вонючее.

Неволяев смерил Лизу презрительным взглядом (вот дурак!) и продолжил чесать ногу.

Сева присвистнул, и глаза его загорелись нездоровым азартом — такого обращения Лиза никому еще не прощала.

Оглядевшись, великолепная Стилль грациозно подошла к столу, взяла пузырек с чернилами (она, как большинство истинных эстетов, пользовалась только перьевыми ручками) и решительно вылила содержимое на голову, точнее, на тюбетейку Неволяева. Затем она брезгливо взяла его за грудки и с силой дернула на себя. Фельетонист соскользнул со стола и рухнул на пол, как мешок с тряпьем.

— Всеволод! — Лиза повернулась к Севе. — Уберите ЭТО отсюда.

Сева присел на корточки рядом с изумленным Неволяевым, который полулежал в дурацкой позе на полу, потирал ушибленные коленки и сдувал чернила с носа.

— Эдуард, боюсь, вы ошиблись дверью, — весело сообщил Сева, — Здесь обитает не кто-нибудь, а сама Стилль, и она ужас как не любит, когда к ней заходят без стука и пьют ее пиво. Во избежание, так сказать, дальнейших травм, бегите отсюда куда глаза глядят. Внемлите совету бывалого.

Неволяев внял. Испуганно поглядывая на Лизу, он резво вскочил и, хромая, выбежал в коридор. Вслед ему полетели резиновые тапки.

Застолья не получилось, и, соответственно, сорвался душевный разговор о неприятностях нашего генерального директора. У Лизы резко испортилось настроение, Сева принялся ее утешать, а я, вспомнив о том, что долг превыше всего, поехала в МУР. Человек, который увел деньги у постылого «Вечернего курьера», заслужил такую жертву с моей стороны.

Вася Коновалов, старший оперуполномоченный отдела по расследованию убийств и по совместительству мой наставник на протяжении последних лет, встретил меня с распростертыми объятиями:

— Саня, прелесть моя, совсем нас забросила.

— Все, я возвращаюсь. Знаешь, как называется моя новая должность? Криминальный обозреватель! Страшно?

— Нет. — Вася беспечно отмахнулся. — Тем более я не понимаю, о чем ты. Бывают криминальные авторитеты, криминальные сообщества, криминальные наклонности. А вот криминальные обозреватели…

— Тоже бывают. — Я ткнула пальцем себе в живот. — Вот, смотри.

— С удовольствием. — Вася поцеловал меня в макушку. — Смотрел бы и смотрел. Я говорил тебе, что ты красавица?

— Нет. Ты говорил, что я тебе страшно надоела, что я пристаю к тебе с глупостями, что я все время лезу не в свои дела, что нарываюсь на неприятности…

— Правильно. — Вася расплылся в довольной улыбке. — Так все и было. Нарывалась? Нарывалась. Лезла? Лезла. Приставала? Приставала. Но ведь красавица!

— Вась, к вопросу о приставании, чтобы не разрушать сложившийся образ. Поможешь мне?

— Опять?! — Ласковость с Васи как ветром сдуло. — Что еще?

— У нас есть генеральный директор, в новой редакции. Так вот, к нему в последнее время кто-то постоянно залезает в кабинет, роется в его вещах. А сегодня на него сбросили батарею.

— Веселая жизнь у вас в газете, — мрачно сказал Вася. — Батареями бросаются.

— Батарею сбросили не в редакции, а у него дома. С седьмого этажа.

— Попали?

— Нет.

— Вот когда попадут, тогда пусть обращается, — заявил Вася со злорадством. — Мы расследуем убийства, ты знаешь.

— Вася! — простонала я. — После того как на человека упадет батарея, он вряд ли сможет к тебе обратиться.

— Он не сможет — друзья побеспокоятся. Всяко до нас дойдет.

— А предотвратить никак нельзя? — Я начала злиться.

— Саня, любовь моя, у нас отдел по расследованию убийств, а не по их предотвращению. Пока не убили — это не к нам.

— Не будь таким, Коновалов, — надулась я. — Не хочешь помочь — так посоветуй что-нибудь умное.

— Хорошо. — Вася взял ручку и блокнот. — Как зовут твоего директора?

— Валентин, — промямлила я, проклиная себя последними словами.

— А фамилия?

— Не знаю.

Вася захлопнул блокнот и посмотрел на меня, как на слабоумную.

— Странно, что ты знаешь его имя и должность. Все! Хватит о глупостях! Он просто очень пуглив и мнителен, твой директор. Упала батарея сверху, бывает. Почему он решил, что ее специально сбросили?

— Как — упала? Батареи сами не падают, Васенька. Случайно упасть может балкон или навес. Батареи-то внутри.

— Молодец! Редкие по нашим временам строительные знания. Ну, не сама, бомжи или подростки отмороженные бросили. Не забивай себе голову ерундой. К тому же я в отпуск ухожу, так что извини.

— Не будешь мне помогать?! — с угрозой спросила я.

— Не буду, — твердо пообещал Вася. — Вот если твоего начальника все-таки пристукнут…

Я не стала дослушивать, обиделась и ушла — гордая и независимая, почти как Лиза Стилль. Сама разберусь с батарейным злодеем, без ментов.


…Возвращаться в редакцию не имело смысла, но домой хотелось еще меньше. В последнее время моя малообжитая квартира, заваленная ворохом ненужных вещей, действовала на меня угнетающе. Я редко соглашаюсь со своей старшей сестрой Дашей, но когда она называет мое жилище «приютом убогого чухонца», возразить нечего. А все почему? А потому, что все меня бросили и никому я не нужна, даже Васе. Носиться с веником по квартире, протирать тряпочкой мебель и расставлять вазочки только для того, чтобы прийти поздно вечером, рухнуть в кровать, а утром, еще не продрав глаза, умчаться на работу? Нет, я еще не сошла с ума, не говоря уже о том, что на свете есть вещи поинтереснее уборки. А создавать уют только для себя единственной — это все равно что на необитаемом острове красить ресницы и пудрить нос.

Кстати, о ресницах. Я присела на корточки около черной «Волги» с мигалками и тонированными стеклами, точнее — около ее бокового зеркала, и придирчиво вгляделась в свое отражение. Да, ничего утешительного. Вася не только хам, но и врун, никакая я не красавица — морда бледная, глаза тусклые, от утренней помады не осталось и следа. Впрочем, красота — дело рукотворное, сейчас нарисуем. Я достала косметичку и приступила к боевой раскраске. В тот момент, когда я заканчивала правый глаз, водительское стекло «Волги», мягко вздохнув, поехало вниз, открывая веселую глумливую физиономию водителя.

— Вам удобно, девушка?

— Вполне, — лаконично ответила я, не прерывая процесса. — Только не совершайте резких движений, мне бы не хотелось попасть карандашом в глаз.

— Понимаю, — кивнул водитель «Волги». — Такой глаз грех выкалывать карандашом.

— А чем не грех? — уточнила я.

— Не понял…

— Чем бы вы лично стали выкалывать такой глаз?

— Я?! — Веселый водитель протестующе замахал руками. — Ничем. Такие милые глазки нужно холить и лелеять.

Все понятно. С ним все понятно. Мужчина, который говорит «глазки», да еще сопровождает это эпитетом «милые», не заслуживает того, чтобы я пользовалась зеркалом его автомобиля. Максимум, что я могу оставить ему на память, — это презрительную ухмылку.

Поэтому, гордо выпрямившись, я задрала свой «носик» повыше, скривила «губки», так и не накрашенные, кстати, и пошла себе восвояси. Или восвоясики?

— Эй, девушка! — крикнул он мне вслед. — Эй! Может, вас подвести?

Прокатиться на машине с мигалкой — идея в принципе отличная. Но куда ж я дену женскую гордость?


…Гордость сама тихо и деликатно уползла куда-то, не выдержав конкуренции с мигалкой и тонированными стеклами. На прощанье веселый водитель дал мне свою визитную карточку и просто-таки умолял звонить ему, если мне потребуется куда-нибудь прокатиться. До чего милый человек! Я тоже дала ему визитку.

Вахтер уважительно посмотрел на «Волгу», настороженно на меня и пробубнил: «Рабочий день-то кончился». До чего же наивные попадаются люди! Ничего, через месяц-другой привыкнет, что понятие «рабочий день» применительно к журналистскому коллективу — не более чем условность.

В нашем коридоре, привалившись спиной к стене, сидел Неволяев и играл на дудочке. Вид он имел печальный, а лирическая мелодия тоскливо скребла по душе. Я присела рядом и задумалась.

— Есть вопросы? — не очень дружелюбно спросил фельетонист, оторвавшись от инструмента.

— Вопросы? — Ссориться мне не хотелось. — Да, есть. А где змея?

Мне почему-то казалось, что Неволяев сможет оценить мой тонкий комплимент и завуалированное сравнение его с факиром — заклинателем змей.

— Змея? — Неволяев показал подбородком на дверь кабинета Лизы Стилль. — Там. Сидит еще.

— Не наговаривайте на девушку, Эдуард, она вообще-то добрая, просто вы подвернулись ей под горячую руку. Нам хотелось пива, а вы его украли.

— Угу. — Неволяев поднес дудочку к глазам и смотрел сквозь нее на Лизину дверь, как в подзорную трубу. — Проклятущие, все только о себе и думают.

— А вы бы как хотели? Чтобы они думали только о вас?

— А хотел бы! — пошел в наступление фельетонист. — Даже очень бы хотел!

— Так не бывает, — вздохнула я. — Человек, знаете ли, эгоистичен по природе. И себя он всяко любит больше, чем…

— …чем меня, — грустно закончил Неволяев. — И зря. Я ведь просто создан для любви, неужели непонятно? Я тянусь к людям, я открыт и демократичен, я, наконец, умен и своеобразен.

Как только он это произнес, мне в голову, шумно помахивая крыльями, влетела бредовая мысль. Надо сказать, что моя голова как будто специально приспособлена для всяких глупостей. Вот как умная мысль, то нет, не долетает, а как бредовая, так точно зацепится. Вот и сейчас я смотрела на Неволяева и думала: «А ведь из него можно сделать высококлассного шпиона». Я понимала, что ничего глупее придумать невозможно, но сопротивляться собственной дурости сил не было. Потому что аргументов против я замечать не хотела, зато аргументы за уже выстроились перед моим мысленным взором и зазывно мне подмигивали. Неволяев — странный человек, он по определению не может вызвать подозрений в сотрудничестве с правоохранительными органами, так? Так. Покажите мне такой орган, который добровольно нанял бы Неволяева. Кроме того, фельетонист крайне навязчив и бесцеремонен, он заходит в чужие комнаты как к себе домой, берет все, что ему нравится, и, что самое ценное, все уже привыкли к такому его поведению. То есть Неволяев может безбоязненно копаться в чужих вещах, и никто не подумает, что он шпионит. Скорее заподозрят его в банальном воровстве.

— Скажите, Эдуард, — я придвинулась к нему поближе, — вы надежный человек?

— Нет. — Фельетонист отрицательно покачал головой. — Чего нет, того нет.

— И тайну вам доверить нельзя?

— Я бы не советовал. Тайна хороша только тем, что ее можно разболтать.

— Правильно, — согласилась я. — Вопрос — когда? Разболтать сразу — все равно что растранжирить миллион. Я хочу сказать, что тайна должна созреть для посторонних ушей.

— Понимаю. — Неволяев посмотрел на меня с одобрением. — Глупо бежать в сортир после первой кружки пива. Только после шестой, когда мочевой пузырь трещит по швам, можно получить истинное наслаждение.

— Да, я примерно об этом. А подвиг вы совершить не хотите?

— Не хочу, — наотрез отказался Неволяев.

— А просто доброе дело сделать?

— Кому, проклятущая? — Неволяев прищурился. — Просто добрых дел не бывает. Любое действие имеет свою оборотную сторону. Что русскому хорошо, то немцу смерть.

— Ну, например, Пожарскому, — осторожно сказала я.

— Ему — могу. Пожарский-гад неплохой мужик. Но только в виде исключения. Благотворительность — не моя стезя.

— Помощь начальству — это не благотворительность, а вложение в будущее, — возразила я.

— Согласен. — Неволяев посмотрел на меня с интересом. — Ты не такая бестолочь, какой кажешься. Что надо делать?

Я наклонилась к его уху и зловеще прошептала:

— Надо искать убийцу.

Неволяев испуганно отшатнулся:

— Убийцу кого?

— Пожарского.

— Так его чего… того? — тоже перешел на шепот фельетонист.

— Пока нет, но собираются.

— Е-мое! — Неволяев возмущенно крякнул. — Как же так? Проект еще не раскручен, газета не выходит, а они сразу убить? Нет, так не годится.

— В том-то и дело, — похвалила я. — Рановато Пожарского убивать. Но это мы понимаем, а кто-то с нами не согласен.

— Кто?

— Это нам и предстоит выяснить.

— Как?

Действительно, как?

— Понимаете, Неволяев, — туманно начала я, — готовых рецептов здесь быть не может. Надо искать, присматриваться, прислушиваться… Вдруг убийца себя как-то обнаружит?

— Он что — дурак?

— Он — человек. Нервы могут сдать, сболтнуть может лишнего.

— Ладно, присмотрюсь и прислушаюсь, — пожал плечами Неволяев. — Дурацкое дело нехитрое. Только… не опасно ли это?

— До тех пор пока вы будете молчать о нашем договоре — не опасно. Но стоит вам растрепать, что вы не просто так шаритесь по чужим кабинетам, а ищете убийцу, — все! Вас немедленно уберут, — уверенно пообещала я.

— Куда? — округлил глаза Неволяев.

— Известно куда. — Я зловеще усмехнулась и посмотрела вверх. — Так что мой вам добрый совет — молчите. Как рыба. Как вобла сушеная.

Неволяев открыл было рот, вероятно, чтобы уточнить, куда именно его уберут, но тут в коридоре появился Колос.

— Вот вы где! — Он схватил меня за руку и потащил за собой.

— Эй, проклятущая, — растерянно пробормотал мне вслед Неволяев. — Так как же все-таки?…

— Молчите, Эдуард! — рявкнула я, не оборачиваясь. — Если жизнь дорога.

Колос впихнул меня в свой кабинет и плотно закрыл дверь.

— Знаете, Андрей Всеволодович, все-таки хорошо, что я наконец выучила имена начальников, — я все понимаю, вы — руководитель и все такое, но мне не нравится, что вы постоянно хватаете меня за руку и волочете по редакции, как мешок с тряпьем. Я, если хотите знать, неплохо понимаю русский разговорный язык. Достаточно сказать — и я приду.

— Да. — Колос задумчиво посмотрел поверх моей головы. — Да, понимаю. Вот что, милая моя… Можно мне быть с тобой откровенным?

— На вас тоже что-то упало? — злобно спросила я.

— Нет. Я беспокоюсь за Валентина и считаю, что ему действительно угрожает опасность. И, признаться, я никак не ожидал, что он попросит о помощи тебя…

— Это почему же? — еще больше разозлилась я. — К тому же, если мне не изменяет память, именно вы притащили меня к вашему Валентину.

— Я думал, что он хочет через тебя выйти на опытного сыщика. Мне и в голову не могло прийти, что он…

— …станет размениваться на мелочи вроде меня, — перебила его я.

— Вот именно, — согласился Колос.

Все-таки завхозы — потрясающие люди. Благодарные, деликатные, тактичные, а главное — последовательные. Сначала кричат: «Помоги, ты нам нужна» — потом удивляются: «А чего это ты приперлась со своей помощью?»

И возразить-то нечего. Да и бесполезно — Колос уже принял решение.

— Спасибо за сотрудничество, — поблагодарила я его. — Я могу считать себя свободной?

— А сыщика ты нам не порекомендуешь?

— Опытные сыщики такими делами не занимаются, — мстительно сказала я.

— А за деньги? — Колос хитро прищурился. — Валентин готов щедро оплатить его работу. Так что я прошу тебя — найди профессионала. Поняла?

Поняла. Ну и ладно, плевать. Да мне сейчас и не до дурацких расследований — надо кабинет осваивать, картины на стены вешать. А продажный Вася наверняка не откажется подзаработать. Интересно, как этот опытный сыщик станет ловить метателей батарей? Вот смеху-то будет…


Глава 4
ВАСИЛИЙ

Старший оперуполномоченный отдела по расследованию убийств МУРа Василий Коновалов собирался в отпуск. Ноябрь — не самое лучшее время для курортных развлечений, но график отпусков — вещь незыблемая, и спорить с ним бесполезно. Впрочем, старший оперуполномоченный особо не расстраивался. «Главное в отпуске, — философски замечал он, — отсутствие работы». Поэтому перспектива, сулящая свободу, сон по двенадцать часов в сутки и праздное валяние на диване перед телевизором, сладко грела заскорузлую душу капитана Коновалова. Вчера он купил абонемент в бассейн и записался на массаж в поликлинику ГУВД, чем привел в полуобморочное состояние пожилую массажистку Екатерину Петровну. «Я уже не в том возрасте, чтобы бросать меня на такие туши, как Коновалов, — плакалась она заведующей отделением. — Сто десять килограммов живого веса, железобетонные мышцы… Лучше пятерых хилых полковников промять, чем этого слона».

Василий Екатерину Петровну жалел, но не настолько, чтобы отказаться от оздоровительных процедур.

«Нам отпуск дан не для развлечений, — разглагольствовал он, — а для приведения в форму личного состава. Родина не простит нам неразмятых мышц. А Петровна зря нагнетает — никакие не сто десять, а всего сто девять с половиной».

— Счастливо оставаться, — пожелал Коновалов коллегам, прощаясь с ними. — Вы уж тут не опускайте планку героического столичного розыска.

— Не волнуйся, капитан, — успокоил его младший оперуполномоченный того же отдела Леонид Зосимов. — Не опустим ни на миллиметр.

— Вот и ладно, — кивнул Василий. — Надеюсь на вас.

— Да мы-то здесь при чем? — удивился Леонид. — Скажи спасибо планке. Она давно и удобно лежит на земле, и, чтобы опустить ее еще ниже, нужно изрядно напрячься. А сил, сам знаешь, нет.

— Ну, я бы не стал так уж… — вяло возразил младшему товарищу Коновалов. — Все-таки не на земле. Есть там маленькая щелочка.

— Твоими стараниями, — польстил Леонид. — Иди уже, неприятно смотреть на твою довольную морду.

— Кстати, — Василий затормозил в дверях, — тут Саня приходила с очередными глупостями. Я ее, само собой, шуганул. Если она будет тебя допекать, придерживайся той же генеральной линии.

— Всенепременно.

В этот момент на столе Коновалова зазвонил телефон.

— Меня нет! — замахал руками Василий. — Я в отпуске.

Леонид дотянулся до соседнего стола, взял трубку.

— Саня? Привет-привет, лапуля. — Он лукаво посмотрел на Василия. — А его нет, он в отпуске.

— Почти, — рявкнул старший оперуполномоченный, вырывая трубку у Леонида. — Да! Да, моя радость. Что? Что?!

На лице капитана Коновалова застыло удивленно-мученическое выражение. Он какое-то время молча слушал, что говорила ему Саша, глядя на Леонида так, как будто видел его впервые в жизни.

И этот отрешенный взгляд, и вопросы, которые через пару минут стал задавать Саше Василий, показались Леониду в высшей степени странными.

— Меня? — Капитан Коновалов нервно почесал живот. — Именно меня? То есть лично меня? А если ему все это только кажется? Что? Успокоить? Я?! Саня, я никого не могу успокоить, я могу только напугать. Да? Сколько? Сколько-сколько?! Конечно, согласен. Я за такие бабки успокою его до состояния трехдневного трупа. Не надо? Как скажешь, наше дело предложить. Ладно. Ладно. Уже еду.

Василий положил трубку и впал в тяжелую задумчивость.

— Але, капитан! — окликнул старшего по званию Леонид. — Халтурка обломилась, как я понял?

— Елы-палы, — жалобно пробормотал Василий. — Саня перешла в другую газету, ты знаешь? Ну вот, и у тамошнего директора съехала крыша. Ему мерещится всякая хрень, то ли пьет много, то ли работает на износ. Короче, мания преследования. Саня предлагает мне за деньги вправить ему мозги и внушить, что его драгоценной жизни ничто не угрожает.

— Саня будет платить тебе деньги?! — Младший оперуполномоченный Зосимов аж задохнулся от возмущения.

— Нет. Он сам будет платить. Три тысячи долларов! Завидуйте, голодранцы!

— Отлично, — одобрил Леонид. — Тебе, насколько я помню, еще никогда не предлагали поработать психическим доктором, попробуй, может, понравится. Да и вообще — засиделся ты в ментах, начальник. Глядишь, выйдешь на большую психиатрическую дорогу и пойдешь себе… Я, например, считаю, что психушка по тебе давно плачет.

— В каком смысле? — грозно спросил Василий.

— В переносном, — уклончиво ответил Леонид.

— А конкретнее? — зверски вращая глазами, надвинулся на него Василий.

— В смысле врачевания человеческих душ, — трусливо отступил младший оперуполномоченный.

— Нельзя врачевать то, чего нет, — строго поправил Зосимова Василий. — Душа — это все поповские выдумки, сто раз тебе говорил. Ладно, поеду осмотрю пациента.

— Только не бейте его по голове, доктор. — Леонид скорчил несчастную мину. — Мозги надо вправлять бережно.

— Как пойдет, — кровожадно ухмыльнулся Василий. — В России, как ни крути, самое универсальное орудие труда — кувалда.

— Знаешь, как это делается? — Леонид вылез из-за стола, вытянул вперед руки с растопыренными пальцами и, закатив глаза, завыл: — Ноги те-е-еплые, у вас ноги те-е-е-еплые, они наполняются теплом, вы ощущаете покалывание в пя-я-ятке…

— Ты чего, Лень, — изумленно попятился Василий. — Чего несешь-то? Я же буду доктором по мозгам, а не по ногам. Разницу улавливаешь? Ноги — внизу, а голова — вон она где, сверху.

— Это смотря как поставить, — вяло возразил Леонид.


Саша встречала старшего оперуполномоченного на улице перед входом в редакцию. Повиснув у него на локте, она скороговоркой принялась давать ценные указания:

— Значит, так, я отрекомендовала тебя как светилу отечественного сыска.

— Не сыска, а розыска, — поправил Василий.

— Неважно. Сыска — звучит красивее и весомее. Так вот, умоляю тебя, постарайся произвести приятное впечатление. — Саша скептически оглядела Василия, с сомнением сказала сама себе: «Н-да», — и продолжила: — Не матерись, не чеши пузо, не огрызайся, не употребляй любимых выражений типа «терпила гонит» и «ежики зеленые», не бросай окурки под стул…

— А дышать можно? — перебил ее Василий.

— Дышать — можно, а храпеть — нельзя.

— Ты боишься, что я засну во время разговора?

— Я боюсь, что ты его напугаешь, — вздохнула Саша. — Хотя… он в прошлом военный и таких, как ты, наверное, встречал в боях. Во всяком случае, на стороне неприятеля. Ну вот, пришли.

Она заглянула в приемную — общую для генерального директора, его заместителя и главного редактора.

— Танечка, мы к генеральному. Я вот тут… нового сотрудника привела.

— А почему к генеральному? — удивилась секретарша. — Кадровыми вопросами занимается Юрий Сергеевич.

— Потому что… — Саша замялась. — Он по линии обслуживающего персонала.

Василий, услышав про свою причастность к обслуге, выпучил глаза и грозно зарычал.

— А… — Танечка кивнула. — Идите.

Генеральный директор встретил гостей радушно.

— Спасибо, что пришли, — сказал он, пожимая руку Василию. — Я, признаться, не рассчитывал на такую удачу. Александра сказала, что вы — лучший сыщик Москвы.

Василий расплылся в довольной улыбке и уже открыл рот, чтобы подтвердить сказанное, но Саша больно ткнула его локтем в бок, и старший оперуполномоченный ограничился невразумительным мычанием.

— Присаживайтесь. — Генеральный указал рукой на кресло. — Так ведь у вас в МУРе говорят? Нельзя сказать: «Садитесь». Да? Можно нарваться на ответ: «Сесть я всегда успею».

Генеральный явно заискивал перед гостем. Василий же вопросительно смотрел на Сашу: что, и на этот бред мне ничего не отвечать? Саша утвердительно кивнула и еще глаза сощурила, что могло означать: «Молчи, гад, не выпендривайся. Видишь, человек расстроен».

— Я, пожалуй, все-таки сяду, — произнес наконец Василий.

Генеральный смутился.

— Да-да, конечно. Александра сказала, что вы любезно согласились нам помочь.

— Чего ж не помочь, если… — Василий хотел сказать «если деньги заплатите», но Саша вовремя наступила ему на ногу. — …если надо, — недовольно закончил старший оперуполномоченный.

— Боюсь, что надо, — кивнул генеральный.

— Вот бояться ни к чему, — подбодрил его Василий. — Храбрость, как известно, города берет. Я вас внимательно слушаю.

— Подозреваю, что кто-то начал на меня охоту.

— Кого подозреваете? — быстро спросил Василий и открыл блокнот.

— Никого, — развел руками генеральный. — Я чувствую, что охота началась, а вот кто это делает — не знаю.

— Чувствуете… — Василий, вопреки Сашиным просьбам, с хрустом почесал живот. — Чувствуете. Эт хорошо. А факты?

— Факты таковы: в последнее время кто-то регулярно роется в моих вещах, как будто изучает меня под лупой. Странная вещь, Василий Феликсович…

— Можно просто Василий.

— Да, странная вещь — мне казалось, что этим человеком, который проникал ко мне в кабинет, двигали не деловые, не коммерческие и не какие-то иные меркантильные интересы, а простое любопытство.

— Почему вам так казалось?

— А зачем, скажите, вытаскивать из стола семейные фотографии, разворачивать продукты в холодильнике? Я понимаю — содержимое компьютера. Но еда? Кому она может быть интересна?

— Смотря какая еда, — протянул Василий. — Далее?

— Далее — вчера на меня сбросили батарею.

— Эту феньку я уже слышал, — оживился Василий и, получив очередной удар в бок, быстро исправился: — Кошмар, конечно. Зато подтверждает версию о том, что этим человеком двигало исключительно любопытство. Ему просто было интересно посмотреть, что у вас внутри.

Пожарского передернуло, но он продолжил:

— Человек, сбросивший на меня батарею, был одет в красную куртку и черную спортивную шапочку. Он среднего роста, и волосы у него темные. К сожалению, я видел его только со спины.

— Никого он вам не напомнил? Нет?

— Нет. Я этого человека видел впервые, — грустно покачал головой Пожарский и тут же перешел к организационным вопросам: — Мы с Александрой уже обсудили, как создать вам благоприятные условия для работы. Ситуация в этом смысле удачная — новая редакция, сотрудники, в большинстве своем, друг друга не знают, и появление нового человека никого не удивит и не насторожит. Я правильно понял, вы специально для расследования моего дела взяли отпуск за свой счет?

— Ну, в общем да, — смутился Василий. — Дело-то серьезное.

И с вызовом посмотрел на Сашу — ну что, довольна?

— Спасибо, — еще раз с чувством поблагодарил генеральный. — Я выделю вам кабинет, и сегодня вы получите удостоверение. Кем вам удобнее числиться? Творческой единицей или технической?

— Какой… единицей? — тупо переспросил Василий.

— Журналистом или…

— Нет! Только не журналистом! — с жаром воскликнул старший оперуполномоченный.

— Почему? — с интересом спросил генеральный.

— Терпеть их не могу, — пояснил Василий. — Дрянные людишки. Мелкие пакостники. И вам не советую с ними дела иметь.

— Для меня весьма затруднительно не иметь дел с журналистами, если учесть, что я работаю в газете. — Генеральный виновато улыбнулся. — Здесь, Василий, вероятность встретить журналиста весьма велика.

Коновалов запечалился:

— Ладно, буду единицей, раз надо.

— Какой? — Генеральный открыл папку с названием «Штатное расписание». — Что вы умеете?

— О-о! — Василий приосанился. — Я неплохо стреляю, мастер спорта по самбо…

— Нет, что-нибудь мирное. Программное обеспечение, аналитика, финансы, реклама…

Василий, насупившись, молчал.

— Менеджер по персоналу, сотрудник отдела кадров, — упавшим голосом продолжил генеральный.

— А инструктор по боевым единоборствам вам не нужен? — с надеждой спросил Василий.

— Вряд ли. — Генеральный по инерции заглянул в штатное расписание и покачал головой. — Нет, такой должности не предусмотрено.

— Зря! — с чувством сказал Василий. — Журналисты у вас предусмотрены, а единоборства — нет. Странное место.

— Вы позволите? — Саша, как в школе, подняла руку. — Я думаю, Вася мог бы изобразить начальника службы охраны. Правда, Васенька? Ты похож.

— Я? На охранника? — взревел Василий. — Да ты…

— Нет, не охранником. — Саша опять сделала ему страшные глаза. — Начальником над охранниками! Понимаешь? Типа Коржакова.

— Начальником? — Василий задумался. — Ладно, валяйте. Но учтите — начальник я строгий.

— Отлично! — Генеральный обрадовался. — Как я сам не догадался? Рад приветствовать вас, Василий Феликсович, в новом качестве руководителя Службы безопасности. Завтра и приступайте. Надеюсь, вы легко вольетесь в наш коллектив.

— Вряд ли, — пробормотал старший оперуполномоченный себе под нос. — Нам такие коллективы ни к чему.

— И журналистов сильно не обижайте, — попросил генеральный. — Не все они такие уж пропащие.

— Посмотрим. — Василий оглянулся на Сашу. — Изучим обстановочку, тогда поймем. А пока — напишите мне ваш адрес, тот, где батареи падают. Надо же место происшествия обследовать, с соседями поговорить. А вы к завтрашнему дню составьте список тех, у кого есть основания вас не любить: конкуренты, завистники, брошенные вами женщины, теща… Ну, весь перечень врагов.

— Почему ты не спросил, как его зовут? — напустилась на Василия Саша, как только они вышли из кабинета.

— Как? — разозлился Василий. — Здрасьте, я пришел заниматься вашим делом и все про вас знаю, кроме того, кто вы такой? Что бы он про меня подумал? Лучший сыщик Москвы? А что, здесь никто не знает его имени и фамилии? Только от него лично можно получить эту секретную информацию?

— Правильно. — Саша с благодарностью посмотрела на старшего оперуполномоченного. — Какая же я дура.

Она заглянула в приемную и ласково спросила:

— Танечка, а как зовут генерального?

— Валентин Семенович, — ответила секретарь, не отрываясь от компьютера. — Пожарский.

— Ладно, пошли. — Саша схватила Василия за руку. — Познакомлю тебя со своими друзьями. Они тебе понравятся.

— Журналисты? — Василий отрицательно помотал головой. — Исключено.

— Пошли-пошли. Покажу тебе самую роскошную девушку современности.

— Девушку? — Василий встрепенулся. — Другое дело. Она замужем?

— Собирается, — сквозь зубы процедила Саша. — А еще она терпеть не может толстых, грубых, стриженных под облезлых ежей, замаскированных ментов.

— Тогда зачем ходить к такой глупой девушке? — притормозил Василий. — Пусть сначала поработает над своим художественным вкусом…


…Стилль они нашли в буфете.

— Знакомься, Лизик. — Саша подтолкнула Василия к столу. — Начальник нашей Службы безопасности.

Лиза взглядом знатока оглядела Василия и, похоже, осталась довольна:

— Вы будете нас оберегать? Очень мило с вашей стороны. Сейчас я покажу вам главного бандита.

Лиза повернулась к бару и указала пальцем на Неволяева:

— Видите? Патологический тип в тюбетейке. Очень опасен. Вор и маньяк.

— Прикажете приступать к ликвидации? — по-военному вытянулся Василий.

— К ликвидации? — Лиза задумалась. — Хорошая мысль. Но не здесь же. Зачем в буфете грязь разводить?

— Обижаете, хозяйка, мы работаем чисто, — похвастался Василий.

— Нет, все равно не сейчас, — решила Лиза. — Вы и так подняли мне настроение. Приятно сознавать, что не перевелись еще рыцари, способные защитить честь дамы.

— Этот гнус… — Василий испепелил бедного Неволяева взглядом, — попер на вашу честь? Да я ему пасть порву!

— О-о, — усмехнулась Саша, — слышу привычные речи. Я вижу, рыцарь, ты произвел впечатление на великолепную Лизу. А если бы еще доспехи в гардеробе не оставил — страшно представить, что бы было.

Лиза внимательно посмотрела на Сашу:

— Шурик, ты ревнуешь? Или мне кажется?

— Я? Ревную?! — Саша презрительно фыркнула. Пожалуй, слишком презрительно.

— Интересно. — Стилль почесала переносицу. — А ну-ка, ликвидатор, признавайтесь, что вас связывает с нашей Сашей.

— Вот с этой вот? — Василий, подслеповато моргая, уставился на Александру. — Абсолютно ничего. Мы познакомились только сегодня. Она обратилась в Службу безопасности в связи с потерей левого носка. По ее словам, имела место кража.

— И что? — Лиза театрально прижала руки к груди. — Чем закончилась детективная история? Нашли носок?

— Нашли. Мы работаем на совесть. Злоумышленник арестован, вещь возвращена владельцу.

— Слава богу.

— Видела бы ты, в каком состоянии они вернули мне носок! — глядя на Василия с презрением, пожаловалась Саша. — Полдня они проводили следственный эксперимент, потом экспертизу. Наносили спецрастворы, просвечивали лучами, посыпали порошком. В результате превратили отличную дорогую вещь в рваную тряпку. Так что не обращайся к ним, Лизик, пропажу, может, и найдут, но вернут в непотребном виде.

— Ладно, девушки, — Василий встал, — с вами хорошо, но служба превыше. Завтра прошу ко мне на огонек.

Саша мрачно отвернулась, а Лиза пообещала «непременно заглянуть».


…Дом, в который собирался переезжать Валентин Семенович Пожарский, внушал по меньшей мере уважение. Добротная сталинская семиэтажка, облагороженная капитальным ремонтом, смотрела на мир новенькими стеклопакетами, с которыми отлично гармонировали коробочки кондиционеров и тарелки спутниковых антенн. Кроме всего, дом был окружен приятнейшим сквером. Василий обратил внимание, что деревья здесь произрастали тоже правильные — никаких тебе пошлых и вредных тополей, от которых у людей каждое лето все рыла в пуху, зато в изобилии каштаны, липы, клены.

В подъезд Пожарского Василий проник не сразу — мешала железная дверь с домофоном. Пришлось дожидаться, пока кто-нибудь войдет или выйдет.

— Ничего, — пробурчал Василий, — терпеть и наблюдать — это мы умеем. Он уселся на лавочке в сквере и, прикрывшись газеткой, замер в ожидании. Через полчаса во дворе появился мальчик лет двенадцати с немецкой овчаркой. Собака, покрутившись около клумбы с поникшими цветами неопределимого сорта, направилась прямо к нужному подъезду. Василий сделал то же самое.

— Отличный пес, — подмигнул он мальчику. — Медали есть?

— Есть. — Мальчик радостно уцепился за возможность похвастать собакой. — Семь!

— Ух ты! — Василий причмокнул. — С ума сойти! Ты на каком этаже живешь?

— На шестом.

— Нового соседа с верхнего этажа знаешь?

— Нет. — Мальчик помотал головой. — Они еще не переехали, там сейчас ремонт идет. А почему вы спрашиваете? Вы кто?

— А я из ЖЭКа. Жалуются на них, говорят, их рабочие шумят очень, хулиганят.

— Да нет. — Мальчик пожал плечами. — Ничего такого особенного.

— Говорят, батареи из окон выкидывают.

— Да, упала вчера батарея. Козырек над подъездом сломала, вот сегодня только заделали. Но я думаю, случайно уронили, — предположил мальчик.

— Все равно непорядок, — сварливо пробубнил Василий. — Пойду твоих соседей расспрошу.

Жильцы подъезда оказались людьми мирными и несклочными. Да, идет ремонт, так ведь как же иначе, люди только что купили квартиру. Да, кое-какие беспокойства ремонт причиняет, так ведь то временные трудности, скоро закончат. Как упала батарея — не видели, но вряд ли ее бросили рабочие, скорее всего — подростки. Да, к сожалению, они частенько собираются на чердаке, вот и в ЖЭК к вам мы сколько раз обращались с просьбой поставить вместо хлипкой чердачной двери железную.

Опросив всех, кто оказался дома, Василий поднялся на чердак.

«Допустим, — рассуждал старший оперуполномоченный, — Пожарский прав в своих опасениях. Вряд ли, но допустим. Тогда злодей должен был поджидать его именно на чердаке. Что ж, посмотрим, что за следы остались на месте предполагаемого преступления».

Мусора около слухового окошка, из которого теоретически можно обозревать двор, поджидая жертву, валялось более чем достаточно. Василий присел на корточки, поковырял предусмотрительно заготовленной палочкой в пыли и, проигнорировав грязные целлофановые пакеты, бумажки, пластиковые стаканчики и прочий старый мусор, сосредоточился на свежих следах человеческого пребывания. Его заинтересовали три окурка сигарет «Парламент» (не бомжовое курево, да и подростки предпочитают что-нибудь подешевле).

Дальнейшая прогулка по чердаку показала, что перегородки на нем отсутствуют, а значит, можно беспрепятственно проследовать в любой подъезд, тем более что все двери, ведущие на лестничные клетки, как справедливо замечали соседи Пожарского, хлипкие и открыть их не составляет никакого труда.

«Тогда зачем, спрашивается, злодей решил покинуть место преступления через тот же подъезд, из окна которого он швырялся батареей? — задался вопросом Василий. — Специально, чтобы попасться на глаза потерпевшему? То есть — почти потерпевшему. Спустился бы себе тихонечко по другой лестнице. Да. Интересное кино».


Глава 5
ЛАРИСА

— Значит, ты его знала в общей сложности полчаса, — подсчитала Верка. — И после этого длительного периода, проверив, так сказать, свои чувства на прочность, вы завалились в койку. Лихо.

— Но я ведь не на улице его встретила, — пыталась оправдываться Лариса. — А в офисе мужа.

— Какая разница! — Верка задохнулась от возмущения. — Жаль, что ты встретила его не в Музее изобразительных искусств и не в консерватории. Можно было бы и тридцати минут не ждать, а сразу, минуя стадию знакомства, прямо в оркестровой яме предаться безудержной страсти.

— Вот именно — безудержной, — всхлипнула Лариса. — Я не знаю, что со мной. Безумие просто.

— Нет, не просто! — Верка продолжала воспитывать и клеймить. — Не просто. Может, тебя укусил бешенный кролик?

— Почему кролик?

— Потому что именно эти животные трахаются с утра до вечера. Ну ладно. — Верка наконец смягчилась. — Ты опомнилась, я надеюсь? И прекратила это безобразие?

— Почему? — растерялась Лариса. — Как прекратила? Нет. Мы завтра…

— Хватит! — Верка вскочила и направилась к двери. — Не желаю ничего слышать. «Мы завтра…» Уже МЫ!

Ларису озадачил Веркин гнев. С чего бы? Допустим, Крысь возник слишком внезапно, допустим, Лариса повела себя… как сказать? Ну, скажем, слишком легкомысленно. Но чего так заводиться? Верке-то что? Тем более мужа она никогда не любила. Наверное, просто завидует. У Верки таких романтических историй никогда не бывало, вечно какие-то тягомотные, полные взаимных обязательств романы, вялые мужики в синтетических носках и, как правило, с отвисшим брюхом. Ни страсти, ни сумасшествия, ни полета. Так, пешая прогулка по дворовой территории.

Кстати, когда Лариса выходила замуж, Верка тоже была вне себя.

— Зачем тебе этот пень? — наседала она. — Ты посмотри на себя и на него. Ты — красавица, фарфоровая женщина, изыск и аристократизм. А он? Примитивный прямолинейный дундук.

Ларисе льстило, что она — фарфоровая женщина, но за будущего мужа было обидно. Почему примитивный? Он умный, красивый, щедрый, а главное, сильный и надежный. И он любит ее. А она, между прочим, любит его. Почему же не выйти замуж?

Верка упиралась до последнего. Вот не нравится он ей, и все тут. Да чем? Да всем.

На свадьбу Верка все-таки приехала, но сидела за столом, мрачно насупившись, тостов не произносила, долгих лет совместной жизни не желала. «Хорошо хоть, что у Верки хватило благоразумия не пожелать скорейшего развода, — с облегчение подумала Лариса, когда гости стали расходиться. — С нее станется».

Впрочем, Верка вскоре успокоилась. Потому, как казалось Ларисе, что нашла объяснение этому браку. Объяснение, нелестное для Ларисы, но почему-то утешительное для Верки:

— Ты вышла замуж по расчету. И правильно сделала. В наше время…

И дальше — сплошная банальная чушь о выживании, заботе о будущих детях, собственном спокойствии и комфорте.

Лариса не спорила, хотя точно знала, что это неправда. Муж был для нее не только кормильцем. Далеко не только. Лариса его уважала. Господи, как глупо звучит! Что-то среднее между пьяными бреднями (ты меня уважаешь?) и официозными юбилеями (поздравим уважаемого именинника). Верка взвилась бы до потолка, если бы Лариса сказала ей нечто подобное.

Верке вообще не дано было понять, что означало для Ларисы это замужество. Чтобы понять, нужно было родиться в маленьком подмосковном городке, фирменным стилем которого является убожество. А базовая мечта всех девочек от трех до шестнадцати лет — выйти замуж. Там даже старушки-попрошайки у церкви в благодарность за монетку говорят: «Мужа тебе хорошего, дочка». А что уж говорить о матери, тетке и бабушке. Как они хотели счастья своей девочке! У них жизнь не сложилась, а точнее — прошла стороной, так хоть у Ларисочки…

Когда Верка презрительно фыркала: «А что — так уж обязательно ломиться замуж?», Лариса только пожимала плечами. Конечно, обязательно. Еще как обязательно. Выйдя из загса, Лариса вздохнула с огромным облегчением: все, мечта сбылась. Больше стремиться не к чему, да и незачем. Вот и слава богу.

Верка, надо отдать ей должное, угадала Ларисины мысли, только сформулировала все иначе — обидно и насмешливо:

— Ну все, — заявила она, — жизнь кончена. Зато — удалась. Примерно то же самое чувствует «новый русский», когда падает лицом в салат в дорогом кабаке. При условии, конечно, что салат из крабов.

Появление в Ларисиной жизни Крыся позволило Верке перезарядить орудия и направить их на новую цель.

— Развратный прощелыга! — бушевала она. — Закомплексованный слабак. Как же, увести жену у собственного начальника — это ж мечта неудачника. Он не с тобой спит, а с женой шефа, имей в виду. Была бы на твоем месте толстозадая матрена, он бы и на нее пасть разинул.

— Неправда, — пыталась защищаться Лариса. — Он начал ко мне приставать, когда еще не знал, чья я жена.

— Ага! — ухмылялась Верка. — Это он тебе так сказал. Ну-ну, ты, главное, верь.

При всем том Верка не отказывала Ларисе в технической поддержке ее неправильного романа. Когда к Крысю приехала мама из другого города и задержалась на целый месяц, Верка дала подруге ключ от своей квартиры и разрешила «пользоваться всем напропалую». Ключ потом так и остался болтаться на Ларисиной связке как напоминание о Веркином великодушии.

Лариса ездила к Крысю почти каждый день. Исключения делались только по воскресеньям, когда муж был дома. Верка называла воскресенье днем «крепкой семьи и незыблемых устоев». И еще «днем закрытых дверей».

— Правильно, за труды нашего мужа ему положен один выходной от твоего хомяка, — говорила Верка. — На просторах нашей родины полно отцов выходного дня, которые по воскресеньям навещают своих детишек от предыдущего брака. А у тебя — воскресный муж. В сущности, то же явление. В конце концов, он немало на тебя тратит, а значит, имеет право.

Что правда, то правда. Муж для Ларисы ничего не жалел. Крысь же не тратил на Ларису ничего. Наоборот, только принимал жертвоприношения. В жертву Крысю Лариса принесла посещения фитнес-клуба, косметички и магазинов. Между прочим, не без пользы для своей физической формы. Она похудела, похорошела, глаза немножко запали, но зато стали больше и как-то по-особенному заблестели.

— Как у наркоманки, — вынесла приговор Верка.

Неприятности начались тогда, когда Крысь предложил Ларисе уйти от мужа.

— Как? — испугалась Лариса. — Что ты говоришь?

— Только то, что напрашивается. Я хочу, чтобы ты всегда была со мной. Я хочу, чтобы ты была только моей. Я не жадный и готов делиться, но только не тобой.

— Но… — Лариса совсем растерялась. — Но он же ни в чем не виноват.

— А я его ни в чем и не обвиняю.

— Но и не жалеешь.

— Не жалею. — Крысь говорил жестко и отрывисто. — А почему я должен его жалеть? Он что — сирота? Или собачка с перебитой лапой? Он свое получил. Сколько вы прожили вместе?

— Но… — Лариса мучительно подыскивала аргументы, — но… он не заслужил такого. Он всегда вел себя со мной безукоризненно.

— Ты что — всю жизнь хочешь быть призом за примерное поведение? — тяжело дыша допытывался Крысь. — Не слишком ли обременительная роль?

Ларисе показалось, что он сейчас ее ударит.

— Не слишком, — разозлилась она. — Для меня — в самый раз. Потому что я — никто. Я — содержанка. И единственное, что я худо-бедно умею — это быть благодарной. Да! Ничего не бывает хуже и гаже неблагодарности. Можно бросить любого мужа, я знаю, но к чему-то нужно прицепиться. Это не сложно, потому что у всех мужиков есть дефекты. У всех. Кто-то груб, кто-то болезненно ревнив, кто-то ленив, а кто-то скуп.

— А твой муж — золотой, — сквозь зубы процедил Крысь.

— Да! Представь себе. Он очень хороший человек и ни разу меня не обидел. Ты можешь представить себе такое? Ни разу.

— И что же из этого? — Крысь отодвинулся от Ларисы и, когда она попыталась взять его за руку, брезгливо дернулся. — Не надо. Какие у нас с тобой пошли любовные разговоры. Заниматься сексом под сладкие воспоминания о муже — что может быть приятнее? Давай, давай, что ты замолчала? Расскажи еще что-нибудь! Например, как он тебя целует? Не молчи, мне интересно. А что ему больше всего нравится?

— Прекрати! — Лариса не выдержала и заплакала. — Ты должен понять…

— Я никому. Ничего. Не должен, — с расстановкой произнес Крысь. — Поняла? Мне наплевать на твоего мужа. Но если он такой хороший человек, то почему ты считаешь нормальным обманывать его? Благодарность у тебя такая? Гораздо честнее…

— Засунь себе свою честность знаешь куда! — закричала Лариса. — Да, я дрянь, конечно. Но, по крайней мере, он ничего не знает, и ему не больно.

Крысь сел в свое любимое кресло, закурил, плеснул себе коньяка и посмотрел на Ларису так, что ее зазнобило:

— Я тебе не верю.

— Не веришь… — не поняла она, — чему?

— Тому, что тебе мешает жалость.

— А что же, по-твоему, мне еще может мешать?

— Деньги. — Крысь нехорошо улыбнулся. — Мани-мани. Ты уже подсчитала, сколько потеряешь? Скажи, подсчитала? Кстати, как ты относишься к народной мудрости: «С милым рай и в шалаше»? По-моему, страшная глупость. Рай — это коттедж на Рублевке, правда?

Лариса молча оделась и ушла, хлопнув дверью с такой силой, что внутри квартиры что-то жалобно зазвенело.

— Скотина! — бормотала она себе под нос. — Ненавижу!

На следующий день она к нему не поехала, но вовсе не потому, что решила «завязать». Она наказывала его, делая больно себе. Ей хотелось к Крысю, хотелось очень, но она с мазохистским удовольствием отправилась по магазинам, чтобы даже от телефона быть подальше. «Пусть звонит, пусть дергается, так ему и надо». Точно так же Лариса вела себя в детстве, когда бабушка ставила ее в угол. Главным было набраться терпения и переждать унизительное время наказания, потому что потом, когда бабушка скажет: «Все, можешь выходить», начнется Ларисино время. Она не выйдет, она уткнется лбом в стену и будет стоять до тех пор, пока ноги не станут ватными — вот вам! Не так глупо, как может показаться. Потому что бабушка станет переживать, волноваться. Она, конечно, будет ругаться, называть Ларису упрямой девчонкой, но в том-то и фокус, что теперь Лариса накажет бабушку, а не наоборот. И в следующий раз взрослые еще сто раз подумают, связываться ли с ней.

Но Крысь — не бабушка, и его такими простецкими штучками не проймешь. Когда Лариса, так и не дождавшись звонка и покаяния, позвонила ему сама через три дня и тут же примчалась, он, смерив ее насмешливым взглядом, сказал именно то, что и должен был: «Ну что, назло отцу я уши отморозил?» А Лариса даже не расстроилась из-за того, что он раскусил ее маневр. Она соскучилась, а значит, он вправе говорить все, что угодно.

А Крысь… он не упустил момента и повел себя так же, как когда-то Лариса вела себя с бабушкой. Он стал ее наказывать. Он устраивал скандал за скандалом, он унижал ее, он говорил гадости.

Она пыталась обороняться, но все больше неудачно.

— Ты не предупредил меня заранее о серьезности своих намерений. — В устах Ларисы слова «серьезные намерения» звучали как «непотребные поступки».

— Как я мог тебя предупредить? Я и сам не знал.

— Как не знал? А когда ты в тот первый вечер говорил: «Я без вас больше не смогу»?

— Врал. — Крысь широко улыбался. — Нормально врал.

— Врал? Ну ты и гад.

— Преувеличивал. Так лучше?

— Нет. Любой обман отвратителен.

— Да? — Крысь продолжал насмехаться. — Кто тебе сказал такую глупость? Врать необходимо. Ложь цементирует жизнь, иначе, если бы люди говорили только правду, все развалилось бы, а мы все померли бы под грудой обломков.

— А как же: «Не солги»?

— Тоже вранье, как и все заповеди. Такая игра в добродетель.

— А сейчас? — попыталась Лариса подловить его. — Сейчас ты тоже врешь? Когда зовешь меня к себе?

— Нет. — Крысь посерьезнел. — Нет. К сожалению. Я влип, как дурак. Как последний кретин. Что правда, то правда.

За неделю Крысь просто измучил Ларису разговорами о ее корысти, и она сдалась — хочет думать, что ей мешают уйти от мужа деньги, — ради бога. Если ему так понятнее. Да и глупо рассказывать любовнику о том, что муж — родной человек, что за годы, прожитые вместе, нормальные люди не просто привыкают друг к другу, а — как бы сказать правильнее? — врастают друг в друга. Оторви от нее мужа — а что в ней самой-то останется? А деньги… Да деньги, наверное, тоже важны. Что здесь плохого?

В пику Крысю она начала надевать на свидания самые дорогие свои украшения, а однажды привезла ему черную икру и дорогущее шампанское «Вдова Клико». Крысь с веселой злобой принял условия новой игры. Он ел икру ложкой и шумно отхлебывая шампанское, произнося при этом пространные речи о том, какая она корыстная сука и лицемерка, прикрывающая красивыми словами самую обыкновенную алчность.

— Слушай, — издевался над ней Крысь, — а попроси мужа, пусть он отправит нас на Багамы. Скажи — мол, так и так, любименький Крысь там ни разу не был. Попроси, а?

— Ладно, попрошу. — Лариса неплохо закалилась в боях с Крысем. — Он добрый, купит тебе путевочку.

— А машину? Мне нужна новая машина. Попросишь?

— Перебьешься. — Лариса отрицательно мотала головой. — В неограниченных количествах он тратит деньги только на меня.

— А ты скажи, что я буду тебя катать на этой машине.

— Нет. — Лариса не сдавалась. — Я могу кататься на своей машине, что, собственно говоря, и делаю. Если мне потребуется шофер, он наймет профессионала. Такому любителю, как ты, он меня ни за что не доверит. Так что извини. Какие еще пожелания?

— Главное пожелание — это ты. Тебя нельзя выкупить? А? Спроси, во сколько он тебя оценивает?

Лариса с особым удовольствием влепила Крысю пощечину. Он потер лицо, засмеялся и, придвинувшись ближе, повторил:

— Во сколько?

— У тебя столько нет. — Ларисе тоже стало смешно. В конце концов, одержимость Крыся даже трогала — совсем человек свихнулся от любви. И остроты ощущений заметно прибавилось — Крыся болтало из одной крайности в другую, он то становился болезненно нежным, осторожным, трепетным, словно одно неловкое слово могло сломать ее — «фарфоровую женщину», то вдруг впадал в ярость, обижал, делал ей больно, как будто мстил за ее несговорчивость.

Но самыми мучительными были дни, когда Крысь мечтал. Сначала они ссорились, потом кидались друг другу в объятия, потом он смотрел на нее, смотрел, смотрел — и его прорывало. Он начинал рассказывать Ларисе, как они заживут вместе, куда поедут, какие замечательные места увидят, как он научит ее виндсерфингу…

— Представляешь? Южный закат, такой низкий и мягкий, а вода кажется фиолетовой…

В его рассказах не было места быту, работе, деньгам, зато было много моря, солнца, снега. Лариса слушала и плакала, но совсем не потому, что хотела всего этого. Она оплакивала мертвые мечты Крыся, потому что точно знала — они не сбудутся.


Глава 6
ВАСИЛИЙ

Василий закрыл за собой дверь чердака и спустился к окну между седьмым и шестым этажом. Перед окном по-прежнему лежали сложенные стопкой батареи.

— Почему же он не ушел по чердаку? — Старший оперуполномоченный поскреб в затылке. — Спугнули?

Василий поднялся на седьмой этаж и позвонил в дверь, расположенную напротив квартиры Пожарского. Ему открыла пожилая дама в байковом халате. Старший оперуполномоченный не стал прикидываться сотрудником ЖЭКа и сразу показал свое служебное удостоверение:

— Один вопрос, если позволите. Вчера днем вы были дома?

— Да. — Соседка Пожарского сморщила лоб. — Это могут подтвердить…

— Не читайте в таком количестве детективы, — посоветовал Василий. — От них только глупые мысли и несварение желудка. Боюсь вас разочаровать, но ваше алиби мне ни к чему, потому что к вам я не имею ровным счетом никаких претензий. Я, собственно, об упавшей вчера батарее.

— А, да-да, как же… Хорошо, что она никого не задела, правда, навес над подъездом проломила. Хулиганство какое, правда?

— Вы слышали грохот?

— Еще бы! Мне показалось, что даже дом содрогнулся.

— И вы выглянули в окно?

— Нет, мои окна выходят на другую сторону. Я вышла из квартиры, чтобы посмотреть из окна на лестничной площадке.

— Отлично! — Василий схватил женщину за руку и с благодарностью пожал. — Это все объясняет. Ему нужно было подняться на два пролета, чтобы попасть на чердак, и тут вы открыли дверь. Он испугался и побежал вниз по лестнице.

— Кто? — растерянно спросила женщина. — Кто побежал?

Но старший оперуполномоченный уже закрывал за собой дверь лифта.


…Появление Коновалова в МУРе коллеги восприняли удивленно.

— Ты же в отпуске. — Дежурный схватил его за рукав. — Куда?

— А что — есть приказ не пускать меня в управление?

— Нет, — дежурный отпустил рукав, — просто спрашиваю. Я бы в отпуске на пушечный выстрел к Петровке не подошел.

Леонид Зосимов тоже изумленно вытаращился на Василия, когда тот ввалился в отдел:

— Это ты или мне мерещится от переутомления?

— Я! — гаркнул Василий. — Удостоверение показать?

— И какого черта ты приперся? — недовольно поинтересовался Леонид.

— Соскучился по работе. По интересной розыскной работе. И по людям, которые проводят здесь свои героические будни, то есть по тебе, по товарищу Зайцеву — полковнику нашему, по экспертам… Особенно по экспертам. Ты не знаешь, они еще не все пьяные?

— Дмитрич еще туда-сюда, — сказал Леонид. — Но поторопись, они только что послали своего стажера за очередным пузырем.

Василий ворвался в комнату экспертов, как беспощадный тайфун.

— Отставить безобразия! — заорал он. — И приступить к работе.

— Коновалов? — Старший эксперт Валерий Дмитриевич Усов протер глаза. — Ты же в отпуске.

— Да что вы все заладили. Пришел вот по делам, к тебе, между прочим, Дмитрич.

— По делам? Во время отпуска? — Валерий Дмитрич с осуждением покачал головой. — Окстись. Неприлично-то как, Вася.

Василий взял с полки чистое блюдце и высыпал туда из целлофанового пакетика окурки, найденные на чердаке:

— Посмотришь, Дмитрич?

— Спасибо! — с показной горечью воскликнул старший эксперт. — Дожил. Угощает окурками. Меня! А ты мерзкий тип, Коновалов.

— Дмитрич, ну посмотри! — взмолился Василий. — С меня — бутылка.

— Так бы сразу и сказал. — Эксперт взял лупу, придвинул к себе блюдце и пару минут внимательно изучал окурки, переворачивая их длинным пинцетом.

— Ну что — дело ясное. Что тебя интересует?

— Состав слюны.

— Ладно. Завтра будет готов. Идет? А пока что могу сказать — сильно нервничал человек. Видишь, докурено до самого фильтра? И курил очень быстро, каждый вдох — затяжка. Видишь, какой черный фильтр? Если курить спокойно, размеренно — он так смолой не пропитывается, часть смолы просто сгорает, пока сигарета дымится. И затушена сигарета весьма характерным образом — видишь, как размозжили конец? Это тоже говорит о душевном волнении. Помнишь, родной, эти прописные истины? На сегодня все, Васенька, за остальным приходи завтра.

— Приду. Приду, Дмитрич, ты так и знай.

Леонид, пока Василий ходил к экспертам, перебрался за стол старшего оперуполномоченного и теперь сидел там с гордым и неприступным видом, прикрывшись папкой «Дело».

— Эй, юноша, у вас как с борзометром? Не зашкалило? Кто разрешил вам осквернять своим присутствием рабочее место величайшего сыщика современности? А ну-ка, кыш…

— Не понял. — Леонид выглянул из-за папки. — Так этот разваливающийся стол — музейный экспонат? А почему нет таблички: «Памятник культуры, охраняется МВД»? Или «Здесь провел свои не лучшие годы В. Ф. Коновалов»? И вообще, я наконец остался в комнате один, а значит, имею полное право выбирать наиболее удобные для работы места. Вот так. И все.

— Да, — с грустью сказал Василий. — Стоит уйти в отпуск, и личный состав срывается с катушек. Ладно, сиди пока где хочешь, но помни — я вернусь.

— Увы, об этом захочешь — не забудешь. Знал бы ты, как эти мысли отравляют мне жизнь.

— Вот и правильно, — одобрил Василий. — И работайте, юноша, работайте. Ловите злодеев-то. А то расселся, понимаешь, между двумя столами.


…В редакцию Василий приехал только к вечеру. Народу в коридорах прибавилось, и суеты стало больше. Туда-сюда сновали возбужденные люди, перебрасываясь жаргонными словечками, а из комнат доносились взрывы неестественно громкого смеха.

«От безделья маются, — с беззлобным осуждением подумал Василий. — Бедные люди».

О том, чтобы втереться или тем более органично влиться в эту праздную среду, не могло быть и речи, и Василий решил играть роль чужеродного элемента. В конце концов, охранник — он и есть охранник, что с него взять?

— Старик, — обратилась к нему какая-то высоченная девица в очках, — дай прикурить.

Старший оперуполномоченный достал из кармана бензиновую зажигалку, на стальном боку которой было выгравировано: «За отличные успехи в розыскной работе».

— Ух ты! — Девица с интересом уставилась на зажигалку. — Где взял?

Василий хотел сказать: «Мента замочил по случаю», но благоразумно сдержался и выдал менее кровавую версию:

— Знакомый опер из МУРа подарил.

— Вещь! — Девица одобрительно присвистнула.

Вообще язык местных обитателей и их манера общаться друг с другом смешили и раздражали Василия одновременно. Наиболее частым обращением друг к другу были «старик» и «старуха». Нежные чувства или достаточно близкие дружеские отношения демонстрировались при помощи обращения «старикаша» или «старикан». Удивило старшего оперуполномоченного употребление «вы» в сочетании с именем, причем не с полным (Иван, Петр), а с домашним (Ваня, Петя). В МУРе подобное извращение вызвало бы по меньшей мере тревогу — если уж Петя, то всяко на «ты». Еще, как заметил Василий, здесь принято целоваться с теми, кого знаешь. Не так целоваться, как завещала природа-мать, а всуе, на бегу: «Привет-привет, чмок-чмок». Все, что нравилось, называлось «вещью», будь то красивая кофточка, современный диктофон или интересная мысль, например: «Как ты предлагаешь это сделать? Вот так? О, вещь!» Проходя по коридору мимо всегда открытой двери с табличкой «Секретариат», Василий услышал страшный крик: «Где ты видел чердак таких размеров? Где? Опомнись, старик, возьми себя в руки. Либо я спущу тебя в подвал, либо сокращайся».

С недавних пор, а именно с сегодняшнего дня, слово «чердак» волновало старшего оперуполномоченного не на шутку, и он неосознанно вошел в открытую дверь.

Вокруг большого круглого стола сгрудились человек десять, и, подойдя поближе, Василий увидел то, что они с таким упорством и интересом разглядывали. На столе лежала не то схема, не то карта — большой лист бумаги, разрисованный квадратами и прямоугольниками разного размера. На каждой из геометрических фигур стояли либо цифры, либо буквы, а поверх всего этого великолепия кто-то размашистой рукой нанес разноцветные стрелки. Ни дать ни взять, план боевых действий: эта дивизия — сюда, тот полк — туда, а по флангу (вот, синяя стрелка, видите?) мы пустим танки.

— Можно сделать вынос на первую полосу, — агрессивно заявил один из присутствующих, видимо, тот, кого не пускали на чердак и кому угрожали подвалом. — Делаем вынос строк в сто, и тогда получается стандартной чердак на третьей.

— Нет, — запротестовал кто-то с другого конца стола. — Первую не дам, она уже сверстана.

Все задумались, не отрывая глубокомысленных взглядов от листа бумаги.

— О каком чердаке речь? — шепотом спросил Василий у пожилого дядечки, стоящего с ним рядом.

— На третьей полосе, — тихо ответил тот.

— А в чем проблема?

— В размерах. Заявленный текст — больше четырехсот строк, — объяснил тот.

— Так а проблема-то в чем? — тупо повторил вопрос Василий.

Однако пожилой дядечка не рассердился, а почему-то обрадовался:

— Так и я о том же! Делают из мухи слона. Сократить к чертовой матери, и прекрасненький будет чердачок.

Старший оперуполномоченный покинул секретариат в недоумении и потому очень обрадовался Саше, налетевшей на него в коридоре. Она, как все, бежала куда-то с озабоченным видом, но, заметив Василия, резко затормозила и вцепилась ему в руку:

— О! Васька! А почему ты ко мне не заходишь?

— Изучаю обстановку. Присматриваюсь. Внедряюсь то есть, — уклончиво ответил Василий. — Саня, скажи, что такое чердак?

Саша с состраданием посмотрела на него:

— Помещение над последним этажом и под крышей. А ты не знал? Генеральный послал тебя на чердак, а ты не сообразил, где его искать? И перепутал с подвалом?

— Очень остроумная, да? Что такое большой чердак в четыреста строк?

— А-а. — Саша хлопнула себя по лбу. — Это материал, размещенный вверху полосы. То есть газетной страницы. Четыреста строк — действительно многовато. Оптимальный размер — двести пятьдесят — триста. Вась, а тебе-то зачем?

— Ну, конечно, зачем нам, тупым ментам, посягать на такие изысканные знания? — обиделся Василий.

— Да нет, ради бога, я с удовольствием все расскажу, только вряд ли это тебе понадобится.

— А почему четыреста строк — много?

— Потому что полоса получается задавленной. Ну, представь, много мелких или средних заметок, а над ними такой кусище. Нарушаются пропорции, полоса выглядит некрасиво.

Василий только вздохнул. До сегодняшнего дня он и помыслить не мог о том, что газетные страницы могут быть красивыми или некрасивыми. Их ведь читают, а не в рамке на стену вешают. Да, задурили они здесь себе головы.

— Вася! — Саша потрясла его за плечо. — Пошли. Мы тебя уже давно ждем!

— Кто «мы»?

— Мы — это я и Лиза. Ждем твоих рассказов — что ты там узнал? Умираем от любопытства.

— Значит, так! — рассвирепел Василий. — Ты меня зачем сюда притащила? Чтобы я вас с Лизой развлекал или работал? Понимаю, вы пухнете от безделья, но я-то здесь при чем? Или ты вообразила себя моим начальником, перед которым я обязан отчитываться о каждом своем шаге?

Саша растерянно смотрела на него и молчала.

— Ты привела меня к человеку, попросила ему помочь. Все, на этом твоя миссия закончена. И еще — поменьше бы ты трепалась о наших делах. Кто уже в курсе моей деятельности твоими стараниями? Лиза, Катя, Маня… Давай расскажи всем остальным, чтобы окончательно завалить дело. Я понятно излагаю?

— Ты излагаешь, как последняя скотина. — Саша всерьез обиделась. — Так нечестно. Я начала это дело, а ты меня выкидываешь.

— Ладно. — Василий отодвинул Сашу в сторону и пошел к приемной. — Я иду к твоему директору, вот к нему у меня есть вопросы.

— Я с тобой! — крикнула Саша ему в спину.

— Не надо, спасибо. Я помню дорогу.

Пожарский, увидев Василия, выскочил из-за стола и уставился на него с мучительным ожиданием.

«Надеется, что я ему сейчас дам адресок его батарейного врага», — с раздражением подумал старший оперуполномоченный.

— У меня две новости: одна плохая — другая — хорошая. С какой начать? — спросил Василий.

— С плохой. — Пожарский присел на стул и тут же вскочил. — Нет, с хорошей!

— Пожалуйста. Хорошая новость — вы не сумасшедший.

— Это не новость, — улыбнулся Пожарский. — По крайней мере, для меня.

— А для меня — новость, — насупился Василий. — Прежде чем заняться вашим делом, необходимо было убедиться, что все ваши подозрения — не плод воспаленного воображения. И не мания преследования.

— Убедились? — устало уточнил Пожарский.

— Да. И вот тут уже начинается плохая новость — кто-то действительно начал на вас охоту. Кому-то вы крепко насолили. На данный момент результаты таковы — кто-то следил за вами с чердака. И следил с изрядным напряжением.

— Как вы узнали? — выдохнул Пожарский. — Как?

— У нас есть свои методы, — отвел глаза Василий. Он решил не раскрывать карты и не рассказывать о трех банальных окурках — единственной сегодняшней добыче. Пусть заказчик думает, что все сложнее и интереснее. — Кстати, кто из вашего окружения курит «Парламент»? У нас есть основания полагать, что преступник предпочитает этот сорт сигарет.

— Да многие. Я, например. Я курю «Парламент», — растерянно ответил Пожарский.

— Очень ценная информация, — усмехнулся Василий. — Но вас мы вынуждены отмести по техническим причинам. Маловероятно, что вы сами сбросили на себя батарею. Кстати, список готов?

— Какой список? — испуганно спросил Пожарский.

— Список врагов. Я просил вас составить.

— Видите ли, — Пожарский виновато опустил голову, — у меня нет врагов.

— Так не бывает, — убежденно возразил Василий. — Враги есть у всех. Или, если вам не нравится столь жесткое определение, недоброжелатели.

— Таких недоброжелателей, которые желали бы моей смерти, у меня нет. Поверьте. Наверное, потому, что я достаточно ординарный и даже скучный человек. Ни брошенных женщин, ни претендентов на наследство. А теща во мне души не чает.

— А конкуренты?

— Конкуренты, разумеется, есть. Но это не повод…

— Позвольте мне решать, есть у них повод или нет. Кто ваш основной конкурент?

— Основной? Директор Издательского дома «Вечерний курьер» Игорь Серебряный. Я у него спонсора переманил. Но…

— Хорошо, — перебил Василий. — И составьте все-таки список вашего ближайшего окружения: родственники, сослуживцы, компаньоны — все те, с кем вы контактируете достаточно регулярно.

— Большой список получится…

— Не волнуйтесь, это наши проблемы. — Василий встал. — А удостоверение мое готово?

— Ах да. — Пожарский суетливо бросился к сейфу и достал красную корочку. — Только там еще не указано название газеты. Но мы потом впишем.

Василий взял удостоверение, заглянул внутрь, засунул его в нагрудный карман и довольно хмыкнул:

— Знаете, за последние лет пять у меня было более сотни разных удостоверений. Даже в Академии наук пришлось числиться и в зоопарке. Но настоящее, не фальшивое удостоверение у меня впервые. Приятно, черт побери!

— Подождите. — Пожарский вдруг схватил Василия за руку и уставился на него воспаленным взглядом. — Подождите!

— Что — передумали давать мне удостоверение? — обернулся старший оперуполномоченный. — Ну вот, только я размечтался…

— Нет, конечно, нет. Просто я вспомнил, кто может сильно меня не любить и хотеть мести. Да, определенно может! Он очень сильно разозлился!


Глава 7
АЛЕКСАНДРА

Вася оказался предателем. Еще и предателем. Я прощала ему все — и хамство, и занудство, и невежество, и упертость… Перечислять можно часами, потому что он на девяносто пять процентов состоит из недостатков. Нет, после того, что он сделал, — на все сто процентов. Лизе я, конечно, не стала рассказывать о своем унижении — она бы просто меня не поняла. Лиза Стилль умеет так выстроить свои отношения с окружающими, что им просто в голову не приходит обижать ее. А я — дурацкая размазня, и со мной можно позволять себе любые гадостные выкрутасы. Да за то, что Вася меня отшил, его надо было сразу треснуть сковородкой по морде. Ну почему я этого не сделала?! Знаю почему — сковородки под рукой не оказалось. Ну когда наконец нам выдадут компьютеры, диктофоны и сковородки, а то сидим здесь без самого необходимого?

А в редакции обсуждали название газеты. Стена около приемной была вся увешана листочками с вариантами названия. А рядом стояла картонная коробка из-под компьютера с прорезью — всем предлагалось голосовать за понравившийся вариант. И хотя ни для кого не было секретом, что голосование — только игра в демократию и право выбора названия принадлежит руководству, к коробке не зарастала народная тропа. Хитрый Неволяев заготовил целую кучу «бюллетеней», которыми, якобы от лица разных сотрудников редакции, проголосовал за свое, то есть предложенное им название «Русский золотарь».

Сева Лунин, подкравшись к Неволяеву, который старательно пропихивал в прорезь коробки неизвестно какую по счету бумажку, спросил вкрадчиво:

— Мухлюете, Эдуард? Подтасовываете факты?

— Уйди, Лунин-гад, — отмахнулся Неволяев.

— Зря стараетесь, — продолжил Сева. — Ваш вариант непроходной.

— Пятьдесят человек за него проголосовало! — Неволяев потряс пачкой еще не опущенных в «урну» бюллетеней. — Пятьдесят! Не хрен собачий.

— Вас, конечно, не смущает, что, согласно данным отдела кадров, на сегодняшний день действующих единиц пока только тридцать шесть? Вместе с курьерами и уборщицами.

— Смущает? Меня? — Неволяев расхохотался. Действительно, представить себе фельетониста смущенным мог только слепой, а главное, глухой.

— А непроходной вариант я сразу отмел, — продолжал хвастаться Неволяев. — Как придумал его, так и отмел. Жаль, хорошее было бы название — «Говномет». Как?

— Мечта! — Сева причмокнул. — Просто блеск!

Неволяев довольно заурчал.

— А то! Но бесполезно. Пришлось остановиться на более стерильном варианте.

— Саня! — Сева помахал мне рукой. — Как тебе такие названия для нашей газеты, как «Говномет» и «Золотарь»?

— Мне кажется, — подумав, ответила я, — что они больше подходят для псевдонимов одного фельетониста. Пусть он так подписывает свои нетлении: З. Говномет или Г. Золотарь.

Неволяев посмотрел на меня с презрением:

— Понаберут бабья по объявлениям, а еще хотят приличную газету сделать.

Из приемной вышел Вася, скептически осмотрел коробку с прорезью сверху и спросил у Севы (не у меня, проклятущий! Тьфу, кажется Неволяев уже оказал на меня тлетворное влияние):

— На что денежки собираете? Не на водочку случаем?

— На названьице, — пояснил Сева. — Для газетки.

— И что — сдают? — удивился Вася. — На такую ерунду?

— Сдают, — улыбнулся Сева. — Вот гражданин аж пятьдесят раз отметился.

— Да?! — Василий во все глаза уставился на Неволяева. — А-а, помню-помню. Как раз собирался с вами побеседовать. Прошу ко мне.

— Ага! — Неволяев сплюнул под ноги. — Только ширинку застегну.

Я зажмурилась. Опять безумец Неволяев нарывается — ничему его Лиза не научила. А ведь Коновалов пострашнее будет. Но Вася, на удивление, повел себя спокойно.

— Застегни, конечно. А обычно она у тебя расстегнута? Зря, дорогой, простудишься.

— А ты что — доктор? — продолжал нарываться фельетонист.

— Я — начальник Службы безопасности. Со всеми вытекающими из этого последствиями. Так что пойдем, милый, буду тебя воспитывать. А то народ жалуется. Случай, я вижу, запущенный, так что без телесных наказаний не обойтись.

— Да что я такого сделал? — захныкал Неволяев. — Уже настучали, проклятущие? Да плевал я на это голосование, мать его. Отпусти меня, дядя-гад.

— Нет, племянничек, не могу. — Василий взял фельетониста за шиворот и почти волоком потащил по коридору. — А за гада ты мне сейчас ответишь.

— До чего ж отрадное зрелище, — услышала я у себя над ухом. — Кто этот славный богатырь?

Я обернулась. За моей спиной стоял и с благодарностью смотрел на Васю сотрудник рекламного отдела Игорь… или Олег? Хоть убейте, не помню. Лиза прозвала его викингом, видимо, за высокий рост и пшеничную шевелюру. По-моему, она планирует закрутить с ним романчик.

— Начальник Службы безопасности, — сказала я. — Зверюга, как видите.

— А и пусть. — То ли Игорь, то ли Олег привалился плечом к стене. — Главное, инстинкты у него правильные. У меня тоже давно чесались руки, очень хотелось этому Неволяеву хвост начистить.

— Чего ж не начистили?

— Ложно понятые приличия, — смутился он. — Великий фельетонист, то-се. Мы здесь пока не чувствуем себя хозяевами, еще не привыкли, и все как будто в гостях. Но я признаю ваш сарказм уместным. Хорошо, что у нашего начальника Службы безопасности нет таких комплексов.

— У него нет вообще никаких комплексов, — обиженно сказала я. — Одни, как вы правильно заметили, инстинкты. Представьте себя на месте Неволяева…

— Ну уж нет. — Мой собеседник засмеялся. — Не просите, Саша. Не могу. На любом другом месте — пожалуйста, но не на этом.

— Вы знаете, как меня зовут? — удивилась я.

— Знаю. — Он посмотрел на меня внимательно. — А что?

— Да нет, ничего, просто мы еще не все перезнакомились.

— А, — он понятливо кивнул, — тогда позвольте представиться. Меня зовут Игорь Ромашин. Очень приятно.

— Вы ведь из коммерческого отдела?

— Да. Не любите нас, коммерсантов?

— Любим. — Я ободряюще улыбнулась. — Вы же нас кормите, мне на днях это доходчиво объяснил наш генеральный директор. Да и кто в наше время не любит коммерсантов? Они же богатые, а значит, красивые.

— Да? — Игорь грустно усмехнулся. — Такая прямая зависимость? И не клевещите на нашего генерального. Не в его правилах попрекать журналистов куском. Тем более еще большой вопрос — кто кого кормит: рекламный отдел редакцию или наоборот? Вечный спор о том, что первично — курица или яйцо?

— Курица, — уверенно сказала я.

— А по мне, так яйцо.

— Типично мужской взгляд на вещи.

Я уже собиралась углубиться в пространные рассуждения о роли женщины-матери, пусть даже из отряда куриных, но меня сбил протяжный крик, несущийся со стороны приемной.

— А-а-а-а! — Крик набирал силу. — А-а-а, мамочки, а-а-а!

Голос у меня сел, и я еле-еле смогла выдавить:

— Что это?

— Не сомневаюсь, что Неволяев, — сказал коммерсант Игорь. — У него есть милая привычка нападать на женщин сзади.

— Позвольте напомнить, что Неволяева забрал начальник безопасности…

Женщина продолжала кричать, и из кабинетов повалил встревоженный народ.

— Что там? — спрашивали все друг у друга. — Что случилось?

Проснулся наконец и Вася. Он выскочил из своей каморки и крупным галопом понесся на крик. Вслед за ним в коридор просочился притихший Неволяев.

Я посторонилась, пропуская Васю, но вовсе не из уважения к нему, а из страха, что сшибет.

— Ну вот. — Игорь ободряюще дотронулся до моего плеча. — Служба безопасности приступила к исполнению, так что бояться нечего. Не хотите посмотреть, что там такое?

— Хочу! — Я рванулась за Васей. — А вы?

— И я.

Но не успели мы сделать трех шагов, как из приемной донесся рык Василия:

— Всем оставаться на своих местах! Сюда не приближаться! Милицию я сам вызову!

— Похоже, что-то серьезное, — растерялся Игорь.

— Судя по тому, — блеснула я криминальным опытом, полученным за три года работы в отделе происшествий, — что о вызове «Скорой помощи» никто даже не заикнулся, а милицию вызывают, — там труп.

— Труп? — Игорь побледнел. — Вы серьезно? Но там ведь… господи, что же делается? Там ведь… только начальство.

— Не пугайтесь так. — Я старалась говорить спокойно, но думала о том же самом. — К ним же ходят посетители.

— Да! — Игорь посмотрел на меня с надеждой и тут же ее устыдился. Получалось, смерть постороннего человека в данной ситуации нас устраивает.

Вася вышел в коридор только через полчаса. За это время действующий состав редакции успел довести себя до форменной истерики. Многие девушки, хотя и не знали, что же произошло, уже активно рыдали, а мужчины, не видя иного способа успокоиться и обрести ясность мысли, пили из горлышка водку.

— Разойтись по кабинетам, — сурово приказал Вася, брезгливо оглядев аудиторию. — Сейчас прибудет опергруппа…

— Да что случилось-то?! — взвизгнул кто-то.

— Надеюсь, что несчастный случай, — обернулся на крик Вася. — Очень надеюсь.

— Что он говорит? — заголосила какая-то пожилая женщина. — Как можно надеяться на несчастный случай?

— Я имею в виду, — четко произнес Вася, — что имеет место быть либо несчастный случай, либо убийство.

Наступила гробовая тишина, нарушил которую Неволяев:

— Убийство все же предпочтительнее.

Все в немом изумлении повернулись к фельетонисту.

— Классный пиаровский ход. Газета еще не выходит, а кровь уже льется рекой. Значит, нас боятся и уважают. На убийстве мы сразу наберем тысяч двадцать подписчиков.

Странно, но его бредовая и омерзительно циничная реплика слегка разрядила обстановку. Кто-то прошептал: «А что, в этом есть…», кто-то презрительно заметил: «Вот урод, все ему хиханьки…» Трагедия грозила обернуться фарсом. И Леня Зосимов появился как нельзя более кстати.

Он шел по коридору, как Штирлиц, широкой, уверенной походкой, и все без исключения смотрели на него с надеждой. За Леней семенили два эксперта.

— Отдел по расследованию убийств Московского уголовного розыска, — представился он неизвестно кому. — Прошу всех удалиться на свои рабочие места. И не приближаться к месту происшествия.

Вася бросился ему наперерез:

— Я провожу вас.

— Кто вы? — сухо осведомился Леня.

— Начальник Службы безопасности.

В Лениных глазах блеснуло выстраданное злорадство:

— Плохо работаете, любезный. Пройдите к себе, мы в Ваших услугах не нуждаемся.

— Как не нуждаетесь?! — Вася рассвирепел. — Что ты… вы такое…

Леня окинул Васю презрительным взглядом:

— Вы не поняли, гражданин? Сейчас здесь будут работать профессионалы. Не мешайте.

— Да я… — Вася покрылся пунцовыми пятнами. — Да я…

— Как вас зовут? — Леня продолжал развлекаться.

— Меня?! — Мне показалось, что Вася сейчас лопнет от злости. — Меня?! Сигизмунд Иваныч меня зовут!

— Так вот, Сигизмунд Иванович, — отчеканил Леня, — если вы немедленно не угомонитесь, мы вынуждены будем применить к вам силу.

Как же я была благодарна Лене Зосимову! Как здорово он задвинул этого предателя!

Леня прошел в приемную и закрыл за собой дверь. А Вася, очень похожий на бешенного гиппопотама, громко топая и пыхтя, понесся в свой кабинет, подальше от насмешек и косых взглядов. Так ему и надо!

Стоп! Я ущипнула себя, чтобы очнуться от мстительных мыслей. А убили-то кого?


Глава 8
ВАСИЛИЙ

Старший оперуполномоченный Коновалов не из тех, кто, подобно толпе праздных ротозеев, станет томиться под дверью в ожидании, когда этот гаденыш Зосимов соизволит выйти. Видали, как расхрабрился? А как играет свою роль — залюбуешься! Понабрался, понимаешь, в своей Школе-студии МХАТа. Сколько раз Коновалов говорил — не берите в милицию представителей богемных профессий. Ничего, он скоро узнает, кто в доме хозяин.

Старший оперуполномоченный заперся в своей каморке площадью семь квадратным метров, гордо именуемой кабинетом. Собственно, все, что он хотел увидеть в кабинете Пожарского, он уже увидел. Хотелось бы, конечно, послушать экспертов, но они все равно сразу всего не скажут.

Выходка Леонида не испортила настроения старшего оперуполномоченного, скорее наоборот. Зосимов классно подыграл Василию, и теперь все здешние обитатели будут воспринимать капитана Коновалова так, как нужно. А нужно, чтобы они видели в нем туповатого и агрессивного охранника, не более того. Было бы хуже, если бы Зосимов проявил свое уважение к начальнику Службы безопасности, вот тогда убийца обязательно насторожился бы. С чего бы оперу из МУРа лебезить перед охранником?

Василию стоило немалых трудов отбить это убийство у окружного управления, и не потому, что местные опера мечтали заполучить себе свежий труп, конечно, нет. Их принцип прост и циничен — есть возможность спихнуть убийство на соседей или на МУР — спихивайте! Хуже всего приходилось гражданам, убитым на границе административных округов или неподалеку от нее. Милиционеры, не дрогнув, перетаскивали их тела на соседнюю территорию, снимая тем самым с себя всякую ответственность за раскрытие этих преступлений. Правда, и соседи не дремали и, по возможности, переносили трупы обратно. Один питерский писатель-детективист построил на этом целый сюжет, но без ложной скромности и с адекватной гордостью можно сказать, что питерским ментам и не снилось то, что вытворяли их московские коллеги. Рекорд России был зафиксирован в соревнованиях сотрудников УВД Восточного и Юго-Восточного округов: в течение одной ночи тело бомжа с проломленной головой поменяло дислокацию двенадцать раз. Рассвет застал несчастного в Восточном округе, милиции которого и было засчитано поражение.

Но когда Василий, закончив с осмотром места происшествия, позвонил начальнику окружного управления — своему однокурснику — и попросил его отдать труп, обнаруженный в редакции новой газеты, МУРу, тот едва не выронил трубку от изумления и тут же заподозрил подвох.

— Что, слишком простое дело? — для начала спросил он. — Хочешь на халяву «галочку» себе поставить в графе «раскрываемость»?

— Да нет, скорее тухляк, — честно ответил Василий.

— Тогда… очень известный журналист откинулся?

— Нет, никому не известный алкаш из обслуги.

— Ты хочешь сказать, что городская прокуратура возьмет такое дело?!

— Возьмет, — уверенно пообещал Василий. — Если ты отдашь.

— Я-то отдам, а вот ты — не заболел ли?

Отбив труп, Василий позвонил своему другу — следователю городской прокуратуры Георгию Малкину, теперь уже с намерением этот труп пристроить в надежные руки.

— Гоша, родной, не погуби! — заорал он, как только Малкин взял трубку.

— А что надо? — уточнил следователь.

— Возьми себе, пожалуйста, одно дельце и поручи Зосимову оперативную разработку.

— Я, Вася, себе сам дел не беру, — назидательно произнес Малкин. — Мне их навязывают злые люди. Понял?

— Понял. Но ты же можешь устроить так…

— Могу. Только объясни — зачем?

— Надо, — лаконично ответил Василий.

Следователь Малкин еще целых пять минут сопротивлялся, ругался, взывал к совести и здравому смыслу, но в конце концов сдался и труп электрика взял.

Василий тут же позвонил Леониду и радостно сообщил ему о ценном приобретении:

— С новым интересным заданием вас, лейтенант. А то, как я заметил сегодня утром, вам совершенно нечем заняться. Так что собирайте опергруппу, и ко мне. Адресок запиши.

— А что там? — настороженно спросил Леонид.

— Алкаш-электрик помер. Похоже — отравление.

— Что-о-о? — Леонид чуть не выронил трубку. — И мне надо ехать на такое?! С какого перепуга? Да прокуратура ни за что такое дело не возьмет.

— Уже взяла. Следователь Малкин в отличие от тебя трудолюбивый и любознательный человек, ему интересно, чем это у нас в стране электрики травятся. Я с ним всего-то пять минут поговорил, и он вцепился в это дело мертвой хваткой. Так что с прокуратурой все в порядке.

Леонид почему-то не выказал никакой радости по поводу такого «порядка»:

— Чтоб тебе пусто было! Не зря я так расстроился, увидев тебя на работе. Какой же я идиот, что взял трубку! Ведь подумал же — неприятно как-то телефон звонит, не иначе Коновалов балуется. И точно.

Пропустив стоны младшего оперуполномоченного мимо ушей, Василий деловито напомнил ему, что «время, значица, идет, и труп, соответственно, остывает, так что поторопись, дружок». Разумеется, после этого рассчитывать на теплое отношение Леонида не приходилось.

Закончив с обзвоном коллег, Василий приступил к сбору сведений о личности пострадавшего.

Убитый — Квасов Иван Гаврилович, 1949 года рождения — числился в штатном расписании электриком, хотя его реальные обязанности были значительно шире. За недолгое время работы в газете он проявил себя разносторонней личностью. Он мог и плотником поработать, если надо, и сантехником, и грузчиком. В зависимости, так сказать, от текущих потребностей конторы. Что называется — на все руки мастер. Один минус — пил сильно. И, приходя на работу с похмелья, болел, не мог унять дрожь в руках и донимал журналистов слезными просьбами «подкинуть червонец на излечение».

Все, к кому он обращался в первый раз, давали ему десять рублей не задумываясь, вторая просьба воспринималась менее доброжелательно, а третья, четвертая и дальнейшие уже встречали раздраженное сопротивление: «Не наглей, Гаврилыч, десять рублей, конечно, не деньги, но…»

Сегодня с утра Квасов сильно болел, а отзывчивых, сострадательных людей на его пути не встретилось, за исключением одной бессмысленной девицы из отдела общества.

— Плохо вам, Иван Гаврилович? — спросила она. — Подождите минутку.

Квасов повеселел, присел в уголок в сладком предвкушении, а девица притащила ему из буфета… бутылку минералки!

— Попейте водички, она поможет.

Ну откуда такие дуры берутся, спрашивается? И как муж с ней живет? Да она небось не замужем, кому такие нужны — ни понятий, ни представлений.

А через полчаса после этого досадного случая бухгалтер Издательского дома Нина Григорьевна, зайдя к Пожарскому подписать очередную финансовую бумагу, увидела Квасова лежащим на ковре у стола генерального директора. Бухгалтер не сразу поняла, что случилось, но ее возмутили как развязная поза электрика, так и выбор места для отдыха. К тому же в руке Гаврилыча была зажата бутылка пива. Нина Григорьевна подошла к нему с единственной целью — сделать замечание и объяснить: лежать в кабинете генерального директора с бутылкой в руках неприлично и чревато. Наклонившись над Квасовым и встретившись глазами с его неподвижным стеклянным взглядом, она поняла, что электрик мертв. И закричала.

Прибежавший на крик Василий подтвердил факт наступления смерти.

Пожарский, который тоже прибежал на крики бухгалтерши, увидев бутылку, зажатую в мертвой руке, побледнел и с тяжким стоном рухнул в кресло для посетителей. Василий вопросительно уставился на него, и Пожарский молча открыл свой холодильник и ткнул пальцем в нижнюю полку. Она вся была заставлена точно такими же бутылками.

— Опохмелился, — чуть слышно проговорил Пожарский. — Бедняга.

— Вот и не верь после этого наркологам, — сказал Василий.

Встав на колени, Василий аккуратно понюхал горлышко.

— Точно! Цианиды. Пивко-то отравленное. Вы сегодня не употребляли, Валентин Семенович?

— Употреблял. — Пожарский нервно сглотнул. — Две.

— Как чувствуете себя?

— По сравнению с ним, — Пожарский кивнул на Квасова, — просто отлично.

— Ну, это нетрудно. Даже обитатели кардиореанимации чувствуют себя лучше. Как он проник к вам в кабинет? И где вы были сейчас?

— Я просил секретаршу вызвать электрика, у меня розетка искрит. И ушел на переговоры. Я был в кабинете Мохова.

Дальнейший разговор пришлось отложить до лучших времен — Василий принялся в срочном порядке названивать в местное отделение милиции, Гоше и Леониду.


…Старший оперуполномоченный вышел из своей каморки только через час, дождавшись отъезда и опергруппы, и труповозки. Коридор опустел, любопытствующие разбрелись по комнатам обсуждать инцидент, а двери приемной были распахнуты настежь.

Генерального директора Василий нашел в кабинете главного редактора. Пожарский, его заместитель Колос и Мохов сидели за журнальным столиком и вид имели крайне печальный.

— Пиво, значит, ваше? — прямо с порога спросил Василий.

— Мое. — Пожарский понуро кивнул. — Из моего холодильника.

— А в холодильнике как оно оказалось? И когда?

— Из магазина. Вчера вечером.

— Кто покупал?

— Мой водитель Слава. Он всегда закупает мне пиво на неделю. С запасом.

— И сколько же вам нужно на неделю?

— Бутылок восемь-десять. Я люблю пиво и пью его практически ежедневно. — Пожарский помолчал и зачем-то добавил: — С юности.

— Да хоть с детства, — великодушно разрешил Василий. — А почему вы дали потерпевшему Квасову именно эту бутылку? А, к примеру, не другую?

— Я ничего ему не давал! — взвился Пожарский. — Я покупаю пиво для себя. Или вы думаете, что я держу его для опохмела технического персонала?

— Но вчера вы угощали журналистов пивком.

— Ну, угостил. О чем это говорит? Больше не буду.

— Да они теперь и сами, надо полагать, не возьмут, — усмехнулся Василий. — Отныне у вашего пива не самая лучшая репутация. Но — вернемся к инциденту. Получается, потерпевший Квасов просто спер у вас бутылку? Видимо, в надежде на то, что бутылок много, одной меньше, одной больше, и вы вряд ли заметите пропажу.

— Выходит, так. — Пожарский почему-то разозлился. — По крайней мере, у меня он разрешения не спрашивал.

— Понятно. — Василий придвинул стул и подсел к столику. — Ну что, граждане начальники, не выпить ли и нам пивка?

Всех троих — Пожарского, Мохова и Колоса — передернуло.

— Не шутите так, Василий, — с укоризной сказал Мохов. — Тем более ваши коллеги забрали все содержимое Валиного холодильника, и пиво в том числе.

— Вот мародеры! — с уважением произнес Василий. — Но я вовсе не предлагал использовать пиво из его холодильника. Давайте купим в буфете. Вряд ли убийца так одержим охотой на вас, что решил перетравить всю редакцию.

— Вообще-то выпить надо, — подумав, согласился Колос. — Но только не пива. Сейчас надо чего-нибудь покрепче, да и на пиво, знаете ли, совсем не тянет.

— Понимаю. Лето прошло, потребление прохладительных напитков идет на убыль. — Василий повернулся к Пожарскому. — А наш злодей все же не зря рылся в холодильнике. Мы-то думали, что он — маниакальный тип, ан нет, зря обижали человека. Он ваши привычки изучал.

— И что делать? — Мохов достал из сейфа коньяк и разлил по рюмкам. — Слушай, Валентин, может, тебе уехать?

— Ну нет, — твердо возразил Василий. — Это проблемы не решит. И потом, без Валентина Семеновича нам будет сложнее вычислить убийцу.

— А с Валентином Семеновичем убийце будет удобнее довести свой замысел до конца, — огрызнулся Мохов.

— Эт точно, — согласился Василий. — Но пока ему чертовски везет — батареи пролетают мимо, пиво воруют местные алкаши…

— Но когда-нибудь может и не повезти. Извини, Валя, я правда обеспокоен. Ладно, помянем Гаврилыча, нелепый был человек, пьющий, но неплохой. И электрик замечательный…

Они выпили не чокаясь.

— Значица, так, — сказал Василий, — я проверил на вахте список всех входивших — выходивших. Только свои. Газетка новенькая, народ вас не знает, посторонних посетителей не было.

— Тридцать шесть человек! — воскликнул Мохов. — Это очень широкий круг подозреваемых.

— А мы его сузим, — радостно пообещал Василий. — Вот прямо сейчас и сузим. Нас двоих, например, легко можно исключить. Меня и Валентина Семеныча…

— Василий, — с укоризной произнес Пожарский, — Юра — мой давнишний друг. А Андрей Колос — не только друг, но и соратник. Мы вместе работаем уже много лет.

— Отлично. Вычеркиваем всех четверых. И мою Сашу тоже вычеркиваем. Она, конечно, девушка не вполне нормальная, но батарею от пола ни в жизнь не оторвет — хлипкая очень. Теоретически можно предположить, что она наняла киллера. Но, насколько я знаю Саню, она предпочитает тратить деньги на кофточки и брючки, а на все другое у нее вечно не хватает. Впрочем, как и у большинства лиц ее пола и возраста. Соответственно, всех девушек до пятидесяти пяти кэгэ весом мы не то чтобы вычеркиваем, но подозреваем меньше. Идем далее. Странности с обысками вашего кабинета начались еще на прежнем месте работы, так? И мы все дружно решили, что эти загадочные обыски и последовавшие покушения взаимосвязаны. А если нет? Подумайте, ведь у человека, который разворачивал вашу колбасу, были все возможности ее отравить. Во всяком случае, это куда проще, чем бросать на вас батарею. Так?

— Так, — растерянно ответил Пожарский. — Конечно, так.

— Вот и славно. — Василий потер руки. — Значит, у нас как минимум две версии. Одна — что убийца имел отношения к обыскам вашего кабинета. Другая — что не имел. Тогда что?

— Что? — тупо спросил Пожарский.

— Первая — проще, вторая — сложнее. Если придерживаться первой, ну той, что имел, то осталось посчитать, кто из ваших бывших коллег по предыдущей редакции перешел работать сюда. Круг не так уж широк, господа. А также нам предстоит выяснить, нет ли среди ваших журналистов друзей или знакомых того самого Первозванного, про которого вы мне давеча рассказывали. Логично? Если он сам здесь не был, то мог ведь и попросить кого-то по-дружески сыпануть яду в пиво. Логично?

Мохов, Пожарский и Колос дружно кивнули.

— Вот. Значит, направление поисков мы определили.

— Мне не нравится, что вы с подозрением относитесь к моим сотрудникам, — пробурчал Пожарский. — Этих людей я знаю не один год. Я сам их сюда перетащил.

— А я готов поручиться за каждого из них! — с пафосом воскликнул Колос. — И нашим сотрудникам могут не понравиться ваши подозрения.

— Да кто ж им, родным, скажет о подозрениях? Вы? Или Юрий Сергеевич? — Василий вопросительно посмотрел на Мохова, и тот протестующе замахал руками. — Вот. И я не скажу. Наоборот, буду с ними дружить и чаи распивать. А возможно, не только чаи. Кстати, почему бы нам не выпить еще по одной? За второе, точнее, третье рождение Валентина Семеныча. Да-а, редко такое встречается. Вы не в сорочке, вы в комбинезоне родились.

— За это можно было бы выпить, — мрачно возразил Пожарский, — если бы вместо меня не погиб человек.

— Человек погиб не вместо вас, а сам по себе, — жестко перебил его Василий. — И терзаться вам не из-за чего. Не вы его отравили, не вы. Ладно, мне надо задать несколько вопросов вашей секретарше.

Мохов подошел к столу и нажал кнопку селектора.

— Танечка, зайди, пожалуйста.

В кабинет вошла невзрачная девушка с красными, заплаканными глазами.

— Ну-ну-ну!.. — Мохов укоризненно покачал головой. — Что ж ты все плачешь-то?

— Я никогда не видела мертвых, — всхлипнула Танечка. — Страшно.

— А Гаврилыча ты когда успела увидеть? Его ж не ты нашла.

— Когда на носилках несли по коридору.

— Так он же пленкой был закрыт.

— Так я же знала, что там покойник! — Девушка твердо стояла на своем.

— Хорошо, дружок, скажи-ка лучше: кто сегодня заходил в приемную? А главное — в кабинет Валентина.

— В приемную — все понемножку. Здесь сейчас кто только не толпится. А в кабинет — никто. — Она повернулась к Пожарскому. — Валентин Семенович, вы же запираете свой кабинет, уходя.

— Да! Действительно! — Пожарский хлопнул себя по лбу. — Как же я сразу не сообразил!

— А как же туда проник электрик? — спросил из угла Василий.

— Я открыла, — ответила Танечка. — У Валентина Семеновича искрила розетка, и он попросил позвать Гаврилыча.

— Значит, у вас тоже есть ключи от кабинета?

— Дубликат, — испуганно кивнула Танечка. — Ой, а вы что — меня подозреваете?!

— Конечно, нет! — Василий улыбнулся со всей возможной теплотой, на какую только был способен. — Вот ни боже мой. А скажите, милая Танечка, никто не мог взять эти ключи из вашего стола, когда вы выходили из приемной?

Танечка отрицательно помотала головой:

— Они не в столе лежат, а в сейфе.

— А ключ от сейфа?

— В кармане. — И в доказательство секретарша вынула из кармана ключ. — Вот. Всегда при мне.

— Спасибо, мы вас больше не задерживаем, — кивнул Василий.

Девушка опять всхлипнула и ушла.

— Понятно, что ничего не понятно, — подытожил Коновалов, когда за секретаршей закрылась дверь. — Итак, в приемной крутилась вся редакция. Но кабинет был заперт. Кстати, а замок насколько надежен?

— Более чем, — заверил его Пожарский. — После всех этих историй с вторжением в мой холодильник и компьютер я позаботился. Суперзамок, хай-класс.

— Нет таких замков, которые невозможно было бы вскрыть, — возразил Василий.

— Да, но время! — Пожарский поднял вверх указательный палец. — Таня если и выходит, то ненадолго. А народ в приемной всегда толпится. Когда замок-то вскрывать?

— Ночью, вестимо, — хмыкнул Василий. — Пиво-то было куплено вчера.

Пожарский опять нажал кнопку селектора.

— Таня, кто сегодня ночью дежурил на вахте?

— Морозов.

— Позвони-ка ему домой и соедини меня с ним.

Однако и допрос сонного вахтера Морозова ничего не дал. Он клятвенно заверил начальника, что вчера все сотрудники газеты ушли с работы раньше, чем Мохов и Пожарский. Главный редактор и генеральный директор, как и подобает начальникам и капитанам, покинули редакцию последними.

— Ничего не понимаю! — Василий сжал голову руками. — Не в трубу же он влетел, отравитель ваш.

Пожарский нахмурился, почесал переносицу и неуверенно сказал:

— А окно? Допускаете вы такую возможность? Мне кажется, я вчера вечером оставил окно открытым. Второй этаж — это не очень высоко.

— Интересная мысль, — задумчиво сказал Василий. — Пойду, пожалуй, прогуляюсь под вашим окошком.

— Подождите, Василий, — вскинулся Мохов. — Люди ждут объяснений, я пообещал, что соберу всех сегодня и расскажу, что и как. Что говорить-то? Что пытались убить Валентина?

— В принципе шило в мешке не утаишь. — Старший оперуполномоченный задумался. — Но сегодня лучше играть в несознанку. Скорее всего — инфаркт. Завтра или послезавтра эксперты подготовят заключение, вот тогда что-то прояснится. Темните, изображайте растерянность, призывайте к спокойствию.


…Проходя мимо комнаты Саши, Василий с сомнением посмотрел на закрытую дверь, прислушался, помялся, но все-таки решил зайти. Саша сидела за столом и что-то сосредоточенно чертила на листке бумаги. Увидев Василия, она нахмурилась и бумажку спрятала.

— Саня, детка, как ты? Не испугалась?

— Тамбовский волк тебе детка, — мрачно ответила Саша. — А трупов я не боюсь с тех пор, как познакомилась с тобой.

— В смысле — я страшней любого трупа? — кокетливо спросил Василий.

— И в этом смысле тоже.

— Ну прости меня, был не прав, мерзавец и подлец, больше не буду. Простишь?

— Нет. — Саша гордо задрала подбородок. — Предателей не прощают.

— А если я представлю справку от врача, что у меня случилось временное помутнение сознания?

— У тебя помутнение постоянное. — Саша отвернулась. — Временными у тебя бывают только просветления. Не подлизывайся, ничего не выйдет.

— А если я на колени встану?

— Да? — Саша заинтересовалась. — Давай, вставай.

— Тогда простишь?

— Посмотрим.

— Нет, мне хотелось бы гарантий.

Саша помотала головой — в том смысле, что никаких гарантий, все по обстановке.

Василий с сомнением посмотрел на паркет, взял со стола газету, расстелил ее на полу и лишь потом, кряхтя, опустился на колени.

— Смотри, жестокая! Лучший сыщик родины у твоих ног, как половая тряпка.

— Без газетки было бы убедительнее, — улыбнулась Саша.

— И это говоришь ты, сотрудник газеты? — Василий сделал большие глаза. — Нельзя так презирать собственную работу, хотя она действительно мерзкая, здесь я с тобой согласен.

Дверь со скрипом распахнулась, и на пороге возник Неволяев. Увидев стоящего на коленях начальника безопасности, он замер и широко открыл рот. Василий, скосив глаза на фельетониста, нервно затараторил:

— Божественная! Как только я увидел вас, сразу пропал. Вы — как утренняя роза, заляпанная росой. Ваши ручки, ножки, глазки… Душа моя трепещет, как чубчик на ветру. О! Не отвергайте!

— Ах, встаньте, Василий, — томно проворковала Саша, скосив глаза на Неволяева. — Не смущайте меня. Право, не знаю, что вам ответить. Мы так недавно знакомы. И пока давайте останемтесь друзьями. Нет-нет, не пугайтесь, вы милый, но… Поймите, мы должны поближе узнать друг друга.

— Да! — истерически заорал Василий. — И я о том же. Поближе! О!

— Только без пошлости! — Саша подняла глаза и как бы с удивлением посмотрела на Неволяева. — Что вам, Эдуард?

Василий, сопя, обернулся и с гневом обрушился на фельетониста:

— Опять? Что ты лезешь-то всюду? Я ведь предупреждал.

— Так кто ж знал? — Неволяев трусливо попятился. — Пардон. Резво забираешь.

— Что?! — Василий грозно поднялся с колен, и Неволяева как ветром сдуло. — Я не сильно подпортил твою репутацию, Санечка?

— Думаю, нет. Наоборот. Против слухов о моей неотразимости я ничего не имею. Заляпанная роза! Да ты, Вася, поэт. Расскажи мне про убийство. Как я понимаю, Гаврилыч спас генерального? Практически закрыл его своим телом?

— Что особенно трогательно, он, совершая свой героический поступок, ошибочно считал, что нарушает закон. Вот бывают неизвестные герои, а бывают герои в несознанке. В МУР со мной поедешь?

— Сейчас? Нет. Хочу поприсутствовать на траурном собрании. Завтра поеду, если ты не передумаешь.

— Не передумаю. Видишь, какой я добрый?

— Никакой ты не добрый, просто тебе что-то от меня надо, — улыбнулась Саша. — Ведь правда?

— Неправда, — соврал Василий. — Просто я тебя нежно люблю, вот и вся причина.

— Что тебе надо? Ну, говори! — потребовала Саша.

— Расскажи мне о Первозванном, — попросил Василий.

— Ничего себе — куда тебя занесло! — изумилась Саша. — Ты решил заняться историей христианства? Андрей Первозванный — это апостол, брат апостола Петра, проповедовал Евангелие.

— А мне сказали, что Первозванный — это такой журналист, который специализируется на разнообразных непристойных сплетнях и вымыслах. И эти, с позволения сказать, проповеди он публикует в газете «Вечерний курьер», — перебил Василий. — А в остальном — святой, конечно.

— А-а… — Саша нахмурилась. — Да, есть такой. Сволочь редкая. Действительно, специализируется на пасквилях и прочей компрометирующей заказухе.

— А среди сотрудников вашей редакции у него друзья есть?

— Надеюсь, что нет. — Саша задумчиво почесала нос. — А знакомые — наверняка есть, во всяком случае, все мы, то есть те, кто пришел сюда из «Курьера», его знаем. А зачем тебе его друзья? И он сам?

— Затем, что он — враг твоего Пожарского.

— Ой! — Саша взвизгнула. — Вспомнила! Ну точно — Пожарский же его высек! Как я могла забыть? То-то фамилия генерального сразу показалась мне знакомой!

— Насколько я помню, поначалу ты его фамилии не знала. Говорила, что для тебя он просто Валя, и все. Ладно-ладно. — Василий попятился. — Я же не ссориться, а мириться пришел. Поузнавай, девочка, с кем здесь этот Первозванный дружит, ладно? А сейчас — пойдем-ка погуляем.

— Ты что — обалдел? — Саша покрутила пальцем у виска. — Там холод собачий, и дождь, кажется, накрапывает.

— Александра, — нахмурился Василий, — что за разговоры? Нам просто необходимо подышать свежим воздухом.

— Высуни голову в форточку и дыши, — посоветовала Саша.

— Ладно. Только потом не говори, что я не подпускаю тебя к расследованию, — кивнул Василий. — Я-то думал, что тебе интересно будет узнать, как преступник проник в кабинет Пожарского.

Расчет старшего оперуполномоченного оказался верным — Саша вскочила и бодро побежала вслед за ним.


…Кабинет Пожарского находился на втором этаже. Невысоко, но ровная стена здания, без карнизов и прочих архитектурных излишеств, представляла серьезную преграду даже для опытных скалолазов.

— Нет, — задумчиво сказал Василий, — без спецприспособлений здесь не обойтись.

И тут же рухнул на колени.

— Сколько можно, — томно повела плечами Саша. — Ты перебарщиваешь. Постоял уже на коленях, хватит, вставай.

Василий ее призыву не внял, а, наоборот, опустился на четвереньки и, свесив голову вниз и мелко перебирая руками и коленями, двинулся вдоль стены. Проходящая мимо немолодая сотрудница отдела политики, увидев бредущего на четвереньках старшего оперуполномоченного, замерла как вкопанная и изумленно уставилась на Александру.

— Вот, собачку выгуливаю, — смущенно разъяснила Саша. — Скулил, дверь ногтями корябал… Расстройство желудка у него, что ли?

Сотрудница испуганно попятилась.

— Не бойтесь, он не кусается, — попыталась успокоить ее Саша. — Только лает.

— Не верьте ей, — поднимаясь на ноги, сказал Василий. — Кусаюсь еще как. И прививку от бешенства она мне в этом году не делала.

Бедная женщина опрометью кинулась к воротам, а Василий торжественно ткнул пальцем в землю:

— Смотри!

Саша присела на корточки и уставилась в тот клочок земли, на который указывал Василий.

— Что это?

— Лестница. Просто лестница. — Василий с хрустом потянулся. — Ну почему я такой умный? И почему я всегда оказываюсь прав?

— Ты хочешь сказать, что отравитель Гаврилыча влез в кабинет Пожарского по лестнице? — обрадовалась Саша.

— Влез, подлюга, — ласково сказал Василий. — А потом — вылез. Во дурак!

— Почему дурак? — не поняла Саша. — По-моему, неплохо придумано.

— Считаешь, неплохо? — хмыкнул Василий. — Ты так считаешь? Вот поэтому я — великий сыщик, а ты — простой журналист.

Саша спорить не стала, потому что ждала дальнейших объяснений.

— Где-то он лестницу взял? Его могли там видеть. Как-то он лестницу сюда волок? Его тоже могли видеть. Так что шанс вычислить злодея у нас, считай, уже есть, причем — огромный. Ну-ка, где здесь у вас может оказаться переносная лестница?

Не составило особого труда выяснить где. Завхоз подсказал. Оказалось, что инвентарь — от швабр и тряпок до лестницы и ведер — хранился в каморке, в которую можно было проникнуть как из помещения редакции, так и с улицы. Завхоз уверял, что ключи от подсобного помещения лежат в общем железном ящике на вахте. Теоретически, любой сотрудник редакции имеет возможность их взять.

Василий зашел в каморку, оглядел лестницу и с легким сердцем отбыл в управление. На двери его комнаты висела самодельная табличка: «Коновалову вход строго воспрещен».

— Это почему же? — добродушно поинтересовался Василий, распахивая дверь.

Леонид даже не повернул головы. Он сидел за своим столом, а на столе Василия рядком стояли шесть мусорных корзин и две стационарные плевательницы из «мест для курения».

— Ого! — Василий с уважением присвистнул. — Откуда столько помоек?

— У соседей попросил. — Леонид тяжко вздохнул. — Сейчас Гоша приедет, у него к тебе тоже ряд претензий.

Гоша, то есть Георгий Малкин, — любимый следователь сотрудников убойного отдела. Большинство своих дел об убийствах Малкин вел в тесном контакте с Коноваловым и Зосимовым, и оперативники любили Гошу за добрый нрав, сговорчивость и профессионализм. Гоша терпимо относился к нарушениям сроков расследования, да к прочим формальным моментам тоже.

Следователь городской прокуратуры отмазывал, выгораживал и прикрывал сотрудников убойного отдела изо всех сил. У многих этот альянс вызывал ехидные улыбки. А всему виной — поразительная разница в весовых категориях капитана Коновалова и майора Малкина. Человек-гора Коновалов, бывший омоновец ста восьмидесяти пяти сантиметров роста и ста десяти килограммов живого веса, и бывший математик Малкин, рост которого не превышал ста семидесяти сантиметров, кругленький, пузатенький, с ямочками на щеках и всегдашней ласковой улыбкой.

К тому же следователь Малкин писал стихи. То есть не совсем стихи, но рифмованные вирши, по большей части переделанные из популярных песен и классических, известных каждому еще по школьной программе стихотворных произведений, за что получил прозвище Песенник МВД СССР. Гошины стихи, как правило, отличались корявостью, но никому и никогда не приходило в голову высказывать в их адрес критические замечания. Напротив, коллеги не скупились на восторженные отзывы типа: «Гениально!», «Красиво!» или «В самую точку!».

Вот и сейчас, протиснувшись в дверь, Гоша начал с высокой лирической ноты:

— Из незавершенного. То есть над текстом придется еще поработать. Но в общих чертах так:

Когда бросаешь батарею
В окно седьмого этажа,
Прицеливайся поточнее,
Не дергаясь и не дрожа.

— Так ты теперь пишешь инструкции для злодеев? — удивился Василий. — Занятно. До сегодняшнего дня я полагал, что ты на нашей стороне.

— Я до сегодняшнего дня тоже полагал, что ты наш. Но после твоих гнусных выходок, после того, как ты повесил на нас совершенно неподведомственный труп, я уже так не думаю. Леня, а ты не замечал за ним в последнее время странностей? Я имею в виду, не проявлялась ли нездоровая страсть к мертвечине? Может, он заделался некрофилом?

— Да что вы взъелись? — Василий аккуратно снял со стола мусорные корзины и поставил у стены. — Трупом больше, трупом меньше. К тому же я сам намерен заниматься этим убийством. Вам-то чего волноваться?

— Да? Но висит-то оно на нас с Гошей! — воскликнул Леонид. — И если ты его не раскроешь…

— Раскрою. Иначе я не стал бы воровать этот труп. И к тому же — где ваше чувство долга? Где неуемное стремление искоренить преступность?

Леонид и Гоша выразительно переглянулись, и следователь обреченно уронил голову на руки.

— Кто этот странный человек? — пробормотал он глухо. — Кто этот маниакальный тип? Неужели это наш друг Вася Коновалов? Тот, кто неоднократно и очень убедительно доказывал нам, что преступность искоренить невозможно. Нет, это не он. Это коварный инопланетянин, принявший облик капитана. У тебя нет с собой святой воды, дабы покропить?..

— Гоша имеет в виду водку, — пояснил Василий.

— Водкой покропить? — Леонид с осуждением посмотрел на Гошу. — В этого гада брызгать водкой? После того как он нас так капитально подставил?

— Повторяю, я раскрою это убийство, — сказал Василий. — Раскрою. Вот увидите.

— Как? — Гоша присел к столу Василия. — Как раскроешь?

— Да там делов-то на три дня. Вычислить, кого допек этот Пожарский, и схватить за руку. К тому же, поскольку имеет место хорошо оплачиваемая халтура, я намерен, дорогие мои, с вами поделиться.

— Другое дело! — Леонид оживился. — Так бы и сказал. А то «сам раскрою», «сам вычислю»…

— Куда я без вас, — льстиво пропел Василий. — Гоша в свойственной ему душевной манере пусть допрашивает потихоньку тех, на кого мы укажем, а тебе, лейтенант, мы поручим семейную жизнь Пожарского. Так сказать, интимно-бытовую сторону.

— Ты полагаешь, искать нужно там? — Леонид скептически пожал плечами.

— Нет. Я склоняюсь к тому, что злодей окопался в газете. Но проверить нужно все.

— А на кого ты мне укажешь? — Гоша взял блокнот. — Кого допрашивать?

— Желательно — всех. Для вида. Чтобы не насторожить убийцу. Так, формально — что видели, что думают, где были… А вот службу генерального директора — там четыре человека всего — тряси поосновательней. Идет?

— Или так, — задумчиво произнес Гоша. —

Когда большая батарея
Летит с седьмого этажа,
Беги, Пожарский, побыстрее,
Чтоб раздавленья избежать.

— Меня смущает «раздавленье», — честно признался Леонид. — Разве есть такое слово? Но по мысли — замечательно. И совет правильный. А про отравленное пиво ты еще не сочинил?

— Не все сразу. — Гоша задумался. — Может, так?

Когда, заради опохмелки,
Свернешь ты с честного пути,
Учти, ворованное пиво
На пользу может не пойти.

Ну как?

— Великолепно, — зааплодировал Леонид. — Просто блеск. И, кстати, очень подходит для воспитательных целей. Эти стихи обязательно нужно ввести в школьную программу.

— Ладно, — Василий стукнул ладонью по столу. — Утро вечера мудренее. Завтра начнем. Да, Гоша, меня не забудь допросить, а то неудобно получится.

— Не волнуйся, — успокоил Гоша. — Такой возможности я не упущу. Допрошу, и с пристрастием, то есть с применением пыток. Надо же иногда себе праздники устраивать.

— Давай-давай, — добродушно усмехнулся Василий. — Но вам меня не подловить, гражданин начальник. Ни в жизть. И пыток я не боюсь.

— Посмотрим. — Гоша мечтательно закатил глаза. — Это я только кажусь добрым следователем, а на самом деле — чистый зверь.


Глава 9
АЛЕКСАНДРА

— Такие вот дела, — невесело закончил свою речь Юрий Сергеевич. — Я, как главный редактор, надеюсь только на то, что суеверных среди вас немного и вы не станете забивать себе голову тем, что это дурной знак. Несмотря ни на что, мы сделаем хорошую газету. Обязательно сделаем.

— А когда станет известно, от чего умер Иван Гаврилович? — спросил кто-то из зала.

— Они сказали — завтра или послезавтра. Вскрытие, экспертиза — на это все нужно время. Но самая вероятная версия — инфаркт.

— Вот, не дали мужику вовремя опохмелиться, — укоризненно сказал кто-то.

— Позвольте мне, — с заднего ряда поднялся Неволяев. — А как у нас с названием? Не пора ли уже определиться?

— Вам не кажется, Эдуард, что сейчас, не самый лучший момент… — начал Мохов.

— Как раз наоборот, — перебил его Неволяев. — Завтра в газетах появятся заметки о нашем неприятном инциденте. И как нас там будут называть? Газета, у которой пока нет имени? Упускаем рекламную акцию.

Мохов поморщился:

— Такую рекламную акцию не грех упустить. Умерьте свой цинизм, Эдуард, прошу вас.

Неволяев пожал плечами, но остался стоять в полный рост. Оглядев зал и убедившись, что Василия среди присутствующих нет, он блеснул еще одной яркой идеей:

— А начальника безопасности, я надеюсь, после всего случившегося уволят?

— При чем здесь Василий Феликсович? — отмахнулся Мохов. — В его обязанности не входит следить за здоровьем сотрудников.

— А у меня этот Василий-гад не вызывает доверия, — продолжал паскудный Неволяев. — В высшей степени подозрительный субъект.

— У вас завтра будет возможность поделиться своими соображениями с милицией, — раздраженно ответил Юрий Сергеевич. — Да, забыл предупредить — завтра мы все должны дать показания, так что приходите на работу вовремя.

Сообщение о завтрашних допросах почему-то очень взволновало коллектив.

— Зачем? — Бухгалтер Нина Григорьевна испуганно вжалась в стул. — Зачем? Они нас подозревают?

— Никто никого ни в чем не подозревает, — постарался успокоить людей Мохов. — Таков порядок. Но если подтвердится, что причина смерти — инфаркт, никто вас допрашивать не станет.

— Почему же? — Лиза Стилль победно выпрямилась. — Пусть поработают. В редакции процветает мелкое воровство, и они обязаны его пресечь. Вчера, например, некто Неволяев обокрал мой кабинет.

— Обокрал?! — взвизгнул фельетонист.

— Не удивлюсь, если выяснится, что именно он довел бедного Гаврилыча до инфаркта. Спер у него дрель или изоленту, — спокойно продолжила Лиза. — Вот сердце и не выдержало…

— Как ты смеешь, проклятущая, — заорал Неволяев, — порочить мое доброе имя?

— Доброе? — Лиза внимательно посмотрела на Неволяева. — Не преувеличивайте. Так, средненький фельетонист с замашками клептомана.

— Средненький? — Неволяев затрясся. — А ты…

— Хватит! — Юрий Сергеевич повысил голос. — Всем нужно успокоиться. По домам, дорогие мои, по домам.

Однако никто и не думал расходиться. И тем более успокаиваться. Переизбыток адреналина в крови всегда чреват массовыми сборищами.

Лиза с Севой присоединились к шумной компании из отдела общества, а я поплелась в генеральную дирекцию. Уверена, Вася собирался поручить мне именно этот участок работы.

Мой новый знакомый Игорь Ромашин встретил меня удивленным взглядом:

— Саша? Что привело вас в наш скучный угол?

— В редакции сейчас не осталось скучных углов, — возразила я. — Везде таятся зловещие тени.

— Да бросьте! — Ромашин почему-то оглянулся назад. — Лампы дневного света — лучшая защита от приведений. А вы правда боитесь?

— Не то чтобы… — Я с любопытством огляделась. — Но… вдруг Гаврилыча все-таки убили?

— Более нелепого преступления и придумать невозможно, — заверил меня Ромашин, — кому мог помешать безобидный спившийся электрик?

— Да, так, конечно. Можно сесть?

— Конечно! — Он вскочил и придвинул мне кресло. Почему, подумала я, старательно, но безуспешно подавляя в себе чувство классовой зависти, почему у коммерсантов всегда так чисто и красиво? Почему у них такие уютные мягкие кресла и такие элегантные лампы на столах? А стеклянные журнальные столики? А торшеры из натуральной кожи?

Как будто угадав мои мысли, Ромашин принялся оправдываться:

— К нам ведь ходят рекламодатели. А для них внешний блеск превыше всего. Кто станет размещать рекламу в газете, которая ютится в грязном подвале?

— Да нет, я ничего такого… — смутилась я.

— Я же вижу, как вы смотрите по сторонам. — Ромашин придвинул ко мне вазочку с фруктами. — А вы по делу или просто так?

— Мне Пожарский предложил перейти к вам, — без запинки соврала я. — Вот и зашла на разведку.

— Вам? — Ромашин посмотрел на меня недоверчиво. — Вам? Но почему?

— А что? — Я демонстративно надулась. — Почему вы так удивляетесь?

— Да потому что вам не понравится наша работа! — завелся Ромашин. — Мы — обслуга, понимаете? Мы ползаем у ног богатеньких буратин и клянчим у них деньги. Какой нормальный журналист согласится этим заниматься?

— Но вы-то занимаетесь…

— А я — не журналист. Мне — не дано. Нет, странно, в самом деле. Какой резон вам менять свою работу, интересную, надо полагать?

— Резон? — Я поудобней развалилась в кресле и взяла из вазочки гроздь винограда. — Такое кресло дадут, и проценты от сделок. Мало?

— Мало.

— А что касается интересной работы… Вы выезжали когда-нибудь среди ночи на взорванный труп? Или на множественные ножевые ранения? Или на перестрелку братков? Нет? И не советую. Гадость страшная. А в СИЗО вы были когда-нибудь? Да наш Неволяев просто фиалка по сравнению с тем, чем пахнет в Бутырке.

— Но вы же можете избрать другой профиль. Перейти в другой отдел. Я понимаю, убийства, кровь — это все не женское дело. Так пишите о другом…

— Об искусстве, например.

— Да!

— Проблема в том, что я ничего не понимаю в искусстве. — Я виновато развела руками. — Я уже однажды пыталась переквалифицироваться в политического обозревателя. Закончилось все полным позором. Так что выбор у меня невелик — либо Бутырка, либо ваше великолепие.

— Ладно, сдаюсь. — Ромашин действительно поднял руки. — Я-то что, я буду только рад, приходите. Украсите наш мужской клуб.

— Спасибо. — Теперь настал мой черед упрямиться. — Но я еще не решила. Предложение настолько странное, что мне надо хорошенько подумать. Покажете мне, чем вы занимаетесь. И как. Нельзя послушать, как вы уговариваете рекламодателей? Ну и все такое.

— Правильнее будет поучаствовать в процессе, — задумчиво сказал Ромашин. — Попробуете мне поассистировать, идет? Как только появится подходящий клиент, я вас позову.

Все, миссия закончена, пора и честь знать. Я еще раз оглянулась по сторонам — все столы заняты, люди погружены в бумаги. Он прав, скучища смертная.

— Познакомить вас с нашими? — донесся до меня, как сквозь вату, голос Ромашина.

Ну нет. Никто не должен заподозрить, что меня интересуют сотрудники службы генерального.

— Зачем? — испуганно спросила я. — Я же пока не приняла решение. И неизвестно, чем кончится моя стажировка. Если не возражаете, я буду надоедать лично вам, раз уж вы сегодня так неосторожно мне подвернулись, а другие пусть спят спокойно.

Ромашин заверил меня, что не возражает.

А в отделе общества вовсю шла гульба — кто-то пьяным голосом уже затянул песню, кто-то взахлеб хохотал. Удивительный народ все-таки. Где приличествующая случаю скорбь? Где раздумья о скоротечности жизни?

Лиза протянула мне стакан, кивнула на стол с простенькой закуской — колбаса, сыр, яблоки.

— Говорят, «Русский почтальон», — шепнула она. — Тебе нравится?

— Что? — не поняла я.

— Название газеты. По-моему, неплохо.

— А по-моему, не в масть, — подал голос Сева, который, как обычно, примостился у Лизиных ног. — Откуда русский? Политический обозреватель — полунемка, полуполька Стилль, зам главного — хохол Колос. Все вместе в сумме дает «русский».

— Скажи спасибо, что не «Золотарь». Танцы скоро?

— Свинство, конечно, устраивать пьянки, — согласилась Лиза. — Но давайте, для очистки совести, считать, что это поминки.

— На поминках так не хохочут.

— Еще как хохочут, — опять встрял Сева. — Все зависит от количества водки.

— Слушай! — Лиза заговорщически наклонилась ко мне. — Ты ведь знаешь этого охранника? Да? И не охранник он никакой. Да?

— Почему ты так решила? — Лизин вопрос мне совсем не понравился. Если она заподозрила неладное, то и другие могут.

— Потому что видно, что вы настроены на одну волну. Так с незнакомыми или малознакомыми не разговаривают и не смотрят на них так.

— Надеюсь, ты ни с кем не делилась своими наблюдениями? — жалобно спросила я.

— Ну знаешь! — Лиза больно ударила ни в чем не повинного Севу коленкой по макушке. — За кого ты меня принимаешь?

Я схватила со стола яблоко и яростно вгрызлась в него. Хруст получился на удивление громким и звонким.

— Она ест стакан? — спросил Сева с пола. — Скажи, чтобы лучше пережевывала, а то крупные куски стекла могут поцарапать желудочно-кишечный тракт.

— Что тебе сделал бедный фрукт? — Лиза посмотрела на меня с осуждением. — И кто тебя так разозлил?

В принципе, думала я, доедая яблоко, Лиза могла бы оказаться неплохим помощником. Одной мне ненавязчиво познакомиться с четырьмя сотрудниками службы генерального будет почти невозможно. Во всяком случае, я бы на их месте заподозрила неладное. Так что вполне логично поделить нагрузку с Лизой. Правда, Вася ни за что не согласится привлекать к делу посторонних. Так ведь мы ему ничего не расскажем…

Я пихнула Севу:

— Всеволод, оставьте нас на пару минут. Срочный женский разговор.

Сева потер спину и заскулил:

— Почему меня весь вечер бьют ногами? По голове, по спине? Вы обалдели, девки?

— Не бьют. — Лиза положила ему руку на лоб. — А слегка трогают. Но если ты не отползешь, будет плохо.

— Срочных женских разговоров не бывает, — все еще сопротивлялся Сева. — Тем более на пару минут. Женские разговоры длятся от пяти часов до трех суток.

— Сева! — В голосе Лизы зазвучал металл. — Ты меня знаешь!

Сева покорно отодвинулся на два метра и затих.

— Он — капитан МУРа, — трагическим шепотом сказала я на ухо Лизе. — Его нанял Пожарский.

— Нанял? Зачем?

— Потому что Пожарского дважды пытались убить. Если бы не Гаврилыч, то сегодня мы оплакивали бы генерального.

Не успела я договорить, как стены задрожали от громового хохота, доносившегося из коридора.

— Да, — Лиза вздохнула, — оплакивать мы умеем. Так Гаврилыча что — отравили?

— Да, он спер бутылку пива из холодильника Пожарского. Вася говорит — туда накачали яда.

— Ой! — Лиза зажала рот рукой. — Он ведь и нас угощал!

— Предположительно, убийца окопался в службе генерального.

— Так давай их позовем? — оживилась Лиза. — Ничто так не сближает и не срывает маски, как общие пьянки. Я правильно говорю?

— Правильно. Но важно, чтобы они не насторожились. Не спугнуть, понимаешь?

— Нет, ты меня сегодня просто затравила. — Стилль подмигнула обиженному Севе. — Пойдем прогуляемся, истерик? Позовем в гости тех, кто еще торчит в редакции.

— Это еще зачем? — недовольно поморщился Сева. Действительно, в комнате и так было невыносимо тесно.

— Затем, что в такой божественный вечер не должно быть несчастных и одиноких. Не жадничай, Всеволод. Представь, сидел бы ты сейчас один-одинешенек, грыз сухарик и запивал водичкой из-под крана… Пошли, жадюга, осчастливим какого-нибудь полуночного труженика пера.

Лиза с Севой вернулись минут через пять. А с ними — все тот же Ромашин (он приветливо помахал мне рукой, а я старательно сделала вид, что страшно удивлена его появлением) и еще парочка таких же рослых, светловолосых и весьма привлекательных мужиков. Надо же, как меняются люди, когда вылезают из-за письменных столов. Полчаса назад, глядя на их вспотевшие от усердия макушки, я и помыслить не могла, что они такие красавцы. По экстерьеру, что ли, Пожарский подбирал себе службу? Ах да! К ним же клиенты ходят, любящие красоту и блеск.

— Господа! — Лиза три раза хлопнула в ладоши. — Совершенно случайно, в темноте коридоров, мы с Всеволодом… Где он? А! Вот! Поприветствуем Всеволода, прошу! Так вот, мы встретили этих восхитительных молодых людей. Представляете? Пока мы здесь развлекаемся, они, наоборот, проливают кровавый пот и трудятся, трудятся, трудятся, как рабы на плантации сахарной свеклы… то есть, извините, тростника. Да, точно, там свекла не растет. Итак, внимание, наши гости Николай, Владимир и Игорь. Ура! Поприветствуем трудоголиков наших дней. А каждый трудоголик — что? Правильно, стремится стать алкоголиком. И потому — водки гостям, и побольше.

Я затаив дыхание слушала Лизин бредовый монолог и наслаждалась. Хай-класс! Могу представить себе, как в темноте коридоров она безошибочно и совершенно случайно нашла дверь коммерческой службы, заглянула туда — и вот трое из четырех подозреваемых перед нами. Пора приступать к работе.


Глава 10
ВАСИЛИЙ

Как всегда в первой половине ночи, старшему оперуполномоченному снилась Саня. Она тихо и смиренно заглядывала ему в глаза и повторяла: «Ты прав, Васенька». А он грозил ей пальцем и говорил: «Что б мне — ни-ни, поняла?» И Саня кивала: «Поняла. Как скажешь».

Так что телефон зазвонил совершенно не вовремя. Василий нащупал в темноте трубку, кашлянул в подушку и рявкнул:

— Какого черта, я в отпуске!!! — Получилось хорошо — грозно и доходчиво.

— Извините, Василий, ради бога, уже поздно… — Трубка страдальчески задышала.

«Не из управления, — подумал Коновалов. — У нас таких интеллигентных голосов с роду не водилось».

— Кто это? — спросил Василий хриплым со сна голосом. — Кто говорит?

— Это Мохов. — Послышалось деликатное покашливание. — Еще раз прошу прощения…

— Что случилось? — Василий дотянулся до выключателя и зажег свет. — Что?!

— Понимаете, — продолжал мяться Мохов. — Не уверен, что потревожил вас не зря… Возможно, я ошибаюсь…

— Да говорите же! — в нетерпении крикнул Василий.

— Я заметил еще вчера, но сам себе не поверил. Но сегодня вечером я имел возможность удостовериться… Короче, в моих бумагах тоже кто-то рылся. Как и у Валентина. И в вещах.

— О, блин! — Василий хотел сказать: «Какого же фига вы звоните среди ночи? Неужели нельзя подождать до утра», но вовремя вспомнил о сумме обещанного гонорара и смягчил формулировку. — Я понял, Юрий Сергеевич, завтра с утра займусь вашими проблемами. Точнее, уже сегодня.

— Это еще не все. — Мохов трагически засопел в трубку. — Мне сейчас звонили из милиции… Десять минут назад в моей квартире сработала сигнализация.

— И?

— Они приехали, но никого не застали. Но сказали, что замок пытались вскрыть. Вот такие дела.

— А вы сейчас где, в редакции? — уточнил Василий.

— Да.

— Мне приехать прямо сейчас?

— Нет, что вы! — запротестовал Мохов, но в его голосе явственно слышались сомнения.

«Сейчас передумает, — с отвращением сказал себе Василий. — Сейчас потребует, чтобы я явился».

Повисла тяжелая пауза.

— Хорошо. — Старший оперуполномоченный, кряхтя, сел в постели. — Я сейчас приеду.

— Стоит ли? — Мохов не смог скрыть радость. — Очень любезно с вашей стороны.

Главный редактор быстро бросил трубку.

«А отпуск удался, — отметил Василий. — Ноябрь, холод, грязь, дожди, труп электрика, бессонные ночи. Именно так я и мечтал отдохнуть. И, похоже, простенькая халтурка оборачивается серьезными проблемами. То-то Леонид обрадуется».

Мохов встретил Василия при входе в здание редакции. Сонный вахтер изо всех сил таращился на них и, прикрывая рот ладонью, с подвыванием зевал.

— Спасибо! — Главный редактор долго тряс Василию руку. — И простите меня. Я, знаете ли, растерялся.

Они поднялись в кабинет и присели все у того же журнального столика.

— Рассказывайте поподробнее. — Василия познабливало от недосыпа. — И… коньячку, что ли, налейте.

— Вот, пожалуйста, угощаетесь. Лимончику? Так вот, видите стопку документации? Я точно помню, что самые срочные бумаги вчера положил сверху, чтобы утром с них и начать. А сегодня утром они оказались в середине папки. И еще — мои рубашки… В шкафу… Я всегда держу на всякий случай несколько чистых рубашек, ну, пригласят к инвесторам или приедет важная делегация. Бывает, так набегаешься к середине дня, что рубашка превращается в тряпку. А тут — все под рукой, переоделся — и порядок. Так вот — видите?

Мохов достал из шкафа светло-кремовую рубашку и показал Василию угол воротника.

— Видите желтое пятно? Как будто кто-то грязным пальцем подержался.

— Его точно не было раньше? — спросил Василий, рассматривая пальцевую отметину.

— Точно. Я позавчера вечером гладил эту рубашку. Жена в командировке, приходится самому.

— Очень хорошо. — Василий ободряюще улыбнулся Мохову, хотя ничего хорошего в сложившейся ситуации не видел. — По крайней мере, хоть какая-то ясность. Значит, мы имеем дело с вашим общим врагом, а это, согласитесь, уже кое-что.

«Что — кое-что? — мысленно возразил себе Василий. — Как все было просто — коммерческая служба, всего четыре человека. А теперь… И еще труп электрика я на управление повесил».

— Да, — обрадовался Мохов. — Наших общих врагов вычислить легче. Они очевидны. Я полагаю, это руководство «Вечернего курьера». Я увел оттуда творческую команду, Валентин увел у них часть денег. Много денег. Так что…

— Ладно. — Василий со стуком поставил рюмку на столик. — Утро вечера мудренее. Давайте, провожу вас домой, а завтра приступим.

Мохов, казалось, только того и ждал.

К дому главного редактора они подъехали еще в темноте, хотя по прикидкам старшего оперуполномоченного уже пора было бы и рассвести. Василий автоматически поднял голову и посмотрел на чердачные окна.

— Вряд ли. — Мохов проследил его взгляд. — Не везде в таком избытке валяются радиаторы.

— Здесь и кирпич сгодится, — сказал Василий и тут же спохватился: — Шучу.

— Да, понимаю. — Мохов невесело улыбнулся. — У меня тоже есть чувство юмора.

Василий аккуратно приоткрыл дверь подъезда, заглянул внутрь, осветил фонариком темную лестницу:

— А что у нас с лампочками?

— Утром еще была, — почему-то шепотом ответил Мохов.

— Ну, вперед! — Василий шагнул в подъезд, как в прорубь. Черт побери, так он вместе с ними станет шарахаться от собственной тени.

Они поднялись на лифте на пятый этаж.

У двери Мохова, привалившись спиной к косяку, дремал молоденький милиционер.

— Просыпайся, служивый, — шепнул Василий ему в ухо. — Подъем.

Милиционер испуганно вскочил и схватился за кобуру.

— Тихо-тихо-тихо. — Василий похлопал его по плечу и показал удостоверение. — Свои. Рассказывай.

— Сработала сигнализация, — затарахтел милиционер. — Мы приехали — дверь закрыта, замок попорчен. Обошли дом — окна в квартиру закрыты. Позвонили хозяину — он сказал, что дверь вскрывать не надо. По нашим правилам, нужно дождаться хозяев и проверить, нет ли в квартире кого. Может, он дверь открыл и там затаился.

— Пойдем проверим, — кивнул Василий. — Приглашайте гостей, Юрий Сергеевич.

Мохов подошел к двери, прислушался и шепотом спросил:

— Открывать?

— Секундочку. — Василий отодвинул его плечом и присел на корточки перед замком. — Да, ковыряли. Грубо ковыряли. Открывайте. А лучше — дайте-ка мне ваш ключ.

Мохов протянул Василию ключи.

— Противно. Даже не предполагал, как это неприятно, когда в твою квартиру залезают чужие люди.

— Никто в вашу квартиру не залезал, — помотал головой Василий.

— Почему вы так думаете?

— Потому что вот эта лампочка на вашей двери недвусмысленно намекает всем потенциальным ворам, что квартира — на сигнализации. Профессионалы предпочитают обходить такие квартиры стороной. Я уже не говорю о том, что время для кражи было выбрано в высшей степени неудачно. В половине первого ночи хозяева почти всегда дома.

— Лампочка говорит как раз о том, что дома никого нет, — вяло возразил Мохов.

— Правильно, но для того, чтобы увидеть лампочку, нужно было сюда приехать.

Василий с некоторым трудом отпер дверь и первым шагнул в квартиру.

— А теперь смотрите внимательно, Юрий Сергеевич. Ничего здесь не изменилось? Вещи на прежних местах?

Мохов огляделся и кивнул:

— Все на месте.

— Вот и отлично. — Василий прошелся по квартире, заглянул во все помещения. — Пусто и безопасно. На всякий случай заприте дверь на щеколду. Спокойной ночи, и позвольте откланяться. Еще успею поспать пару часов.

— И подпишите вот здесь. — Юный милиционер сунул Мохову какую-то бумагу. — Спасибо.

— Вам спасибо. — Мохов расписался не глядя.


…Василий появился в редакции только к двум часам дня. Повсюду, как бы в память о Гаврилыче, бродили похмельные журналисты. Все жаловались на вчерашнее, говорили, что «надо было остановиться до часу ночи» и что «закуски не хватило, вот в чем дело».

— Как вам повезло, — с завистью сказал Василию Сева Лунин, — что вы вчера не остались на сейшн. У меня лично не голова, а церковный колокол.

— Ничего, я ночью свое добрал, — утешил Лунина Василий. — А подружка ваша где?

— Лиза? Саня? Впрочем, они обе в буфете.

Саня сидела на диване, вжавшись в спинку и закутавшись в мужскую зимнюю куртку размера шестидесятого.

— Звезда моя! — воскликнул Василий, устремляясь к ней. — Практически свет очей моих! Ты здесь!

— Ой, Васька. — Она слабо икнула. — Я работала почти всю ночь и очень устала.

— Статью сочиняла? — Василий подсел к ней, и Саня удобно привалилась к его плечу.

— Не совсем. Скорее собирала материал для будущей статьи. Немножко приду в себя и представлю тебе подробный отчет.

— Послушай. — Василий наклонился к ее уху. — Только не вопи, не выкрикивай: «Мамочки!» Ладно? Твоего редактора сегодня ночью пытались обокрасть. Или убить.

— Ой! — вскрикнула Саня. — Мамочка!

Лиза Стилль, сидящая неподалеку, резко обернулась.

— Это я ее пощекотал, — пояснил Василий. — Не смог удержаться.

— Помочь? — спросила Лиза у Саши. — Или сама справишься?

— Сама. — Саша схватила Василия за запястье. — Рассказывай!

— Орать больше не будешь?

Она помотала головой.

— Начну с главного — я спал. Смотрел сны про нас с тобой. То есть спал сладко.

— Знаю-знаю, — кивнула Саня. — Наизусть знаю твой любимый сладкий сон. Он называется «Задержание». Я отвлекаю бандитов, а ты нападаешь на них сзади. Да?

— Вроде того. Значит, нападаю я на них сзади, а тут звонит твой Мохов. Он, по всему видно, человек мужественный, но трусливый. Нашел на своем столе бумажку в неположенном месте и чуть не сдох от ужаса.

— Ой! — опять вскрикнула Саша и закрыла рот ладонью.

— Саня. — Василий укоризненно покачал головой. — Ты же обещала. Что ты орешь, как на футболе?

— А что там с Юрием Сергеевичем?

— Дурацкая история. В замке ковырялся не профессионал. Его замок открыть — два раза плюнуть. Но самое интересное здесь вот что — человек, который пытался вскрыть замок, точно знал, что Мохова нет дома.

— Вась! Но ведь и наши подозреваемые сидели здесь долго. С нами. Значит, мы на ложном пути?

— Не знаю, — честно признался Василий. — Не исключено. Но все равно рассказывай.

— Вчера удалось войти в контакт с тремя из четырех подозреваемых. Я окучивала человека по имени Володя Шелест. Ничего, приятный. Володя как Володя. Видно, что бабник и очень сильно в себе уверен. В принципе, Васька, мне такие не нравятся.

— Да? — с сомнением промычал Василий. — Какие «такие»?

— Такие… хозяева жизни. Он, когда выпил прилично, вдарился в философские беседы — о смысле жизни, например. По его версии, жизнь нам дана для наслаждений.

— Для каких наслаждений? — насторожился Василий.

— Для любых. Он так и сказал. Сибарит, одним словом.

— Но ты, конечно, объяснила ему, что он не прав и что истинное счастье — в труде?

— Конечно.

— И где сейчас этот философ?

— Думаю, дома. Что для журналистов тяжело, то для коммерсантов — смерти подобно. Они же слабаки, им наши дозы — приговор. Он про маму свою мне рассказывал, она в Саратове живет. Про учебу в автодорожном институте. Про то, что собаку хочет завести.

— Болонку? Или левретку? — недоброжелательно спросил Василий.

— Почему? Добермана. Еще он очень уважительно отзывался о Пожарском — типа, он всему нас научил, он — умнейший и добрейший, чуть ли не отец родной.

— А ты бы хотела, чтобы он под шумок рассказал тебе о том, как подсыпал отраву в его пиво?

— Нет, но я ж его за язык не тянула. Так, болтали ни о чем. Он сам начал.

— Подозрительно, — мрачно протянул Василий. — Очень подозрительно.

— Да нет. Просто я ему рассказывала о Мохове, а он мне — о своем начальнике. Вполне естественно.

— А остальные двое?

— С одним весь вечер кокетничала Лиза. Ты бы видел, Васька, как он серьезно завис! Просто у ног ее ползал.

— И за коленки хватал.

— Нет, Лизу не схватишь, — с уважением сказала Саша. — У нее с этим делом строго.

— Подожди… — Василий посмотрел на Сашу внимательно. — А при чем тут Лиза? Ты что — ей все рассказала?

— Да нет. — Саша спрятала глаза. — Так случайно получилось. Просто Николай к ней приставал, а я наблюдала. А потом я смогу по-нашему, по-женски выведать у Лизы все, что было. Правильно?

— Смотри! — Василий строго погрозил ей пальцем и переключился на Лизу: — Лизавета! Я слышал, вы вчера пользовались сокрушительным успехом?

— Как всегда. — Лиза томно развернулась. — По-другому и быть не могло.

— Не могло?

— Зачем отрицать очевидное? Мною не интересуются только педики и идиоты. Собственно, и я ими не интересуюсь. А вы, милейший, надеюсь, готовы отдать мне должное?

Василий достал из кармана горсть мелочи:

— У меня только восемь рублей.

— Фу. — Лиза презрительно дернула плечом. — Ваши казарменные шуточки вызывают оскомину. Как вас только Саня терпит?

— Любая женщина инстинктивно тянется к тому, кто может ее защитить, — серьезно заметил Василий. — А я как-никак отвечаю за безопасность.

— Любых женщин не бывает, — возразила Лиза. — Все разные. И тянутся все в разные стороны. К тому же — защищать тоже можно по-разному. Настоящие защитники — это…

— …это адвокаты, — перебил ее Василий. — Те еще твари. Но вы правы, некоторые женщины их просто обожают. Не сомневаюсь, что из корыстных соображений.

— Нет, защитник в истинном смысле этого слова — это тот, кто может оградить женщину от непристойных посягательств, — возразила Лиза.

— Ну-у, это не вопрос. — Василий поиграл мускулами. — Где ваш вчерашний поклонник? Сейчас я проведу скорняцкие работы и преподнесу вам его шкурку. Или вы предпочитаете чучела?

— При чем здесь поклонники? — Лиза начала терять терпение. — Вам сто лет назад была указана цель — так займитесь наконец.

— Фельетонист? — догадался старший оперуполномоченный. — Так я его вроде приструнил.

— Приструнили? — Лиза засмеялась. — Видимо, Макаренко из вас неважный. Сегодня ночью эта сволочь в тюбетейке опять залезала ко мне в кабинет. Ну? Как вам это понравится?

— И что он спер на этот раз?

— Ничего. Потому что он, видимо, промышляет в основном пищевыми отходами. А ничего такого у меня не было. Но сам факт? Мне неприятно, что какой-то извращенец трогает своими грязными руками мои вещи.

— Вы его видели? — Василий смотрел на Лизу не мигая. — Неволяева? В своем кабинете?

— Нет. Но больше-то некому. Пока мы все… это, как сказать, поминали Гаврилыча, фельетонист шатался по коридору. Его, слава богу, не позвали, но он времени даром не терял.

— Вы хотите сказать, что в течение всего вечера никто из вашей компании не выходил из комнаты? Ни разу? — недоверчиво спросил Василий. — Пили много, а из комнаты не выходили? Ни, извиняюсь за выражение, позвонить, ни, пардон, руки помыть?

— Почему же, руки мыли. Не свиньи же, в самом деле.

— Ладно, — Василий встал, — мне пора. Лечитесь, девушки, и впредь не советую вам так злоупотреблять.


…При входе в управление Василий столкнулся с Гошей.

— Вот те раз! — Следователь разочарованно всплеснул руками. — А я еду тебя допрашивать. Ну-ка, братец, обратно.

— Допросы отменяются. — Василий взял Гошу за плечи и, развернув на сто восемьдесят градусов, втолкнул в дверь. — Потому что тактика меняется.

— Как отменяются? — Гоша попробовал вырваться. — А зачем я надел чистую рубашку и новые носки?

— Значит, так. Допросы отменены в связи с тем, что убитый, как показала экспертиза, скончался от инфаркта.

— Да ты что?! — Гоша хлопнул в ладоши. — Экспертиза показала? Ну, против науки не попрешь. Я как раз только что закончил изучать заключение экспертов. Точно! Так и написано — инфаркт. Ну и еще какие-то глупости, я на них даже внимание не обратил. Мол, смерть наступила в результате скоротечного отека легких по причине принятия внутрь сильнодействующего отравляющего вещества из разряда… не хочу даже повторять эту чушь. Наши эксперты давно раздражают меня своей мнительностью.

— Гошечка! — Василий молитвенно сложил руки. — Я должен покаяться.

— Ты?! — Гоша прислонился спиной к стене и вытаращил глаза. — Ты? О боже! Ты все-таки кого-то замочил? Хочешь, чтобы я оформил тебе явку с повинной?

— Нехороший труп я вам притащил. — Василий виновато наклонил голову. — Совсем плохой труп. И дела в Саниной редакции творятся неприятные.

— Да ладно. — Гоша похлопал старшего оперуполномоченного по плечу. — Мы уже смирились. И Леня уже отошел. И к трупу твоему мы привязались всей душой. Электрик все-таки, рабочая кость, а не журналист какой.

— Сегодня ночью пытались влезть в квартиру к их главному редактору. Тоже кое-как, непрофессионально — замок расковыряли, а дверь так и не открыли. Хотя замок несложный, я бы вскрыл на раз.

Гоша посерьезнел.

— Но что самое противное — в Санином кабинетике тоже побывали. Мохов — их главный редактор — считает, что все это происки их коллег из прежней редакции. Они же уходили оттуда со скандалом и сильно тех подставили. Если он прав, то мы имеем дело с мстителем, а это совсем плохо. Потому что отдает маниакальностью. А я, как тебе известно, по маньякам не работаю, меня от них тошнит, и я в них ничего не понимаю. Мне бы нормального убийцу с правильными инстинктами.

— А Саня? — Гоша разволновался. — Ей-то ничего не угрожает?

— Хотелось бы надеяться. Но ты же знаешь нашу отважную подружку — ее теперь оттуда никаким домкратом не вытянешь. Как же — друзья в опасности!

— И что же? — Гоша почесал затылок. — Раз уж ты к нам вырвался, пойдем набросаем план действий. Зосимова припашем.

Рассказ Василия о ночных событиях, а также о тревожных наблюдениях Лизы почему-то очень развеселил Леонида.

— Шустрый парень, — одобрительно заметил он. — Куда он так гонит-то, хотелось бы спросить? А раньше чего выжидал? Нет, что-то здесь не то. Сначала тихонечко, незаметненько изучал имущество Пожарского. Причем аккуратен был, гад, как операционная медсестра. Никаких следов не оставлял, и только такой патологический тип, как Пожарский, смог заметить его вторжение. И вдруг — у Мохова бумажки сложил не в том порядке, квартиру, стоящую на сигнализации, пытался вскрыть… Откуда такое разгильдяйство?

— Правильно, — согласился Василий. — Фиксируем первый вопрос: куда он так спешит? И почему? Вероятно, что-то случилось, и это что-то его подгоняет. Что касается сегодняшней ночи, то здесь как раз все логично. Обстановка в высшей степени благоприятствовала — полная редакция народа, и все пьяные.

— Нет, — Леонид продолжал сомневаться. — Он вдруг изменил себе, стал нарываться. Он ведет себя не просто неосторожно, а глупо. Смотрите — придумка с батареей чем хороша? Тем, что практически исключает возможность серьезного расследования. Допустим, он не промахнулся и прибил Пожарского. Что думают местные менты? То же, что и мы сначала, — бомжи, наркоманы, отмороженные подростки. Ну, прошерстят их, ну, потрясут, может, даже выберут кого-нибудь, кто у местного отделения в печенках сидит, и повесят на него эту батарею. Все, преступление раскрыто.

— Правильно, — согласился Василий. — Местные менты ведь понятия не имели, что Пожарский уже заподозрил неладное.

— Не только менты, но и наш злодей этого не знает. Пожарский сказал об этом Сане только за день до покушения. А мог ведь и не сказать. И после удара батареей по голове уж точно не сказал бы. Хорошее, чистое, неловленное убийство. И вдруг он кардинально меняет тактику — яд в пиво, попытка вскрыть дверь Мохова… Он как будто провоцирует серьезное расследование и обрекает себя на то, что начнут прочесывать все окружение Пожарского и Мохова. Не понимаю — зачем ему это? Сначала он хотел выйти сухим из воды, тщательно все продумал и вдруг попер на рожон. Так не бывает.

Сыщики замолчали, уткнувшись в свои блокноты.

— Разозлился, что у него ничего не вышло, — неуверенно сказал Гоша. — Впал в истерику. К тому же такой чистый и неловленный финт, как батарея, можно использовать только один раз.

— Слишком просто, — опять заспорил Леонид.

— Пожалуй. — Гоша обеими руками нервно взлохматил волосы, отчего стал похож на дикого гнома. — Вряд ли мы сейчас додумаемся до разгадки, ой, вряд ли. Если мы правильно грешим на банду из «Вечернего курьера», то есть на этих ребят со звучными фамилиями — Серебряный и Первозванный, то у них мотив однозначно есть.

— Положим, мотивы у них разные, — возразил Леонид. — Объект один, а мотивы разные. Первозванный мстит за оскорбленную невинность, а Серебряный — за украденные деньги.

— Неважно. — Василий принял решение. — Для начала я намерен пугануть Серебряного, вдруг подействует? В конце концов, Пожарский нанял меня для того, чтобы себя обезопасить. Как думаете, получится у меня напугать крупного воротилу издательского бизнеса?

— Ты, Вася, — грустно сказал Леонид, — относишься к тому типу высоких профессионалов, которые могут напугать кого угодно.

— Точно, — подтвердил Гоша. — Причем одним своим внешним видом. Даже ракетная установка бледнеет и падает в обморок, когда ты попадаешься на ее пути.

— Вот и чудненько, — обрадовался Василий. — Я поработаю чучелом, а Леонид пусть пока прощупает этого Первозванного.

— Хорошо бы с ним познакомиться, — задумчиво сказал Гоша. — Посмотреть на него, послушать, оценить объект. В разговоре нужно как бы между прочим упомянуть фамилию Пожарского и посмотреть на его реакцию. Как правило, такие неуравновешенные психи не умеют себя контролировать.

— Ты рассчитываешь на то, что Первозванный зальется слезами, начнет рвать на себе волосы и проклинать Пожарского последними словами? — ехидно поинтересовался Леонид.

— Наоборот. Если Первозванный и есть наш главный злодей, то он должен изображать полное равнодушие. Когда замысливают убийство, не рассказывают на каждом углу, как ненавидят будущую жертву. Логично?

— Ладно, — покорно кивнул Леонид. — Я все понял, схожу. А жена Пожарского вас больше не интересует?

— Почему? — удивился Василий. — Интересует. По словам Пожарского, только она знала, когда он поедет проведывать рабочих на новую квартиру. Даже водитель не знал. А мститель, заметьте, приехал точно к сроку, всего и успел, что выкурить три сигареты. Так что — к жене, лейтенант. Тем более, говорят, она — красавица. И ты у нас мужчина хоть куда.

— Только не навязывайте мне интим! — возмутился Леонид. — К тому же я не люблю безутешных вдов.

— Типун тебе на язык! — прикрикнул на младшего оперуполномоченного Гоша. — Она еще не вдова, а только в резерве.

— Чужих жен не люблю еще сильнее, — сказал Леонид.

— А я люблю, — мечтательно закатил глаза Василий. — Они такие ласковые, как правило.

— Сане расскажи, — посоветовал Леонид. — Или нет, не отвлекайся от работы, я сам расскажу.

— Я тебе расскажу! На работе лучше сосредоточься, то есть на жене Пожарского. И поторопись, потому как женская красота — явление быстро проходящее. Годик-другой протянешь, и все, привет, тебе достанется дряхлая развалина. А когда закончишь с женой — отправляйся в логово врагов. Понятно?

— То есть возвращаться сюда? — Леонид многозначительно посмотрел на Василия.

— Нет, милый, поедешь в редакцию «Вечернего курьера»… Первозванного рассматривать.


…В редакции, как обычно, царила суета. Уже пришедшие в себя после вчерашнего журналисты взялись наконец за работу. До выхода первого номера оставалось еще три дня, у всех было ощущение, что времени катастрофически не хватает.

Саша тоже с озабоченным видом сидела за компьютером и быстро стучала по клавишам. Но стоило Василию заглянуть в дверь, как она немедленно бросила работу, втащила его в комнату и плотно закрыла дверь.

— Значит, слушай. У нас остался один неопознанный, то есть неизученный сотрудник службы генерального, ну, который не был на вчерашней пьянке. Хмырь замшелый. Ему шестьдесят лет, бывший полковник, ходит исключительно строем…

— С кем? — уточнил Василий.

— Ни с кем. Сам ходит, — не поняла Саша.

— Саня, ты же писатель, — вздохнул старший оперуполномоченный. — И просто обязана знать значение слов. Ходить строем в одиночку — это все равно что делать предложение руки и сердца самому себе. Вот так встать перед зеркалом и сказать: «Будьте моим мужем».

— Женой, — поправила Саша.

— Почему?

— У тебя не может быть мужа, а может быть только жена. Ты же мужчина.

— А у него?

— У кого?

— У того, кто в зеркале. Там же тоже мужчина.

— Не суть, — отмахнулась Саша. Я имела в виду, что этот полковник — типичный солдафон, все делает по графику, как робот. И зовут его так же — Роберт. Видимо, его родители чувствовали, что родится нечто машинообразное.

— Саня, не отвлекайся! — взмолился Василий.

— Я и не отвлекаюсь. Короче, этот Роберт Иванович на контакты не идет, даже на Лизу не клюнул.

— Опять Лиза?! Зачем она к нему полезла?

— А на спор, — выкрутилась Саша. — Я сказала, что на свете есть мужчины, на которых она не произведет впечатления. Она сказала, что таких нет. Мы поспорили. И она пошла к Роберту.

— Не произвела? — уточнил Василий.

— Нет. Он все время жевал и рассказывал о своей жене. Лизе! Ты представляешь?

— А что такого?

— То! Все нормальные мужики в присутствии Лизы не только не говорят вслух о своих женах, но и вообще забывают, что они у них есть. А это Роберт… «Вам, — говорит, — девушки, надо меньше курить и больше заниматься домоводством». Как тебе? С Лизой, Вася, с Лизой (!) полчаса обсуждал способ приготовления молочной лапши. Вот и все.

— Теперь я тебе нарисую маленький портретик, а ты сравнивай. И с вашими вчерашними плейбоями — Игорем, Вовой и Колей — в том числе. Наш злодей — человек злой, упертый, хитрый, нервная система очень подвижная, со стрессом справляться не умеет, о чем свидетельствуют окурки на чердаке. А, да! Кто из них курит?

— Все.

— А «Парламент» кто?

— По-моему, никто. Роберт курит «Яву», а остальные что-то модно навороченное. Типа… Я уточню.

— «Беломора» не было, и он купил сигареты «Друг», — пробормотал себе под нос Василий. — Так кто из них похож на портрет, который я тебе нарисовал?

— Никто, — подумав, сказала Саша. — Никто.

— Ладно, девочка, пришло время мне самому с ними познакомиться.

— Под каким соусом?

— Под соусом зачета по технике пожарной безопасности. У меня все инструктаж пройдут, будьте спокойны!


Глава 11
ЛАРИСА

Последнее время Крысь вел себя подозрительно тихо. Но Ларисе было тревожно. Затишье перед бурей зачастую страшнее самой бури, это она точно знала. Не верила, что Крысь успокоился окончательно, одумался и теперь наконец перестанет ее терзать. И все же Лариса чувствовала огромное облегчение, как после высокой температуры или после бега на четыреста метров. Она почти наслаждалась новой жизнью и нежным Крысем. Вот только надолго ли?

Их последний, недельной давности, скандал чуть не закончился дракой.

— Я устала! — кричала тогда Лариса. — Я устала, понимаешь?

— Отчего же? Работаешь много?

— У меня такое чувство, как будто ты хочешь меня извести. И не любишь ты меня совсем. Не зря же говорят: «Жалеет, значит, любит». А ты…

— Жалеют своих женщин. К тому же ты мало приспособлена для жалости. — Крысь, как только они начинали ругаться, вылезал из постели и уходил в свое кресло. Злые разговоры у него получались лучше, когда Лариса была на расстоянии. Вот и тогда так было: она по одну сторону журнального столика, он — по другую, как по разные стороны барьера. — А про лживость народных поговорок мы уже как-то говорили. И эта тоже никуда не годится. Потому что жалость требуется как раз для тех случаев, когда любовью и не пахнет. Как заменитель сахара. Вроде тоже сладко, но вкус совсем другой. Ты позволишь, если я все-таки буду тебя любить? А все остальное, так и быть, пусть достается твоему мужу, пусть он тебя жалеет, холит, нежит и денег тебе дает.

— Пусть. Он никогда и не отказывался, и для того, чтобы меня пожалеть и понежить, твоих разрешений ему не требуется. Знаешь, он очень сильно устает в последнее время, — не к месту сказала тогда Лариса, понимая, что подливает масло в огонь. — Я вижу, я чувствую.

— А! — обрадовался Крысь. — Тогда ты его пожалей. Ты же это дело любишь.

— У вас там грядут перемены? Да? Вы затеваете новое дело?

— Никакого «мы» нет и быть не может. У нас с ним слишком разные весовые категории. Он — да, затевает, срывает нас с насиженного места, тянет в какую-то авантюру.

— А ты не ходи с ним, — посоветовала Лариса. — Сиди себе спокойно на старом месте.

— Нет уж! — Крысь показал ей кукиш. — Пусть будет у меня под присмотром.

— Ты за ним присматриваешь? Вот как интересно! — Лариса закурила. — На самом деле, наблюдая за ним, ты следишь за мной.

— Ты мне льстишь. Я не могу похвастаться столь богатой фантазией, и мне трудно разглядеть твое отражение в нем. Я предпочитаю придерживаться мнения, что ты — это ты, а он — это он.

— Зачем же ты тогда за ним наблюдаешь?

Крысь не ответил.

— Так что же у вас там за новое дело? Или авантюра, как ты говоришь. Что-то серьезное? Он изменился, волнуется, плохо спит…

— О! Вот с этого места поподробнее, — перебил Крысь. — Про «спит» мне особенно интересно. Плохо спит — это как? Это когда не с тобой?

— Перестань!

— Скажи, а мы ни про что, кроме твоего мужа, поговорить не можем? Обязательно все время его поминать? Нет, если ты считаешь, что нам лучше все время быть втроем…

— Положим, разговоры про моего мужа всегда затеваешь ты.

— Нет, я затеваю разговоры про его жену. Или ты, как любительница поговорок, будешь настаивать на том, что муж и жена — одна сатана?

— Эта народная мудрость тебе тоже не нравится?

— Эта не нравится особенно. Скажи, любимая, если бы у тебя не было такого замечательного мужа, ты бы снизошла до старика Крыся?

— Конечно, — торопливо ответила Лариса и удивилась сама себе. — Разумеется.

— Да, — сморщился Крысь. — Мой номер два. Второе почетное место. Только серебряным призерам всегда бывает обиднее всех.

— Ладно. — Лариса начала одеваться. — Пойду. Уже поздно.

Крысь не двинулся с места. Что-то новенькое — раньше он всегда провожал ее до двери. «А вдруг все идет к завершению? — подумала Лариса. — Может, это к лучшему».

Чудеса начались через несколько дней. Им все никак не удавалось встретиться — то Крысь не мог вырваться с работы, то Лариса отвлекалась на ремонт. Она почти каждый день ездила на новую квартиру, отвозила туда то плитку, то краску. Крысь злился, говорил, что ремонт — не женское дело и уж совсем не повод откладывать свидание.

— Ладно, не заводись, — попросила Лариса. — Завтра ремонтом займется муж, так что у меня выходной.

— То есть ты приедешь ко мне вечером? — напряженно спросил Крысь.

— Почему? Днем, как всегда.

— Но ведь твой муж поедет заниматься ремонтом после работы?

— При чем тут это? — удивилась Лариса. — Нет, он договорился с рабочими на два часа. Давай, и я приеду около двух.

— Давай попозже. — Крысь пошуршал бумажками. — В половине четвертого.


…Крысь встретил ее у своего подъезда с букетом цветов. Зрелище было настолько необычное, что Лариса испугалась:

— Что случилось? Что?

— Все! — Он сиял, как начищенная монета. — Во-первых, я тебя люблю. Во-вторых, я по тебе соскучился. В-третьих, я рад тебя видеть.

Лариса ждала подвоха. «За цветы, — думала она, — он еще отыграется».

Ничего подобного. В квартире ее ждал сервированный стол. Крысь ухаживал за ней, подкладывал лучшие кусочки, менял тарелки, подливал шампанское, заглядывал в глаза.

«Мне все это снится. — Лариса трясла головой, стараясь прогнать наваждение. — Не может быть».

За весь вечер Крысь не сказал ни одного грубого слова, ни в чем ее не обвинил и ни разу не вспомнил про мужа. Как будто того не существовало. Все было так чудесно, что Ларисе страшно не хотелось уходить. И впервые за последние годы она опоздала домой, то есть пришла позже мужа.

В квартире горел свет, и Лариса, пока ехала в лифте, ругала себя за опоздание.

Она тихо открыла дверь, придумывая правдоподобную версию — почему она так поздно? Из кухни доносились голоса.

С кем это он?

Лариса дошла до конца коридора и прислушалась.

— Давай я тебе давление померю, — услышала она Веркин голос. — А еще лучше — приезжай ко мне в поликлинику, сделаем кардиограммку.

— Да нет, ерунда, — ответил муж. — Просто передергался. Сегодня день на редкость гадкий.

— Ничего не ерунда, — рассердилась Верка. — Я вижу, что ты совсем расклеился.

— Склеюсь.

Что-то в их разговоре насторожило Ларису. Что? Веркины интонации! Она никогда так не разговаривала с мужем. Она всегда была насмешливо-грубовата с ним, а тут… да она сама ласковость. Надо же, как они все переменились — и Крысь, и Верка. Просто вечер чудесных превращений.

— Я прошу тебя. — Верка вздохнула. — Сделай для меня такую малость. Я ведь, кажется, уже давно ни о чем тебя не прошу.

— Вера! — В голосе мужа прозвучала укоризна. — Ты ведь мудрая и добрая.

— Когда надо деликатно отказать надоевшей женщине, всегда говорят, что она — мудрая и добрая, — с горечью сказала Верка.

У Ларисы глаза полезли на лоб.

— Я иногда просто диву на себя даюсь, — продолжала Верка. — Знаю же, что не надо приходить сюда, видеть тебя, так ведь нет — лезу в самое пекло.

— Мне остается утешать себя тем, что так тебе лучше, — виновато сказал муж. — Человек никогда не лезет туда, где ему плохо.

— Как бы не так! — зло крикнула Верка. — Алкоголик тоже головой понимает, что пить нельзя, а чувствует, что надо выпить.

— И счастлив, когда выпивает.

— Пока не сдохнет. — Верка всхлипнула. — Только мне и этого счастья не достается. Я тебе не нужна.

— Вера!

Лариса обессиленно прислонилась к косяку — вот те раз! Такого поворота она никак не ожидала. Господи! Верка и… К тому же она все знает про Крыся!

— Где подруга-то твоя? — спросил муж нарочито бодрым тоном. — Не знаешь?

У Ларисы ноги стали ватными — вот, сейчас…

— Не знаю. — Верка раздраженно бросила ложечку на блюдце. — В парикмахерской или в косметическом салоне. У нее дел-то невпроворот.

Лариса, стараясь не дышать, вернулась к входной двери и тихо прикрыла ее за собой. Постояв пару минут, уткнувшись лбом в дерматиновую обивку, она нажала на кнопку звонка. Открыл муж.

— А мы уж не чаяли…

— Извини, заболталась с девчонками в бассейне. А ты не один?

— Слава богу — нет. Спасибо Вере — скрасила мое одиночество.

— Верка у нас? Вот здорово! — Лариса вполне естественно изобразила радость. — Если бы я знала…

— То осталась бы дома? — ехидно поинтересовалась Верка, появляясь из кухни. — Да?

— Да, — твердо ответила Лариса.

— И нежные воды бассейна променяла бы на меня?

— Легко. — Лариса потихоньку приходила в себя. Ничего, все не так страшно. Завтра же она расскажет Верке о том, что бросила Крыся. Так расскажет, что любимая подруга поверит в окончательность и бесповоротность ее намерений. Да, надо еще покаяться, поругать себя последними словами, типа: «Ах, дрянь я последняя! Куда ж меня занесло? Ведь все, ну все у меня есть… Муж такой замечательный, самый-самый лучший!» Кстати, интересно будет послушать, как Верка станет обзывать мужа, очень-очень интересно. Кто он у нас? Дундук? Бесчувственная скотина? Ну-ну.

Верка деловито продолжала хлопотать на кухне, раскладывала еду по тарелкам, перебрасывалась с мужем короткими репликами, а Лариса вспоминала…

Откуда взялась в ее жизни Верка? Почему именно она стала Ларисиной лучшей и фактически единственной подругой? И с чего началась их нежная женская дружба?

С насморка. И с кашля.

— Мне не нравится, как ты кашляешь, — сказал муж, который тогда еще не был мужем, а проходил под кодовой кличкой Ухажер.

— Ерунда, — отмахнулась Лариса. — Просто простудилась.

— Нет, не ерунда. — Он действительно встревожился после того, как она в очередной раз тяжело закашлялась. — Тебе надо обязательно показаться врачу.

— Видел бы ты наших врачей, — засмеялась Лариса. — В нашем городке в поликлинику ходят только те, кто хочет покончить все счеты с жизнью.

Он промолчал, а на следующий день позвонил и сказал, что отныне Лариса будет наблюдаться в хорошей поликлинике, и продиктовал адрес.

— Ты записана на три часа, постарайся не опоздать. Это мой врач, очень хороший.

Врачом оказалась Верка.

Она назначила кучу всяческих процедур, прогреваний-ингаляций и прочее, заставила пройти по всем, как она выражалась, «специалистам», а в последний день лечения пригласила Ларису «на пару пирожных» в ближайшую кофейню. А кофейня — не поликлиника, о болезнях там не говорят. Под густые кофейные ароматы хорошо идут разговоры за жизнь. А Верка, надо отдать ей должное, идеально такие разговоры поддерживала — и слушала внимательно, и вопросы задавала к месту, и сочувствовала щедро. Короче, через месяц Лариса уже не могла обойтись без этих задушевных разговоров, она «подсела» на Верку, как подросток на марихуану, совершенно не задумываясь о том, а зачем самой Верке-то это надо. Зачем ей — взрослой занятой женщине — нужна праздная соплячка из подмосковного городка?


Глава 12
АЛЕКСАНДРА

Лиза Стилль очень гордилась своим статусом тайного агента. То, что о ее миссии не знает никто, даже Вася, приводило Лизу в восторг и толкало на подвиги. Сейчас она заканчивала маникюр и уговаривала меня совершить еще один безрассудный поступок.

— Сходим глянем. — Лиза вытянула вперед руку и с одобрением посмотрела на идеально накрашенные ногти. — Я, кстати, там тапочки забыла. Не оставлять же врагам?

— Нам там не обрадуются, — пыталась сопротивляться я, и не потому, что поездка в «Вечерний курьер» казалась мне опасной, а потому, что Вася, когда узнает о наших проделках, запросто может взбеситься.

— Конечно, не обрадуются. — Лиза приступила к обработке второй руки. — А уж мы как не обрадуемся. Ведь в человеческих отношениях главное что? Взаимность. Придем, посмотрим косо, с презрением, спросим интеллигентно: «Ну что, гады, прищурились?» И еще что-нибудь из арсенала Неволяева. Слушай! — Лиза замерла, пораженная парадоксальной идеей. — А давай возьмем с собой фельетониста!

— О господи! Это еще зачем?

— Он будет нас озвучивать. Представляешь, заходим к Серебряному, тупим глаза, говорим: «Мы тут кое-что забыли вам сказать», — и дергаем за ниточку, привязанную к Неволяеву. Тот открывает рот — и понеслось. Давай! Хорошая мысль.

Тут я вынуждена пояснить: Серебряный — это президент Издательского дома «Вечерний курьер», выпускает газету с одноименным названием, в которой мы с Лизой отработали несколько лет и откуда ушли вместе с главным редактором Юрием Сергеевичем Моховым. Ушли, надо отдать нам должное, со скандалом, сказав на прощанье: «Останемтесь врагами».

Сейчас Серебряного и его прихлебателей Вася зачислил в разряд главных подозреваемых по делу Пожарского — Мохова. Вполне логично — Мохов, уходя, забрал из «Курьера» всех ценных сотрудников, а Пожарский отбил у Серебряного основного спонсора. Есть за что им мстить.

— Пойдем. — Лиза помахала руками, как крыльями — чтобы лак побыстрее подсох. — Глянем на родное пепелище.

— Пойдем, — сдалась я. — Но только за тапочками. Вести себя будем прилично.

— Ни за что! — взвилась Лиза. — То есть ты — как хочешь, а я не намерена наступать на горло собственной песне.

Как я поняла, в душе Лизы Стилль сейчас звучала песня «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла».

Единственным человеком, который встретил нас доброжелательно, оказался вахтер Павел Степанович.

— Девчонки, — улыбнулся он. — Как жизнь молодая? Что на новом месте?

— Грандиозно, — похвасталась Лиза. — Как в сказке, Пал Степаныч. А здесь? Все такая же тухлятина?

— Не злобствуй, Лизавета, — покачал головой Степаныч. — Лежачего не бьют.

— Это смотря какого лежачего. Вот змея, Пал Степаныч, все время вроде как лежит, потому что встать не может в силу своего телесного устройства, так что ж теперь — подставляться?

— А чего пришли-то? — грустно спросил Степаныч.

— За тапочками! — грозно выкрикнула Лиза. — Чует мое сердце, их уже прибрала к рукам какая-то местная сволочь.

— Скорее к ногам, — промямлила я, виновато глядя на Степаныча. Перед ним-то устраивать концерты совсем ни к чему.

Войдя в редакцию, мы решили разделиться. Лиза отправилась в начальственный отсек, а я пошла навещать своего бывшего начальника — заведующего отделом происшествий Полуянова Александра Ивановича по кличке Майонез.

Хорошо, что родной в недавнем прошлом отдел располагался на первом этаже и мне не пришлось долго добираться до цели. Но все равно я успела встретить нескольких бывших коллег и вдоволь насладиться их реакцией — на меня смотрели, как на зачумленную, и демонстративно шарахались.

Майонез не стал исключением. Когда я, робко покашливая, протиснулась в дверь, он уставился на меня с таким вселенским страхом, как будто у меня в руках был гранатомет.

— Ты? Ты? Да что ж… Едрена кочерга!

— Здравствуйте, Александр Иванович. — Я постаралась вложить в свой голос как можно больше нежности и, главное, покорности. Покорность Майонез любил и ценил всегда.

— Какого черта ты притащилась, Митина?

Я почувствовала знакомый холодок в спине. Страх перед Полуяновым настолько глубоко въелся в мою трусливую душу, что просто так избавиться от него было почти невозможно. Да, сейчас мне его бояться нечего, он для меня — никто, так — неприятное воспоминание, но все же… Люди, которые боятся свободно гуляющих мышей, и к клеткам с грызунами близко не подходят.

— Вот, зашла проведать, узнать, как дела, — проблеяла я.

— Тебе-то какое дело?

Я пожала плечами, потому что внятного объяснения — какое мне дело — на ум не пришло.

— А что у вас? — вдруг быстро спросил Майонез. — Дела идут, контора пишет?

— На днях первый номер выйдет. Название придумали — «Русский почтальон».

— О! — Майонез нехорошо хмыкнул. — Почтальон, нормально. Повестки в прокуратуру разносить.

Все-таки его многолетний опыт работы в отделе происшествий и взаимодействия с правоохранительными органами давал себя знать.

— Почему обязательно в прокуратуру? — возразила я. — Еще в военкомат. Очень удобно — мы будем повестки прямо в газете печатать. А что, Александр Иванович, Серебряный на нас сильно злой?

Майонез посмотрел на меня с презрением:

— На вас? Вот еще — будет он на такую мелюзгу внимание обращать! Вот на Мохова злой, это да. И правильно. Подлец твой Мохов.

— Почему подлец? — начала злиться я. — Серебряный его практически выгнал. Он что — рассчитывал, что Юрий Сергеевич ему за это спасибо скажет? Типа: «Благодарю вас, дорогой президент Издательского дома, за то, что вы меня вышвырнули после того, как я вам хорошую газету сделал?» Да?

— Ты что — пришла за Мохова агитировать?! — заорал Майонез.

— Нет, просто не люблю несправедливости. Я к вам с добром пришла, Александр Иванович, а вы на меня накинулись.

Майонез вдруг стих, сник, глаза у него забегали, и он с трудом, но выдавил:

— Слушай, а у вас штат полностью укомплектован?

Ага! Значит, дела в «Курьере» совсем плохи, раз Майонез решил поискать работу, причем не где-нибудь, а у Мохова.

— Я точно не знаю, но спрошу обязательно, — лживо пообещала я. — А что… вы бы не возражали?

— Поговорить можно, — уклончиво ответил Майонез. — Знаешь, перерос я «Курьер», засиделся на одном месте.

— А не жалко бросать? Вы столько сделали для газеты, — льстиво пропела я.

— Да! Сделал! — разъярился Майонез. — Вот именно — сделал! А они? Шушукаются в кабинете президента, но не о том, как положение выправлять, нет, Митина! Они думают, как бы вам подлянку устроить. Можно подумать, что, если вас закроют, у нас прибудет. Кретины!

Ну что ж, Вася бы сказал — версия подтверждается. А с другой стороны — ничего нового, ничего такого, чего мы раньше на знали. Серебряный был готов удавить Юрия Сергеевича еще в те времена, когда у них начались разногласия по поводу «политики и тактики издания газеты».

— Но что они могут сделать нам? — жалобно спросила я. — Неужели они настолько сильны?

— Да ладно! — отмахнулся Майонез. — Куда там! Мохов так упакован, он все предусмотрел, гад. То есть молодец, так ему и передай.

Следующим пунктом моей программы был Первозванный.

За то недолгое время, что мы вместе работали в «Курьере», отношения у нас сложились мерзопакостные. Впрочем, в мои планы и не входит радовать этого урода.

В отделе информации, который Серебряный называл сердцем редакции, было тихо и безлюдно. То есть сердце практически не билось. Единственная живая душа, оказавшаяся в наличии, — корреспондентка Людочка, она с кем-то тихо ворковала по телефону. Увидев меня, она пришла в явное замешательство, сказала в трубку: «Ой, ой-ей-ей», — но глазами указала мне на стул: садись, раз пришла. Закончив разговор, она беззвучно уставилась на мое правое ухо и нервно забарабанила пальцами по столу.

— Как дела? — как можно беспечнее поинтересовалась я.

— А тебе действительно интересно? — вежливо спросила Людочка.

— Родные места как-никак… — Я огляделась по сторонам. — Где народ-то?

— В поле, вестимо, — еще больше ощетинилась Людочка. — Ты зачем пришла?

— За тапочками, — честно призналась я.

Людочку мой ответ почему-то расстроил чрезвычайно, она всхлипнула, закрыла лицо руками и жалобно заныла:

— Злые вы, мстительные… Все не успокоитесь, все вам неймется…

Я разозлилась:

— Да что у вас здесь происходит? Что с вами со всеми?

— Плохо у нас, Саша, — вздохнула Людочка. — Все дерганые, нервные, склоки беспрерывные. Противно.

— Так беги отсюда, — посоветовала я.

— Сама разберусь! — гордо выпрямилась Людочка, но тут же опять сникла. — Куда?

— Хочешь — к нам, — великодушно предложила я. — Поговорить с Моховым?

— А он меня возьмет? Возьмет?

— Думаю, да. Кстати, почему ты одна? Все уже уволились?

— Нет, все работают. Просто сейчас шляются где-то.

— И этот? — Я кивнула на стол Первозванного.

— Этот! — Людочка брезгливо дернулась. — Боюсь, появится с минуты на минуту.

— Боишься?

— Еще как! Когда он здесь, в отделе, у меня даже затылок сводит, до того у него плохая энергетика. Знаешь, он совсем свихнулся — все время сопит, скрипит зубами, глаза закатывает, вскрикивает… Жуть.

— Вынашивает зверские планы? Все еще мечтает отомстить Пожарскому? — как бы равнодушно спросила я.

— По-моему, он хочет отомстить всему человечеству.

На столе у Людочки зазвонил телефон, и она схватила трубку с поспешностью и жадностью. Понятно, очередной пылкий роман — Людочка всегда проваливалась в них резко и глубоко, как трактор в полынью.

— Сань, посидишь здесь? — попросила она, закрывая трубку рукой. — Я обещала охранять отдел, а мне срочно надо…

— Ладно, посижу, — по доброте душевной согласилась я. — Только недолго.

— Я мигом.

Людочка выскочила за дверь, а я пристроилась на подоконнике и закурила. Грустно. Всего-то без году неделя, как мы ушли, а как все изменилось. Отдел информации — раньше такой уютный, такой шумный — теперь похож на стерильную и враждебную приемную госучреждения, где даже стены кричат тебе: «Пошел вон!»

Я заглянула в закуток за шкафами, где раньше стоял маленький столик, чайник, плитка и где мы разогревали себе еду и варили кофе. Так и есть — ни столика, ни чайника! Вот уроды!

— Кто здесь курил? — Голос Первозванного я бы не спутала ни с одним другим. Только он умел говорить так скрипуче-визгливо. Я немедленно погасила сигарету.

Первозванный протопал к своему столу, бубня себе под нос:

— Опять накурили, сволочи. На секунду не отойти.

Выйти из укрытия? Остаться в закутке? Пока я лихорадочно соображала, как быть, дверь в отдел опять распахнулась, тоненький женский голос пискнул:

— Андрей, тебя к главному.

— Через три минуты, — ответил Первозванный, и я решила не высовываться — пусть уйдет, вот тогда…

Первозванный принялся крутить диск телефона.

— Алло, отдел литературы? Я насчет своих стихов. Пожарский моя фамилия. Да, любовная лирика. Нет, я в каком-то смысле ваш коллега… Да? Да? Хобби, конечно. Нет, не совсем журналист, я — генеральный директор Издательского дома. Что? Только одно? А какое? Нет, тогда лучше первое. Да, вот это: «Ты как звезда на Спасской башне, ты светишь мне, а я, как черный грач на пашне, к тебе стремлюсь». Спасибо.

Первозванный повесил трубку и громко захохотал. А когда приступ буйного веселья прошел, он злобно проскрипел:

— Вот тебе, гадина…

И ушел.

Подлец! Что задумал! Впрочем, вполне в стиле Первозванного — глаз за глаз, зуб за зуб, позор за позор. Пожарский выставил его на посмешище, и Первозванный теперь платит ему той же монетой — хочет опубликовать идиотские стишки за его подписью. Пусть все смеются, и пусть Пожарский доказывает, что он — не верблюд, то есть не грач, и что стихи написал не он.

Но тогда Первозванный не годится на роль убийцы. Зачем портить репутацию человека, которого ты приговорил? Мертвым репутация не нужна. Это только в книжках пишут: «Не жизнь, так хоть честь мою спаси…» Да и насладиться позором Пожарского не будет никакой возможности, наоборот, траурные мероприятия возвышают покойного, а смерть — самый надежный способ добиться от окружающих глубочайшей любви и уважения.

Я представила, как Первозванный, смешавшись с траурной толпой, слушал бы добрые слова о своем враге, понимая, что уже никогда не сможет с ним поквитаться и доказать человечеству, что покойный — мелкий, глупый, убогий человечишка. Нет, не клеится.

Вернулась запыхавшаяся, раскрасневшаяся Людочка и принялась рассказывать о своем новом поклоннике. Потом почему-то засмущалась, оборвала рассказ на полуслове, спросила тихо:

— А у тебя-то с личной жизнью как? Налаживается или…

— Или.

Если бы не мое феноменальное чутье, выработанное за время сотрудничества с МУРом, я бы не заметила появления Первозванного, как не заметила его сейчас Людочка. Надо отдать Первозванному должное — он умел передвигаться тихо, как кошка. Скосив глаза, я увидела его бесцветную фигуру, плотно прижатую к косяку. Отлично, пусть подслушивает, мне того и надо. Проведем еще одну проверку на прочность.

Я достала из сумки пудреницу, поймала в зеркальце болезненно напряженную физиономию Первозванного и начала прихорашиваться, а заодно «откровенничать».

— Скажу тебе по секрету, Людочка, у нас сейчас никто о личной жизни и не задумывается. В редакции черт-те что творится. У нас завелся маньяк, который пытается расправиться с Пожарским и Моховым.

Брови Первозванного стремительно взлетели вверх и исчезли из поля моего зрения, потому что зеркальце вмещало только часть его лица. Искренне удивился, что называется, от всего сердца, если оно у него, конечно, есть.

— Расправиться? — ахнула Людочка. — Как?

— Он хочет их убить, — громко прошептала я.

— Убить?! — Людочка прижала ладони к щекам, а Первозванный вцепился зубами в собственный кулак, собираясь, вероятно, отгрызть от него кусок.

— За последнюю неделю — два покушения, — срывающимся голосом сказала я. — Два. Представляешь?

Первозванный выронил кулак изо рта (видимо, зубы оказались слабоваты и мелковаты для такого крупного предмета), а на лице его застыло изумленное выражение. Даю голову на отсечение — он был не просто удивлен услышанным, но и крайне раздосадован.

— Ладно, мне пора. — Я чмокнула заинтригованную Людочку в щеку и повернулась к двери. Первозванного у косяка не было, он исчез так же незаметно, как появился.

Спускаясь по лестнице вниз, я наткнулась на ответственного секретаря «Вечернего курьера» Володю Бороденкова — третьего по величине чина в редакции. Он, вопреки моим ожиданиям, встрече обрадовался.

— Решила вернуться? — Володя приятельски потрепал меня по плечу. — Правильно. Ничего у вас там не выйдет. Сейчас затевать новую газету — все равно что искать ничейное нефтяное месторождение. Рынок сложился, новички никому не нужны. Посмотри, сколько расплодилось всяких изданий.

— Ты же знаешь, что Юрий Сергеевич — гениальный редактор.

— И что? Пока вас заметят, пока привыкнут, спонсоры устанут тащить такой воз, как ежедневная газета. Бабки-то немереные.

— Посмотрим. А у вас что? Тоже, говорят, сплошные совещания и поиски.

— Ищем, конечно. Что ты хочешь — полредакции ушло. Ничего, доберем.

— А Серебряный? Говорят, рвет и мечет?

— Кто говорит? — насторожился Володя. — Кто?

— Да не помню. Врут?

— Понимаешь, — Володя сложил губы трубочкой, — наш президент — импульсивный человек и, конечно, остро и болезненно воспринимает предательство Мохова.

— Предательство? — хмыкнула я. — Не больше не меньше?

И тут же прикусила язык. С кем я собралась спорить? И зачем? Мне плевать, что думает Бороденков о нас, о Мохове, о перспективах развития газетного рынка, о природе, о погоде, о видах на урожай и обо всем остальном.

Но у Володи всегда было одно ценное качество — он с легкостью ловился на самые простенькие провокации. Каждый год первого апреля ему доставалось больше всего розыгрышей. Он глотал их с доверчивостью послушного ребенка, которому мама дает горькую таблетку и говорит: «Скушай, это сладкое».

Сегодня, конечно, не первое апреля, но все-таки.

— Хочу тебя предупредить, — сказала я, понизив голос почти до шепота, — побереги себя. О ваших посиделках с Серебряным, где вынашиваются подрывные планы в отношении Мохова, стало известно очень серьезным людям. И они недовольны вами. Серебряный пусть вытворяет, что хочет, мне его не жалко. Но ты мне не чужой человек, и за тебя я серьезно испугалась.

— Что за люди? — дрогнувшим голосом спросил Бороденков.

— Не могу сказать. — Я замялась. — Из числа наших спонсоров. В принципе их можно понять — они вкладывают большие деньги в нашу газету, рассчитывают на то, что через год у них будет влиятельное популярное издание, и вдруг узнают, что Серебряный пытается испортить им всю малину. Короче, Володя, я тебя предупредила.

— Да я-то здесь при чем?! — Бороденков смотрел на меня испуганно. — Ты думаешь, они со мной советуются?

— Но ты же вместе с ними роешь Мохову могилу.

— Да не рою я! — взвыл Бороденков. — Не рою. Пойми ты, я здесь ничего не решаю и ничего не затеваю. Они собираются и зовут меня. Не могу же я сказать начальству: «Я отказываюсь участвовать в ваших совещаниях». Ты понимаешь это или нет?

— Я-то понимаю, а вот злые дядьки-спонсоры, по-моему, нет. К тому же, Володя, — я саркастически усмехнулась, — все ваши придумки, ну хорошо, хорошо, не ваши, а твоих начальников, — полный бред и ни к чему не приведут.

— Не уверен, — помотал головой Бороденков. — Иначе твои дяди-спонсоры не стали бы так злиться.

Интересно! Но не спросишь же Бороденкова: «А какие именно подлые планы вы обсуждаете?» Как бы он ни был прост и доверчив, такой лобовой вопрос его обязательно насторожит.

— Дяди дядями, у их страха глаза велики, потому что они жадные, а я с тобой делюсь своим мнением на этот счет.

— Александра!!! — раздался снизу оглушительный вопль. — Ты где-е-е?

— Ладно, пока, мне пора, — заторопилась я, но не успела сделать и шагу — на лестнице, тяжело дыша, появилась Лиза. Глаза у нее блестели, щеки румянились, по всему видно — развлеклась.

— Привет, Бородавкин, — кивнула она Бороденкову. — Все еще лижешь задницу своим припадочным начальникам? И правильно, в этом деле нужна квалификация, а она достигается только путем длительных тренировок. Это пока у тебя язык шершавый, как у плаката, а лет через пять будет гладенький, как поэзия Серебряного века.

Володя широко открыл рот, чтобы дать Лизе достойный отпор, но произнести что бы то ни было не успел.

— Хочешь показать, какой у тебя уже гладкий язык? Не надо, верю. Действительно, ты хоть и недолго тренировался, зато как интенсивно! Саня, пошли, я больше не могу находиться на этой могиле бывшей хорошей газеты. Как испоганили все, скоты! Ладно, стряхнем этот прах с наших ног.

— Тапочки-то нашла? — спросила я.

— Найти-то нашла, но с каким трудом я их вырвала у захватчиков.

— Так и где тапочки?

— Выкинула в помойную корзину. Они так пропитались здешним затхлым воздухом, что совершенно непригодны для творческой деятельности. Пошли!

— Порезвились, девки? — спросил нас Степаныч на прощанье. — Отвели душу?

— Не сердись, Пал Степаныч. — Лиза жалобно ткнулась ему лбом в плечо. — Мы ж не из простого хулиганства, а потому что простить не можем. Такую газету загубили, суки!

Степаныч только рукой махнул.

От здания «Вечернего курьера» мы почти бежали. Никто за нами не гнался, никто не грозил вслед кулаком, но почему-то чувство было такое, что надо поскорее уносить ноги. Притормозили мы в скверике, где в прежние времена частенько пили пиво и откуда неплохо просматривался вход в «Вечерний курьер». Лиза, почти насильно усадив меня на лавочку под большой липой, таинственно прошептала:

— Посидим в засаде!

— А кого ждем-то? — тоже шепотом спросила я.

— Не торопи меня. Сейчас все расскажу. — Лиза достала из сумочки платок и вытерла руки. — Представь, не хотели пускать в приемную. Пришлось прыснуть в лицо сидящего там цербера из баллончика.

— Да ты что? — ахнула я. — Тебя же за это…

— Пусть попробуют. Я же не из газового баллончика. Взяла в сортире освежитель воздуха «Сирень». Если что, скажу, что юноша производил настолько неопрятное впечатление, что любой сострадательный человек захотел бы его освежить. Это просто гуманитарная акция. Все знают, как я чувствительна к запахам.

— Да. И освежители воздуха для туалетов относятся к твоим любимым ароматам.

— Не французские же духи на него тратить! Такая рожа — Саня, ты не представляешь. Они посадили его на место нашей Танечки. Секретарша! Да ему вагоны разгружать! Кстати, симптом, согласись. Когда вместо милых девушек в приемную сажают здоровенных бугаев с Киевского вокзала, это говорит о нечистой совести и о страхе перед возмездием.

— А куда ты ему брызгала? В глаза?

— Глазами эти злобные щелочки не назовешь. Так вот, пока он вытирал рожу занавеской, я проскочила к Серебряному. «Здрасьте-здрасьте, — говорю, — как жизнь молодая?» Саша, ну скажи — нормально спросила? Вежливо? А он посерел весь, как будто я ему на стол плюнула, и сразу орать: «Как вы со мной разговариваете? Как вы смеете? Как вы сюда попали?» И еще штук десять таких же проникновенных вопросов. — Лиза устало откинулась на спинку скамейки.

— А зачем ты вообще к нему пошла? Просто позлить?

— Нет, не просто. Совсем не просто. Я хотела его сильно разозлить, и мне это удалось. Я потребовала вернуть мне задолженность.

— Какую?

— Четыре рубля шестьдесят три копейки. Я сказала, что трижды извещала его по почте об ошибке, допущенной при выплате мне выходного пособия, и что их бухгалтерия должна вернуть мои деньги. Если этого не произойдет в ближайшие дни, мне придется обратиться в суд. Не думаю, что кто-нибудь когда-нибудь с таким пылом бился за миллион рублей, как я за свои четыре с копейками. Знаешь, Саня, я не жадная, но очень принципиальная. И не позволю всяким там меня надувать.

— Они что, действительно тебя обсчитали?

— Нет, конечно. Но скандалить всегда надо по поводу. Согласна?

— Но мы ведь ходили на разведку, — робко напомнила я.

— Самая действенная разведка — это разведка боем. Разъяренный человек способен выболтать самое сокровенное.

— Выболтал? — с большим сомнением спросила я.

— Нет. — Лиза хитро улыбнулась. — Клиент оказался слишком впечатлительным и, к сожалению, потерял дар речи. Вероятно, сумма произвела на него впечатление. Мысля исключительно в долларах, он вряд ли знает о том, что на свете существуют рубли. Ладно, про рубли, может, и знает, но про копейки — точно нет. Поэтому мой пыл… как бы сказать… его обескуражил. Но это все лирика, а главное вот что: знаешь, кого я увидела, когда вышла из кабинета? Колю! Нашего Колю Белостокова из коммерческой службы.

— Да ты что? — выдохнула я. — И что он тебе сказал?

— По-моему, он меня не заметил. Потому что был занят оказанием первой помощи секретарше-церберу.

— Занятно. — Я серьезно задумалась. Какие такие общие дела могут быть у сотрудника нашей коммерческой службы с президентом конкурирующего Издательского дома? То, что Коля — как минимум шпион, сомнений почти не вызывало. Но причастен ли он к покушениям на Пожарского?

— О чем ты думаешь? — Лиза потрясла меня за плечо. — Звони своему Васе. Таких совпадений не бывает.

— Совпадения бывают любые, — возразила я. — А вдруг этот Коля — внучатый племянник Серебряного? Или зять его тети? Или сосед по лестничной клетке?

— Особенно мне нравится последняя версия, — взвилась Лиза. — Она все объясняет. Да, Коля приперся в «Курьер», чтобы лишний раз повидать своего соседа, потому что соскучился. Двух встреч в день ему не хватает, и он обязательно забегает к Серебряному в середине дня — чисто глянуть.

— Да мало ли что может их связывать? — в свою очередь завелась я.

— Нет, это невыносимо! — Лиза возмущенно всплеснула руками. — Зачем ты его выгораживаешь?

— Затем, что сначала нужно все проверить.

— Что? Что ты будешь проверять? А главное — как? — разозлилась Лиза, но тут же спохватилась. — Вот мы и проверим. Сейчас проследим за ним и все поймем.

— Давай попробуем, — согласилась я. — Но учти, наружное наблюдение — штука сложная. Он запросто может нас засечь.

— И ничего страшного, — беспечно махнула рукой Лиза. — Наврем чего-нибудь. Типа шли мимо…

Коля появился минут через десять, но, поскольку все это время мы изо всех сил пялились на крыльцо «Курьера», ожидание показалось нам вечностью.

— Явился — не запылился, гаденыш, — по-доброму отреагировала на его появление Лиза. — Рассыплемся клоками?

— То есть? — не поняла я.

— Ну, ты по правой стороне улицы, я — по левой.

— Нет. Так он наверняка кого-нибудь из нас заметит. Пойдем кучкой.

— Кучкой так кучкой.

Мы взялись за руки и бодро зашагали вслед за Колей. Со стороны, наверное, мы являли собой весьма занимательное зрелище. Я изображала наивную провинциалку, интересующуюся красотами столицы, все время вертела головой и в немом восторге разевала рот — такая тактика наружного наблюдения представляется мне оптимальной. А вот Лиза

почему-то сочла правильным изображать девицу легкого поведения, но о-о-очень дорогую. Она шла вызывающей походкой «модель на подиуме», плавно покачивая бедрами, причем амплитуда колебаний примерно вдвое превосходила среднестатистическую.

— Ты в армии где служила? Случайно, не на флоте? — уточнила я, когда Лиза в пятый раз долбанула меня бедром.

— Намекаешь на то, что в моих глазах плещется море?

— Намекаю на то, что в моих ушах звучит песня: «Широкой походкой морскою сойду я навстречу ветрам…»

— Нет. — Лиза помотала головой. — Я служила не на флоте, я охраняла Мавзолей.

— А, помню-помню. — Я в очередной раз шарахнулась в сторону, уворачиваясь от Лизиного бедра. — Когда нас принимали в пионеры, у Мавзолея действительно что-то такое стояло.

— Если ты будешь беспрерывно тарахтеть, — одернула меня Лиза, — то на нас обязательно обратят внимание.

Тонкое, а главное, очень своевременное замечание, поскольку к этому моменту внимание на нас уже обратили все, включая младенцев в колясках и людей с безнадежно испорченным зрением.

Да и как они могли не заметить Лизу в ярко-бирюзовом костюме, в светло-бирюзовом плаще и в черных туфлях на высоких каблуках? Лизу, которая курила на ходу, держа сигарету между средним и безымянным пальцем? Лизу, которая гордо шла навстречу ветрам и тащила за собой меня, нисколько не смущаясь разницей наших экипировок, — она вся из себя, а я — в старых джинсах, свитере и с рюкзачком на плече.

— Приятно, черт возьми, быть красивой женщиной. — Лиза всегда оживала под мужскими взглядами. — Видишь, как они все столбенеют?

— Вижу, — сквозь зубы процедила я. — Во время слежки — самое милое дело.

— Что-то не так? — забеспокоилась Лиза. — Или ты опять придираешься?

— Вася говорил, что при наружном наблюдении нужно быть совершенно незаметным. Желательно раствориться в воздухе и слиться с окружающей средой.

— Вася! — Лиза хмыкнула. — Человеку с его внешностью, конечно, хочется раствориться. Если бы у меня было такое пузо и такая зверская морда, я бы тоже стремилась слиться со средой. Но нормальная женщина никогда не должна позволять себе быть незаметной. Это самое страшное преступление против самой себя. Нет зрелища печальнее на свете, чем незаметная женщина. И я добьюсь, чтобы ты прекратила напяливать все эти свитерочки-джинсики. Сколько можно? Не девочка уже. Хорошо еще, что у тебя хватает мозгов не приходить на работу ненакрашенной.

Спина Коли все еще маячила перед нами.

— Даже не обернется, — сказала Лиза с досадой. — Надо же быть таким бесчувственным! Вся улица наэлектризована, а ему хоть бы хны.

— Чего проще — обгони и продемонстрируй ему свою неземную красоту, — посоветовала я.

— Вот еще! — фыркнула Лиза. — Запомни, Саня, ОНИ должны оборачиваться. А МЫ должны нести себя легко и достойно. И милостиво разрешать ИМ собой любоваться. Вот это справедливое распределение ролей.

— Неловко тебе напоминать, но сейчас как раз все наоборот. МЫ любуемся Колей, а ОН милостиво разрешает нам пялиться ему в спину.

— Исключение, подтверждающее общее правило, — быстро ответила Лиза. — И не передергивай факты. Мы вовсе не любуемся этим предателем, а смотрим на него с отвращением. Да и разрешения на слежку мы ни у кого не спрашивали.

Коля зашел в аптеку и смешался с покупателями.

— Вот! — Лиза выразительно посмотрела на меня. — Пошел за очередной отравой для Пожарского.

— Или за таблетками от головной боли. — Я продолжала отстаивать либеральные ценности, в данном случае — презумпцию невиновности.

— Нет, за отравой. — Лиза мертво держалась за роль государственного обвинителя.

— Интересно, что бы ты сказала, если бы он вошел в книжный магазин? — ехидно спросила я. — Что он покупает справочник «Все, что нужно знать начинающему убийце» или «Самоучитель по организации тяжких преступлений»?

Лиза не удостоила меня ответом, она прилипла к стеклу и, нетерпеливо подпрыгивая, сообщила, что Коля стоит в очереди в рецептурный отдел. А это подтверждало самые худшие ее опасения — всем известно, что отрава продается только по рецептам.

— А сейчас, чтобы довершить свой злодейский облик, — продолжала я подначивать Лизу, — он должен отправиться в магазин «Охотник-рыболов». И купить там капкан, охотничий нож и бочку пороху.

— Или на Птичий рынок и купить там кобру, полкило скорпионов и бойцового крокодила, — засмеялась Лиза.

— Или в магазин «Все для дома», чтобы купить там мешок цемента и большой таз.

— А это еще зачем? — удивилась Лиза.

— В тазике замешивается цементный раствор, туда пихаются ноги жертвы, а когда раствор застынет, таз и все, что в нем, сбрасывается в Москву-реку…

Пока мы увлеченно вспоминали, какие еще существуют магазины, где можно прикупить орудия убийства, Коля совершенно внезапно выскочил из аптеки и застал нас врасплох.

— Вот так встреча! — обрадовался он.

— О! Какие люди! — Лиза томно взмахнула ресницами. — Все-таки Москва — удивительно маленький город.

— Мир тесен, — согласился Коля. — Куда направляетесь, девушки?

— Никогда не задавайте таких вопросов девушкам, Николай, — посоветовала Лиза. — Это так же неприлично, как спрашивать: «Сколько вам лет?» или «Как давно вы принимали душ?». А вы, вы-то где бродите в рабочее время?

— Покупал бабушке лекарство. — Коля выразительно посмотрел на дверь аптеки.

— Редкое лекарство? — Лиза кровожадно улыбнулась.

— Нет, обычное. От давления.

— И ради обычного лекарства вы поехали в такую даль, проигнорировав ту аптеку, что расположена непосредственно рядом с нашей редакцией? — В Лизином голосе зазвучали железные нотки.

— Не такая уж и даль, — попытался оправдаться Коля. — Несколько остановок на троллейбусе. А потом… у меня были дела в этом районе. Заходил в «Вечерний курьер».

Лиза растерянно посмотрела на меня. К такой откровенности она явно оказалась не готова.

— Зачем?

— Никому не скажете? — Коля таинственно понизил голос.

— Никому. — Лиза покосилась на меня. — Доверьтесь нам.

— Пытался пристроить туда своего непутевого брата.

— А почему в «Курьер»? — удивилась я. — Почему не к нам?

— Потому что брат непутевый, — вздохнул Коля. — А в «Вечерний курьер», мне говорили, сейчас берут чуть ли ни всех подряд.

— Да, — мрачно согласилась Лиза. — А как отнесется начальство к тому, что ваш ближайший родственник будет работать на наших врагов?

— У нас же не времена культа личности, — обезоруживающе улыбнулся Коля. — Мой начальник Валентин Семенович, думаю, с пониманием отнесется. А вы в аптеку? Почему не заходите?

Я видела — Лиза страшно разочарована. Она так ждала, что Коля начнет врать, выкручиваться, скрывать факт посещения «Курьера». А он вероломно и бессовестно вдруг во всем признался. Нет, такой подлости Лиза ему простить не могла.

— Откровенность за откровенность. Вы поделились с нами своей тайной, значит, и мы в долгу не останемся. Видите ли, Николай, — Лиза улыбнулась так, что у меня мурашки побежали по спине, — мы, собственно, собирались прикупить противозачаточные средства. Но стесняемся. Представляете, что подумает о нас продавщица?

— Не представляю, — растерянно сказал Коля.

— Что мы… не смущайте меня. Как вам не стыдно, противный?

Результат Лизиной дурацкой тирады превзошел все ожидания — Коля густо залился краской.

— Что делать — не знаю. — Лиза продолжала, не мигая, смотреть в глаза бедному Коле. — Или превозмочь природную стыдливость, или вечер опять потерян.

Коля, кажется, готов был провалиться сквозь землю.

— Сожалею, — промямлил он, — очень сожалею.

— А я-то как!

— Не вернуться ли нам всем на работу? — бодро спросила я, потому что наблюдать за уничтожением Коли у меня уже не было никаких сил.

— Да. — Лиза с неодобрением взглянула на меня. — Работать хочется страшно. Вам нравится наша редакция, Николай?

— Я пока мало кого знаю, — осторожно ответил Коля. — Вы, безусловно, нравитесь. Но, честно говоря, работа нашей службы напрямую не связана с работой редакции.

— Но вам же не все равно, в хорошей газете работать или в плохой? — наступала на него Лиза.

— Честно? — Коля виновато улыбнулся. — Я не очень разбираюсь в том, какая газета хорошая, а какая — нет. Я не читаю газет. Лиза, только не смотрите на меня так грозно, пожалуйста. В конце концов, бывают прегрешения и пострашнее, чем равнодушие к периодике. Для меня важно, как организована работа коммерческой службы, а уж в газете это или на заводе — особой разницы нет.

За такими ничего не значащими разговорами мы дошли до остановки, втиснулись в троллейбус и вскоре были в редакции.

Отпустив Колю на его рабочее место, мы с Лизой заперлись у меня в кабинете, чтобы обменяться впечатлениями.

— Просто он меня увидел в приемной, — твердила Лиза. — Вот и все. Или Серебряный ему сказал, что я только что там была. Короче, он понял, что врать бесполезно. Вот и придумал жалкую отмазку с братом-дурачком.

— Проверить наличие брата совсем нетрудно.

— Да, но как проверить, пристраивал он его в «Курьер» или нет? Не идти же мне опять к Серебряному? — Лиза кровожадно улыбнулась. — Хотя почему нет? Мне не трудно, схожу, порадую старика.

— Достаточно, — твердо сказала я. — Хватит. К тому же, я уверена, Степаныч уже получил распоряжение не пускать тебя в «Курьер». Или ты хочешь поставить хорошего человека в сложное положение?


Глава 13
ЛЕОНИД

Квартира Пожарских находилась на Юго-Западе. По сведениям Коновалова, переезд в новое жилище планировался в самое ближайшее время, а старое, соответственно, подлежало продаже. Продажей занималась риелторская фирма «Савва», и для начала Леонид отправился туда. Пустяк, но подстраховаться следовало. Пожарский, как человек обстоятельный и осторожный, не стал обращаться к черным маклерам и тем более давать объявление о продаже квартиры в газету. Он воспользовался услугами одного из самых надежных риелторских агентств, так что появление в доме случайного покупателя с улицы было абсолютно исключено. А для знакомства с женой Валентина Семеновича Леонид избрал роль покупателя квартиры. Поэтому он и поехал в «Савву» — договориться, чтобы риелторы предупредили хозяйку квартиры о его приезде.

Милейшая женщина Лия Викторовна настороженно отнеслась к просьбе сотрудника МУРа.

— Постарайтесь понять, товарищ инспектор, — виновато объясняла она Леониду, — у нашей фирмы хорошая репутация. И интересы клиента для нас превыше всего. Даже если у него нелады с вашей организацией.

— Понимаю вас, Лия Викторовна. Но здесь все совсем наоборот. Мы работаем как раз в интересах вашего клиента. Просто не все о нашей работе ему следует знать.

— Вы очень приятный молодой человек, — вздыхала риелтор, — мне хочется вам верить. Но…

— Боюсь, у вас нет выбора. — Леонид сочувственно, но вместе с тем строго посмотрел в глаза Лие Викторовне. — Вы должны нам помочь. А свой долг — правильно и безопасно для Пожарских оформить сделку купли-продажи — вы в любом случае выполните. Ведь правда?

Так и не добившись от риелторши, чтобы она позвонила жене Пожарского и предупредила о приезде покупателя, Леонид отправился туда на свой страх и риск. К Пожарским он приехал в середине дня, когда, по его расчетам, глава семейства гарантированно находится на работе, а жена, напротив, дома. Дверь открыла миловидная женщина лет тридцати пяти. Она пекла пироги, о чем неопровержимо свидетельствовал потрясающе вкусный запах, который Леонид почувствовал еще на лестнице, а также руки женщины, перепачканные мукой. Открыв дверь, она торопливо кивнула: «Заходите», — и побежала на кухню. Леонид тут же вспомнил, что не обедал сегодня, и устремился за ней. Что-то подсказывало ему: угостят, обязательно угостят горячим пирожком. «Лучше бы с мясом, — подумал Леонид. — Но и с капустой тоже неплохо».

— Заходите, заходите, — не оборачиваясь, повторила хозяйка. Она как раз вытаскивала из духовки противень с готовыми порожками. — Так, эта порция готова.

Она ссыпала пирожки на блюдо и быстро принялась заполнять освободившийся противень еще сырыми.

— С мясом? — нервно сглотнув, поинтересовался Леонид.

— Эти — с капустой. — Хозяйка насмешливо посмотрела на младшего оперуполномоченного. — А вы предпочитаете с мясом?

Леонид хотел сказать, что домашняя выпечка, вне зависимости от того, что там внутри, настоящее чудо в наше смутное время, но вид пирожков, а главное, фантастический аромат, который они источали, совершенно лишили его дара речи. Единственное, что ему удалось, это хриплое «да».

Хозяйка подвинула к нему другое блюдо:

— Угощайтесь. Эти с мясом.

Леонид судорожно схватил пирожок и почти целиком запихнул его в рот.

— Очень вкусно.

Хозяйка поставила противень в духовку и принялась рассматривать Леонида с каким-то болезненным интересом.

— Да, — сказала она наконец. — Я вас таким себе и представляла.

— Меня?! — Леонид поперхнулся и тяжело закашлялся. — Меня?

— Пожалуй, — раздумчиво продолжила она, — живьем вы даже лучше.

— Живьем? — Леонид опять закашлялся. — А в мечтах я вам являлся трупом?

— Мечтать я о вас и не думала, но увидеть хотелось, врать не буду. Любопытно, как-никак.

Пораскинув мозгами, младший оперуполномоченный решил, что риелтор Лия Викторовна, охваченная профессиональной любовью клиентам, все-таки предупредила жену Пожарского о визите сотрудника МУРа, который явится под видом покупателя квартиры. А это означало, что нужно менять тактику. Но Леонид всегда придерживался железного правила — торопиться не надо. Пусть ситуация чуть прояснится, и только тогда он начнет под нее подстраиваться.

— Так вы ждали меня? — спросил он, глядя на блюдо с пирожками.

— Не то чтобы ждала, но допускала, что вы можете появиться.

Интересно. Значит, дело не в риелторше?

— Как вас зовут? — спросила хозяйка. — Или я тоже могу называть вас Крысем?

В принципе, Леониду было все равно, как станет называть его жена Пожарского. Но предложенное ею прозвище показалось ему чересчур обидным. Впрочем, еще за несколько пирожков он бы, пожалуй, позволил называть себя даже желтой лягушкой.

— Разве я похож на крысу?

— При чем тут внешнее сходство? — удивилась она. — Речь идет о сущностных характеристиках, не так ли?

Леонид совсем оторопел. Что здесь происходит? И почему она думает, что у него крысиная сущность?

— Зовите, как хотите, — сдался он. — Но на всякий случай могу назвать вам свое имя. Меня зовут Леонид.

— Почему-то мне казалось, — продолжала хозяйка загадочные речи, — что вы блондин. И что глаза у вас не такие синие.

— А я перекрасился. — Леонид тряхнул своей густой черной шевелюрой. — И линзы сменил. Не люблю однообразия, знаете ли. Надо меняться, это лучшее средство от тоски.

Хозяйка смерила его презрительным взглядом:

— И что? Тоска прошла?

— Начисто. — В подтверждение своих слов Леонид широко улыбнулся. — Душа поет и пляшет.

— А чего ж сюда-то в таком случае пришли?

Леонид понял, что совсем ничего не соображает, кроме того, что эта женщина его почему-то очень не любит. И вовсе не за то, что он сожрал три пирожка. Такое впечатление, что у нее к нему старые счеты. Или не к нему, а к тому, за кого она его принимает. Леонид вцепился в очередной спасительный пирожок, позволяющий растянуть паузу.

— Пришел я по делу, а не от тоски, — сказал он строго.

— Ну, дело ваше мне в общих чертах известно. Слушайте, — она хитро прищурилась, — а вы действительно хотите жениться на Ларисе?

Пирожок застрял у Леонида в горле. На Ларисе?! А кто же тогда перед ним? Он пробормотал нечто нечленораздельное и метнулся к раковине, чтобы налить стакан воды.

— Не советую вам пить воду из-под крана, — услышал он. — Как врач не советую. Вот, налейте фильтрованной.

Врач? А жена Пожарского по роду деятельности — домохозяйка, а по полученной специальности — школьный учитель.

Пожалуй, все складывалось как нельзя лучше. Некая женщина, вероятно, достаточно близкая чете Пожарских, раз она хозяйничает здесь в их отсутствие, приняла Леонида за какого-то крыса, который собирается жениться на жене Валентина Семеновича. Интереснейший поворот.

— Вы не ответили на мой вопрос, — в голосе женщины явственно звякнул металл. — Насчет женитьбы.

— Нет. — Леонид посмотрел ей в глаза. — Пока не собираюсь. Я убежденный холостяк.

— Ах вот как! — Леониду показалось, что женщина разочарована. — Странно. А почему Лара уверена, что вы добиваетесь ее ухода от мужа?

— Понятия не имею, — пожал плечами Леонид.

Время, отведенное на недоразумение, стремительно иссякало. Ему очень хотелось прикинуться таинственным крысом и заставить собеседницу еще пооткровенничать. Но это наверняка осложнит положение — жена Пожарского, когда узнает об этом, насторожится и затаится. Нет, он должен вести себя так, чтобы сохранялась возможность в любой момент объявить себя покупателем квартиры.

— Вы задаете странные вопросы, — перешел в атаку Леонид.

— Странные? — Изготовительница пирожков удивилась. — Что же в них странного?

— То, что вы хотите получить на них ответ от меня.

— Ладно, в конце концов, не мое это дело, сами разберетесь. Вы намерены дожидаться Ларису или как? Она придет не раньше чем через два часа.

— Нет, у меня в запасе не более получаса, — твердо сказал Леонид.

— Не будете ждать? — Лицо собеседницы вытянулось. — А зачем тогда пришли?

— Посмотреть квартиру. — Леонид бросил прощальный горестный взгляд на блюдо с пирожками. — Покажете?

— Квартиру?! — Женщина пришла в серьезнейшее волнение. — Квартиру? Вы что — издеваетесь? Зачем?

— Всего лишь затем, что я, возможно, ее куплю.

— Вот оно что! — Она почему-то расхохоталась. — Вы действительно иезуит. Вам мало увести жену от мужа, вы хотите еще дополнительно его унизить, поселившись с ЕГО женой в ЕГО квартире. Да вам лечиться надо, милый мой.

— Как врач говорите? — Леонид вздохнул. — Но я никогда не думал, что покупка квартиры, которая выставлена на продажу, может унизить продавца. А что касается чужой жены… Все может быть, но для начала надо бы посмотреть на нее, а уж потом решать: уводить — не уводить, селить ее в своей квартире или не селить. Согласны?

— Кто вы? — чуть слышно выдохнула женщина.

— Вас что конкретно интересует? Род занятий, паспортные данные, диагноз? Что?

— Что вы здесь делаете?

— Пришел посмотреть квартиру, — устало повторил Леонид. — Адрес мне дали в риелторской конторе. Конкретней — риелтор Лия Викторовна.

— А что ж вы здесь дурака валяете?

— Я? — Леонид искренне возмутился. — Я? Вы ничего не путаете?

Женщина вскочила и принялась нервно расхаживать по кухне. Из духовки потянуло горелым.

— Не пора ли… — кашлянул Леонид, — вынуть пироги?

— Да. — Она бросилась к духовке, обожглась, тихо выругалась и раздраженно плюхнула противень на плиту. — Извините меня. Извините. И, пожалуйста, забудьте все, что я вам сейчас наговорила.

— Нет проблем, — великодушно пообещал Леонид. — Вы изъяснялись столь витиевато, что я, признаться, ничего не понял и ничего не запомнил. Единственное, что я усек: вы здесь не хозяйка?

— Нет. Но квартиру могу вам показать.

Расстались они почти друзьями. За время тщательного осмотра квартиры Пожарских (а Леонид действительно ее осматривал, правда, не на предмет покупки, а чтобы составить себе представление о хозяевах) он узнал, что его пирожковую благодетельницу зовут Вера, что она — врач-терапевт и работает в ведомственной поликлинике, что чету Пожарских она знает много лет и что хозяйка квартиры — ее ближайшая подруга, а муж этой самой Ларисы когда-то у Веры лечился, а точнее — обследовался, что они — прекрасная пара и души друг в друге не чают.

Леонид не стал спрашивать, кто тот человек, которого Вера ласково называла крысом, и не мешает ли он Пожарским «души друг в друге не чаять»? Спросить очень хотелось, но роль покупателя диктовала совсем другие вопросы: «А ремонт когда был? Да? Отлично. А плитка испанская? А под ковролином что? Доски?»

Уходя, Леонид пообещал связаться с хозяевами в ближайшие пару дней.

Младший оперуполномоченный зашел в кафе, уселся за столик в углу и заказал чашку кофе. Вообще-то он предпочитал пиво, но прохладная погода диктовала свои законы. К тому же, как его всегда учила Саша Митина, кофе способствует мыслительной деятельности, а Леонид как раз собирался все хорошенько обдумать.

Итак, что мы имеем?

У жены Пожарского есть некая тайная жизнь, надежно скрытая от глаз мужа. Если допустить, что это не простая любовная интрижка, а серьезный роман, то Лариса вполне может оказаться врагом собственного мужа, дабы заполучить все его имущество в целости и сохранности. В случае развода ей, конечно, тоже кое-что достанется, но вдруг она хочет большего? Интересна и роль подруги Ларисы. С одной стороны, она все знает, и это так понятно: между нами, девочками, принято делиться секретами. Но — Леонид готов поклясться — означенная подруга не одобряет Ларису и не любит ее любовника, ухажера или кто он там еще. Почему? Как только что стало ясно, она этого любовника никогда не видела, так за что же такая немилость? Или она принципиальная противница супружеских измен?

Леонид отхлебнул кофе, поморщился — вот гадость-то — и все-таки заказал пива.

Что-то в Вере насторожило Леонида. Нет, он был не склонен подозревать ее в причастности к покушениям, но дамочка любопытная, ничего не скажешь. Как бы узнать о ней поподробнее? Исходных данных маловато — зовут Вера, работает в ведомственной поликлинике. Хотя… Леонид встрепенулся. Можно узнать, к какой поликлинике был прикреплен Пожарский в последние годы и кто был его лечащим врачом. Младшему оперуполномоченному Зосимову в поликлинику путь заказан, он уже засветился в качестве покупателя квартиры, а вот старшему оперуполномоченному Коновалову совсем невредно было бы показаться хорошему доктору. Что касается Ларисы, то здесь все просто — посадить ей на хвост расторопного стажера, пусть пасет и вычисляет ее таинственного дружка. Вряд ли простая российская домохозяйка почувствует, что за ней следят. Правда, на время операции по устранению Пожарского Лариса могла затаиться и временно прекратить общения с любовником… Ну, там видно будет.

Следующим пунктом в программе старшего оперуполномоченного значилась редакция «Вечернего курьера», а конечным пунктом — МУР. Купив в ближайшем ларьке бутылку водки с тем, чтобы после работы распить ее с Василием и Гошей, Леонид Зосимов отправился в «Курьер». Ему повезло — на крыльце дома, в котором располагалась редакция, толпились курильщики. Обрадованный Леонид поспешил слиться с массами, чтобы послушать местные разговоры.

Оказалось, что на свежий воздух людей выгнал новый приказ начальства, запрещающий курение в редакции. Курильщики жались друг к другу и жаловались на «холод собачий» и «зверский колотун».

— Так грейтесь на солнышке, — посоветовал Леонид, наслушавшись жалоб и стонов по поводу низкой температуры окружающей среды.

На него недовольно покосились и ничего не ответили.

— Я, собственно, могу предложить дополнительный способ сугрева. — Леонид открыл «молнию» на сумке, и взорам замерзших журналистов предстала только что купленная бутылка водки.

— Откуда ты, добрый человек? — спросил у Зосимова толстенький коротышка с козлиной бородкой, отхлебывая согревающий напиток из горлышка. — До Нового года еще далеко, да и молод ты для Деда Мороза.

— Я из фирмы «Заря», — улыбнулся Леонид. — Провожу благотворительную акцию. Хотите, костер вам разожгу?

— Да ты на все руки мастер!

— Строго говоря — нет, — пригорюнился младший оперуполномоченный. — Потому что, согласно диплому, я журналист.

Толпа разочарованно загудела.

— Уж не в нашей ли газетенке собираетесь творчески трудиться, коллега? — почему-то с осуждением спросил коротышка.

— Вы что-то имеете против? — уточнил Леонид.

— Отнюдь. В особенности если фокус с водкой ты готов повторять ежедневно…

— Все будет зависеть от того, какой оклад жалованья мне положат, — уклончиво ответил Леонид.

— Много не дадут, не надейся, — быстро среагировал коротышка. — У нас сейчас трудные времена.

— А я слышал, что у вас платят прилично.

— Врут! — возмущенно фыркнул коротышка. — Клевещут.

— Мне рассказывали, что Первозванному… — начал Леонид, но договорить ему не дали.

— Первозванному! — завопил кто-то в толпе. — Ты бы еще зарплату Серебряного посчитал.

— При чем тут Серебряный? — удивился Леонид. — Он — хозяин, а Первозванный — так, плохенький журналист.

Коротышка расплылся в довольной улыбке и с чувством пожал Зосимову руку.

Вокруг опять зашумели, но уже одобрительно, из чего младший оперуполномоченный сделал вывод, что Первозванного в «Курьере» не любят.

Последующие полчаса полностью подтвердили эту догадку — гадостей про Первозванного Леониду наговорили столько, что он даже пожалел скандального журналиста. А еще больше младший оперуполномоченный пожалел Пожарского — если все, что он только что услышал, правда и если за Пожарским действительно охотится Первозванный, то дела Валентина Семеновича по-настоящему плохи. Потому что, как уверяли коллеги Первозванного, он не только продажная сволочь, но и крайне упертый, мстительный, неуравновешенный и вообще психически больной тип.

— Вы меня заинтриговали, — признался Леонид. — Даже захотелось посмотреть на это сокровище.

— Иди и посмотри, — великодушно разрешил коротышка. — Он сидит и мерзнет в двадцать третьей комнате.

— Некурящий?

— Конечно, нет, — пискнула девушка в красной шерстяной кофте. — Он профессионально злобой пышит, так что и без сигарет дым из всех щелей валит.

— Нет. — Леонид шагнул было к двери, но тут же отпрянул. — Боюсь. Вы так его разрисовали, что у меня поджилки трясутся. Еще сожрет.

— Он — вегетарианец, — успокоил Леонида коротышка. — У него все не как у людей. Любимое кушанье — винегрет. А из мясного он ест только куриное мясо. Так что не дрейфь, иди, ты на курицу не похож.

Первозванный действительно сидел в комнате с номером двадцать три и быстро барабанил по клавишам компьютера. На вошедшего он даже не взглянул.

Леонид взлохматил волосы, скосил глаза на кончик носа и, подволакивая левую ногу, поплелся к столу Первозванного.

— Бог в помощь, — сказал Зосимов, присаживаясь на стул.

— Никого нет, — не отрывая взгляда от клавиатуры, буркнул Первозванный.

— Как нет? — удивился Леонид и протер глаза кулаками. — Я вас вижу, и не путайте меня.

Первозванный поднял глаза, с отвращением оглядел младшего оперуполномоченного с ног до головы, убедился, что перед ним очередной городской сумасшедший, и мрачно спросил:

— Ну?

— Большая опасность нависла над нами, брат, — трагическим голосом сказал Леонид. — Пришел предупредить…

— Это не ко мне, — грубо перебил его Первозванный.

— Жаль, — расстроился Леонид, — а не посоветуете, к кому обратиться? Опасность уж больно большая.

— Это у нас раньше была страна советов, — сквозь зубы выдавил Первозванный, — а сейчас — управляемая анархия. Так что вали отсюда.

Леонид, не переставая просительно улыбаться, схватил Первозванного за ворот рубашки, притянул его к себе и тихо, но яростно прошипел:

— Нельзя так со мной, понятно?

Первозванный испуганно молчал.

— Так к кому мне обратиться? Подскажи.

— Не знаю, — мрачно прохрипел Первозванный. — Смотря какая информация.

— В ближайший вторник Земля сойдет со своей орбиты и устремится к центру Галактики.

Леонид произнес свою идиотическую тираду с большим пафосом, глядя на собеседника специальным, освоенным еще в Школе-студии МХАТ, взглядом полного безумца.

Первозванный откинулся на спинку стула и мягко, как и положено разговаривать с психами, произнес:

— Действительно, очень интересная информация.

Леонид довольно зарделся:

— Не просто интересная, но и тревожная, согласитесь.

— То есть нам не надо в центр Галактики? — спросил Первозванный, стараясь не улыбаться.

— Не в этом дело! — закричал Леонид. — Просто по дороге неизбежны столкновения с небесными светилами!

— А-а-а, — понятливо кивнул Первозванный. — Я как-то сразу об этом не подумал.

— Так что?

— Я вам дам телефончик человека, который вашу информацию с руками оторвет. Он тоже давно занимается галактическими проблемами.

Леонид достал блокнот и приготовился писать.

— Мне сослаться на вас? Как вас зовут?

— Ни в коем случае! — вскрикнул Первозванный. — У нас непростые отношения, и моя рекомендация может вам только навредить. И еще — будьте понастойчивее. Он сначала откажется, но вы не обращайте внимания, просто манера у него такая. Звоните почаще, объясняйте значимость вашей информации. Хорошо?

— Хорошо. — Леонид сосредоточенно принялся загибать пальцы. — На вас не ссылаться, все объяснять подробно, звонить почаще. Так?

— Так, так. — Первозванный расплылся в довольной улыбке. — А откажется — можно морду ему набить. Набьете?

И он с мольбой заглянул в безумные, старательно косящие глаза Леонида.

— Еще как набью! — пообещал старший оперуполномоченный Зосимов и для убедительности скрипнул зубами.

— Записывайте. Зовут этого человека Валентин Семенович, фамилия его Пожарский. Телефон… Звоните, удачи вам.

— Только бы успеть передать информацию до столкновения с небесными светилами! — воскликнул Леонид уходя. — Только бы успеть!


Глава 14
ВАСИЛИЙ

Старший оперуполномоченный Коновалов журналистов не любил. Точнее — ненавидел. Всех вместе и каждого в отдельности. Он считал, что вред, который приносят людям представители второй древнейшей профессии, сопоставим только с глобальными стихийными бедствиями.

Иными словами, получив место начальника Службы безопасности редакции «Русского почтальона», Василий Коновалов оказался в стане врагов. При ближайшем рассмотрении враги оказались очень похожи на людей, а некоторые даже производили почти приятное впечатление. Но никаких шансов на то, что они своим миролюбивым видом смогут обмануть профессионала такого класса, как Василий, не было. Уж он-то, как никто, знал, что изощренные убийцы вовсе не выглядят злодеями, а по большей части имеют вполне милый облик. Или взять, к примеру, мошенников — эти просто душки, и обаяние из них так и прет.

Работа в тылу врага требовала особой бдительности, и Василий не расслаблялся ни на минуту. При этом он позволял себе маленькие человеческие радости, услаждая свою урчащую в животе ненависть к журналистскому сообществу.

Вот и сегодня капитан Коновалов, по его собственным словам, оттянулся по полной программе и вдоволь потрепал нервы сотрудникам «Русского почтальона», отчего испытывал чувство гордости, переходящее в эйфорию. Вся редакция газеты по его милости уже несколько часов стояла на ушах. В дверь каморки Василия беспрерывно кто-то стучал, заглядывали люди с заискивающими лицами, просили, умоляли, клялись… Василий был неумолим! По его распоряжению, выданному каждому в письменном виде под расписку, в помещение редакции с завтрашнего дня будут допускаться только те, кто освоил технику пользования огнетушителем и оснастил свои рабочие места необходимыми противопожарными устройствами.

Журналисты толпами ходили жаловаться начальству на бешеного охранника, но Мохов и Пожарский только виновато разводили руками — таковы требования пожарной инспекции, ничего не поделаешь.

В начале рабочего дня в зале редколлегии Василий провел инструктаж по пользованию стационарным огнетушителем, и только чудом все остались живы. А вот имущество от порчи уберечь не удалось — когда Василий сорвал пломбу, огнетушитель с немыслимой силой вырвался из рук и, оттолкнув старшего оперуполномоченного, широкими прыжками понесся по залу зигзагами, сшибая стулья. В результате стол президиума и стена с портретами классиков русской журналистики оказались залиты ядовитой пеной. Более всего пострадали Герцен и Добролюбов.

Пожарский укоризненно качал головой и подсчитывал в уме убытки, а Василий монотонно излагал правила поведения во время пожара, обращаясь к присутствующим, которые при виде дикого огнетушителя в панике сбились в угол зала, прикрыв головы руками:

— Перво-наперво агрегат следует поймать и направить струю на очаг возгорания, — инструктировал Василий.

— А если поймать не удается? — с интересом спросил кто-то.

— Что значит — не удается? — не понял Василий. — Окружить с четырех сторон, взять в кольцо, провести задержание.

В подтверждение своих слов Василий ловко перехватил огнетушитель, который направлялся к выходу из зала.

— Вот так. Куда она, дура железная, денется?

— Не денется, верно, — подал реплику Мохов, — но зашибить может. Во время задержания.

— Может, — согласился Василий. — Но пожар, скажу я вам, — это не прогулка с девочками при луне, а опасное происшествие. Итак, продолжим: если спецсредство в баллоне закончилось, а очаг продолжает возгораться, операцию повторить с использованием другого огнетушителя.

— А не лучше ли обратиться к специалистам? — поинтересовался Мохов. — В «01» позвонить.

— Не лучше, — отрезал Василий. — Этих пока дождешься, все здесь на фиг выгорит. Вызвать пожарных, конечно, надо, но до их приезда мы обязаны самостоятельно продолжать борьбу со стихией.

— А использование воды допускается? — ехидно поинтересовался кто-то из стоящих в углу. — Простой воды, из графина или ведра? Или обязательно запускать такие вот опасные устройства?

— Вода допускается, — кивнул Василий. — Хвалю за сообразительность. Простая жидкость из-под крана менее эффективна, чем специализированная пена, но тоже сгодится. Допустимо также применение песка и лопаты.

— И где же, по-вашему, мы должны брать песок?

— Рабочее место каждого должно быть соответственно оборудовано всеми необходимыми средствами, — охотно разъяснил Василий.

— Под столом, что ли, песок держать? Или на подоконнике?

— Главное, в доступности. Кто хочет попробовать?

Желающих не нашлось.

— Зря, — опечалился Василий. — Хочу напомнить всем присутствующим такую вещь: тяжело в учении — легко в бою. То есть на пожаре. Когда здесь все воспламенится…

— Почему вы считаете, что обязательно воспламенится? — тихо спросил Пожарский.

— А как же? — удивился Василий. — Публика недисциплинированная, неаккуратная, пьющая, курящая, бычки бросают куда заблагорассудится, везде бумага… Еще как воспламенится, уж поверьте. Кстати, неплохо было бы запретить курение в редакции.

— Запретить курение?! — в ужасе ахнули все.

— И распитие спиртных напитков, — мстительно продолжил Василий.

— И работать, — томно подсказала Лиза Стилль. — А еще хорошо бы отключить электричество, чтобы исключить вероятность короткого замыкания.

— А что? — оживился Сева Лунин, который всегда и во всем поддерживал Лизу. — Отличная идея! Долой компьютеры, да здравствует романтическая атмосфера, то есть гусиное перо и лучина. Ты гори-и-и, гори-и-и, моя лучина, да-а-агорю-ю-ю с тобой и я-а-а-а.

— Отставить пораженческие настроения! — заорал Василий. — Никаких «догорю»! И никаких лучин, граждане журналисты, опасно это. Лучше уж электричество. Теперь так — всех курящих попрошу ко мне для отдельного инструктажа.

— Нас это тоже касается? — спросил Пожарский, ткнув себя пальцем в грудь и показав на Мохова.

— Всех касается. С вас и начнем. Командир всегда должен показывать пример. А дальше по очереди, начиная с этого конца коридора.

Василий знал что делал. Комната, в которой размещалась интересующая его служба генерального директора, непосредственно примыкала к залу редколлегии, так что знакомство с Колей, Володей и Игорем должно было состояться в ближайшие минуты. Но первыми «на инструктаж» пришли главный редактор и генеральный директор. Мохов тихонько посмеивался, а Пожарский недовольно хмурился:

— Скажите, Василий, обязательно было заливать этой дрянью только что отремонтированное помещение?

— Обязательно было, Валентин Семенович, продемонстрировать вашему коллективу, что вы, то есть начальники, мною недовольны, а также, что я — полный идиот. Надеюсь, мне это удалось.

— Вне всякого сомнения! — подтвердил Мохов. — Уж извините.

— Да ради бога. — Василий подвинул начальникам стулья. — Присаживайтесь. Вам нужно пробыть у меня некоторое время, чтобы убедить сотрудников в том, что я настроен решительно и намерен вытрясти душу из каждого. В свете, так сказать, предотвращения возгорания. Тем более у меня есть к вам вопросы.

Надо сказать, Василий все утро думал над тем, как бы выполнить просьбу Леонида и выяснить у Пожарского, в какой поликлинике он лечится, и придумал, кажется, неплохо.

— Вы не в курсе, никто из сотрудников редакции не страдает психическими заболеваниями? Или, более конкретно, не состоит на учете в психоневрологическом диспансере? — начал он издалека.

— Не в курсе, — ответил Мохов. — Принимая людей на работу, мы не требуем подобных справок.

— Зря! — с чувством сказал Василий. — К милиции без такой справки и близко не подпустят.

— У вас работа другая, — возразил Мохов. — Человек с ружьем, безусловно, обязан быть психически здоров.

— Вы думаете? — с интересом спросил Василий. — Ну, не знаю, не знаю. В своем ведомстве, во всяком случае, я здоровых не встречал. Вот возьмем, к примеру, меня…

— Вы же сами сказали…

— Я про справку сказал, — перебил Василий. — А в справках редко пишут правду. Собственно, вот я к чему клоню. У вашего злодея явные маниакальные наклонности. Очень может статься, что в его медицинской карте что-то подобное отражено. Не психиатром, так психоневрологом или невропатологом: хроническая бессонница, или детские страхи, или юношеская попытка самоубийства. В каких поликлиниках лечатся ваши журналисты?

— В разных, — подумав, ответил Пожарский. — Преимущественно, думаю, по месту жительства.

— Плохо! — Василий стукнул кулаком по столу. — А что ж вы не заведете журналистской поликлиники? У нас вот есть своя. И у писателей, я знаю, есть. Вы тоже, что ли, по месту жительства болеете?

— Я да, — кивнул Пожарский.

— А я, — смущенно признался Мохов, — в поликлинике Управления делами Президента.

— Правильно, у Президента должны нормально лечить. А вот по месту жительства — не советую, — авторитетно сказал Василий. — Ведомственные завсегда лучше. Впрочем, дело ваше. К тому же, может, вы и не болеете никогда.

— Смеетесь, капитан? — хмыкнул Мохов. — Мы же не горные чабаны, чтобы за сорок с лишним лет жизни ни разу не заболеть.

— А раз так, то почему бы вам не перевести Валентина Семеновича в свою привилегированную поликлинику?

— Спасибо, — сухо поблагодарил Пожарский. — У меня очень приличная поликлиника, ведомственная, как вы выразились. Поликлиника водного транспорта.

— Водного? — удивился Василий. — Как вас туда занесло? Детские мечты о далеких плаваниях и соленых брызгах?

— Нет, жил неподалеку, вот и прикрепился. А брызги в наших краях исключительно пресные.

— Понял. — Василий поднял руки, показывая, что сдается. — Лезу в чужие дела. Профессию и поликлинику каждый настоящий мужчина выбирает сам.

Дверь распахнулась, и в комнату влетела Саша.

— Ой, прошу прощения. — Она испуганно посмотрела на начальников. — Я думала, Вася один.

— Ну вот, — расстроенно всплеснул руками Мохов, — а мы-то надеемся, что вся редакция обсуждает наш визит к начальнику охраны.

— Да? — Саша непонимающе переводила взгляд с одного на другого. — А зачем?

— Она прогуляла инструктаж, вот и не знает, что я вас вызвал. — Василий возмущенно нахмурился. — В то время, когда вся редакция в едином порыве овладевает баллоном…

— Ты вызвал?! — Саша вытаращила глаза. — Совсем обнаглел.

— Мы проходили инструктаж по противопожарной безопасности, — пояснил Мохов. — Готовимся к возгоранию, чтобы одолеть его должным образом.

— Тебе, кстати, тоже придется его пройти, — мрачно улыбнулся Василий. — Так что иди, зубри.

Саша улыбнулась.

— Я, собственно, хотела сказать, что Первозванный к нашим местным неприятностям отношения не имеет. Он страшно удивился, узнав, что у нас тут творится.

— Ты уверена? — недоверчиво спросил Василий.

— Сто процентов.

— Хорошо, — грустно кивнул Василий. — Баба с возу — кобыле легче. Кстати, Валентин Семенович, хотел вас порадовать — я сегодня намерен нанести визит вежливости вашему доброжелателю Серебряному.

— Зачем? — насторожился Пожарский.

— Просто познакомиться. А вдруг у них там охранникам больше платят? Ладно, паузу мы выдержали, больше не смею вас задерживать. Считайте, что зачет вы сдали.

И, выглянув в коридор, Василий гаркнул:

— Следующий!

В кабинет протиснулся Неволяев с одеялом и тремя простынями в руках.

— Почему без очереди? — нахмурился Василий.

— Душа горит, — туманно объяснил фельетонист, гаденько ухмыляясь. Только что при большом скоплении народа он поклялся хорошенько поиздеваться над этим маньяком.

— Горит? Это плохо, — вздохнул Василий. — С горением будем бороться во всех его проявлениях. А ты что же, милый, решил у меня заночевать?

Неволяев презрительно фыркнул:

— Я, Василий-гад, в двенадцать дня ночую только с красивыми женщинами. Понял?

— Ты — с красивыми? — усомнился Василий. — Что же они в тебе находят?

— Все, — лаконично объяснил Неволяев. — Все, что они хотят найти, у меня есть.

— То есть ты любишь ищущих женщин, — понятливо кивнул Василий. — Ну а зачем ты припер сюда постельные принадлежности?

— В плане проявления инициативы.

— А-а, — догадался Василий. — Надеешься, что я упеку тебя в кутузку, и собрал необходимые вещички. Предусмотрительно.

— Нет. — Неволяев продолжал ухмыляться. — Я на случай возгорания. Российский народ издавна тушил огонь одеялами.

— И простынями, — добавил старший оперуполномоченный.

— Простыни — чтобы спускаться из окон. Связываешь одну с другой — и вниз.

— Ах вот как ты заговорил! — Василий гневно шарахнул кулаком по столу, а Неволяев, не понимая, в чем же он провинился, испуганно вжался в угол. — Ты, значит, пути бегства отрабатываешь? Как крыса?

— Пути эвакуации, — робко пискнул Неволяев. — И не как крыса, а как горный орел — все-таки предстоит парить над городом. А крыс здесь и без меня хватит. Вон в службе генерального директора…

— За что же ты их так не любишь? — насторожился Василий.

— Коммерсанты проклятущие, пьют нашу кровь, гниды.

— То есть ты полагаешь, что крыса — это кровососущее насекомое?

— А знаешь, начальник, — философски заметна Неволяев, — надо будет — и кровь выпьют. От этих всего можно ждать.

— Ладно. — Василий устало махнул рукой. — Зачет ты сдал, бельишко забирай, зови следующего.

Сотрудники службы генерального директора Василию понравились. Они вели себя спокойно, вежливо, сдержанно и корректно. Старшего оперуполномоченного поразило, насколько они друг на друга похожи: высокие, красивые, светловолосые — как только Пожарскому удалось собрать их в одном месте — таких одинаковых?

Но кое-какие различия все-таки имелись. Игорь Ромашин — демонстративный плейбой с цепким оценивающим взглядом, который, однако, в нужный момент наполняется теплотой и заинтересованностью. Женщины от таких взглядов млеют и начинают дрожать коленками.

Да и весь облик Ромашина тоже не оставлял женщинам никакой надежды на спасение — изысканный парфюм, дорогая и очень элегантная одежда с элементами творческой вольности… Саня бы сказала: стильно! То есть все приличия соблюдены, и прикид делового человека исполнен от и до — костюм, галстук, строгая рубашка, но пиджак богемного, чуть мешковатого покроя, узел галстука не затянут, а рисунок на нем весьма легкомысленный — бутылки, бутылочки и пузырьки.

Да, гореть бедным женщинам синем пламенем.

Коновалов обратил внимание, что у Ромашина иногда чуть подергивается правый глаз, что и было зафиксировано в блокноте с пометкой «понаблюдать». Нервный тик — вещь в принципе безобидная, но показательная — человек нервничает, а с чего бы? Не так уж страшен придурочный начальник Службы безопасности, чтобы глазом беспорядочно дергать.

Коля Белостоков — проще и неопытнее, во всяком случае, на первый взгляд. Он тоже метит в плейбои, но, кажется, пока не понял, как именно двигаться к заветной цели. Хочет казаться взрослее и увереннее, поэтому то и дело предпринимает дерзкие вылазки, но, как правило, на полпути сбивается, смущается и отступает. Вот и сейчас он три раза подряд пытался подшутить над Василием — и все три раза смущался и заливался малиновым румянцем. Коновалов с трудом удержался от того, чтобы дать ему отеческий совет: «Ты, дружок, уж если высунулся, так иди напролом».

А вот Володя Шелест производил впечатление уставшего и несколько пресытившегося мэтра. В нем не было ромашинской всегдашней заинтересованности и готовности, не было белостоковской прыти и робости, зато весь его вид говорил: «Уж я-то повидал на своем веку… Уж мне-то не рассказывайте…» И речь у него была ленивая и неспешная. Василию он напомнил породистого кота, заласканного хозяевами, который не унижается до того, чтобы тереться об ноги, — вот он сожрал полкило рыбы, лежит на солнышке, смотрит на воробья, присевшего в метре от его морды, и думает: «А мне это надо? Нет, можно еще и воробья сожрать, но зачем?» Сходство с котом усиливали светлые усы, куда Шелест то и дело прятал усмешки, и уютные свободные одежды — пушистый свитер и вельветовые широкие джинсы.

Как только последний коммерсант ушел, Василий выскочил из своей каморки и быстро направился к Сане. Не обращая внимания на ее обиженное лицо и протестующие жесты, он набрал номер Пожарского и попросил немедленно вызвать к себе всех сотрудников коммерческой службы.

— Мне надо, чтобы в ближайшие две минуты в их помещении никого не было.

Положив трубку, Василий выдал Сане четыре целлофановых пакетика и, схватив ее за руку, потащил в тот конец коридора, где располагалась коммерческая службы. Пожарский выполнил указание — в помещении не было ни души.

— Собирай окурки, — коротко бросил Василий. — А я постою на шухере.

— Мне всегда достается самая интересная работа, — недовольно сказала Саня, но послушно принялась опорожнять пепельницы.

— Ты что делаешь?! — накинулся на нее Василий. — Не все окурки ссыпай, бери по два-три. А то заметят.

— Зачем тебе окурки? — шепотом спросила Саня.

— Состав слюны хочу получить, — с готовностью ответил Василий.

Закончив с индивидуальными беседами, Василий перебрался в Санин кабинет — поделиться впечатлениями.

— Интереснейшие типажи, — почесывая пузо, разглагольствовал он. — Прям фарфоровые шкатулочки с двойными днами.

— У слова «дно», — строго поправила Саня, — нет формы множественного числа.

— Как нет? А если днов несколько? — удивился Василий. — Но не суть. Я к тому, что у каждого из них есть потайные шкафчики. Не простые ребята. Но знаешь, что странно — никто из них не похож на крысу. Не клеится к ним такая кликуха, ну никак! Хотя не люблю я такой злодейский тип героев-любовников.

— Так героев или злодеев? — улыбнулась Саня.

— Нет хуже злодея, — назидательно произнес Василий, — чем герой-любовник. Все эти донжуаны и прочие соблазнители — настоящие твари, скажу тебе. Кстати, мне совсем не нравится, что они работают в непосредственной близости от тебя. Поняла?

— Поняла, — засмеялась Саня. — При твоих связях с моими начальниками — тебе и карты в руки. Попроси Пожарского — он их уволит.

— Здрасьте! — Василий погрозил Сане пальцем. — А как же расследование проводить? Нет уж, пусть пока поработают. Я лучше попрошу, чтобы тебя уволили.

— Попробуй, — сказала Саня с угрозой. — Особенно мне интересно, как ты им объяснишь мотивы, по которым меня нужно выгнать.

— Очень просто! — Василий расплылся в довольной улыбке. — Я скажу, что ты и есть главная злодейка и убийца.

— Вполне в духе нашей милиции — вешать чужие преступления на ни в чем не повинных граждан.

Саня обиженно насупилась и уставилась в угол.

— Да ладно, если ты… — начал Василий, но тут дверь распахнулась, и на пороге появился Пожарский. Выглядел он настолько плачевно, что и Саня, и Василий испуганно охнули.

— Там… там… там! — хрипло выкрикнул он.

— Что?! — Василий вскочил, опрокинув стул. — Опять убили кого-то?

— Убили, — кивнул Пожарский. — Причем зверски.


Глава 15
ЛАРИСА

Записаться в секцию карате Ларису надоумила, конечно, Верка.

— Польза тела плюс чувство относительной уверенности. Иди, я знаю адресок хорошей секции.

Муж одобрил ее новое занятие — молодец, умение защитить себя в наше время никому не помешает.

Так в ее жизни появился Левушка — милый, мягкий, деликатный инструктор карате. Он научил ее правильно дышать, легко перекидывать через спину стокилограммовых мужиков и с силой бить ногой в висящую на уровне головы «грушу». А также завершил ее нравственное падение. Причем с остатками Ларисиной нравственности он расправился намного раньше, чем научил ее азам восточного единоборства.

Лариса продолжала считать, что все произошло случайно, но вместе с тем признавалась сама себе, что Левушка — из разряда тех случайностей, которые круто замешены на закономерности. Если бы не он, Лариса точно сошла бы с ума или наглоталась таблеток, что, впрочем, только подтвердило бы диагноз. А Левушка ее спас, он вытащил ее из той ямы-западни, из той камеры-одиночки, в которую она сама себя загнала.

Когда она поняла, что не может развязать узел муж — Крысь и что это не просто какой-то там узел, а удавка на ее шее, Лариса впала в смертельную тоску. Крысь опять озверел, и от ласковых уговоров перешел к угрозам. Он обещал «в случае чего» подставить Ларису «по полной программе». «В случае чего» означало: если Лариса в ближайшее время не примет решения уйти от мужа.

— Промедление смерти подобно, — говорил Крысь. — Подумай.

— Чьей смерти? — спрашивала Лариса.

— Твоей — чьей же еще? — удивлялся Крысь.

Смерть Ларису не страшила, она не верила кровожадным угрозам Крыся. А вот обещанию «подставить ее по полной программе» — верила. Крысь довел себя до такого озлобленного состояния, что вполне мог прийти к мужу и все ему рассказать.

— Да не дрожи ты так, — недобро ухмыляясь, говорил он. — Ну, выгонит он тебя. Ну, лишит выходного пособия. Ну, отберет золотишко. Но я же тебя подберу. Потому что я добрый. И потому что я тебя люблю.

— А если не выгонит?

— Выгонит, выгонит, — уверял Крысь. — Впрочем, можем проверить. Давай, я завтра с ним поговорю?

Мрак сгущался. Особенно она страдала от того, что ей не с кем поговорить. После того как Верка оказалась предательницей, после того как Лариса узнала, что Верка все последние годы охмуряет ее мужа, Лариса осталась в полном одиночестве.

— Вас что-то гнетет, — констатировал Левушка на одном из занятий. — Вам кажется, что все против вас.

— Откуда вы знаете? — потрясенно спросила Лариса.

— Я вижу, — сочувственно сказал Левушка. — Вы все время о чем-то думаете, причем — о неприятном. И в глазах у вас полная безысходность. Но вы не правы, поверьте. Всегда есть выход, просто зачастую мы его не замечаем.

Ларисе стало приятно и обидно одновременно. Вот, чужой человек, молоденький совсем мальчик, увидел, почувствовал, как ей плохо, и так точно все сказал. А родной муж никакой безысходности не замечает.

— Сколько вам лет, Левушка?

— Тридцать. — Он улыбнулся. — Не такой я маленький, как вам кажется, просто внешность обманчива. А так… У меня, между прочим, черный пояс по карате и диплом о высшем образовании.

Ларисе стало смешно от этой наивной саморекламы, и она не без удовольствия подумала: «А ведь он хочет мне понравиться. Надо же».

— Закончили физкультурный институт?

— Нет, авиационный. — Левушка виновато развел руками. — Но авиаконструкторы сейчас не нужны родине. И вот я здесь.

— И очень хорошо! — искренне сказала Лариса. — Если бы вы стали авиаконструктором, мы никогда бы не встретились.

А потом как-то сразу пошло-поехало.

Сначала она рассказала ему свою историю, но в очень завуалированном виде — так, как в детстве девчонки рассказывают друг другу о своих влюбленностях, не желая открыто в них признаваться: «Одной моей подружке очень нравится один мальчик…» В изложении Ларисы история выглядела так: «Есть один человек — он хороший, но очень занятой, а есть другой, но с ним все не так просто. И если представить, что один, ну тот, который второй, вдруг решит, что…» Вот такая галиматья.

Левушка все терпеливо выслушал, сочувственно покивал, а потом начал задавать очень неприятные вопросы:

— Тот один, который второй, — он ваш любовник? А первый, который очень занят, — он, соответственно, муж?

Лариса, совершенно не готовая к такой бестактности, молчала.

— Впрочем, — заметил Левушка, — это и так понятно. Тогда скажите, пожалуйста, вы в такой панике, потому что боитесь потерять мужа?

Какая уважающая себя женщина признается в том, что боится потерять мужа? И Лариса начала пылко убеждать Левушку, что ни капельки этого не боится, просто ей очень жаль мужа, потому что он не заслужил такого к себе отношения и никогда Ларису ничем не обидел, а она оказалась такой гадкой…

— А вы любите мужа? — спросил Левушка.

— Конечно!

— А почему у вас нет детей?

Лариса изумленно уставилась на Левушку — во дает! Что ни вопрос — то наотмашь.

— А куда торопиться… — уклончиво ответила она. — Сейчас не принято заводить детей рано.

— То есть со здоровьем у вас все в порядке? — уточнил Левушка, чем окончательно вывел Ларису из себя — ну каков наглец!

Но Левушка не заметил ее праведного гнева, он о чем-то сосредоточенно размышлял и, казалось, полностью погрузился в себя.

— Але, тренер. — Лариса дернула его за рукав. — Вы где?

— Я знаю, что делать, — твердо сказал Левушка. — Вам нужно бросить их обоих.

— Как это? — растерялась Лариса.

— Обыкновенно. А что вас смущает? Вы же не любите ни того, ни другого.

Лариса даже рот раскрыла от изумления.

— Нет, правда. — Глаза у Левушки загорелись. — Отличный выход из положения. Абсолютно беспроигрышный вариант.

Первое, что пришло Ларисе в голову, — с карате придется завязать. Еще не хватало, чтобы всякие там нахальные мальчишки влезали в ее личную жизнь и судили о том, кого она любит, а кого нет!

Однако Лариса не могла не признать, что Левушкина идея весьма остроумна и во многом привлекательна.

— Вы торопитесь? — без всякого перехода спросил Левушка. — У меня дома клубника есть.

Лариса посмотрела на часы — до свидания с Крысем оставалось полтора часа. И она согласилась.

Они начали целоваться в лифте и все никак не могли остановиться. Двери лифта открылись на нужном этаже, потом закрылись, а они и не заметили.

Самым приятным было то, что Крысь оказывался в дураках. В полных дураках. Он все просчитал, все предусмотрел, вот только появления Левушки он предугадать не мог.

Лариса опоздала к Крысю на целых полчаса! И он заподозрил неладное:

— Что случилось?

— Ничего.

— Нет, что-то случилось, — не поверил Крысь. — Ты пунктуальна, я же знаю.

— Пробки на дорогах, — беспечно ответила Лариса.

Удивительно, как окрыляет чувство мести. И какой сумбур в голове. Она думала: «Ну, ты у меня получишь, подлец!» — и тут же ударялась в жалость: «Бедный маленький Крысь, как же ты удивишься».

Прижимаясь к Крысю, Лариса вспоминала Левушку. Милый, милый, милый Левушка… С ним так спокойно, так безопасно.

— Милый, милый, милый… Крысь, — шептала Лариса. — Ничего ты в жизни не понимаешь.

Крысь улыбался, как всегда немного высокомерно, и шептал в ответ:

— Куда уж нам…

«Ты хотел, чтобы я ушла от мужа? — думала Лариса. — Хотел? Ты заставлял меня, угрожал, шантажировал, выкручивал руки? Так скоро ты получишь то, о чем мечтал! Только тебе-то от этого никакой радости! Тебе не приходило в голову, что я — человек, а не игровая приставка к тебе или к мужу? Нет? А зря!»

Правда, у самой Ларисы не было никакой уверенности, что она человек, а не приставка. С чего бы ей считать себя человеком? Что она такого в жизни сделала? Да ладно сделала — что она умеет делать?

Нет, неправда. Не такая уж она никчемная. И кое-что она умеет. Например, сводить с ума мужчин. И путать им карты. И оставлять их в дураках.

Скоро, совсем скоро они все узнают, что с ней нельзя обращаться, как с дешевой безделушкой.

А пока… пока Лариса изо всех сил старалась запомнить, что, кому и когда она сказала. Вранье оказалось чрезвычайно обременительным. Лариса с удивлением обнаружила, что человеческая память на редкость не приспособлена для хранения лжи, тем более в таком количестве.

Мужу она говорила одно, Крысю — другое, Левушке — третье. Да, ей приходилось врать всем, и Левушке тоже. Исключительно из гуманных соображений — чтобы не делать ему больно. Потому что он очень спокойно, даже равнодушно относился к тому, что у Ларисы есть муж, но крайне болезненно и ревниво реагировал на все, что было связано с Крысем.

Существуя в трех измерениях, Лариса не узнавала сама себя. Ей казалось, что ее больше нет, что она испарилась, исчезла, а вместо нее на свете появились три разные женщины, которые к тому же явно недолюбливают друг друга.

— Вот было бы здорово, — сказала она однажды Левушке, — если бы можно было раздвоиться и быть одновременно и там, и тут. А то катастрофически не хватает времени.

— Ничего бы не вышло, — не согласился Левушка. — Потому что одна из твоих половинок вскоре начала бы завидовать другой.

— И какая — какой? — кокетливо спросила Лариса. — Как ты думаешь?

— Я не хочу об этом думать, — серьезно ответил Левушка. — Для меня это неподъемные мысли. Тут недолго и озвереть.

— Озвереть? — не поняла Лариса.

— А как ты полагаешь? Приятно быть последним в очереди?

— Это смотря с какой стороны считать. — Ларисе хотелось утешить Левушку, но он помрачнел еще больше.

— Я знаю только одно — никто не должен подталкивать тебя в спину и принуждать принять то или иное решение. Выбирай сама, думай, взвешивай.

Выбирать Лариса не любила. Выбрать одно, значит, лишить себя другого. А зачем, спрашивается?

— Что тебе подарить на день рождения — свитер или джинсы? — спрашивала мама пятнадцатилетнюю Ларису. Ничего хуже такого вопроса придумать было просто невозможно. И нетерпеливое ожидание дня рождения сменялось слезами и обидой. Зачем спрашивать? Зачем заставлять мучиться? Подарила бы то, что сочла нужным, и Лариса радовалась бы подарку, а теперь, глядя на джинсы, она будет думать только о том, что и свитер ей нужен позарез.

Да и как можно выбрать, если все такие разные? Муж — надежный и сильный. Крысь — неудобный и опасный, но он самый лучший на свете любовник. Левушка — нежный, преданный и все понимающий, с ним так легко и так приятно. Вот и выбери здесь…


Глава 16
АЛЕКСАНДРА

Труп нашел дворник, который решил прибраться в нашем редакционном дворе. И в зарослях кустарника неизвестного сорта и непритязательного вида обнаружил мертвого мужчину.

У дворника оказались на удивление крепкие нервы — страшная находка его ничуть не испугала. Обнаружив труп, он принял единственно верное в такой ситуации решение, а именно — зашел в дверь первого попавшегося учреждения, которым оказалась наша редакция, и попросил разрешения воспользоваться телефоном. Вахтер любезно ответил, что у нас редакция газеты, а не главпочтамт, и посоветовал позвонить из автомата. На что дворник заявил, что уж кто-кто, а он-то знает, что ни одного исправного автомата в округе нет, а позвонить нужно срочно, причем в милицию. Вахтер забеспокоился и задал резонный вопрос: «А что случилось-то?»

Через пять минут информация о найденном трупе дошла до руководства редакции и до Коновалова.

Вахтеру строго-настрого велели молчать и не сеять панику в рядах и без того взвинченных сотрудников газеты, а мы — Мохов, Пожарский, Вася, дворник и я — отправились к месту преступления. Дворник, мелко семеня рядом с Васей, гордо бил себя кулаком в грудь и в десятый раз повторял:

— Это я нашел его, я нашел… Сам нашел. Я.

Сначала Вася понятливо кивал, но в конце концов хвастовство работника метлы и совка его разозлило:

— Ты что — претендуешь на двадцать пять процентов, следопыт?! — гаркнул он.

— Что? — не понял дворник. — На сколько?

— Нашел — и молодец, — отмахнулся Вася. — Прими мои поздравления.

— Да ладно, — засмущался дворник. — Нашел и нашел, дело-то нехитрое.

— Побольше тебе таких находок, дорогой, — пожелал добрый Вася.


…Телогрейка, грязные брезентовые штаны, немыслимая облезлая ушанка… Представляю, как негодовали бы кролики, если бы им сказали, что этот головной убор сделан из их симпатичного меха. Да, таким мехом может похвастаться только старая мышь, не раз переболевшая стригущим лишаем. Неподалеку от трупа валялась грязная авоська с тремя старыми книгами со штампом библиотеки номер 15. Старший оперуполномоченный присел на корточки рядом с трупом и, брезгливо закатав рукава, принялся изучать содержимое его карманов. Карманы, все как один, оказались пусты, если не считать двух найденных окурков и хлебных крошек.

— Да-а, — протянул Вася спустя минуту, — бедность, конечно, не порок, но не до такой же степени.

— Так ограбили небось, — предположил догадливый дворник.

— Несомненно, — кивнул Вася. — Человека такого вида ни один приличный грабитель не пропустит. От него за три версты разит достатком.

— Понятное дело — разит, — кивнул дворник. — Они ж не моются совсем.

— Зачем такого убивать? — сам себе задумчиво сказал Василий.

— Ну раз убили, так, значит, и ограбили, — стоял на своем дворник. — Понятное дело.

— Ты вот что, мыслитель, — распорядился Вася, — иди-ка на лавочке отдохни. Мы тут сами разберемся.

Дворник покорно поплелся к лавке, обиженно оглядываясь и вздыхая.

— Зачем ты его обидел? — спросила я. — Он тебе такую классную версию подсказал…

— Куда уж лучше! — Вася со злостью сплюнул. — Просто прелесть, ежики зеленые! У меня складывается впечатление, что мы имеем дело с маньяком. А ты знаешь, как я их не люблю. И куда, скажи мне, я дену столько трупов?! Меня же Леонид с Гошей живьем сожрут. Хороший отпуск ты мне устроила!

— А тебе никто не обещал санаторно-курортного лечения, — вяло огрызнулась я.

На самом деле Васю было жалко. Как ни крути, а он чувствовал себя виноватым, причем перед всеми.

— Ладно, Васенька, выкрутимся. — Я присела рядом с ним. — И потом — с чего ты взял, что этот труп имеет отношение к нашим делам?

Из переулка донесся звук сирены, и тут же во двор въехала милицейская машина. Из нее выскочили трое оперативников из местного отделения, строго оглядели нас и неприязненно — труп бомжа.

— Филипп, — констатировал один из них. — Допрыгался.

— Хороший знакомый? — спросил Василий.

— Вопросы здесь задаем мы, — цыкнул на него старший из оперативников. — Понятно?

— Ну, это как сказать. — Василий вынул из кармана муровское удостоверение. — Ничего не имею против ваших вопросов, но уж и вы мне, ребятки, не хамите.

Оперативник вытянулся в струнку:

— Виноват, товарищ капитан, не знал.

Пожарский и Мохов с уважением посмотрели на Василия.

— Знакомый? — повторил вопрос Василий.

— Знакомый — мягко сказано. — Главный артист района.

— Артист? — Вася с сомнением посмотрел на мертвого бомжа.

— В смысле — баламут. Не злодей, конечно, — вздохнул оперативник. — Так, мелкий мошенник, побирушка-попрошайка. Старушек ловко на мелочь разводил.

— Судя по содержимому его карманов — не всегда получалось, — усомнился Василий.

— Вы не по карманам судите, товарищ капитан, — посоветовал оперативник, — а по желудку. Он все на еду и питье тратил. Любил покушать.

— Нет уж, спасибо! — решительно отказался Вася. — В желудке пусть патологоанатом роется, я не по этой части.

— Чего в желудке-то рыться? — пожал плечами старший оперативник. — Причина смерти очевидна — зарезали Филиппа. В их среде — обычное явление. Поспорили из-за бутылок — у них ведь тоже зоны сбора стеклотары строго поделены. А Филипп права качать любил и очень задавался. Его любимое выражение: «Вы все — жуки навозные, а я — интеллигентный человек».

— Нормально, — крякнул Вася.

— Он по книжкам специализировался, — продолжил оперативник.

— По сберегательным?

— Нет, по художественной литературе. Нашел золотую жилу в библиотеке. Там время от времени списывают старые книги. Он их забирал и предлагал по рублю прохожим. Выбирал тех, кто книжки в принципе читает…

— Как же он угадывал, кто читает, а кто нет? — спросил Вася. — В глаза заглядывал или диплом о высшем образовании просил показать?

— Тоже мне загадка, — не удержалась я, — интеллигентного человека распознать проще простого — по шляпе и портфелю.

Вася бросил на меня испепеляющий взгляд и опять переключился на оперативника:

— В этот двор он забрел тоже в поисках интеллигентных людей? Вон их сколько — целая редакция.

— В этот двор он забрел два года назад, когда никакой редакции здесь и в помине не было, — возразил оперативник. — Он здесь жил.

— Под кустом?

— Зачем? Дом пустовал, он жил в подвале. Потом начался ремонт, Филю выгнали. Дворник жаловался, что он после этого совсем озверел.

— Дворник? — Василий страшно засверкал глазами. — Так что ж он нам голову морочил? — И страшным голосом заорал: — А ну, иди сюда, следопыт!

Дворник обрадованно потрусил к нам.

— Ты его знаешь? — набросился на него Вася. — Ну! Отвечай!

— Кого? — испуганно заморгал дворник. — Филю? А то ж… Кто ж его здесь не знает?

— А почему молчал?

— Я? Как молчал? Это ж я его нашел… сам нашел… Иду — он лежит.

— А почему не сказал, что ты его знаешь? Ну?

— А вы не спрашивали, — резонно ответил дворник.

— От пьяной разборки никто не застрахован… — подытожил оперативник.

Вася подал оперативникам руки:

— Мы тут немножко натоптали, уж извините.

— А мне-то что? — встревожился старший оперативник. — Вы расследуете, вы и топчете…

— Нет, — Вася широко улыбнулся. — МУР убийствами бомжей не интересуется. А я здесь случайно, просто мимо проходил. Так что труп этот ваш, ребята. Делайте с ним что хотите. Счастливо оставаться.

— А эти граждане? — крикнул оперативник в спину удаляющемуся Васе.

— А эти граждане, — Вася посмотрел на нас, как на чужих, — просто не в меру любопытны. Они здесь поблизости работают и не смогли отказать себе в удовольствии поглазеть на настоящий труп. Вряд ли они сообщат вам что-то интересное, потому как к месту преступления они прибыли вместе со мной. Но допросить их — ваше право.

Тут совершенно не вовремя очнулся Пожарский, который последние пять минут пребывал в состоянии глубокого шока.

— Мы ни при чем! — страстно воскликнул он. — Мы ни в чем не виноваты!

Оперативник посмотрел на генерального директора, как на слабоумного, и проворчал под нос:

— Кто бы сомневался. Идите, граждане, не мешайте работе.

Надо отдать должное моим начальникам — они покинули место происшествия с огромным облегчением и весьма торопливо. Дворника пришлось оставить в заложниках. И пока мы шли к входу в редакцию, за нашими спинами раздавались его горделивые вопли:

— Это я нашел! Я! Вот зашел сюда — и вижу! Ограбили его!

Пожарский тяжело вздохнул и отправился к себе. Мохов, дружески хлопнув меня по плечу, поплелся следом. А я устремилась в свой кабинет с надеждой насладиться наконец одиночеством и все спокойно обдумать. Но не тут-то было. На моем рабочем столе в позе «русалка на ветвях» расположилась Лиза Стилль, а на полу, в позе «и я у ваших ног» — Сева Лунин.

— Похоже, своих кабинетов вам мало? — ворчливо осведомилась я.

— Очередной труп? — заговорщически спросила Лиза и прищурилась в предвкушении жуткого рассказа.

— Откуда ты знаешь?

— Труп в мешке не утаишь, — пояснил с полу Сева.

— Рассказывай! — потребовала Лиза.

— Что?

— Не прикидывайся! Кого убили, почему, как все было?

— Лиза, родная! — застонала я. — На вопросы «Почему убили?» и «Как все было?» может ответить только один человек — убийца. Или, в редких случаях, — свидетель. Я не отношусь ни к тем ни к другим.

— Жаль, — сникла Лиза. — Мы надеялись, что ты нам расскажешь.

— Кстати, — встрепенулась я, — откуда вы знаете про убийство?

— Оттуда! Вся редакция уже знает!

— Болтливые вахтеры пошли — сил нет, — вздохнула я. — А убили бомжа. Больше ничего не знаю.

— То есть к нашим событиям новое убийство отношения не имеет? — уточнил Сева.

— Абсолютно никакого! В нашей образцово-показательной редакции бомжи не работают.

— Здрасьте, — нервно хихикнула Лиза. — А Неволяев? Типичное дитя помойки.

— Хорошо, пусть, — согласилась я. — Но убитый — совершенно посторонний бомж. Довольны?

С трудом спровадив любопытную парочку, я позвонила в МУР. По моим расчетам, Вася уже должен был туда доехать. Но на месте оказался только Леонид.

— К счастью, капитана Коновалова здесь нет, — радостно сообщил он. — И, надеюсь, еще долго не будет.

— Не надейся, — уныло сказала я, — он приедет с минуты на минуту.

— Вот черт! — засуетился Леонид. — Так мне пора ноги уносить!

— Передай ему, пожалуйста, что он мне нужен, — попросила я.

— Как же я ему это передам, если намерен немедленно сбежать?

— Ну… вдруг встретишь его в коридоре.

— Типун тебе на язык! — крикнул Леонид и бросил трубку.

И тут в мою дверь заглянул давешний оперативник из местного отделения.

— Где тут у вас… этот… фамилия Колос?

— В конце коридора, там, где табличка «Приемная», — растерянно ответила я. — Вас проводить?

— Проводите, — кивнул оперативник. — Заодно будете понятой.

— Понятой? — испугалась я. — А что случилось?

— А вы не знаете, — ухмыльнулся оперативник. — Мне показалось, что вы только что топтались на месте преступления.

— А Колос-то здесь при чем? — не унималась я.

— Вот сейчас и выясним.

По иронии судьбы по дороге к приемной мы встретили Неволяева, который тут же был назначен вторым понятым. Оперативник без стука ввалился в кабинет Колоса, а мы с фельетонистом деликатно застряли на пороге. Колос задумчиво курил, стоя у окна.

— Гражданин Колос? — уточнил оперативник. — Это вы?

Заместитель генерального окинул нашу компанию недовольным взглядом и горько вздохнул:

— Не редакция, а зоопарк. Вы когда-нибудь прекратите валять дурака?

— Вы позволите осмотреть ваш кабинет в присутствие этих двух людей? — грубовато поинтересовался оперативник. — Честно признаюсь — ордера у меня сейчас нет и, если вы будете настаивать, придется отложить обыск на часок-другой. Но пока я буду оформлять ордер, здесь в любом случае останутся наши сотрудники.

— Ордер на обыск? — Колос обвел всех растерянным взглядом. — Это что, шутка такая?

— Да я бы не сказал. — Оперативник по-хозяйски плюхнулся в кресло. — В нашей веселой стране много чего в шутку делается, но обыскивают, как правило, всерьез.

— И что же вы всерьез собираетесь у меня искать? — стараясь выглядеть ироничным и спокойным, спросил Колос. — Наркотики? Порнографию?

— Нет, все не так серьезно. Всего-навсего орудие убийства. Не возражаете?

— Ищите, — махнул рукой Колос. — Бред какой-то.

— Разумно, — обрадовался оперативник. — Раньше начнем, раньше кончим. Приступайте.

Из-за наших с Неволяевым спин показались три мелких пронырливых человечка, которые принялись шарить по шкафам. Как же мне захотелось провалиться сквозь землю, двинув на прощанье оперу в зубы чем-нибудь тяжелым! Конечно, Колос мне не друг и не брат, но смотреть на то, как человека унижают, — нет, это не мое. И тут неожиданно Неволяев повел себя прямо-таки геройски.

— Стоп, стоп, стоп! — громко скомандовал он. — Стоп, проклятущие! Так не пойдет!

Опер недовольно оглянулся на фельетониста и неприятно оскалился:

— Что не пойдет?

— Счет-то неравный. Не уследишь. Нас — двое, вас — четверо. Тут и подкинуть любую гадость проще простого. Вот ты и ты, — Неволяев ткнут пальцем в двух мелких сыщиков, — пошли вон.

— Что-о-о? — Старший опер оперся руками о подлокотники и медленно вылез из кресла. — Что-о-о?

— Глухой, да? — Неволяев сочувственно поцокал языком. — Как только вас таких в органы пускают. Я давно замечаю: как мент, так обязательно либо глухой, либо слепой, а чаще всего — просто дебил.

Опер настолько обалдел от неволяевской тирады, что даже не рассердился. А придя в себя, жалобно поинтересовался:

— Кто это?

— Понятой, — с готовностью откликнулась я. — Вы же сами его привели.

В пылу дискуссии мы совершенно упустили из виду трех шустрых людишек, которые, не обращая никакого внимания на наши разговоры, методично прочесывали кабинет. И стоило оперу широко открыть рот, для того, вероятно, чтобы дать Неволяеву достойный отпор, один из них тихо, но весомо сказал:

— А вот и он.

Все обернулись. В руках сыщик держал пластиковую прозрачную папку, сквозь тонкие стенки которой явственно просматривался нож.

— Подкинули все-таки, — мрачно констатировал Неволяев.

— Это не мое! — одновременно с ним сдавленно крикнул Колос.

— Будем составлять протокол, — бесстрастно подытожил опер.

— Я не подпишу! — торжественно сказал Неволяев и сдвинул тюбетейку на левое ухо.

— И я не подпишу, — пискнула я.

— Подпишете, куда вы денетесь, — нахмурился опер, но глаза его все-таки тревожно забегали.

Впрочем, страдания хамоватого опера сейчас интересовали меня меньше всего. А вот нож… Никто его не подкидывал. Я сама видела, как юркий сыскарь достал нож из ящика стола.

Из кабинета Колоса нас грубо выставили.

— Хамы! — крикнул Неволяев захлопнувшейся перед нашими носами двери. И, повернувшись ко мне, напряженно прошептал: — А ножик-то в столе был, я видел.


…В моем кабинете, горестно уронив голову на письменный стол, восседал Вася.

— Ой, ты здесь! — обрадовалась я. — Пойдем скорее, там такое…

— У Пожарского жену похитили, — перебил он. — Вчера вечером. Вот полюбуйся.

И он положил на стол передо мной конверт гадкого грязно-желтого цвета.

— А у Колоса нож нашли. Окровавленный, — только и оставалось ответить мне.


Глава 17
ЛАРИСА

…Разговор с мужем получился тяжелый и какой-то дурацкий. Они давно так глупо не разговаривали. А все потому, что она сама не знала, чего хотела, когда затевала разговор. Ей было страшно уходить от мужа — это да. И в глубине души Лариса надеялась, что он найдет правильные слова, которые убедят ее остаться.

А муж, выслушав ее сбивчивые глупости о том, что «нам надо пожить отдельно, хотя бы некоторое время», посмотрел на нее раздраженно, потер лоб ладонью и произнес странную тираду:

— Господи, Лариса, как не вовремя! Да что ж все на меня сыпется? Кончится этот кошмар когда-нибудь или нет?

Ларису обидело то, что она — только часть какого-то постороннего кошмара. В конце концов, ее уход — это вполне самостоятельный кошмар, и муж мог бы, как мужчина и джентльмен, сосредоточиться на самой главной неприятности в его жизни, а именно — на том, что его бросает любимая жена.

— Что значит — не вовремя?! — рассердилась она. — Ты хочешь сказать, что мой уход, случись он чуть позже или чуть раньше, мог бы оказаться вовремя?

И тут муж совершил еще одну ошибку, как оказалось позже — роковую.

— Какой уход, Лариса? — отмахнулся он. — Я же все прекрасно понимаю. Да, ты права, я мало уделяю тебе внимания; да, я закопался в делах, и голова моя сейчас занята только ими; да, тебе хочется меня встряхнуть. Ты все придумала отлично — ничто так не освежает отношения, как крупные скандалы. Но, поверь, сейчас не время. Давай отложим выяснение отношений хотя бы на месяц.

Больше всего Ларису задело то, что муж ее в общем раскусил. Она ведь действительно не собиралась, то есть не хотела, уходить. Но это бы ладно, плохо то, что он не счел нужным притвориться и сделать вид, что поверил. Да, они близкие люди, но и в этой близости должны существовать какие-то условности.

— Ты всегда очень в себе уверен, — чужим голосом сказала она. — В этом твой огромный дефект.

— И самое интересное — не без оснований, — сказал муж.

«Ладно, — подумала Лариса, — скоро тебя ждет огромный сюрприз».

Она еще надеялась, что ночь внесет необходимые коррективы в ее мстительные планы, но муж завалился спать рано и как бревно проспал до утра. А проснувшись в семь утра, умчался на работу. Так что ни слезам, ни романтическим объятьям, ни словам прощения просто не осталось места в его напряженном жизненном графике.

Лариса взяла с собой только самое необходимое — всего-то и набралось вещей на маленький рюкзачок. И позвонила Верке.

— Я ухожу из дома, — торжественно сообщила она. — К вечеру меня уже здесь не будет.

— Что вдруг? — недоверчиво спросила Верка.

— Не вдруг. Так надо, я чувствую.

— Ах, чувствуешь? — Верка усмехнулась. — Тогда иди. Я могу спросить — к кому?

— Ни к кому. Мой тренер по карате нашел мне пустую квартиру. Пока поживу там.

— И как же зовут твоего благодетеля?

— Какая разница? Леву… Лев его зовут.

— Лев — имя внушительное. Иди. Только не переборщи с показательными выступлениями. А то надумаешь вернуться, а муж уже не тот. Или уже не ждет.

— Я не вернусь! — крикнула Лариса. — Я оставила ему записку, из которой все ясно.

— Что ясно? Что?

— Что я ушла совсем. Вот так-то.

Она бросила трубку. Насмешливый Веркин голос вывел ее из себя. Конечно! Это только Верка все делает всерьез, а Лариса способна лишь на мелкие истерики.


Из дома она вышла вечером, уже темнело. Возможно, если бы Лариса не была так поглощена своими мыслями и переживаниями, она заметила бы слежку. А может быть, и нет, потому что человек, который шел за ней по пятам, очень умело маскировался. Держась на значительном расстоянии, он то прижимался к стенам домов, то прятался за спинами прохожих… И только в конце пути, когда Лариса дошла до того места, где они с Левушкой назначили встречу, он подошел к ней совсем близко.

Всю дорогу Левушка уговаривал Ларису поехать к нему, но она была непреклонна:

— Нет, это карантин, понимаешь? Я ушла не к тебе, я ушла из дома. Посижу одна, подумаю, а там видно будет.

Левушка сдался, спорить перестал, но очень расстроился.

— Вот, — сказал он, когда они поднялись в квартиру, — совершенно свободная жилплощадь. Здесь живет мой брат. Он уже год работает за границей и вернется только через шесть месяцев. Чувствуй себя как дома. Кстати, в холодильнике — полно еды.

— Да? — удивилась Лариса. — Брат не доел? Думаешь, она не испортилась за год?

— Не волнуйся, еда свежая. Просто я тебя ждал и готовился к твоему приезду как мог. Я буду тебя навещать. Если не возражаешь, конечно.

— Я позвоню, — уклончиво ответила Лариса. — Спасибо большое за помощь. Мы же договаривались…

— Да-да, — поспешно заговорил Левушка, — я все помню. Ты не ко мне ушла. Но видеться-то мы можем?

— Само собой. — Ларисе стало стыдно. Чего уж в такой ситуации строить из себя неприступную даму? Раньше надо было честь блюсти. — Извини, милый, — виновато сказала Лариса, — у меня сегодня такой трудный день. Первый раз ушла от мужа…

— Лиха беда начало, — невесело кинул Левушка. — Первый — не последний.

— Да, а ломать — не строить.

— Как сказать… — Левушка старательно изображал веселость. — Иногда, чтобы построить, необходимо разломать все, до основанья.

— Ты — оптимист. — Лариса предательски всхлипнула. — А я вот нет.

— Ты просто испуганная усталая девочка. — Левушка прижал ее к себе, погладил по волосам, поцеловал в макушку. И Ларисе страшно захотелось, чтобы он остался. Чтобы они поужинали вместе и вместе легли спать и чтобы Левушка утешал ее, успокаивал, шептал на ухо всякие приятности и глупости.

Но такой уж сегодня был день, что она все делала себе наперекор.

— Мне надо побыть одной, — сказала Лариса тусклым голосом. — Давай не будем сейчас затевать философских споров.

— Я не собирался с тобой спорить… — растерялся Левушка, но обнимать ее перестал и отступил в сторону.

Он еще потоптался немножко в прихожей, надеясь, что она передумает, но Лариса как будто налилась свинцом, застыла, как ледяная статуя. И он ушел.

Последующие полчаса Лариса глухо рыдала, уткнувшись в чужую подушку. Что она здесь делает? Почему она одна? Что с ней теперь будет? Как она во все это влипла? Страшно. Зависимые, никчемные люди не должны бунтовать. Подобные выходки позволительны нормальным сильным женщинам, таким, например, как Верка. Вот она в секунду приструнила бы Крыся…


…Когда раздался звонок в дверь, Лариса чуть не закричала от восторга:

— Вернулся! Левушка!


Глава 18
ВАСИЛИЙ

Пожарский, вопреки ожиданиям, держался отлично. Ни давешней дрожи в голосе, ни похоронных интонаций, наоборот — собран, сдержан, деловит.

— Вот теперь надо торопиться, капитан. Действительно торопиться. Все, что касалось моей шкуры, — ерунда, а с Ларисой — совсем другое дело.

— Сам понимаю. — У Василия нестерпимо зачесался живот — верный признак нервного перенапряжения. — Я прямо сейчас отправляюсь к следователю, а затем вместе с ним приеду к вам домой. Держитесь.

— Ничего-ничего! — Пожарский ободряюще хлопнул Василия по плечу. — Я в порядке.

А вот про Колоса ничего подобного сказать было нельзя. Он совершенно расклеился, сидел в углу, мелко трясся и то и дело повторял: «Дикость, просто дикость».

Надо сказать, старшего оперуполномоченного Колос порядком утомил. Все то время, пока Василий отбивал его у районной прокуратуры и умолял ограничиться подпиской о невыезде, Колос визгливо требовал адвоката и порывался поучаствовать в телефонном разговоре с прокурором. Он тянулся дрожащей рукой к трубке и кричал:

— Дайте, дайте, я им скажу… я им сейчас скажу…

В конце концов Василий не сдержался:

— Что вы им скажете, любезный? Что? Что у вас лицензия на охоту на бомжей? И что она еще не просрочена?

— Я не охотился на бомжей!!!

— Но нож-то нашли у вас.

— Тогда я требую адвоката! — завыл Колос.

— Значит, так — или адвокат в камеру, или вы сейчас заткнетесь и дадите мне возможность оставить вас на свободе.

Колос сдался и удалился в угол — страдать и бояться.

Леонид был брошен на расследование похищения жены Пожарского и для начала отправился к его дому, захватив двух стажеров: «Пусть опрашивают соседей, дармоеды».

Сыщики сошлись на том, что более странного, более нелепого дела у них давненько не было. Концы с концами упорно не хотели сходиться, более того, чем дальше, тем сильнее эти концы разъезжались в разные стороны. Дурацкое убийство бомжа, нож в столе Колоса и похищение жены Пожарского — как все эти события запихнуть в один флакон? Да никак! Пришлось признать, что ситуация абсурдная, или, как сказал Леонид, «тухлая фигня на постном прогорклом масле».

Василий ругал себя за жадность, за то, что польстился на обещанный Пожарским гонорар; ругал Саню за то, что втянула его в это гнусное дело, и последними словами поносил судьбу, которая так к нему немилосердна.

Сегодня утром, когда о пропаже Ларисы Пожарской еще не было известно, Василий заехал к экспертам и оставил им четыре пакетика с окурками, украденными из коммерческого отдела (по числу курильщиков).

— Скажи честно, Коновалов, — заворчал эксперт, — долго ли ты будешь изнурять нас отходами табачной промышленности?

— В последний раз, клянусь, — пообещал Василий. — Мне нужен состав слюны. Вдруг кто-то из этих четверых курил «Парламент» на чердаке. Сравни слюнки, будь другом.

Эксперт недовольно пожал плечами, но пакетики с окурками взял.

В прокуратуру Василий приехал в крайне скверном расположении духа.

— Пожалей меня, Гоша! — простонал он, вваливаясь в кабинет следователя прокуратуры Георгия Малкина. — Я оказался идиотом!

— Что значит — оказался? — Следователь отложил в сторону бутерброд с сыром и потянулся к чашке, в которой что-то аппетитно дымилось. — Ты что, раньше за собой такого не замечал?

— Пожалей меня, — продолжал стенать Василий. — Я влип в историю, как сортирная муха в…

— …не продолжай! — приказал Малкин. — Видишь, я кушаю. Что касается жалости, то она, как известно, унижает человека. И почему ты меня выбрал для того, чтобы слезы утирать? Пусть Саня тебя жалеет.

— Саня! — Василий заскрипел зубами. — Она меня в эту тухлятину и втянула! Значит, так, гражданин следователь, у меня две новости — плохая и очень плохая. С какой начинать?

— Конечно, с очень плохой, — улыбнулся Гоша.

— Похитили жену Пожарского.

— Тьфу, леший! — Следователь нахмурился. — Когда?

— Видимо, вчера вечером. И сейчас мы с тобой поедем к Пожарскому в гости, там уже Леонид орудует, соседей трясет.

— Да, новость так себе, — покачал головой Гоша. — А вторая какая?

Василий достал из внутреннего кармана куртки пластиковую папку с ножом и бросил ее на стол рядом с чашкой.

Следователь брезгливо посмотрел на нож и страдальчески закатил глаза:

— Сказал же — я кушаю! Почему именно во время трапезы мне надо подсовывать окровавленные ножи и прочую гадость?

— Потому что мне срочно нужно с тобой все обсудить! — гаркнул Василий. — Этот нож сегодня нашли в письменном столе у заместителя Пожарского.

— Поразительно! — воскликнул Малкин. — В письменном столе! Это неспроста. И это наводит на самые жуткие мысли.

— Не шути, милый, не шути. Полагаю, этим ножом зарезали ни в чем не повинного бомжа. И знаешь где?

— Неужели на письменном столе? — Гоша сделал большие глаза.

— Нет. В скверике перед их проклятой редакцией.

— Почему ты считаешь, что бомжа зарезали именно этим ножом? — уточнил Гоша.

— Потому что бессмысленно подкидывать человеку нож, на котором ничего не висит. Тем более что подкинуть что бы то ни было этому Колосу — так зовут заместителя Пожарского — технически очень трудно, его кабинет всегда заперт.

— Так он сам и зарезал, — радостно потер руки Гоша. — С тебя бутылка, капитан, за помощь в раскрытии преступления.

— Железная логика! — взвыл Василий. — Заместитель генерального директора издательства зарезал в скверике бомжа! А ножик сохранил в память о покойном. Спасибо, товарищ следователь, я так и знал, что ты скажешь мне что-нибудь умное.

— Всегда готов, — кивнул следователь. — Обращайся. Ты, значит, считаешь, что человек, занимающий должность заместителя генерального директора, не может никого зарезать? Зря. Еще как может.

— Зачем?

— Не знаю. Может, бомж его напугал. Представляешь, идет он по скверику, а из кустов — страшный бомж высовывается. Испугался — и ну его ножом кромсать. Вот такая милая версия. А нож он не на память оставил, а просто положил в стол до поры до времени. Вдруг еще где бомжа встретит, как без ножа-то? А как ты нож нашел?

— Не я нашел, а оперативник из местного отделения.

— Все. — Гоша отправил в рот остатки бутерброда. — Все съел и теперь готов к осмотру холодного оружия. И к разговорам с неприятными людьми, вроде тебя. Сначала объясни мне, друг Вася: с какой стати местный опер полез в стол к этому заместителю?

— Наконец-то, — Василий перевел дух, — наконец-то ты начал задавать нормальные вопросы. История занятная — ему позвонили и сказали, что буквально за полчаса до того, как дворник обнаружил труп бомжа, высокий человек в синем костюме, золотых очках и с бородкой клинышком общался с этим бомжом. Якобы они сидели на лавочке и о чем-то спорили.

— Нормальная, привычная для нашего города картина, — прокомментировал Гоша. — Почти на всех лавочках сидят бомжи и спорят с людьми в золотых очках.

— Лавочка, на которой они сидели, находится во дворе их редакции. Опер, хотя и круглый идиот, местный люд опросил, и вахтер «Русского почтальона» любезно сообщил ему, что синий костюм, бородку клинышком и золотые очки носит заместитель генерального директора Колос. Опер обыскал кабинет Колоса и нашел нож.

— А что говорит Колос? Где он был, когда его видели на лавке? — спросил Гоша.

— Говорит, что в своем кабинете. Но в гордом одиночестве. Секретарша в этот момент обедала, так что алиби нет.

— А звонивший, разумеется, не представился?

— Разумеется.

— Скромный человек, не лезет в герои, — похвалил анонима Гоша. — Зато какой глазастый — и очки рассмотрел, и бородку. И телефон местного отделения разузнал, не в «02» стал названивать, а куда надо. Да, похоже на подставу, ты прав. Только вот зачем?

— Спасибо тебе за интересный вопрос! — взревел Василий.

— Не ори, — поморщился Малкин.

— Как не ори? Ты же издеваешься! Конечно, я знаю, зачем охотятся за Пожарским, зачем подставляют его заместителя, зачем и кто порезал бомжа! Знаю, но молчу, потому что я очень скрытный.

— Этого Колоса забрали?

— Нет, я отбил. Взяли подписку.

— А нож ты как добыл?

— Пообещал ускоренную экспертизу. У них-то — в течение недели, а я поклялся, что сегодня привезу им акт, нашего ли бомжа зарезали этим ножом.

Гоша задумчиво теребил себя за ухо.

— Знаешь, Вася, а вдруг не подстава? Вдруг твой Колос действительно виноват? Вдруг он и есть тот самый злодей, которого ты ищешь? Смотри, у него позиция самая удобная — кабинеты всех трех начальников рядом, соответственно, Пожарский и Мохов у него все время на виду. А?

— Тогда зачем он нож в свой стол засунул? Надо быть полным идиотом!

— Не исключено, что хотел его подкинуть. Заметь, он упаковал ножик не в пакет и не в бумажку, а в канцелярскую папку. Замысел простой, как кастрюля, но действенный — он берет со стола Пожарского папку, на которой тот оставил свои отпечатки, аккуратненько засовывает в нее нож и подсовывает ее своему любимому начальнику. Того сажают, а Колос становится генеральным директором. Чем не мотив?

— Слишком просто, — буркнул Василий.

— А ты любишь посложнее? Тебе мало? Хорошо, добавим интриги. А что, если неведомый любовник жены Пожарского и есть Колос? Он не хромой? Не косой? Годится на роль ухажера?

— Годится, — неохотно кивнул Василий. — Не в моем вкусе, но…

— Ты бы небось и за Пожарского замуж не пошел.

— Гош, — жалобно хныкнул Василий, — помоги, а? Ты же всех районных прокуроров знаешь. Мне бы прошерстить окружение этого бомжа, вдруг что-то и вылезет.

— Ну так шерсти!

— С какого перепуга? Местные менты могут меня неправильно понять.

— Да? А они тебя правильно поняли, когда ты главного подозреваемого отмазывал и нож на экспертизу забирал? Ладно. — Малкин снял трубку, открыл телефонный справочник, набрал номер. — Сережа? Здравствуй, дорогой, вот хорошо, что застал тебя на месте. Да, я. Да, точно. Я слышал, у тебя горе большое в районе? Разве? А мне сказали, что на твоей территории самого лучшего бомжа зарезали.

— …Филипп, — подсказал Василий.

— Филиппом звали. Слышал? Ну вот. Прими мои соболезнования. Как — мне-то что? Бомжи — это моя слабость. Точно тебе говорю. Ты разве не знаешь, что при прокуратуре сейчас создается фонд «Московский бомж»? Правда не слышал? Ну ты даешь! Да, что-то вроде попечительского совета. Да, кормить их будем, это само собой, но и о духовной стороне вопроса тоже не забываем. В театры их будем водить, на симфонические концерты, опять же мир им хотим показать — по линии международного обмена. Ладно, все, замолкаю. Да нет, просьба у меня. Не сочти за труд, найди хорошего опера — шустрого мальчика, пусть окружение этого Филиппа прощупает. Спасибо, дорогой, за мной должок.

Василий с грохотом бросился на колени.

— Ой, не надо! — Гоша томно прижал к груди пухлую ладошку. — Ах, оставьте.

— Проси чего хочешь, — елейным голосом пропел Василий. — «Столичную», «Гжелку», даже «Русский стандарт».

— Тогда, конечно, «Стандарт», — быстро ответил следователь. — Но правильнее — две «Гжелки».

— Логично, — кивнул Василий. — Будет сделано. — И встань с колен-то, — велел Гоша. — А то войдет кто — позора не оберешься. Мы к Пожарскому сегодня поедем?


…В машине Василий протянул следователю большой распечатанный конверт.

— Мне сплясать? — спросил Гоша. — Прямо здесь, на заднем сиденье?

— Не обязательно. Письмо-то — не тебе.

— Нехорошо читать чужие письма, — промямлил Гоша, раскрывая конверт. — Да-а, дела.

Буквы, вырезанные из газет и наклеенные на белый лист, были разного размера, как будто плясали вприсядку, и оттого письмо чисто зрительно производило пьяное впечатление. Сквозь тонкую газетную бумагу проступали желтые пятна клея, и оттого письмо производило неопрятное и помоечное впечатление. А сам текст производил впечатление просто гадкое: «Баба твоя пока в целости и сохранности. Я еще не решил, что с ней сделать».

Гоша взял письмо за краешек, посмотрел на свет.

— Значит, выкупа не просят.

— Попросят, — уверенно сказал Василий. — Еще не вечер. Думаю, это не последнее письмо. Сейчас их главная задача — посильнее напугать.

А через полчаса они уже входили в квартиру Пожарского.

— Скажите, — спросил Малкин, — почему вы не позвонили в милицию или Василию вчера вечером, когда обнаружили пропажу жены?

— Потому что накануне у нас состоялся дурацкий разговор, почти ссора. Лариса сказала, что собирается уйти от меня… Ерунда, одним словом.

— Ерунда? — переспросил следователь.

— Конечно, ерунда! Уходить ей некуда, да и незачем. У нас хорошая семья, все в порядке. Женщины иногда прибегают к таким угрозам, чтобы привлечь к себе внимание. Знаете, как дети частенько притворяются больными, чтобы родители их пожалели и приласкали. Но вчера вечером, когда ее не оказалось дома, я грешным делом подумал: а не поехала ли она к своей матери? Пытался дозвониться — никто не брал трубку.

— А съездить туда вам в голову не пришло?

— Мать Ларисы живет в ста пятидесяти километрах от Москвы. А утром я нашел в почтовом ящике письмо…

— Вы проверяли — вещи жены на месте? — спросил Малкин.

— Да. Это меня вчера больше всего и взволновало. Понимаете, если бы Лариса ушла от меня, она взяла бы свои вещи.

— Гордые женщины иногда не берут ничего.

— Лариса… — Пожарский замялся, — не гордая женщина.

Малкин прошелся по квартире, заглянул в шкафы, в ванную…

— Какими духами пользовалась ваша жена?

— «Кензо»… Грейпфрутовый.

Малкин выразительно посмотрел на Коновалова и незаметно указал ему на туалетный столик в спальне. Василий понятливо кивнул — среди большого количества бутылочек и баночек с кремами и лосьонами духов не было.

— И зубная щетка в ванной только одна, — чуть слышно шепнул Малкин старшему оперуполномоченному. — А вдруг она сама решила раскрутить родного мужа на выкуп?

— Обычное дело, — кивнул Василий. — Современные жены такие придумщицы!

— И все-таки что-то она взяла с собой — сумочку, пальто, зонтик? — обратился к Пожарскому Малкин. — Вы можете сказать, во что она была одета?

— Синяя куртка с капюшоном, синий рюкзачок — с ним она ездила на занятия по карате.

— Большой рюкзак?

— Нет. Она возила в нем форму — кимоно и брюки.

— Ладно. — Малкин вежливо взял Пожарского за локоть и увел в кухню. — Давайте-ка кофейку попьем, кое-что запишем. Карате, говорите? Где секция находится?

— Я проверял, все вещи на месте… — раздраженно повторил Пожарский, но не договорил, потому что раздался звонок в дверь. — Лариса!

— Вряд ли. — Василий сочувственно вздохнул. — Скорее всего, это наш сотрудник Зосимов. Он опрашивал соседей.

Это действительно оказался Леонид, но не один, а с миловидной женщиной лет тридцати пяти.

— Знакомьтесь, — представил Зосимов свою спутницу, — Вера Николаевна, подруга похищенной Ларисы.

— Здравствуйте. — Она скользнула равнодушным взглядом по лицу Василия. — Где Валентин? Как он?

Василий молча указал рукой в сторону кухни, и Вера Николаевна опрометью бросилась туда.

— Где взял подругу? — спросил Василий.

— Во дворе, случайно. Она неслась на страдальческий зов Валентина Семеновича. — Леонид понизил голос. — Та самая, которая приняла меня за любовника. Не советую тебе упускать ее из рук.

— А я не советую тебе мне советовать. Что соседи?

— Ничего не видели, ничего не знают, ничего сказать не могут. Как обычно.

Василий сунул ему в руку адрес.

— Секция карате, где овладевала боевыми единоборствами пропавшая слабая женщина. Съезди, вдруг там что-то выплывет.

Леонид скептически покачал головой, но адрес взял.

А Вера Николаевна, решительно отодвинув следователя Малкина в сторону, зашла на кухню и плотно закрыла за собой дверь. На просительный стук Василия она сердито ответила:

— Чуть позже, молодые люди, чуть позже.

— Тебе не кажется, Гошечка, — обиженно насупился Василий, — что нас здесь не любят?

— Если бы только здесь! — горько вздохнул Малкин. — Ходишь-ходишь в прокуратуру, ловишь-ловишь бандитов, а ни любви, ни уважения от народа.

— Действительно! — Василий грубо постучал кулаком в дверь. — Валентин Семенович! Это вас молодые люди беспокоят. Пойдем мы, раз так…

Всклокоченный Пожарский немедленно распахнул дверь.

— Ни в коем случае. Просто Вера хотела померить мне давление… Вера, познакомься.

Вера Николаевна улыбнулась как ни в чем не бывало.

— Кофе, молодые люди? С молоком или без?

Но Василий уже обиделся.

— Без. И кофе не надо. Нам действительно пора. Можно вас на минуточку, Вера Николаевна?

Он отвел ее в сторону.

— Когда вы могли бы уделить нам немного времени?

— Когда скажете. — Вера Николаевна была сама кротость. — Я готова подъехать к вам, если хотите.

— Хочу. Сегодня можете? В четыре часа? Отлично. Петровка, 38, к Коновалову. Пропуск я закажу.

От Пожарского Василий помчался в редакцию. Там, разумеется, бурлили страсти. Все обсуждали убийство бомжа и пугали друг друга тем, что «еще будут жертвы, вы уж мне поверьте, старички».

— Что вы себе позволяете, защитник? — поинтересовалась у старшего оперуполномоченного Лиза Стилль. — Где вы бродите? Нам, слабым девушкам, страшно без охраны.

— Ездил на склад за минометами, — радушно улыбнулся Василий. — Раз пошла такая убиваловка, нужно вооружаться.

— Очень разумно, — похвалила Лиза. — Надо полагать, теперь у нас вместо зачета по противопожарной безопасности будет зачет по стрельбе из миномета?

— Почему — вместо? Противопожарную безопасность никто не отменял.

Из своей комнатки высунулась Саня.

— Воркуете? Вась, когда освободишься, зайди, пожалуйста, ко мне.

— Уже! — с готовностью откликнулся Василий, а Лиза хитро улыбнулась и шепнула ему на ухо: «Ревнует».

— Вась, у меня для тебя срочное донесение. — Саня закрыла дверь и страшно округлила глаза. — Огромной оперативной важности!

— Слушаю тебя внимательно, — понизив голос, строго сказал Василий, изо всех сил стараясь поддержать Санин торжественно-победный тон.

— Я застукала Неволяева с Первозванным!

— Тьфу ты, гадость какая! — скривился Василий. — Так этот клоун еще и «голубой»?

— Да нет! — Саня замахала руками. — Не в том смысле!

— А в каком?

— В таком, что они просто шептались в кафе на углу.

— Ну и что? — не понял Василий.

— А то, что я по твоей просьбе начала выяснять, кто из наших знаком с Первозванным. Так аккуратненько выспрашивала, и все отнекивались. Типа: «Вот еще, с такой дрянью знакомства водить». И Неволяев сказал, что незнаком. А час назад я их застукала. Причем они разговаривали, как старые знакомые, шептались доверительно. Понимаешь?

— Так ты же сама исключила Первозванного из числа подозреваемых, — напомнил Василий.

— Да. Но мне кажется странным, что Неволяев почему-то скрывает факт знакомства с Первозванным. Хотелось бы понять — зачем?

— И зачем? — тупо спросил Василий.

— Не знаю.

— На, взгляни. — Василий достал конверт с письмом из кармана. — Что скажешь?

Саня потерла ладошкой лоб, перечитала текст несколько раз и пожала плечами:

— Скажу, что письмо странное. Зачем сразу пугать? Наоборот, логичнее успокоить родственников, заверить их, что похищенной женщине ничто не угрожает.

— Не согласен. Иногда эффективнее сильно напугать, а потом уж вить веревки из родственников. Ладно, лапуля, поеду я побеседую с твоим бывшим начальником из драгметалла.


Глава 19
ЛЕОНИД

Спорткомплекс, где Лариса занималась карате, располагался в пяти троллейбусных остановках от дома, в котором жили Пожарские.

«Впрочем, — подумал младший оперуполномоченный Зосимов, — это я по бедности меряю расстояние троллейбусными остановками, а пропавшая Лариса наверняка измеряла свой путь минутами езды на машине».

И не она одна — площадка перед входом, в спорткомплекс была густо заставлена продукцией отнюдь не отечественного автопрома.

Отогнав завистливые мысли, чтобы не мешали сосредоточиться на работе, Леонид отыскал зальчик, в котором тренировались каратисты, и чуть приоткрыл дверь.

Десяти минут наблюдения ему хватило, что составить представление о тренере: хороший, терпеливый, добрый. Со своими учениками он возился, как с малыми детьми, объяснял, повторял, показывал, не раздражался. Не формалист, это видно, к работе относится добросовестно.

Леонида несколько смутила внешность тренера — младший оперуполномоченный недолюбливал писаных красавчиков. По всей видимости, потому, что сам относился к этой категории мужчин, от чего всю жизнь страдал. Внешность капитана Коновалова казалась лейтенанту Зосимову гораздо более мужественной и уместной для сотрудника МУРа. Тренера вполне можно было записать в товарищи Леонида по несчастью — прямой нос, мягкие губы, ямочки на щеках, ярко-синие, почти фиолетовые, глаза…

— Знала бы Барби, какие у нас в России водятся мальчики… — пробормотал Леонид себе под нос. — Бросилась бы под первый попавшийся «Мерседес».

Впрочем, образцово-показательная внешность тренера с лихвой затмевалась его феноменальной физической формой — сильный, поджарый, гибкий. Позавидуешь, ей-богу.

Занятия заканчивались, и Леонид, сочтя, что он уже вдоволь налюбовался, и поклявшись себе почаще посещать тренажерный зал, направился к главному администратору спорткомплекса. Постучав в дверь с соответствующей табличкой, он услышал хриплый, почти мужской голос: «Войдите».

Администратором оказалась маленькая и очень пухлая женщина с тремя как минимум подбородками и настолько антиспортивной внешностью, что Леониду стало смешно. К тому же Лидия Сергеевна, а именно так звали администраторшу, курила «Беломор» и постоянно роняла пепел на свой необъятный бюст.

Возможно, она добровольно выполняла важнейшую рекламную функцию, так сказать, от противного. Не хотите быть такой, как она? Покупайте абонемент.

— Миленький вы мой, — проникновенно затарахтела она, узнав, что Леонид пришел обсудить условия корпоративного членства, то есть договориться о регулярном посещении спорткомплекса всеми сотрудниками своей «очень солидной» фирмы.

— Миленький-дорогой. Спорт — это жизнь. Приводите, приводите своих сотрудников. Сейчас без физкультуры не прожить, просто не прожить.

— А бассейн есть у вас? — спросил Леонид.

— А как же, дружочек, а как же!

— А аэробика?

— Обязательно, миленький.

— А борьба?

— И самбо, и карате, и айкидо. Все к вашим услугам.

— Отлично. А что скажете про тренера по карате?

— Очень хороший мальчик, просто чудо. Клиенты его обожают.

— Я бы хотел попробовать, но не уверен, что смогу, — смущенно пробормотал Леонид.

— Сможете, дружочек, еще как сможете. Вы в такой прекрасной форме, видно же. Занимаетесь спортом, правда? И вредных привычек не имеете?

— Имею, — вздохнул Леонид. — И ту и другую.

— Напрасно. — Лидия Сергеевна глубоко затянулась «Беломором». — Любить себя надо и щадить, а не уничтожать. Бросайте, миленький, решительно бросайте.

— А как бы мне с тренером по карате повидаться? — спросил Леонид.

Лидия Сергеевна нажала кнопку на селекторе и распорядилась:

— Левушку мне найдите.

Тренер появился спустя считанные секунды.

— Звали? — весело спросил он. — У меня тренировка через десять минут начнется.

— Звала, голубчик, звала. Вот посмотри, подойдет тебе такой ученик?

— Мне любой ученик подойдет, — удивился тренер. — Кто придет, тот и подойдет.

— Ой, каламбурщик! — Администраторша залилась звонким смехом. — Ой, шутник.

— Хотите записаться в секцию? — спросил тренер и цепким взглядом осмотрел Леонида с ног до головы.

— Вас Лев зовут? — Леонид радушно протянул руку. — Очень приятно. Уделите мне пару минут?

— Легко.

Они вышли из администраторской, где продолжала, тоненько всхлипывая, хихикать Лидия Сергеевна, и присели на скамейку в холле.

— Имя Ларисы Пожарской вам что-то говорит? — спросил Леонид, продолжая улыбаться.

— Говорит. — Тренер посмотрел на него с чуть большим интересом. — Занималась у меня несколько месяцев. Последние занятия пропустила.

— Почему?

— Не знаю. Мало ли какие у людей обстоятельства.

— Что можете про нее сказать?

— А вы кто? — Тренер чуть отодвинулся в сторону. — Муж?

— Нет, я сотрудник МУРа, расследую дело о похищении.

— Похищении? — Тренер нахмурился. — Ее похитили?

— Да, вчера. Пропала из дому, а утром муж получил пренеприятное письмо.

— Письмо?! — Тренер почему-то страшно удивился. — Какое письмо?

— Неважно — какое, важно, что похитили, о чем мужа и известили.

— Чушь какая-то! — воскликнул тренер. — Ерунда!

— Почему же ерунда? У нас такие вещи случаются. Муж — богатый человек, с него можно денег слупить за любимую супругу.

— А, ну да, ну да, я не подумал, — растерянно кивнул тренер. — И сколько же денег просят?

— Ничуть не осуждаю вас за любознательность, но позвольте и мне кое-что спросить. Что она за человек?

— Нормальный человек. Симпатичная молодая женщина. Что еще сказать? Я им в душу не лезу.

— Ладно. — Леонид протянул ему визитку. — Вспомните что-нибудь интересное, важное — звоните.

Тренер, как показалось Леониду, с явным облегчением попрощался и ушел. А вскоре в коридоре показались три девушки в кимоно.

— Извините, вы на занятия карате? — спросил Леонид.

— А разве не видно? — кокетливо ответила одна из них, а другая неодобрительно бросила через плечо:

— Нет, на тяжелую атлетику.

— Милые девушки, а не поможете мне найти Ларису Пожарскую? — взмолился Леонид.

— Ее сегодня нет, — пожала плечами та, которая на тяжелую атлетику. — И на прошлых нескольких занятиях не было.

— Ой, беда, — пригорюнился Леонид. — Спасибо. Простите за беспокойство.

— А вы спросите нашего тренера, — посоветовала другая. — Он точно знает.

— Да? — Леонид недоверчиво хмыкнул. — Любимая ученица была?

— Вот именно — любимая, — хихикнула девушка. — И не только ученица. Только, чур, я вам ничего не говорила.

Ближайший час Леонид бесцельно слонялся вокруг спортивного комплекса, ожидая конца занятий. А на исходе часа занял наблюдательный пост в подъезде дома напротив. Тренер Левушка вышел из спорткомплекса даже раньше своих учеников и, внимательно оглядевшись по сторонам, торопливо направился к машине на стоянке. Леонид, надвинув кепку поглубже на лоб, выскочил из подъезда и остановил первую попавшуюся машину.

— Милиция, прошу простить за вторжение, вон за той «десяткой».

Испуганный водитель покорно пристроился за машиной тренера.

Надо сказать, действия тренера озадачили младшего оперуполномоченного. Он очень сильно нервничал, почти не обращал внимания на светофоры и вообще вытворял на дороге черт-те что. При этом он все время хватался за мобильный телефон и явно пытался куда-то дозвониться. На улице Большая Дмитровка он кое-как припарковался непосредственно под знаком «Остановка запрещена» и стремительно бросился в подъезд восьмиэтажного кирпичного дома, даже не закрыв машину. Вернулся он столь же стремительно, сел в машину, уронил голову на руль и замер.

— Псих какой-то, — недовольно пробурчал водитель, который вместе с Леонидом наблюдал за тренером. — То несется как бешеный, то спать укладывается прямо в тачке.

— Ваша наблюдательность заслуживает по меньшей мере благодарности от руководства МВД, — похвалил водителя Леонид. — В милиции поработать не хотите?

— Нет уж. Жизнь меня не баловала, но до таких крайностей не доводила.

— Что ж, благодарю за помощь родине и извините, что заставил вас отклониться от намеченного маршрута. — Леонид пожал водителю руку.

— Спасибо, что без стрельбы, — кивнул на прощанье водитель.

Леонид подошел к машине тренера и вежливо постучал в водительское стекло:

— Пустите погреться, хозяин.

Левушка появлению младшего оперуполномоченного ничуть не удивился.

— Я тут вот что подумал, — начал Леонид, усаживаясь рядом с тренером. — Визитку-то я вам дал с телефоном, а на работе-то меня нет. Будете звонить — и не застанете.

— Я ничего не понимаю. — Левушка изо всех сил сжал руль. — Ее нет. Я привез ее сюда вчера вечером. И никто, понимаете, никто не знал, где она. Только я. Как же они ее похитили?

— Она могла сама уйти.

— Куда? Ей некуда было идти. К тому же на ночь глядя…

— Возможны разные варианты. — Леонид принялся загибать пальцы. — Она одумалась и поехала к мужу — раз. Она поехала к матери — два. Она сбежала к любовнику по кличке Крысь — три.

— Это исключено! — крикнул Левушка. — Совершенно исключено!

— Почему?

— Потому что она как раз от него-то и скрывалась. Он ей угрожал, шантажировал. Она его боялась.

— И поэтому вы оставили бедную женщину одну в пустой квартире. Типа, хочешь бояться — пожалуйста, трясись на всю катушку.

— Нет, она сама попросила меня уйти… Понимаете, я не тешу себя иллюзиями. Это не то, что вы думаете. Она ведь не ко мне ушла, а просто сбежала от своих неприятностей.

— Значит, сама попросила вас уйти… — задумчиво протянул Леонид. — Сама. Интересно. Продолжайте, пожалуйста. Вы говорите — боялась любовника. А он кто?

— Не знаю. Он работает вместе с ее мужем. Судя по рассказам Ларисы — редкая сволочь и не совсем вменяемый человек.

— А муж? Про своего мужа она вам что рассказывала?

— Ничего плохого. Но мне кажется, что она его не любит. Уже не любит. Привычка — да, безусловно, и благодарность, а любви нет. Хотя не исключено, что я себя обманываю.

— Себя — пожалуйста, — великодушно разрешил Леонид. — Главное — не врать органам правопорядка. Не из соображений высшей морали, а потому, что это уголовно наказуемо.

— Да какой мне смысл врать вам теперь? — рассердился Левушка.

— А какой смысл было врать мне час назад?

— Теоретически вас мог нанять ее муж, — разъяснил Левушка. — Такое же практикуется? Милиция ведь работает на богатых людей?

— Вы полагаете, что сотрудники убойного отдела МУРа подрабатывают поиском сбежавших жен?! — возмутился младший оперуполномоченный. — Ну, знаете!

— Я не хотел вас обидеть. Просто перестраховался.

— Ладно, пойдемте осмотрим место происшествия. Записки она не оставила?

Левушка сокрушенно помотал головой.

Младший оперуполномоченный тактично отвернулся. Жалко бедолагу. Пригрел, протянул руку помощи любимой женщине, а она…

Кстати, а что она-то? Сама сбежала или как? Леонид склонялся к самой грустной для тренера версии — сбежала сама. Оставалось узнать — куда и зачем?


Глава 20
ЛАРИСА

На пороге стоял растрепанный молодой человек богемного вида: потертые джинсы с кожаными вставками, френч до колен, узенькие черные очки на лбу. Ларисе он не понравился — мордочка хищная и глазки бегающие.

— Собирайтесь скорей, — скомандовал он. Голос у молодого человека тоже был противный — тонкий и скрипучий.

— В каком смысле? — уточнила Лариса.

— В самом что ни на есть прямом, — улыбнулся молодой человек. И улыбка мерзкая, как у хорька.

— Нельзя ли поточнее, — разозлилась Лариса. — Вы вообще-то к кому? Хозяев дома нет.

— Я вообще-то к вам, Лариса. Ведь вы — Лариса? И фамилия ваша — Пожарская? Ну вот. Я за вами. Случилось кое-что непредвиденное, и вам нужно срочно поменять дислокацию.

— Почему я должна вам верить? — испуганно спросила Лариса.

— А с чего бы вам мне не верить? Разве многие знают, где вы находитесь? Разве найти вас так уж легко?

Лариса покачала головой — действительно, кроме Левушки, никто не знает, где она.

— Так вы от?.. — неуверенно произнесла она.

— Вот именно. Лев просил меня срочно вас забрать. — Молодой человек опять довольно осклабился. — И он велел поторопиться. Дело в том, что ваш прежний любовник следил за вами… Ну, вы понимаете? Он может явиться сюда с минуты на минуту. Учтите, он в ярости.

Лариса испуганно ойкнула, схватила рюкзак — благо, она не успела его распаковать, надела кроссовки и куртку…

— Постойте, а вы-то кто? — опомнилась она наконец.

— Я?! — Молодого человека этот вопрос чрезвычайно удивил, и он скорчил такую рожу, как будто ничего более нелепого в жизни не слыхал. Ну, действительно, если к вам поздним вечером заваливается незнакомый мужчина и предлагает следовать за ним в неизвестном направлении, довольно глупо спрашивать его, кто он такой.

— Да-да! Вы?! — крикнула Лариса.

На первом этаже хлопнула дверь, и лифт медленно поехал вниз.

— Эх, черт! — Ларисин собеседник занервничал, перегнулся через перила и посмотрел вниз. — Я свою шею подставлять не намерен. Извините, что не успел помочь.

И быстрым шагом двинулся вниз по лестнице.

— Это он? — испугалась Лариса. — Вы уверены?

— Возможно, — уклончиво ответил нежданный гость, не оборачиваясь.

— Подождите! — Лариса схватила рюкзачок и бросилась за ним. — Я с вами.

— Давно бы так.

Потом они ехали в дребезжащей «девятке» по каким-то спальным районам, петляли, заворачивали во дворы многоэтажных безликих домов, даже дважды переехали железнодорожные пути.

— Проверяете, нет ли «хвоста»? — попробовала пошутить Лариса, но ее новый знакомый (хотя можно ли называть знакомым человека, о котором ничего не знаешь, даже имени) иронического тона не поддержал, наоборот, был серьезен и мрачен:

— А вы как думаете? Сами наворотите делов, а нам потом расхлебывать.

«Кому — нам? — подумала Лариса. — Наверное, им с Левушкой».

— А почему сам Левушка не приехал за мной? — спросила она.

— А сами не понимаете? Потому что к нему сейчас приковано самое пристальное внимание.

На этом разговор и заглох.

Дом, около которого они наконец припарковались, ничем не выделялся из унылого спально-районного пейзажа — сине-белая семнадцатиэтажка, единственный фонарь на весь двор, тусклой лампы которого едва хватало на освещение разоренной детской площадки. Ларису поразило, что железные качели были завязаны узлом — вот силищи-то у кого-то!

В подъезде одуряюще пахло кошками, а вся лестничная площадка третьего этажа, куда они поднялись, была густо засыпана подсолнечной шелухой.

Шли они почему-то крадучись, и Ларисин сопровождающий то и дело прижимал палец к губам:

— Тсс!

— Что, разбудить кого-то боитесь? — Ларису все больше раздражал этот тип во френче.

Он в ответ сосредоточенно принялся греметь ключами.

Маленькая однокомнатная квартирка произвела на Ларису неприятное впечатление. Эдакое холостяцкое жилье, предназначенное для свиданий. И оборудованное соответствующим образом — низкие кресла, огромная кровать, рассчитанная как минимум на пятерых, розовый ковролин, тяжелые блестящие портьеры, красная круглая люстра на длинном шнуре.

— Филиал дома терпимости, — констатировала Лариса. — Очень уютно и с большим вкусом.

— Да, вам придется потерпеть, — усмехнулся хорьковидный.

— Долго?

— Нет, пару дней. Перебесится ваш дружок, тогда решим, что делать дальше. У меня убедительная просьба — не выходите на балкон, не торчите у окон. Вроде мы оторвались от него, но мало ли что.

Лариса послушно кивнула.

— Пусть Левушка мне позвонит, как только сможет.

— Само собой.

Он ушел, и Ларисе сразу полегчало. У нее уже не было сил думать о том, как все закрутилось и запуталось; у нее даже не было сил плакать и жалеть себя. Она просто сдернула с многоспальной кровати пошлое шелковое покрывало с кистями, упала лицом вниз и, едва коснувшись щекой подушки, провалилась в тяжелый бездумный сон.

Проснулась она поздно и еще долго лежала, не открывая глаз. А открыв, испугалась. Странная квартирка в дневном свете выглядела еще более неприглядно. Она не сразу сообразила, где находится, — события вчерашнего вечера и ночи канули вместе со сном куда-то глубоко, и на то, чтобы вспомнить, выстроить все в нужной последовательности, ушло немало времени и душевных сил. Левушка, Крысь, хорек во френче. Лариса вскочила и бросилась к телефону — звонить Левушке. Телефон молчал. Она подергала шнур, подула в трубку — бесполезно.

— Подлая крысятина! — крикнула Лариса в мертвую трубку. — Гадость, гадость, гадость.

Да, это Крысь научил ее забывать дома мобильный телефон. Да, это он многократно объяснял ей преимущества такой «забывчивости»:

— Ты хочешь, чтобы он нам звонил в самое неподходящее время? Ты хочешь, чтобы он встречал тебя у дверей парикмахерской, бассейна, магазина? Да? Куда лучше врать не по ходу событий, а после. Была там-то и там-то…

Сначала она специально оставляла телефон дома, ей приходилось следить за тем, чтобы машинально не сунуть его в сумочку, а потом действительно привыкла. Но как же можно было не взять его вчера? Как? Это не просто легкомыслие, это — самая настоящая глупость.

А Левушка — тоже хорош. Он мог бы оставить ей свой мобильник. Впрочем, в квартире его брата телефон работал…

Полдня Лариса слонялась из угла в угол и, несмотря на строгий запрет Хорька, все время выглядывала в окно. Отсутствие Левушки нервировало и наводило на самые неприятные мысли. Допустим, Крысь за ним следит, и Левушка это знает. Допустим, он не может приехать сам, но прислать того же Хорька он может. Почему же никого нет?

Окончательно себя изведя, Лариса решилась на отчаянный шаг — выйти из квартиры и позвонить Левушке из автомата. Тем более в холодильнике, под завязку забитом всякими дрянными консервами, канцерогенными копчеными колбасами и спиртным, не было ни одного йогурта, и это тоже не добавляло жизни привлекательности.

«Всего на минуточку, — уговаривала себя Лариса, — к телефону и в магазин. Ведь даже в таких районах наверняка предусмотрены магазины».

Однако и на этом авантюрном пути ее ждал неприятный сюрприз — входная дверь ни за что не хотела открываться. Лариса долго крутила ручки трех затейливых замков, но так с ними и не справилась.

— Не понимаю, — растерянно сказала она, опускаясь на пол у несговорчивой двери. — Не понимаю. Он что — запер меня здесь? И Левушка ему разрешил? Да они сбесились оба. А вдруг пожар? Или землетрясение? Как можно живого человека замуровать в четырех стенах?

За окном уже смеркалось, когда Лариса отважилась на следующий отчаянный шаг. Балконная дверь закрывалась не как обычно — на щеколду, а почему-то на английский замок, но с ним Лариса справилась легко. При этом она с особым злорадством вспоминала предостережения Хорька: «Ни в коем случае не выходите на балкон, не подходите к окнам». Перегнувшись через перила, Лариса убедилась в том, что ее балкон отделен от соседского тонкой шиферной перегородкой. Еще она обратила внимание на то, что свет в соседской квартире не горит, а форточка открыта. Значит, решила она, рано или поздно хозяева появятся. Когда люди уезжают надолго, они не оставляют открытыми окон. И, наверное, разрешат ей выйти через их квартиру, ведь на грабителя она совсем не похожа.

В тот момент от обиды и отчаяния она уже полностью утратила способность что бы то ни было анализировать и думала только об одном — вот он, путь к спасению; вот он, выход из мышеловки; вот она, возможность показать тюремщикам, что с ней нельзя так обращаться.

Лариса вырвала из записной книжки листок бумаги, написала на нем издевательский, как ей казалось, текст и прилепила его жевательной резинкой к зеркалу в прихожей — вот вам!

«Решила прогуляться, подышать воздухом, пройтись по магазинам. Пригласите слесаря, а то дверь плохо открывается, замки барахлят. Нежно целую, Л.».

Затем она оделась, взяла рюкзачок и вышла на балкон.

И в ту же секунду хлопнула входная дверь.

«Явился, — подумала Лариса все еще с обидой, но вместе с тем и с облегчением. — Наконец-то. Вот помучайся теперь, поищи меня. Ау, Левушка, что надо сказать? Раз, два, три, четыре, пять, я иду тебя искать».

И она легко перелезла на соседний балкон. Страшно не было совсем, она убедила себя, что падение с третьего этажа в худшем случае чревато переломами.

Прятки так прятки.

Лариса присела в угол, поджала ноги и накрылась курткой с головой — прятки так прятки.

Дверь соседнего балкона распахнулась, и кто-то громко гаркнул прямо Ларисе в ухо:

— Сука! Вот сука!

Нет, не Левушка, он так никогда не скажет. Хорек — она узнала его голос.

Тонкая перегородка ничуть не мешала звукам, доносившимся с соседнего балкона, — Лариса слышала не только слова, но и дыхание человека, стоящего за ней. А дышал он часто и злобно.

Но самое интересное было впереди. Заиграла механическая музыка (звонок мобильного телефона), человек за перегородкой отрывисто крикнул: «Да», — и тут же сменил тон со злобно-наступательного на извиняющийся-просительный:

— Я ни черта не понимаю, но ее нет. А вот так — нет. Оставила записку, типа, погулять пошла. Нет, пишет, что через дверь. Как-как?! Не знаю, я все запер, как и договаривались. Да не мог я… А куда же, если не в дверь? Не с балкона же она спрыгнула! Через каких соседей? Да нет их уже неделю и еще неделю не будет! Сейчас посмотрю.

Человек перегнулся через перегородку и посмотрел прямо на Ларису. Сердце у нее ушло в пятки.

— Нет, цела дверь, стекло не разбито, — сказал он. — И я говорю — сука!

У Ларисы потемнело в глазах. Никаких сомнений, что этот тип разговаривает с Левушкой, а Левушка, значит… Нет, не может быть. Так не должно быть. Левушка — хороший, добрый и нежный. Хороший или хотел казаться хорошим? Крысь вот тоже вначале был нежным.

Свет в квартире-тюрьме погас уже давно, а Лариса все сидела на своем ящике, накрывшись курткой с головой, и тихонько выла:

— Ой, не могу-у-у, не могу-у-у…

Если бы не холод и сырость, она могла бы убиваться вот так до самого утра. Но низкая ноябрьская температура сделала свое благое дело, Лариса понемногу успокоилась, вылезла из своего укрытия и вернулась на исходные позиции, а именно — к балконной двери своей тюрьмы. Схватив первое, что подвернулось под руку, — большой глиняный горшок с землей — она бросила его в стекло.

— Ой, какие чудные дребезги, — захохотала Лариса, когда балконное стекло разлетелось на мелкие осколки. — Просто ниагарский водопад. Пройдя в переднюю, она посмотрелась в зеркало и заметила, что записки на месте уже нет. Дверь открылась без особого труда, видимо, пустую квартиру они решили не запирать на дополнительные засовы. Лариса оглядела прихожую, заметила пару мужских тапок потрепанного вида, взяла одну из них и аккуратно подперла дверь — так, чтобы не захлопнулась.

— Господа грабители, — сказала она довольным тоном, — милости прошу к нашему шалашу. Все для вас сделала — и дверь открыла, и балкон. Не будьте свиньями, совершите налет.

И с чувством выполненного долга спустилась вниз.

Преодолев еще одну смертельную опасность — во дворе гуляла шумная пьяная компания, которая встретила появление Ларисы улюлюканьем и свистом, — она выбралась на дорогу и вскоре уже сидела в машине неопределенной марки и неразличимого в темноте цвета.

— Куда? — весело спросил водитель.

— В Москву, — пытаясь унять дрожь, попросила Лариса. — И печку включите, пожалуйста.

— В центр, что ли? — уточнил водитель.

— Вот именно, в центр.

— Далековато будет. — В голосе водителя явственно зазвучали стяжательские нотки.

— Далековато? Я заплачу.

Лариса протянула руки к струе теплого воздуха — печку он все-таки включил. Хорошо, что далековато, будет время подумать.

— А куда именно? — спросил обрадованный водитель.

— Куда? — Лариса откинулась на спинку сиденья. — Куда?

И назвала адрес Левушки. Ничего глупее придумать было просто невозможно, но сейчас больше всего на свете ей хотелось посмотреть ему в глаза. Вот так просто и незатейливо — посмотреть в глаза.


Лариса позвонила в дверь и чуть отошла в сторону — не надо, чтобы он увидел ее в «глазок», пусть ее появление станет для него сюрпризом. Наверняка ее он сейчас совсем не ждет. Однако предосторожности оказались напрасными — никто в «глазок» не посмотрел, и дверь никто не открыл.

Лариса не раздумывая встала на носки и провела рукой по притолоке. Да! Ключ на месте. Сколько раз Левушка на ее глазах делал то же самое, а она осуждала его за беспечность. Левушка отшучивался, уверял, что обокрасть можно любую квартиру, никакие замки не спасут. А у него взять нечего, и квартирным ворам он объективно не интересен. Ну что ж, ворам не интересен, а ей — очень даже.

Она включила свет, огляделась и сразу увидела записку. Нет, не записку, скорее маленький плакат: «Лариса, девочка моя, любимая, родная, не убегай! Я жду тебя, я ищу тебя, я смогу защитить тебя от всех. Честное слово!»

У Ларисы потемнело в глазах от такого откровенного и циничного лицемерия. Он любит! Он защитит! Как же!

Просто монстр какой-то. Она сама еще полчаса назад не знала, что приедет сюда, а он, значит, знал?

Уходя, Лариса бросила в почтовый ящик записку следующего содержания: «Завтра, в 17.00, на Чистопрудном бульваре, скамейка напротив детской площадки около памятника Грибоедову». Строго, четко, без эмоций.

С маньяками все же лучше встречаться в людных местах.


Глава 21
ВАСИЛИЙ

Вера Николаевна Окунева, врач-терапевт, 36 лет, не замужем и не была, коренная москвичка, но после окончания медицинского института пять лет работала на Сахалине заместителем главного врача маленькой поселковой больницы.

Вера Николаевна Окунева, статная, высокая, волосы темно-русые, глаза то насмешливые, то оценивающие, руки сильные, с коротко стриженными ногтями, одета со вкусом и дорого — вероятно, большую часть своей скромной зарплаты тратит на шмотки.

Зачем? Точно уж не для того, чтобы понравиться пациентам поликлиники, у женщин-врачей есть прекрасная возможность прятать свой скромный достаток под белыми халатами. Куда она ходит в своих дорогих и стильных нарядах?

У капитана Коновалова возникло навязчивое чувство дежа-вю, где-то он уже видел все это — и простреливающий взгляд, и иронический изгиб рта, и привычку переплетать пальцы, сжимая ладони до белизны в костяшках. Нет никаких сомнений в том, что она за словом в карман не лезет и крепких выражений не стесняется. В меру цинична, а еще больше хочет таковой казаться. Она неприступна и независима, и это ее главное орудие. Она защищается, нападая, а значит, где-то там, под покровом дорогих шмоток и совсем не изысканных выражений, прячется ее слабое место.

Такие гордые и сильные женщины притягивают и отталкивают, как яркие цветы, пожирающие насекомых. Они притягивают либо очень слабых, либо очень сильных. Но по-разному. До очень слабых они снисходят, позволяют им приблизиться к телу, разрешают быть рядом, но требуют жесткого соблюдения субординации. «Ты кто такой? Вот именно! Не забывай, где твое место. Да, я налью тебе миску и поставлю у порога, но не смей лезть в мое кресло. Да, я позволяю, вот именно позволяю тебе лечь со мной в постель, но это еще ничего не значит».

Минимум теплоты, максимум недовольства.

В любви (если эти эпизодические контакты можно так назвать) тоже куча претензий: «Не так, нет, не так, да что же это? Что у тебя за руки?»

Терпите, слабые, большего вы не заслужили. А сильные — они заслуживают того, чтобы их ждать. Точнее — его. Такие женщины не размениваются на мелочи, не тратят свои душевные силы на промежуточные варианты, они ждут своего мужчину, к ногам которого не зазорно бросить свою независимость и свою неприступность.

Ленка! Да, Вера Николаевна Окунева страшно напомнила капитану Коновалову его последнюю, «младшую» жену — майора налоговой полиции. Он не оправдал ее надежд, не стал тем единственным, кого она ждала, и она опять напялила на себя холодность и неприступность.

— Ты слабак, Вася. Дать тебе денег на обустройство? Возьми, у меня есть, — сказала она ему на прощанье.

Но так стало не сразу, а целый год после женитьбы Василий был самым сильным, самым любимым, самым лучшим, самым-самым, а у него была самая нежная, самая слабая, самая послушная женщина из всех, кого он когда-либо знал.

Слабых женщин — море, сильных — тоже немало, а вот слабая-сильная — это изыск. Сильная — для всех и слабая — для тебя, только для тебя.

Ленка приходила домой, скидывала майорский мундир и строгое ментовское выражение лица, утыкалась лицом ему в шею и говорила: «Господи, наконец-то».

Вера Николаевна Окунева, что вас связывало с праздной девчонкой, сидящей на шее своего богатого мужа? Что за дружба такая, если вам и поговорить-то не о чем, настолько по-разному складывались ваши судьбы? Или есть о чем? Неужто о Пожарском?

Капитан Коновалов не стал грузить Гошу своими смутными ощущениями, да Гоша вряд ли стал бы слушать. Он, конечно, очень хороший следователь, но математическое образование затмевает наблюдательность. Гоша любит работать со схемами, любит рисовать кружочки и квадратики на листе бумаги и ломать над ними голову. Вот и пусть поищет место Вере Николаевне в своей схеме.

— Сам будешь допрашивать или мне поручишь? — спросил Гоша, роясь в бумажках. — Да, кстати, зачем ты пригласил ее в прокуратуру? Невежливо это.

— Слишком задавалась, — просто объяснил Василий. — Чтобы спесь сбить.

— А что тебе ее спесь? — удивился Гоша. — На хлеб не намазывать…

— Ты допрашивай, а я, если что, присоединюсь.

— Под дурачка будешь косить? — уточнил Гоша, имея в виду излюбленную манеру Коновалова прикидываться тупым, очень тупым, страшно тупым ментом.

— Нет. Пожалуй, нет, — покачал головой Василий.

Вера Николаевна оказалась чрезвычайно пунктуальна. Ровно в указанное время, минуту в минуту, она постучала в дверь кабинета.

— Я не взяла с собой теплых вещей, — сказала она с порога, — да и сухарей не успела насушить. Я надеюсь, вы позволите мне после допроса заехать домой?

— Конечно, — широко улыбнулся Василий. — Что касается сухарей, то теперь они продаются в каждом ларьке, так что их заготовка много времени не отнимет.

Гоша с изумлением посмотрел на Василия, но промолчал.

А Вера Николаевна обрадовалась:

— Вот спасибо! Действительно, действия милиции заметно активизировались, в связи с чем сухари продаются повсюду.

Гоша не выдержал:

— Что за ерунда! Мы пригласили вас побеседовать, и только. Какой арест, какие сухари? Мы полагали, что судьба вашей подруги вам не безразлична и вы захотите нам помочь.

— Да? — Вера Николаевна сделал вид, что смущена. — Просто мне дали повестку, и я подумала… Вы назначили мне встречу здесь, а я слышала, что многих прямо с Петровки доставляют в тюрьмы.

— А вас есть за что арестовать? — быстро спросил Василий.

— Не знаю. Вам видней. По-моему, у нас в стране каждого есть за что арестовать.

— Не преувеличивайте, — сказал Василий. — Только каждого второго.

— Так вы готовы нам помочь? — спросил Гоша.

— Конечно, я очень хочу вам помочь.

— Отлично. — Гоша взял ручку, приготовился записывать. — Нам известно, Вера Николаевна, что у вашей подруги был… друг, достаточно близкий.

— Друг? — Вера Николаевна широко улыбнулась. — Давайте называть вещи своими именами, полковник.

— Я майор, — поправил Гоша.

— Извините, я не разбираюсь. У моей подруги был любовник, о чем я по неосторожности сама сообщила вашему коллеге. Но только потому, что приняла его за этого самого любовника. А ваш коллега оказался столь любознательным, что до последнего момента выуживал из меня информацию с завидной цепкостью.

— Профессия такая, — как бы оправдываясь, пояснил Гоша. — Хорошо, я правильно понял, что внешне наш коллега похож на любовника Ларисы Пожарской?

— Нет, не правильно. То есть вполне возможно, но о внешности Ларисиного любовника я не имею никакого представления. Она не показывала мне его фотографий…

— …и не рассказывала, как он выглядит, — опять встрял Василий.

Вера Николаевна задумалась, потом ее лицо приняло восторженно-идиотическое выражение, и, протянув руку к Василию и устремив взгляд в потолок, она заговорила протяжно:

— Он кажется грубым, но это не грубость, нет, просто он теряет голову. Но мне не больно, даже когда больно, представляешь? У него такие прохладные пальцы, а на кончиках пальцев как будто скапливается электрический ток…

Гоша поморщился — подобная театральность показалась ему излишней — и перебил Веру Николаевну.

— Сколько?.. — начал он.

— Пальцев? — откликнулась она. — Сколько пальцев у любовника? Думаю, десять.

— С чего вы взяли? — хмыкнул Василий.

— Простая логика. Думаю, если бы у него их было двенадцать или шестнадцать, Лариса не удержалась бы и рассказала об этом.

— Сколько времени длится их роман? — спросил Гоша.

— Давно. Несколько месяцев.

— Насколько интенсивно?

— Более чем.

— А вы не одобряете ее поведения? Так? — Василий хитро прищурился.

— С чего вы взяли?

— Одобряете?! — Василий сделал большие глаза. — Вот это да! А по вас не скажешь.

— В таких делах чье-то одобрение или неодобрение мало на что влияет. А кроме того, это не мое дело. Знаете, молодые люди, есть полезное правило — не лезь в чужие дела. Потому что если лезть, то эти чужие дела станут твоими и неприятности придется расхлебывать самому, причем по полной программе.

— Правило хорошее, — кивнул Гоша, — но я могу привести кучу примеров, когда чужие дела подкарауливают человека в самых неожиданных местах и хватают за горло.

— Да, бывает, — согласилась Вера Николаевна. — Но если в них лезть, то они неминуемо схватят за горло. А если не лезть, то могут и не схватить.

— Но все же совсем не вмешиваться в жизнь лучшей подруги сложно, согласитесь.

— У вас какая-то путаница в головах, молодые люди. — Вера Николаевна устало провела рукой по лбу. — Слушать, сопереживать, сочувствовать — это одно, а вмешиваться, навязывать свою точку зрения, призывать к чему-то — это другое.

— Не знаю, не знаю. — Гоша поерзал на стуле. — У меня несколько иные представления о дружбе. Если я вижу, что мой друг в опасности, то почему не предостеречь, не предупредить?

— В опасности?

— Да. Например, муж все узнает и выгонит… Жалко подружку-то лучшую.

— Жалко. Но лучшая подружка — взрослый человек, и она сама должна…

— Это мы уже слышали, — перебил Василий. — Не будем уходить в морально-нравственные дебри, вернемся к ее любовнику. Допустим, его внешность вы описать не можете, но скажите тогда, почему у него такая кличка?

— Не знаю. Кличку придумала она сама. А он, по-моему, полное дерьмо. Знаете, бывают такие жалкие люди, которые всю жизнь избавляются от своих комплексов за счет других. Судьбы окружающих людей их не интересуют, и им никого не жалко. Вот и Лариса попала в его жернова. Я думаю, благодаря ей он килограммов пять своих комплексов сбросил. Как же! Красивая плюс жена начальника. К тому же ради него, «прекрасного», все поставила на кон.

— Что — все?

— Счастливую, благополучную семейную жизнь. А это немало, молодые люди, совсем немало. Особенно для Ларисы. Для нее семейные ценности превыше всего.

Василий с сомнением хмыкнул.

— Да-да, не смейтесь, — повысила голос Вера Николаевна. — Она изначально была ориентирована на семью, на замужество. По мне — так слишком.

— Но решила рискнуть всем этим ради большой любви, — подсказал Василий.

— Любви? — Подруга семьи Пожарских задумалась. — Вряд ли. Страсть, минутное помешательство — так точнее. Ведь их роман начался очень стремительно, чуть ли ни через полчаса после первой встречи.

— А вдруг все-таки любовь, а? — хитро подмигнул Василий. — Я лично вообще не вижу особой разницы — любовь, страсть…

— Это ваши проблемы, — оборвала она его. — Все зависит от развития интеллекта. Страсть — довольно примитивная штука, любовь-то посложнее будет.

— Вот беда! — расстроился Василий. — Не видать мне страсти как своих ушей при моем-то интеллекте! Остается одно — греться у огня твоих любовных безумств, Гошенька. Тебе интеллект позволяет.

— А мне кажется, вам рано ставить на себе крест. — Вера Николаевна мило улыбнулась Василию. — Правда-правда, у меня глаз наметанный.

— Он так говорит, — сказал мстительный Гоша, — потому что его любимая книга «Горе от ума». Ему кажется, что книга написана про него.

Она посмотрела на Василия с уважением:

— Вы неплохо сохранились.

— Но я готов согласиться с коллегой в том, — продолжил Гоша, — что страсть любви не помеха, как и наоборот.

Вера Николаевна пожала плечами, но ничего не ответила.

— Лариса не планировала уйти от мужа?

— Конечно, нет! Лариса — не взбалмошная девчонка, она очень хорошо понимала, что слишком много прелестей ее жизни… пожалуй, почти все, обеспечивает ей Валентин.

— Брак по расчету?

— Нет, не только. Она хорошо к нему относилась. Очень хорошо.

— Но любовника все же завела.

— Это… — Вера Николаевна на секунду задумалась, — это от избытка свободного времени. К тому же, насколько я понимаю, их роман был уже на излете. Все шло к завершению. Это к вопросу о любви. И вот вам еще одно различие — страсть скоротечна, она быстро проходит.

— Она сама вам сказала, что роман заканчивается?

— Сама. Утомил он ее. Слишком требовательный оказался. По-моему, он хотел, чтобы Лариса ушла от мужа. Но она же не дура.

Василий с Гошей опять переглянулись.

— Скажите, если бы ваша подруга не боялась потерять, как вы выразились, большую часть прелестей жизни, то кого бы она предпочла — мужа или любовника? Ну так, гипотетически.

— Не понимаю, о чем вы спрашиваете. Как можно не потерять того, что обеспечивает ей муж, уйдя от мужа? Это невозможно. Все равно что продать корову и остаться при прежних надоях — три ведра в день. Нет коровы — нет и молока.

— Логично, — кивнул Гоша. — Я спрошу иначе. А если бы муж вдруг испарился, исчез, она осталась бы со своим любовником? Или все равно бросила бы его?

— Как исчез? — встревожилась Вера Николаевна. — Как испарился?

— По-разному бывает, — уклончиво ответил Василий. — Ох, по-разному!

— Дурацкие шуточки! — рассердилась Вера Николаевна. — Что за гадости вы говорите!

— Мы просто пытаемся представить себе алгоритм поведения вашей подруги, вот и все, — примирительно сказал Гоша. — Не стало мужа, и что она?

— Мне неприятно это обсуждать. Я не суеверна, но все же… Валентин — абсолютно здоровый человек, тьфу, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить. Он проживет долго, как врач вам говорю.

— И все же, — гнул свою линию Малкин, — как повела бы себя ваша подруга, если бы… не дай бог, конечно…

— Не сомневаюсь, что ее поведение полностью соответствовало бы ситуации. Лариса — добрая девочка, она бы тяжело переживала такую трагедию.

— А потом?

— Не знаю. — Вера Николаевна уже не скрывала раздражения. — Думаю, утешилась бы рано или поздно. И нашла бы адекватную замену. Ей нужен надежный мужчина, а не псих с большой дороги, который ставит ей условия и заставляет делать то, чего она не хочет. Ларисе нравится, когда о ней заботятся и когда ее не грузят.

— То есть песенка любовника была бы спета при любом раскладе?

— Думаю, да. И вот еще… Я могу обратиться к вам с просьбой, молодые люди? Пожалуйста, не говорите ни о чем Валентину.

— Ни о чем — это о чем? — спросил Василий.

— О том, что я вам сейчас рассказала.

— А если мы найдем вашу подругу в квартире ее любовника? Мы вынуждены будем рассказать обо всем Пожарскому.

— Понимаю. Не в моей власти его от этого уберечь. Я прошу о другом — не рассказывать ему, что я знала о похождениях Ларисы. Мне не хочется, чтобы я выглядела в его глазах сообщницей.

Следователь и оперуполномоченный переглянулись.

— Я думаю, мы можем дать соответствующие обещания, — сказал Василий.

— Разумеется, — отозвался Гоша.

— Вот и отлично. Я вам больше не нужна?

— Торопитесь?

— Да. У меня сегодня ночное дежурство в больнице. Извините, если не смогла оказаться вам полезной.

— Отчего же. — Василий галантно раскланялся. — Все было исключительно интересно. А почему в больнице? Вы же работаете в поликлинике.

— А в больнице я подрабатываю. Зарплата врача, знаете ли…

— И у нас! — радостно подхватил Василий. — И у нас та же фигня!

Как только за гостьей закрылась дверь, старший оперуполномоченный с нетерпением схватил следователя за рукав:

— Ну? Что скажешь?

— Пока ничего, — пожал плечами Гоша. — Меня смущает общая загадочность этого любовника — ни имени, ни внешности. Странно. Ни одной внятной детали. А был ли вообще любовник или милая Лариса его придумала?

— Маловероятно. Зачем?

— Чтобы от его имени себя похитить и выкуп потребовать.

— Но потом-то ей придется рассказать, кто он, — отмахнулся от дурацкой версии Василий. — Тогда, для того чтобы спрятать концы в воду, ей придется себя убить.

— Или пропасть.

— Ты фантазер, Гоша. Не усложняй. Любовник был, но его роль в нашей истории еще не до конца понятна. Так же, как и роль любезнейшей Веры Николаевны. Гоша, ты веришь в женскую дружбу?

— Конечно. А ты нет?

— Верю, но с оговорками. Знаешь старый тост? Ползут две змеи — маленькая и большая. Маленькая думает: «Ужалить мне ее, что ли? Нет, не буду, она такая большая, еще задавит». Большая думает: «Задавить мне ее, что ли? А вдруг ужалит. Нет, не буду рисковать». Доползли до камня, расцеловались и расползлись в разные стороны. Так выпьем же за крепкую женскую дружбу!

— Да… — Гоша вылез из-за стола и засеменил из угла в угол. — Да, странная парочка. Не клеится. Разница в возрасте — пять лет. А разница во всем остальном — целая вечность.

— Ты поэт, Гоша, — пробормотал Василий.

— Да, поэт. — Гоша довольно погладил себя по круглому животику. — И неплохой. Вот, я тебе еще не читал? Про похищение?

— Подожди. А что тебя больше всего резануло?

— Все. Тетка вкалывает почти с детских лет, все сама, сама, сама… В студенческие годы даже в психушке медсестрой работала. А туда от хорошей жизни не попадешь, туда идут только от полной безнадеги. И тут вдруг — на тебе, Лариса вся в белом и на всем готовом. От безделья, бедняжка, умаялась.

— А ты считаешь, что наша Вера Николаевна должна дружить только с заморенными жизнью врачихами?

— Не только. У нее могут быть друзья детства, юности. Или близкие ей по духу пациентки. Но молодая жена Пожарского… нет, что-то здесь не то.

— Да, мне тоже показалось, что не любит Вера Николаевна свою подружку.

— А что, если… — начал Малкин.

— Вот и я о том же думаю! — подхватил Василий.

— Тогда все сходится! — обрадовался Малкин.

— Еще как! — хлопнул в ладоши Василий. — Не зря она нам здесь про любовь впаривала. Героическая, скажу я тебе, женщина. Не каждая смогла бы ежедневно наблюдать за тем, как любимый мужчина живет счастливой семейной жизнью с молодой вертихвосткой.

— И, заметь, не настучала про любовника…

— Уважаю!

— Интересно, а сам Пожарский-то знает о пылких чувствах подружки жены?

Гоша широко открыл рот, собираясь ответить, но не успел — в кабинет влетел запыхавшийся Зосимов.

— Ничего ваш Пожарский не знает! — закричал он с порога. — У меня складывается впечатление, что никакой он не финансовый гений, а слепоглухонемой капитан дальнего плавания.

— Принес что-нибудь интересное?

— Интересное — не то слово. Помнишь, этот злодей, — Леонид ткнул пальцев в Василия, — послал меня к инструктору по карате.

— И? Он тебя побил?

— Хуже. Оказалось, что вышеназванный инструктор является бойфрендом нашей пропавшей Ларисы Пожарской, — торжествуя, закончил Зосимов.

— Как? — растерялся Гоша. — И он тоже?

— Не удивлюсь, если мы в ходе тщательной проработки ближайшего окружения этой Ларисы найдем еще пару-тройку таких вот близких ей людей, — пробубнил Василий.

— Не утрируй, — вступился за жену Пожарского Малкин. — Два любовника — более чем достаточно. Все-таки надо учитывать временной фактор и территориальный. Москва — большой город, мужчины разбросаны по разным районам, пока доедешь от одного к другому… Нет, два любовника — это почти предел возможностей.

— Ах, Вера Никола-а-аевна, Вера Никола-а-аевна, — завыл Василий, — зря вы нас так морочили, ох, зря. Мы же предупреждали, что от следствия не надо скрывать ничего.

— Гош, — встревожился Леонид, — что с ним? Глюки? Видения? Или он кого-то из нас принял за Веру Николаевну?

— У него с ней астральная связь, — пояснил следователь. — Ладно, рыбка золотая, выкладывай подробно — что, как, где, почем?


Из МУРа Василий отправился в редакцию. Но перед этим он заглянул к экспертам и в обмен на бутылку, получил заключение по окуркам и по ножу. По окуркам — ничего утешительного — состав слюны человека, выкурившего три сигареты «Парламент» на чердаке дома Пожарского, не имел ничего общего с составом слюны в окурках сотрудников коммерческого отдела. Как заметил по этому поводу эксперт:

— Вопрос: «Кто же четвертый, тот, кто курил на чердаке?» — опять повисает без ответа.

По ножу тоже все оказалось мутно. Да, бомжа зарезали именно этой штукой, на рукоятке никаких отпечатков не обнаружили, но на пластиковой папке были только отпечатки пальцев Колоса. Так что версия о том, что Колос собирался подкинуть папку Пожарскому, завяла, не успев расцвести, — глуповато подкидывать улику со своими отпечатками. Впрочем, возможно, он собирался папочку протереть, но не успел?

Напоследок Василий позвонил в судебный морг и пообщался с патологоанатомом, делавшим вскрытие бомжа Филиппа:

— Непохоже, что его целенаправленно хотели зарезать. Все три ножевых ранения — в сравнительно безопасные зоны, как правило, от таких ранений не умирают. Да и удары не очень сильные, так, пырнули наугад. Твой бомжик умер случайно, от кровопотери. Артерию задели… Короче, работал не профессионал, а дилетант чистой воды.

Пока Василий заводил свою дряхлую «шестерку», пока с черепашьей скоростью полз от Петровки к редакции, пока медленно и тяжело поднимался к себе в кабинет, его настойчиво одолевали подозрения относительно заместителя генерального директора Андрея Колоса.

«Колос — очевидный дилетант. Почему я сразу отмел мысль о его причастности? Что за глупость? Гоша прав, почему приличный человек не может зарезать бомжа? И кто сказал, что он приличный? Допустим, бомж видел, как Колос лезет в окно к Пожарскому. Разумеется, такого бомжа надо немедленно убирать, а не то на Колоса повесили бы два покушения на убийство. В таких ситуациях люди хватают первое, что попадается под руку, — камень, лом, топор. Очки золотые, ботинки за пятьсот долларов? Скажите, какая доблесть. А так-то — все сходится. Умрет Пожарский — Колос станет генеральным директором. Да и любовником Ларисы Пожарской он вполне может оказаться. Почему нет? Статный, импозантный, перспективный. Посмотрим, сколько у него пальцев на руках, если десять, точно он».

Василий заглянул к секретарше Танечке, взял у нее несколько личных дел (для отвода глаз), и дело Колоса в том числе. Ну-с, что у него там в прошлом?

И запершись в своей каморке, старший оперуполномоченный углубился в изучение биографических данных.

Не прошло и двух минут, как комнатка с табличкой начальника Службы безопасности огласилась громким победным криком.

— Ура! — кричал Василий. — Нашел!

— Как думаешь, что он там нашел? — спросил проходящий мимо очкарик из отдела экономики у курившей неподалеку девицы из отдела политики.

— Думаю, объект возгорания, — многозначительно хмыкнула она.

А Василий уже названивал следователю Малкину.

— Гоша, звони в свою районную прокуратуру, пусть трясут нашего Колоса, пока все зерна не вылетят! — энергично потребовал он, как только Малкин взял трубку.

— Чего это ты вдруг? — удивился Гоша. — То защищаешь его с пеной у рта, то велишь запускать комбайн.

— Десять лет назад он работал в Издательском доме «Вечерний курьер», и его непосредственным начальником был некто Серебряный!

— Вообще-то это ненаказуемо, — засомневался Малкин. — Наша Саша тоже работала под руководством этого Серебряного. Ее ты не подозреваешь? Ладно, я понял, потрясут твоего Колоса. Впрочем, на это им не надо никаких особых указаний. Трясти они сами любят. Так что — ждите ответа.

Василий прошелся по комнате, посмотрел в окно… и отправился к Сане. Ее, конечно, на месте не было, зато в углу, привалившись спиной к батарее, дремал Неволяев.

— Не шумите, проклятущие, — пробормотал он, не открывая глаз, — я в творческом поиске.

— Шуметь не буду, — пообещал Василий. — Я молча тебя по стенке размажу за то, что опять по чужим кабинетам шастаешь.

— Зря, — обиделся Неволяев. — Я с добром пришел, можно сказать — с донесением. А ты опять за свое.

— Давай, — протянул руку Василий.

— Что давать? — не понял фельетонист. — Ничего я тебе не дам, я жадный.

— Донесение давай, сам же предложил.

— Ты не поймешь. — Неволяев скорчил презрительную рожу и тут же от страха изо всех сил вжался спиной в батарею. — Только не бей!

Но Василий, вопреки ожиданиям фельетониста, был настроен миролюбиво.

— Ты понял, а я не пойму? Да быть такого не может.

— Я газетчик, а ты — мент, — слегка взбодрился Неволяев. — Специфика разная.

— Мент? — Старший оперуполномоченный нахмурился. — С чего ты взял?

— А я наблюдательный.

— Интересно. — Василий прошелся по кабинету. — И сколько вас здесь, таких наблюдательных?

— Увы, Василий-гад, только я. Так что не тряси поджилками. А донесение вот какое: Серебряный раздобыл концепцию нашей газеты и бизнес-план. Чтоб тебе было понятно: концепция — штука важная, там написано, какая будет газета, как мы ее собираемся делать, на кого она рассчитана, то есть кто ее, родимую, читать и покупать станет.

— Ну? — тупо кивнул Василий. — А зачем Серебряному ваша концепция? У него что, своей нет?

— Это мне напоминает диалог двух мужиков. Один говорит: «Ваня спит с женой Пети». А другой спрашивает: «Зачем, у него что, своей жены нет?»

— Вот только про спанье с чужой женой не надо! — взмолился Василий. — Я этого уже слышать не могу.

— Концепция — это маршрут, — терпеливо продолжил Неволяев. — Интересно же, по какому пути пойдут враги? Интересно. Да и идеи кое-какие можно стибрить.

— То есть концепция — вещь стоящая?

— Вот именно, особенно если учесть, что нам под нее деньги дали. Хозяева нашей газетки почитали концепцию, почесали репу и пришли к выводу, что продукт заслуживает вложений. Понял? — Неволяев уперся требовательным взглядом в лицо Василия.

— Понял. И как же Серебряный ее добыл?

— А хрен его знает. Документ не то чтобы секретный, но для служебного пользования. Скорее всего, слил кто-то.

— А кто имел к ней доступ?

— Мохов — само собой, Пожарский, Колос. Начальство, одним словом.

— И как же ты узнал, что это сокровище есть у Серебряного? — поинтересовался Коновалов.

— Дружок настучал. То есть похвастался. Намекнул, что теперь они нас… ну, неважно, главное, что концепция там.

— Дружок, надо полагать, из вражеского лагеря?

Неволяев с хрустом почесал спину о батарею и гордо ответил:

— Я своих источников не сдаю!

— Да? — Василий кровожадно улыбнулся и медленно начал засучивать рукава.

— Но тебе скажу, — испуганно съежился Неволяев. — Андрюха мне сказал, Первозванный.

Капитан Коновалов прикрыл глаза, уперся подбородком в кулак и глубоко задышал. Вдох — задержка дыхания — выдох; вдох — задержка… Дыхательная гимнастика помогала сосредоточиться и сдержать раздражение. Проще всего (а уж как приятно) было бы сейчас схватить фельетониста за грудки, тряхнуть хорошенько, прислонить с размаху пару раз его бесформенное тело к стене и заставить сказать правду. Недавно Саня процитировала кого-то из великих, что-то вроде: «Выдавливать из себя по капле раба». Ну, рабы в сжиженном состоянии нам без надобности, а вот выдавливать по капле правдивые показания — это дело, достойное уважения.

Вдох — не дышать — выдох; вдох — не дышать — выдох… Нет, нельзя сейчас давить на фельетониста. Надо понять, что за игру он затеял.

С чего бы вдруг его проперло на помощь расследованию? Почему он раньше скрывал факт своего знакомства с Первозванным? Откуда он знает, что Василий работает в органах? И почему, черт побери, взрослый неглупый мужик приходит на работу в шлепанцах и тюбетейке?

Вопросов этих Василий задавать не стал и выражать своего недовольства тоже. Наоборот, посмотрел на Неволяева с уважением и проникновенно произнес:

— Спасибо, товарищ. Я обязательно доложу о вашем честном поступке полковнику. Пусть внесет вас в список секретных агентов!

— Зачем? — испугался Неволяев. — Не надо меня в список…

— Надо, — перебил Василий. — Страна должна знать своих героев!

— Да чего сразу — героев-то? — заскулил фельетонист. — Что я такого сделал? Хотел помочь, и все дела.

— Я понимаю, что вы — не за ради наград, — серьезно сказал Василий. — Но дело нашей чести отблагодарить вас достойным образом.

— Не надо! — заорал Неволяев. — Не надо меня благодарить! Поймите, проклятущ… то есть Василий-гад, не надо!

— Да пойми ты, дурачок, — перешел на задушевный тон старший оперуполномоченный, — статус секретного агента дает возможность претендовать на льготную путевку в дом отдыха под Мурманском. Какие там места красивые, ежики зеленые!

— А на бесплатную путевку под Воркутой я претендовать не могу? — злобно спросил Неволяев. — Там тоже неплохие здравницы.

— Могу похлопотать. — Василий лихо подмигнул фельетонисту. — Но окончательное решение все равно будет принимать народный судья.

— Да пошли вы! — Неволяев бочком протиснулся мимо Василия и открыл дверь. — Разбирайтесь тогда сами.


Глава 22
АЛЕКСАНДРА

— Опять окурки? — Я чуть не заплакала. — Издеваешься? Интересную роль ты мне придумал в нашем расследовании — пепельницы чистить. Мог бы и более интересную работу предложить, например, пустые бутылки собирать. Здесь их много.

— Пустые бутылки я сам соберу, — уперся противный Вася. — Их сдать можно и деньги получить.

— Корысть не красит человека! — с осуждением воскликнула я.

— Да? — удивился Вася. — А я думал, что человека не красит прыщ на лбу или синяк под глазом.

Честно говоря, помогать Васе мне не хотелось. Он практически отстранил меня от расследования, но это бы ладно! Коновалов ничего мне не рассказывал, только загадочно хмыкал и пускал глубокомысленные пузыри. А раз так, то пусть сам собирает улики.

— Понимаешь, — продолжил свой натиск Вася, — я бы сам с удовольствием раскурил трубку мира с Колосом, а потом изъял бычок, но мое появление его почему-то нервирует. Вызывает нездоровые ассоциации.

— Оно всех нервирует.

— Вот именно. А ты — девушка во всех отношениях приятная, можешь затащить его к себе, поболтать, покурить, а когда он уйдет — достать из пепельницы необходимый для расследования вещдок.

— Вась! — Я искренне поражалась его тупости. — Неужели ты всерьез думаешь, что лично Колос бросал батарею, убивал бомжа и залезал в окно к Пожарскому?

— Саня! Я просто хочу все проверить.

— Мне надо подумать, — капризно сказала я. — А ты не хочешь рассказать, как идут дела?

— Никак. — Вася грустно развел руками. — Опять уперлись в тупик имени Коммунизма.

— Я подумаю, — повторила я. — Но не задаром. Ты мне обещал альбом с фотографиями.

— Согласен! — обрадовался Вася. — Сначала окурок, потом альбом.

— А наоборот нельзя? Альбом-то у тебя уже есть.

— Можно. Но пока не будет окурка, не видать тебе альбома.

Вася послал мне воздушный поцелуй и гордо удалился. Вот гад! Человек, который так блестяще завалил расследование и не продвинулся ни на сантиметр, мог бы вести себя поскромнее.

Колос на мое приглашение покурить отреагировал неожиданно доброжелательно, видимо, он еще не забыл наш с Неволяевым подвиг во время обыска — мы же так и не подписали протокол об изъятии ножа.

— Давай покурим, — кивнул Колос. — А у меня нельзя?

Я выразительно осмотрела стены и углы его кабинета.

— Мне не хотелось бы разговаривать ЗДЕСЬ.

— А-а-а, вот ты о чем? — Колос вздохнул. — Хотя… с них станется. Прослушивать, подглядывать, лезть в душу. Ну, пойдем.

Перекур растянулся почти на час, и практически все это время Колос жаловался на судьбу. Он искренне недоумевал, как такое могло с ним случиться.

— Понимаешь, все одно к одному. Никто меня перед убийством не видел… Кому я помешал?

— Тому же, кому помешали Мохов и Пожарский, — уверенно сказала я.

— Не знаю. Мохов и Пожарский — ключевые фигуры. Не будет их — не будет и газеты. А я-то? Не понимаю.

— Вы — второй человек после Пожарского…

— Нет, милая, я второй человек только до тех пор, пока есть Пожарский. Выше головы не прыгнешь, надо знать свой потолок, и я его знаю. Я только исполнитель, не более.

— Но со стороны же не видно, кто что может, — промямлила я. — Встречают по одежке и по должности…

— Да ну! — отмахнулся Колос. — Все знают, кто на что способен.

Я утешала его как могла, но он все равно ушел очень расстроенный.

Ссыпав в пакетик богатый урожай (целых шесть окурков, подавись, любитель вторсырья!), я отнесла добычу Васе и вернулась к себе с альбомом семейных фотографий четы Пожарских. По дороге я заглянула к Лизе, и она радостно присоединилась ко мне.

Закрывшись изнутри на ключ, мы разложили фотографии на полу и углубились в физиогномический анализ.

Лариса Пожарская мне понравилась. Не своими женскими прелестями, хотя они очевидно имели место быть, а какой-то беззащитностью, что ли. И открытостью. У нее было не только красивое, но и, что называется, милое лицо. Обычно от женщин с яркой внешностью за версту несет стервозностью и самолюбованием, а Лариса, во всяком случае на фотографиях, производила впечатление доброго и простодушного человека. Впрочем, фотокамера часто врет как в ту, так и в другую сторону. Вот меня, например, фотоаппарат неизменно портит, превращает в кикимору с большой дороги, красит мои глаза в ярко-красный вампирный цвет, а черты лица искажает.

Итак, мы имели высокую платиновую блондинку с волосами ниже плеч, само собой, голубоглазую, с очень белой, почти прозрачной кожей, улыбчивую, тоненькую, гибкую.

— Ничего особенного, — ревниво заметила Лиза. — То есть выраженных дефектов нет, а так… просто смазливая рожица.

Прекрасная Лиза Стилль не жаловала красивых женщин.

— Ага, — ехидно заметила я, — свет мой, зеркальце, скажи…

— Ты хочешь сказать, что она меня милее и румяней?! — задохнулась от возмущения Лиза. — Да?!

— Нет, конечно. Но так вопрос и не стоит. Вы же не на конкурсе красоты, то есть не конкурентки.

— Во-первых, — назидательно сказала Лиза, — все женщины на свете — конкурентки. Запомни это, Александра, и мобилизуйся уже наконец, а то всю жизнь просидишь в девках. Во-вторых, вся наша жизнь — это конкурс красоты. И в-третьих, на традиционные конкурсы красоты ходят только безмозглые закомплексованные эксгибиционистки, которым нравится демонстрировать голые части тела публике.

— Не факт, что им нравится, просто правила такие, — попробовала я вступиться за бедных красавиц.

— Ага, но они добровольно идут на то, чтобы их, как племенных лошадей, водили по кругу и измеряли линейкой.

— Зато теперь народ знает, что красиво, а что нет. Лиза! Не отвлекайся и не злобствуй. Бедная женщина томится в застенках, а ты с ней красотой меряешься.

Лиза поутихла, но все же пробормотала себе под нос:

— Со мной мерься — не мерься, все равно пролетишь.

После тщательного изучения фотоархива (жена Пожарского дома у плиты, она же — на пляже в купальнике, она же — в лесу, прислонившись к березке, она же — в лодке с веслом и т. д. и т. п.) мы пришли к неутешительному выводу — она не похожа ни на Лизу, ни на меня. Я, собственно, и не претендовала, мне с красавицами тягаться — только время терять.

— Что будем делать? — уныло спросила я.

— Нанимать кого-то. — Лиза задумалась. — Знаешь, у меня есть классная подружка, актриска. Если хорошенько поработать над внешностью… Нам, собственно, нужны крупные детали — рост, вес, волосы, общий облик.

— Блондинка?

— Саня! Какая разница? Ты не знаешь, что на свете существуют парики, накладные ресницы, разноцветные контактные линзы и высокие каблуки? — одернула меня Лиза.

— То есть она — брюнетка?

— Ну и что? Коротко стриженная брюнетка с карими глазами. А в остальном — не отличишь.

— Не негритянка? — разозлилась я. — А то на свете ведь существуют еще и белила, я не говорю о карнавальных масках.

— Сань, не лезь в бутылку, — попросила Лиза. — Слава богу, в женщинах, а точнее — в их типажах, я разбираюсь получше тебя. Она высокая, тонкая, легкая, черты лица, в общем, похожи. Что мы теряем-то? Или у тебя есть кто-то еще на примете?

У меня на примете никого не было, и пришлось сдаться. К тому же работать с артистами во время расследований мне всегда нравилось — сколько раз мы с Васей пользовались услугами столичных театров? И не упомнишь всего.

Следующим пунктом нашего безумного плана, который мы с Лизой придумали накануне, шел Пожарский.

Но просто попросить у него ключи от квартиры было невозможно, поэтому мне пришлось пойти длинным путем и прибегнуть к помощи посредников. К счастью, Гоша оказался на месте.

— Это любимый народом поэт Малкин? — подхалимски спросила я.

— Народом? Хм, хм. — Гоша довольно засопел. — Скорее слугами народа, Санечка. Наши доблестные сыщики не избалованы хорошей поэзией и потому крайне неразборчивы.

— Не скромничай, Гоша. Я, например, не милиционер, а стихи твои очень ценю.

— Ты, лапуля, почти милиционер, если учесть, сколько времени ты проводишь на Петровке. Судя по всему, я тебе для чего-то нужен?

— По-за-рез!

— И что же ты задумала?

— Гоша, клянусь, ничего плохого. Правда-правда!

— Не верю, но если смогу помочь…

— Гошечка, попроси у Пожарского ключи от его квартиры. Я там кое-что хочу проверить. Только посмотрю — и все.

Гоша надолго замолчал, видимо, в свойственной ему манере взвешивал все «за» и «против».

— Ты ничего там не устроишь? — настороженно спросил он наконец.

— Конечно, устрою. Но так, самую малость — перебью всю посуду и затоплю нижних соседей. Но кроме этого — ничего.

— Ладно, — сдался он. — Только… умоляю тебя.

— Торжественно клянусь!

— Что от меня требуется? Позвонить ему?

— Да, и сказать, что похитители скорее всего позвонят насчет выкупа и поэтому вы собираетесь поставить его домашний телефон на прослушку.

— А если он захочет лично присутствовать при установке аппаратуры?

— Вот! В том-то и дело, что у него через десять минут начинаются очень важные переговоры. Я у секретарши узнала.

— Я попробую… — Гоша тяжело вздохнул. — Перезвоню.

Гоша оказался молодцом, и уже через двадцать минут мы с Лизой неслись на такси к дому Пожарского.

— Мне неловко вас затруднять, Саша, — сказал мне Пожарский, протягивая ключи, — но я сейчас совершенно не могу отлучиться.

— Ерунда, Валентин Семенович, — бодро откликнулась я. — Все равно я сейчас еду в прокуратуру. Заодно и ключи передам.

Лизе квартира Пожарских не понравилась, слишком все строго и правильно. И слишком мало лишнего.

— Где уют-то? — негодовала она, расхаживая по комнатам. — Где слоники на комоде, где кружевные салфеточки? И где, кстати, сам комод? Казарма, чистая казарма.

— Неудивительно, Пожарский — бывший военный.

— Хорошо, — не сдавалась Лиза. — Вместо слоников мог бы украсить помещение игрушечными танками — большой, поменьше, еще поменьше и малюсенький.

— Ты думаешь, он служил в танковых войсках?

— Я фигурально рассуждаю. Пусть не танки, пусть самолетики или зениточки. Всяко уютней получилось бы.

Я не разделяла Лизиной уверенности, что военная техника в миниатюре, расставленная на кружевных салфетках, способна придать дому уют. Но спорить не стала. Только заметила ворчливо:

— Мы вообще-то пришли сюда не по поводу интерьера.

— Да! — Лиза с увлечением набросилась на платяные шкафы. — Поехали! Для начала нам нужно напрячь мозги и догадаться, в каком виде она бегала на свидания.

— Чего тут напрягать? Бегала она в отсутствие мужа, то есть днем. Прикрывалась наверняка парикмахерскими, фитнес-клубами и прочими глупостями. Значит, одежда была самая демократичная.

— Нам «самая демократичная» не годится. Нам нужно нечто особенное, чего нет у каждой второй московской бабы, потому что в нашем случае встречать ее будут именно по одежке. — Лиза углубилась в огромное нутро шкафа. — Вот! — Она достала замшевые брюки бледно-фиолетового цвета с накладными карманами. — Редкая вещичка, подойдет.

— Если, конечно, она хоть раз надевала их на встречу с любовником.

— Знаешь, у тебя сегодня какое-то склочное настроение! — напустилась на меня Лиза. — Разумеется, мы рискуем. И тычем пальцем в небо. Но небо-то маленькое, есть шанс попасть.

К фиолетовым штанам Лиза подобрала светло-сиреневую широкую блузку:

— Судя по фотографиям, она любит игру полутонов. Ты заметила? К коричневым штанам она надевает бежевые кофточки, а к синим — голубые. Мне кажется, мы идем правильным путем.

По поводу верхней одежды нам не пришлось ломать голову — текущему осеннему сезону соответствовал только черный кожаный плащ, черные же ботинки на высокой рифленой подошве и черно-желтый зонт на длинной нескладывающейся ручке.

Из аксессуаров мы забрали темные очки в форме кошачьих глазок и серебристый шарфик.

Упаковав ворованное, мы отбыли к Лизиной подружке — актрисульке, которая с нетерпением, свойственным всем творческим натурам, ждала нас у себя дома. Бросив прощальный и по-прежнему неодобрительный взгляд в глубь квартиры Пожарских, Лиза пробормотала себе под нос:

— Или маленькие кирзовые сапожки. Один — в натуральную величину, а самый маленький — с наперсток. Но обязательно на кружевных салфетках!

Актрисульку звали Лера. Судя по всему, маленькие роли во второразрядном театре порядком ей наскучили, во всяком случае, она набросилась на нас, как голодный журналист на дармовой фуршет. Ей хотелось сыграть роль! Роль, а не эпизод, и это меня слегка насторожило, поскольку по нашему плану она должна была строго держаться самой границы кадра и не приближаться на опасное расстояние к партнеру. Мелькнуть вдали — и исчезнуть, опять мелькнуть — и опять пропасть.

Поразительно, но парик действительно сделал ее похожей на Ларису Пожарскую!

— Лицом к нему без нужды не поворачивайся, — учила ее Лиза, пока Лера примеряла одежду. — Спина — надежней.

— А он не выстрелит мне в спину? — с надеждой в голосе спросила Лера.

— Исключено! — отрезала Лиза. — Он тебя любит и хочет на тебе жениться.

Лера разочарованно вздохнула.

— К тому же мы будем тебя прикрывать, — для пущей убедительности добавила Лиза и хлопнула себя по боку, намекая, вероятно, на то, что под туго обтягивающей ее тело водолазкой спрятан пистолет.

— А что я ему должна говорить?

Бедняжка, она еще не знала, что роль-то без слов. Зато с запахами. Лиза купила маленький пузырек духов «Кензо» с грейпфрутовым ароматом.

— За тобой должен тянуться шлейф привычных раздражителей, — говорила она, обильно поливая Леру духами. — Влюбленный мужчина реагирует на запах любимой женщины, как кошка на валерьянку.


Три адреса, всего три адреса. И каждый требует особого к себе отношения. Володя Шелест ездит на машине, которую оставляет в соседнем дворе на охраняемой стоянке. Значит, Лере нужно «мелькнуть» около арки, через которую Шелест пойдет к себе во двор, и быстро устремиться к автобусной остановке. А там — вся надежда на Севу и на его подержанный «Форд».

— Ты точно не ездил на нем в редакцию? — допытывалась Лиза. — Они точно не узнают твою машину?

— Не ездил, успокойся. Мой «фордик» весь месяц простоял в мастерской. А раньше, если ты помнишь, мы с вашими подозреваемыми работали в разных местах.

— Хорошо. Ты все помнишь? — наставляла Лиза Севу. — Рви когти сразу, как только Лера захлопнет за собой дверь машины. Промедление смерти подобно.

— Не волнуйтесь, хозяйка, сделаем, — уверял Сева. — Не страшны мене ни дождь, ни слякоть, резкий поворот и косогор, чтобы не пришлось любимой плакать, крепче за баранку держись, шофер.

— Да, держись крепче, — кивнула Лиза.

Игорь Ромашин добирался на работу (и, соответственно, обратно) на частниках. Тормозил первую же попавшую машину, и она подвозила его прямо к подъезду. Поэтому с ним план был несколько иной. Роль первой попавшейся машины отводилась «Волге» с мигалкой, которая недавно подвозила меня от Петровки до редакции. Веселый водитель, польстившийся тогда на мои удивительные глазки, согласился нам помочь. Кстати, в отличие от Леры ему досталась роль со словами. Именно он должен был обратить внимание Ромашина на псевдо-Ларису, а именно, в тот момент, когда Ромашин станет расплачиваться, водитель должен присвистнуть завистливо и сказать: «Е-мое, какая женщина!»

По Лизиной теории любой мужчина в ответ на такую реплику должен бросить хотя бы беглый взгляд на объект спонтанного вожделения, а Лера в тот же миг должна вскочить с лавочки в глубине двора и ломануться в сторону улицы, где Сева на «Форде»… Далее все так же.

— Пусть пропахли ру-у-у-уки дождем и бензи-и-и-ином! Пусть посеребрила виски седина-а-а! — голосил Сева.

— Так пойди и помой руки, — хмурилась Лиза, которая не разделяла Севиного легкомысленного настроя. — Желательно, с мылом.

Коля Белостоков перемещался по городу на общественном транспорте, чем создавал для нас серьезную проблему. До своего дома он мог доехать как на трамвае, так и на троллейбусе, а остановки вышеозначенных транспортных средств находились примерно метрах в двухстах друг от друга. А подъезд его дома выходил не во двор, а на улицу.

Помучившись, мы решили, что Лера выскочит из его подъезда по нашему сигналу, когда Коля будет идти от остановки, а Сева громко и навязчиво посигналит ей из припаркованного тут же «Форда». На сигнал клаксона (теперь уже по версии Севы) люди всегда оборачиваются, так что Белостоков, даже если он будет погружен в свои мысли, поднимет голову и увидит Леру, бегущую к машине.

— Я не совсем понимаю, зачем вы так усложняете, — удивлялся Сева. — Если нашу Ларису похитил кто-то из этих троих, то не проще ли обыскать их квартиры?

— Кто же тебе разрешит обыскивать ни в чем не повинных людей? — в свою очередь удивилась я.

— Саня! Только не прикидывайся шлангом! — почему-то обиделся Сева. — На моей памяти ты столько раз залезала в квартиры ни в чем не повинных людей без всякого разрешения…

— С чего ты взял, что он держит Ларису в своей квартире? Это неосмотрительно и глупо.

Лиза посмотрела на Севу с состраданием.

— Мы рассчитываем на спонтанную реакцию. Дернется — не дернется, окликнет — не окликнет. Вот представь, запер ты нашу Саньку в своей квартире, и была она в белом фраке. Приезжаешь вечером домой — а она выходит из подъезда в черном фраке. Ты бы что сделал?

— От Сани и не такого можно ждать, — не сдавался Сева. — Она — мастер мистификаций.

— Хорошо, не Саню, а обыкновенную простую Маню. Ну?

— А простую Маню я бы не стал запирать. Все-все-все! — Сева поднял руки вверх. — Больше не буду. Конечно, страшно, когда Маня то в белом, то в черном. Я уже не говорю о том, что женщина во фраке — это вообще кошмарическое зрелище.

Мы помолчали, присели «на дорожку» и оправились по первому адресу.


Глава 23
ЛАРИСА

Официант уже дважды выразительно кашлянул у нее над ухом. Да, пора, в кафе не осталось ни одного посетителя, а обслуживающий персонал уже полчаса находился в боевой готовности покинуть заведение.

— Можно от вас позвонить? — спросила Лариса. — Позвоню и уйду.

— Милости прощу. — Официант проводил ее к барной стойке и поставил перед ней телефон. — Звоните.

Лариса набрала свой домашний номер.

«Пусть! — думала она. — Пусть будет что будет». Без потерь все равно уже не обойтись. Она сама все расскажет мужу, она не будет себя выгораживать, она попросит прощения, но не будет проситься назад. Она слишком провинилась, чтобы претендовать на великодушие. Но покаянную голову меч не сечет, и муж скорее всего разрешит ей пожить некоторое время в их старой квартире, пока она не устроится в жизни, не найдет работу и жилье. Она скажет ему: «Ни о какой дележке имущества и речи быть не может, здесь нет ничего моего, но дай мне пару месяцев, а потом я исчезну».

Конечно, ее грехи слишком велики, слишком, но ведь есть же у нее право покаяться и попросить о последней маленькой услуге.

К телефону подошла Верка.

Больше всего Ларису поразило то, что голос у Верки был веселый и довольный. Как будто ей только что рассказали анекдот и она еще не досмеялась — помешал телефонный звонок.

Лариса растерялась. Она посмотрела на часы — половина первого ночи — и бросила трубку на рычаг с такой силой, как будто телефон был виноват в ее бедах. Официант посмотрел на Ларису неодобрительно, но ничего не сказал.

«Быстро, — подумала Лариса, — быстро они. Меня нет всего сутки…»

Ей уже не хотелось каяться, и ее собственный смертный грех отступил на задний план, съежился и стал едва заметен. Она чувствовала себя обманутой и опустошенной. Дважды обманутой — и Веркой, и мужем. Они оба предатели.

Сначала она захотела броситься домой и застукать их там. Да, открыть дверь, тихо войти и все увидеть своими глазами. Но Лариса тут же отогнала эту мысль. Что она им скажет? То есть она-то найдет что сказать, но Верка тоже сообразит что ответить. Она заявит: «Чья бы корова мычала!» или: «Тебе ли, подруга, давать нам уроки нравственности?» Верка не позволит себя унижать, а главное, не позволит обижать мужа. Она популярно и доходчиво объяснит, чего он не заслужил, а чего — заслужил, и будет права.

Официант спросил:

— Поймать вам такси?

Еще минута, и он предложит отнести ее домой на руках, только бы она ушла.

— Да, спасибо. Спасибо вам.

Лариса положила на стол деньги и вышла на улицу.

Как же страшно, когда некуда пойти!

Хотя… почему некуда? Верка — у нее дома, с ее мужем. А она может переночевать у Верки, ключ-то от квартиры до сих пор болтается на связке.

Приняв решение, Лариса заметно взбодрилась. Хоть на одну ночь проблема решена, а там посмотрим. Кстати, раз все так сложилось, то и у мужа ничего просить не надо — Верка пусть живет с ним, а Лариса пока поживет в Веркиной квартире. Все по-честному.

Почему-то мысль о расставании с мужем не причинила ей никакой боли. Было противно, но не больно.

Оставался еще малюсенький шанс, что Верка вернется сегодня домой и что ничего ТАКОГО у них там нет, просто они засиделись допоздна, заболтались… Ну в таком случае они вместе с Веркой посмеются над Ларисиными подозрениями, да и лягут спать.

Подъехав к Веркиному дому, Лариса посмотрела на окна ее квартиры — темные; посмотрела на часы — начало второго.

Открыв дверь, Лариса сбросила ботинки — они разлетелись по прихожей в разные стороны, швырнула куртку на тумбочку и побежала в ванную — вот точно так же она скидывала одежду на ходу и бежала под душ, когда они приезжали сюда с Крысем. Смешно. Смешно?

Лариса вышла из ванной, закутавшись в махровое полотенце, и, не зажигая света в комнате, залезла в постель.

Проснулась она рано и с удивлением поймала себя на том, что отсутствие Верки ей скорее приятно, чем неприятно. Да и настроение у нее нормальное. Вот чудеса! Ей даже захотелось позвонить Левушке и сказать что-нибудь хулиганское, типа: «Съел, дурачок? Лихо я от тебя сбежала?» А потом позвонить Крысю и посоветовать ему укрываться на ночь медным тазом, чтобы не замерзнуть.

И как бы в ответ на ее несерьезные мысли телефон зазвонил.

Лариса приподнялась на локте, раздумывая — подойти или нет, и тут включился автоответчик.

— Вера, это я, — сказал скрипучий и очень знакомый голос. — Где ты, я тебя потерял. Произошло что-то странное. Сегодня я заехал домой, дверь оказалась открытой, а балконное стекло разбито. Позвони мне как можно скорее.

У Ларисы закружилась голова, и хорошее настроение как ветром сдуло. Хорек! Это он! Так что же получается?

Она села в кровати, обхватила подушку руками и тупо уставилась в стену.

«Нет, для меня это слишком сложно! — громко сказала Лариса сама себе. — Я не умею распутывать такие загадки. Я ничего не понимаю».

Верка и муж — понятная связь, они сто лет знакомы, и Верка, судя по всему, все сто лет его любит.

Муж и Крысь — тоже понятная связка, они вместе работают.

Даже Верку и Крыся можно было бы как-то связать, она ведь знает о его существовании и теоретически могла вступить с ним в преступный сговор, добиваясь исполнения их заветных желаний, которые волею судьбы удивительно совпали.

Но Верка и Левушка? Эту связку объяснить нельзя никак.

И тем не менее Хорек приезжает в дом к Левушкиному брату, то есть в то место, о котором знал только один Левушка, увозит оттуда Ларису, а потом докладывает о проделанной (а точнее, о недоделанной) работе Верке.

— Что я вам всем сделала плохого? — громко спросила Лариса, глядя в стену. — Что? Неужели вы не понимаете, как мне страшно?

Стена молчала.

Они все хотели слишком многого и обвиняли Ларису в том, что она им чего-то недодала. Ну и что? Скажите спасибо и за это. Нехорошо быть такими жадными.

Лариса вспомнила, как однажды высыпала из кармана горсть мелочи в шапку нищему, а он, окинув ее оценивающим взглядом, прошипел с ненавистью:

— Дрянь! Только на мелочишку и можешь расщедриться. А сама-то вон какая.

Раз «такая», то должна давать больше.

Крысь ничуть не лучше этого нищего. Он не сомневался в том, что она не только может, но и должна расщедриться на более крупную сумму. И Левушка тоже, ему, видишь ли, мучительно думать о том, что он — третий.

Лариса выбралась из кровати, вышла в переднюю, взяла свой рюкзачок и высыпала его содержимое прямо на пол.

— Вот и все, что у меня осталось, — траурным голосом сказала она, глядя на кошелек, косметичку, пудреницу, щетку для волос и связку колючей. Положив связку на ладонь, Лариса с горькой улыбкой констатировала: — Вот она — вся моя жизнь. Четыре ключа от четырех квартир — Веркиной, Крыся, Левушки и мужа. Четыре самых близких человека, и все меня предали, все. Хотя…

Лариса зажмурилась и помотала головой. Мысль была настолько неожиданная, что в первую секунду она отмахнулась от нее, как от очередного бреда. Но потом, взвесив все еще и еще раз, она вцепилась в эту случайную мысль мертвой хваткой.

Конечно, Крысь ко всем событиям последних суток отношения не имеет. Круг злоумышленников ясен — Верка, Левушка, Хорек. А Крысь сюда никаким боком не вписывается. Каким бы жадным и настырным он ни был последние месяцы, он не шел дальше угроз. И ничего плохого ей не сделал. По крайней мере — пока.

А вдруг Хорек просто наврал, что Крысь выследил Ларису и все знает про Левушку? Ведь по-другому выманить ее из квартиры не удалось бы. Ну конечно, наврал! Крысь не из тех, кто сначала хладнокровно выслеживает, а потом через день, два, три приходит выяснять отношения. Он сразу ставит все точки над i.

А значит, Крысь — это единственное, что у нее осталось.

А его дом — это единственное безопасное место, где она может спрятаться. Никто из их банды — ни Верка, ни Левушка, ни Хорек — не знает о том, кто такой Крысь, как он выглядит и как по-настоящему его зовут. Конечно, они могут настучать мужу, что кто-то из его подчиненных — любовник Ларисы. Вот и пусть вычисляют — кто именно? Зато пока они будут биться своими умными головами об эту загадку, Ларису попробует разгадать их.

Она не торопясь выпила кофе, съела йогурт, приняла душ и отправилась к Крысю.


Глава 24
ВАСИЛИЙ

Пожарский выгораживал своего заместителя с горячностью, достойной лучшего применения. «У них тут сплошная круговая порука, ежики зеленые», — с тоской думал Василий, выслушивая очередную оду о достоинствах Андрея Всеволодовича Колоса, человека и труженика.

— Я ни в чем вашего Колоса не обвиняю, — терпеливо повторил Василий. — Но для того чтобы вытащить его из неприятной ситуации, мне нужно понять, что он за человек.

Пожарский поднял на Василия больные глаза и отрицательно помотал головой:

— Не обвиняете, но подозреваете, я чувствую. Так вот знайте: в виновность Андрея я не верю и не поверю никогда. Мы с Колосом знакомы еще с армейских времен. А последние десять лет работаем вместе. Не буду загружать вас лишними подробностями, не буду клясться, что он — порядочный человек, хотя так оно и есть, скажу лишь, что он очень спокойный и очень осторожный человек. Он вообще никогда не рискует и всегда, что называется, семь раз отмерит, прежде чем что-то сделать. Уж на что я — педант, а Андрей и того круче.

— Валентин Семенович, вы не о том говорите, — поморщился Василий. — По-вашему, спокойный человек убить не может?

— Андрей убить не может. К тому же… ситуация вообще какая-то дурная. Как вы себе представляете все это? Какой-то бомж… Что, Колос его укокошил в порядке самообороны? Но тогда зачем он принес нож к себе в кабинет? Зачем? И откуда у него вообще взялся нож? Нет, все очень глупо.

— Скажите, Валентин Семенович, Колос — честолюбивый человек? Как он видел свою будущую карьеру? Все время за вашей спиной отсиживаться или самому…

— Ах, вот вы о чем… — протянул Пожарский. — Нет, и не думайте даже. Андрей — хороший работник, очень ответственный, очень четкий, но совсем не самостоятельный. Ему говоришь — он делает. А сам — нет, он больше всего не любит оставаться за главного, не любит мои длительные командировки и отпуска. Его, кстати, звали не один раз на более высокие должности, и он всегда отказывался, не любит быть первым.

— А вы знаете, что он работал у Серебряного? Это вас не настораживает?

— Ну, знаете! — возмутился Пожарский. — А я на первом курсе подрабатывал на кладбище. Это что, говорит о моей нездоровой тяге к мертвецам?

— Почему нездоровой? — пробормотал себе под нос Василий. — Тяга как тяга…

— К вашему сведению, с Серебряным они не сработались, и Андрей сам от него ушел. Знаете, если бы все события последнего времени не сошлись в одной точке и в одном месте, а именно вокруг нас троих — меня, Мохова и Колоса, я бы с большим вниманием отнесся к вашим подозрениям. Но мы же видим совсем другое! Это охота, понимаете, охота! Они хотят уничтожить, дискредитировать, выбить из колеи верхушку редакции.

— Они?

— Серебряный. Это Серебряный. — Пожарский поежился. — Больше некому. Как же я хочу, чтобы он от нас отстал!

— А Колос был знаком с вашей женой? — спросил Василий.

— Опять Колос?! Да не виноват Андрей ни в чем, не виноват. С Ларисой… да, кажется, был знаком, она бывала у меня на работе.

И опять двадцать пять — про то, какой Колос хороший…

— Ладно, я все понял. — Капитан Коновалов вылез из кресла и направился к двери. — Валентин Семенович, а вы можете мне показать концепцию развития вашей газеты?

— Концепцию? — изумился Пожарский. — А при чем здесь?.. То есть — вам-то зачем?

— Ну надо же мне знать, как будет развиваться газета, в которой я так плодотворно тружусь.

— Но… это специальный текст, понятный только профессионалам… Ой, извините.

— Ладно, не показывайте, — легко согласился Василий. — Скажите только, доступ к ней у кого имеется?

— У меня. У Мохова. У Колоса.

— И где она хранится?

— В компьютере у каждого из нас. А что?

Пожарский уткнулся в экран компьютера, несколько раз щелкнул «мышью»:

— Ага, вот она. Сейчас…

— А изъять ее из вашего компьютера можно?

— Конечно. Переписать на дискету, и все дела.


Прямиком из кабинета Пожарского Василий отправился в «Вечерний курьер» пугать Серебряного. Он решил не откладывать на завтра то, что нужно было сделать еще позавчера. Преступники, какими бы они ни были отмороженными, не очень любят творить свои грязные делишки под пристальным взглядом правоохранительных органов. Тем более если это трусливые преступники, а Пожарский со знанием дела назвал Серебряного трусом.

Кабинет президента Издательского дома «Вечерний курьер» Игоря Серебряного произвел на капитана Коновалова убийственное впечатление. Как можно работать в помещении таких размеров? Как? Уронишь, например, ручку, и полчаса за тобой будет гоняться раскатистое эхо. А если придет кто? Полдня будешь ждать, пока посетитель доберется до стола.

— А где вы храните велосипед? — придав лицу восторженно-тупое выражение, спросил Василий.

— Что? — не понял Серебряный. — Что? Вы, кажется, спросили про велосипед?

— Да. Не пешком же вы добираетесь от дверей до письменного стола.

Серебряный откинулся в кресле и смерил Василия высокомерным взглядом:

— Вы так шутите?

— Я? Шучу? — Старший оперуполномоченный обиделся. — Начнем с того, что шутить я вообще не умею. К тому же я при исполнении.

— При исполнении чего?

Теперь настала очередь Василия смотреть на собеседника свысока:

— Зажигательного кавказского танца, — холодно ответил он. — Не валяйте дурака, все же понятно. Проще надо? Я на работе. Так понятней?

— Это я на работе. — Серебряный ткнул себя пальцем в грудь. — ЗДЕСЬ я работаю, а не вы.

— А я что здесь делаю, по-вашему? — спросил Василий и положил под носом Серебряного свое раскрытое удостоверение.

— Не знаю. Но очень хотелось бы узнать.

— У нас есть данные, что вы не только работаете, но и предпринимаете преступные деяния.

— Преступные?! — взвизгнул Серебряный. — Ой, как интересно!

— Не то слово! — радостно подхватил Василий. — Интересно до жути. Так вот, уважаемый гражданин президент, нехорошо это.

— И что же мы такого совершили? — Серебряный скривил презрительно свое холеное лицо, но ухмылка получилась скорее жалкая, чем ехидная.

— Дважды пытались устранить конкурентов. Конкретнее? Пожарского Валентина Семеновича. Говорят, вы на него в большой обиде.

— Доказательства? — глухо прорычал Серебряный.

— Доказательства? — Василий сделал вид, что растерялся. — Ой, где же они?

Он залез в нагрудный карман куртки, потом встал и долго рылся в карманах джинсов. А напоследок снял ботинок, поставил его на шикарный письменный стол президента Издательского дома и долго ковырял стельку карандашом.

— Забыл! — сокрушенно покачал головой Василий. — Забыл, представляете? Ох, дурья моя башка.

— Не паясничайте! — опять тонким голосом крикнул Серебряный. — Что вы себе позволяете?

— Ладно, не буду, — покладисто согласился Василий. — Собственно, я пришел задать вам пару вопросов и ответить на пару ваших.

— У меня к вам вопросов нет.

— Будут, — пообещал Василий. — Поверьте бывалому. Итак, начнем. Зачем вам понадобилась концепция развития газеты «Русский почтальон»? Слышали про такую газету?

— Слышали. И могу сказать следующее: ни сама газета, ни концепция газеты мне на фиг не нужна.

— Не нужна? — опечалился Василий. — Точно?

Серебряный мрачно молчал.

— А зачем тогда вы ее украли?

— Мы ее не крали!

Василий раздраженно дернул плечом:

— Гражданин Серебряный, золотой вы мой, — сказал он тоном измученного учителя, который в десятый раз пытается объяснить закоренелому двоечнику, что «корова» пишется через «о». — У нас есть доказательства, что концепция у вас. Была, по крайней мере. Поверьте, золотой вы мой гражданин Серебряный, доказательств тому у нас более чем достаточно.

— Допустим, — подумав, сказал Серебряный. — И что из этого? Мы ее не крали, а купили. Есть разница?

— Есть, — кивнул Василий. — Еще какая. Где? В книжном магазине? Да? А что, есть специальный магазин, где торгуют концепциями? А товарный чек можете показать? И гарантийный талон. Концепции ведь — штуки тонкие, хрупкие, вдруг сломаются. Кстати, а почем нынче концепции? И еще вопрос можно? Как совершаются такие сделки? Нет, я правда не знаю. Приходит человек, заглядывает в дверь и спрашивает: «Концепциями не интересуетесь? Свежие, толстые, недорого…»

— Недорого?! — возмутился Серебряный. — Да не сказал бы. Но в принципе вы правы — позвонили и предложили.

— А вы решили — чего ж не взять, раз предлагают. К тому же — с доставкой, — догадливо покивал Василий. — А теперь объясните, что значит — прислали? По почте?

— По электронной. Сначала позвонил человек и предложил товар. Я согласился, перевел деньги на анонимный счет. На следующий день пришла концепция.

— Адрес отправителя не подскажете?

Серебряный хитро посмотрел на Василия, откинулся в кресле и вдруг гомерически захохотал. Когда приступ хохота ослабел, он вытер слезы ладонями и, давясь остатками смеха, пробормотал:

— Мне прислали концепцию с электронного адреса Пожарского.

— Он сам, что ли? — растерялся Василий.

— Нет, просто кто-то воспользовался его компьютером, вот и все.

— Когда это было? — спросил старший оперуполномоченный.

— Позавчера.

— В котором часу?

— Не помню. Днем точно, но время не помню. Правда.

— Так это же элементарно проверяется! Включите компьютер и посмотрите! — рассвирепел Василий.

— Увы. Моя секретарша каждый вечер стирает все адреса прочитанных писем.

— Допустим. — Василий скинул с себя благодушие и опять превратился в противного и злого. — Гражданин Серебряный, я, собственно, хотел вас предупредить. В последнее время в «Русском почтальоне» творятся неприятные дела, мы уже имеем два трупа…

Серебряный не смог сдержать довольную улыбку.

— Зря радуетесь, ой, зря! — рявкнул Василий. — Потому что вы — главный подозреваемый. И случись что — тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, — мы вас пропустим через все жернова. Ни связи не спасут, ни деньги. Тем более, как я понял, вы и так уже потратились на концепцию… Я предупредил.

— Вы, конечно, не обязаны верить мне на слово, — спокойно сказал Серебряный, — но к тому, что там происходит в логове Мохова — Пожарского, мы отношения не имеем. Да, успехов я им не желаю, наоборот, хотелось бы, чтобы вся их компания провалилась в тартарары. И я пытался противодействовать на ранней стадии, пытался сохранить деньги, которые Пожарский у нас украл. Не скрою, я угрожал ему, нет, не в открытую, конечно. Он получал соответствующие предупреждения, кстати, тоже в электронном виде. Но сейчас уже поздно пить боржоми, поздно. Пусть живет.

— Вот и славно, — улыбнулся Василий. — Собственно, об этом я и хотел вас попросить.

— И вот еще, — добавил Серебряный, морщась. — Я вам это говорю вовсе не оттого, что испугался. Я не испугался. Даже если бы я заказал Пожарского, никто ничего не доказал бы. Но я трезво смотрю на вещи и без ваших дуболомских предупреждений понимаю, что меня бы трясли по полной программе как обиженного и как конкурента. Крови бы выпили — три ведра, это да. Но не доказали бы ничего. Так вот, сейчас убирать Пожарского не выгодно прежде всего мне. Денег я уже не верну, а неприятностей наживу.

— Звучит убедительно, — согласился Василий. — Ладно, будем беречь Пожарского вместе. У меня тоже прямая заинтересованность в том, чтобы он был жив-здоров. Но если вдруг… не обессудьте. Я лично обещаю вам не только пристальное внимание к вашей персоне представителей уголовной юстиции, но и налоговую полицию.

— Да как вы!.. — Серебряный начал глотать ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды. — Да что вы…

Пока Василий шел к дверям, Серебряный продолжал возмущенно поедать воздух и все никак не мог насытиться.

В приемной на месте секретаря сидел мрачноватый тип с маленькими пустыми глазками и большими бицепсами.

— О! А когда я пришел, вас здесь не было, — с укоризной заметил Василий. — Вы секретарша, я правильно понял? Мне нужно позвонить.

И, не дожидаясь разрешения, схватил телефонную трубку и набрал номер.

— Гоша? Я тут принял некоторые меры по предотвращению… Что? Ты уверен? Еду, какой может быть разговор.

Затем, хлопнув секретаря по накачанному плечу, Василий устремился к двери.

— Пока, красотка, зря мини-юбки не носишь.


В районное отделение милиции старший оперуполномоченный Коновалов прибыл почти одновременно со следователем Малкиным.

— Вот, полюбуйтесь! — Молодой оперативник провел их к концу коридора, где за решеткой томился задержанный. — Во всем признался.

В «обезьяннике» маялся здоровенный мужик чрезвычайно неопрятного вида. Он сидел на корточках и медленно раскачивался из стороны в сторону, все время повторяя: «Охо-хо, охо-хо».

— Але, любезный, — окликнул его Василий. — Как зовут-то тебя?

— Ни… Николай, — нетвердо ответил арестант.

— Ты зачем друга-то замочил, Коля?

— Так это… — посмотрев на Василия мутными глазками, заныл он, — того… Че-то он… Охо-хо-о.

— Ответ исчерпывающий, — похвалил Гоша. — Ни добавить, ни убавить.

— Ты уверен, что зарезал именно он? — спросил Василий у оперативника. — В таком мутном состоянии можно что угодно на себя повесить.

— Уверен, — кивнул оперативник. — Он меня в скверик привел и все показал. Долго еще по земле ползал, ножик свой искал. Нож, кстати, действительно его, это мне их общие дружки подтвердили.

— А как ты его вычислил? — спросил Гоша.

— Клава помогла, нищенка из ближайшего к тому месту подземного перехода. То есть она женщина вполне состоятельная, но работает нищенкой. Работа спокойная и хорошо оплачиваемая.

— Мне, что ли, в нищие переквалифицироваться? — задумчиво спросил Василий.

— Вам? — Молодой оперативник посмотрел на него с сомнением. — У вас вряд ли получится.

— Да уж, — подтвердил Гоша. — Твой предел — МУР, и не заглядывайся на хлебные места, будь скромнее.

— Это почему же? — возмутился Василий. — Да из меня классный нищий получился бы.

— Там несчастным надо выглядеть, товарищ капитан, — извиняющимся тоном сказал оперативник. — А то денег не дадут.

— Не дадут — отберем, — бодро откликнулся Василий. — Мы не привыкли ждать милостей от окружающих.

— Это новая формация нищих, — пояснил Гоша оперативнику, — которые просят милостыню, но милостей при этом не ждут. В Уголовном кодексе такие проходят под кодовой кличкой Грабители.

— Так вот, — продолжил смущенный оперативник, — Клава с нами старается не ссориться и держит нас в курсе текущих дел. А с нашими бомжами вообще очень удачно получилось — она их по очереди подкармливала. Этого по четным дням, Филиппа — по нечетным. Николай к ней вчера явился, во внеурочное, так сказать, время, а она его прогнала. «Сегодня, — говорит, — очередь Филиппа». А он: «Не придет Филипп, нету его».

— Спасибо, дружок. — Василий пожал оперативнику руку и переключился на Малкина: — А ты — Колос, Колос! Только бы невиновного человека за решетку посадить. Я же говорил, что золотые очки и дорогие ботинки — это лучшее алиби.

— Мне-то что? — пожал плечами следователь. — Расхлебывай, ищи, кто ножик подобрал и Колосу твоему подсунул.

— Подсунул, подсунул… — задумчиво промычал Василий. — А что нам эксперты скажут про окурочки?

Он вышел в дежурку и набрал номер:

— Коновалов беспокоит. Мне бы… Да? Да? Отлично, спасибо.

— Ну? — Гоша подался вперед.

— Совпадает. Состав слюны в чердачных окурках совпадает с Колосовой. Так что не Пожарского, а его заместителя пытаются подставить. А это меняет всю картину.


Глава 25
АЛЕКСАНДРА

Мы являли собой в высшей степени странную компанию. Лиза с полевым биноклем на шее, воинственная и решительная. Лера, переодетая в Ларису и обильно политая духами «Кензо» с грейпфрутовым ароматом, серьезная, сосредоточенная и немного испуганная. Она смотрела на Лизу поверх темных очков и каждую минуту спрашивала:

— Я хоть чуть-чуть похожа? Я правильно хожу?

Сева тоже смотрел на Лизу, как на командира, и тоже задавал глупые вопросы:

— Правильно, что я не стал мыть машину? Грязная выглядит как-то естественней. Правильно, что я выключил фары? Ведь раньше времени не надо привлекать к себе внимания.

И так далее в таком же духе.

Я помалкивала и не пыталась вырвать из крепких Лизиных рук бразды правления. Во-первых, без толку, она ни за что не отдала бы, а во-вторых, от нас троих сегодня вечером почти ничего не зависело, весь груз ответственности лежал на плечах Леры.

Мы припарковались напротив выхода из двора, а Лера пошла в подъезд ждать нашего сигнала.

— Хорошо, что в ноябре темнеет быстро, — одобрительно сказала Лиза. — При таком освещении ее от Ларисы вообще не отличишь.

— Тебе часто приходилось видеть жену Пожарского в сумерках? — спросил Сева.

— Мне жену Пожарского вообще ни разу видеть не приходилось, — сухо ответила Лиза, и Сева удовлетворенно кивнул:

— Железная логика.

Коля Белостоков не заставил себя долго ждать. Не прошло и десяти минут, как мы увидели его — он выпрыгнул из троллейбуса и быстро зашагал к дому. Он шел, чуть пританцовывая, что почему-то совершенно вывело Лизу из себя.

— Паяц! — гневно прошептала она. — Он еще издевается над нами.

— Ты думаешь, он знает, что мы за ним подсматриваем? — ухмыльнулся Сева.

— Мы — не мы, но люди же вокруг. Неприлично ходить по городу, кувыркаясь и отплясывая.

— Он плеер слушает, — объяснил Сева. — Видишь, проводочки от ушей?

Лиза дрожащими руками вытащила из кармана мобильный телефон, набрала номер и скомандовала:

— На старт, внимание, марш!

Лера-Лариса выскочила из двора Колиного дома через пару секунд.

Сева что есть силы засигналил, от чего вздрогнули и шарахнулись все прохожие в радиусе ближайших двухсот метров. Все, кроме Коли, — он по-прежнему слушал свой плеер и подергивался в такт музыке, грохотавшей в его ушах.

— Черт! — выдавила Лиза сквозь зубы. — Меломан проклятый. Что делать-то?

Находчивый Сева открыл дверь машины, схватил пустую банку из-под кока-колы, валявшуюся у обочины, и кинул ее Коле под ноги. Результат был достигнут — Коля поднял глаза и с удивлением посмотрел вокруг. Лера-Лариса метнулась к нам.

Коля окинул ее внимательным, но абсолютно равнодушным взглядом, отфутболил банку и опять погрузился в музыку.

— Не он, — констатировала Лиза.

— Или Лера не похожа на Ларису, — мрачно заметила я. — Севочка, ласточка, гони к Ромашину. Он собирался уйти с работы в полседьмого, если не обманет, то мы должны успеть.

— Твой номенклатурный водитель не подведет? — спросила Лиза.

— Господи, откуда я знаю? — разозлилась я. — У нас вся операция держится на соплях, так что остается только надеяться.

Когда мы подъехали к дому Ромашина, уже совсем стемнело.

— Отлично! — Лиза немного повеселела. — Темнота — залог успеха.

— А вдруг у него куриная слепота? — заволновался Сева. — Есть люди, которые в темноте вообще ничего не видят.

— Но фонари-то горят! — гаркнула на него Лиза. — Темнота-то не кромешная!

— В кромешной темноте видят только летучие мыши и кошки, — стоял на своем Сева. — А те, у кого куриная слепота, не видят даже в такой, с фонарями.

Пока они шипели друг на друга, Лера-Лариса заняла место на лавочке во дворе и долго искала правильную позу. Сначала она сидела прямо, как школьница за партой, потом закинула ногу на ногу и облокотилась на спинку лавки и наконец выбрала печально-трепетный вариант, отчего стала похожа на сестрицу Аленушку, сидящую на берегу пруда, в котором утонул братец Иванушка. Кстати, не у одной меня возникли такие ассоциации.

— Прямо картина Репина: «Не пей, братец, козленочком станешь», — сказал Сева.

Ромашина мы ждали довольно долго, и Лиза за время ожидания дошла до ручки. Просто сидеть в машине она не могла и то и дело выскакивала из нее, вглядывалась в даль, сокрушенно разводила руками и ругала меня за то, что я не заливаюсь слезами и не рву на себе волосы. Наконец нервы у нее окончательно сдали.

— Все, — страшным голосом сказала она, сев в машину и со страшной силой хлопнув дверью. — Все, мы его упустили. Он проскочил домой до нашего приезда.

— Ага! — Сева выразительно посмотрел на темные окна квартиры Ромашина. — Проскочил, гад, и сидит в темноте.

— Он мог лечь спать, — неуверенно возразила Лиза.

— В полвосьмого?

— А где он тогда, черт побери?!

Ответить мы не успели, потому что на дороге показалась знакомая «Волга» с тонированными стеклами и мигалкой. Веселый водитель Витя — поклонник моих глазок, проезжая мимо Севиного «Форда», чуть-чуть помигал нам фарами и остановился у ромашинского подъезда. Лера медленно, как во сне, встала и побрела в нашу сторону. Фиолетовые джинсы притягивали свет фонарей, полы черного блестящего плаща разлетались в стороны… Эффектная женщина, ничего не скажешь. В «Волге» зажегся свет, потом погас, потом Ромашин вылез из машины, посмотрел на Леру и… двинулся в ее сторону.

— Ой, мамочки! — заорала Лиза.

Сева дрожащей рукой включил зажигание, а Лера, забыв о плавности и томности, в ужасе понеслась к нам широким мощным галопом. Ромашин остановился, а потом пожал плечами и пошел к себе в подъезд.

Первым обрел дар речи Сева. Произошло это только через пять минут, в течение которых все подавленно молчали.

— Я не понял, — глухо сказал он, — эксперимент удался?

— А что можно понять, когда все такие психи, — ответила я. — Орать-то зачем? Убивают кого-то, что ли?

— Я виновата, да? — испуганно спросила Лера. — Я не так сидела? Не так бежала?

— Бежала ты отвратительно, — прошипела Лиза. — Как слон по ипподрому.

— Да, точно, — обрадовался Сева. — Когда я в последний раз был на слоновьих бегах…

— Хватит! — приказала Лиза. — Давайте обсудим ситуацию.

— По-моему, — предположила я, — он просто решил приударить за случайной одинокой блондинкой. Не каждый день такие девушки бесцельно бродят по его двору. Если бы он принял ее за Ларису, он вел бы себя иначе.

— Как? — хором спросили меня все. Смешные, честное слово. Откуда я-то знаю?

— Например, попытался бы ее догнать. Или, наоборот, попятился бы в ужасе.

— Знаешь, в ужасе он был или в восторге — в такой темноте не поймешь, — сварливо сказала Лиза. — Лица-то его мы не видели.

— А кто только что говорил, что темнота — друг молодежи? — хмыкнул Сева.

— Ладно, — Лиза приняла решение, — едем к Шелесту. Если и он поведет себя как последняя свинья, то есть никак себя не поведет, будем заново все придумывать.

— С чего вы взяли, что Шелест просидит на работе так долго? — спросил Сева. — Он вроде не изнуряет себя ударным трудом.

— С того, что Юрий Сергеевич обещал продержать его до полвосьмого. Придумал ему какое-то срочное дело, — объяснила я.

Мы опоздали самую малость — Шелест уже шел от стоянки к дому, насвистывая что-то бодрое и маршеобразное. Лера уже не успевала добежать до арки, через которую он входил во двор, и план пришлось менять на ходу.

— Подбеги к подъезду и сразу сворачивай за угол, в проходной двор. Мы подхватим тебя там, — распорядилась Лиза, и Лера побежала.

Шелест увидел ее сразу и остановился как вкопанный. Он даже сделал шаг назад, споткнулся и чуть не упал.

— Да? — шепотом спросила Лиза. — Да? Правильная реакция?

— Подожди, — тоже шепотом ответила я. — Посмотрим, что будет дальше.

А дальше началось что-то невообразимое и мистическое. Когда нашей Лере оставалось до двери подъезда каких-то пара метров, из подъезда выскочила такая же Лера, только по-другому одетая. Они были поразительно, неприлично похожи, такое сходство бывает только у однояйцевых близнецов.

— Жизнь клонов, часть вторая, — мрачно изрек Сева. — Какую из девчонок будем подбирать? На всех мест не хватит.

Леры посмотрели друг на друга и хором заорали. Первой пришла в себя та, которая вышла из подъезда. Она резко оборвала свой панический крик, развернулась и побежала вдоль дома к проходному двору.

Наша Лера, надо отдать ей должное, тоже довольно быстро очухалась после встречи с самой собой и рванула в противоположную сторону, то есть к нам.

Мы настолько увлеклись фантастическим зрелищем, что совершенно забыли про виновника торжества — Володю Шелеста. И оглянулись только тогда, когда наша Лера открыла дверь машины, а чужая Лера скрылась за углом. Мы все посмотрели туда, где только что стоял Шелест. И где теперь его не было. Он растворился в воздухе, как привидение с трехсотлетним стажем. Был — и нету.


…Вот и подходит к концу моя нелепая жизнь. С одной стороны, ну и ладно, пожила я немало, целых долгих и трудных двадцать семь лет. По собачьим меркам — это три долгих жизни, а если считать в бабочках — просто непозволительная роскошь. А с другой стороны, почему бы не помучиться еще?

В том, что Вася не оставит от меня и мокрого места, сомнений не оставалось. Он такие штучки не прощает и звереет по полной программе. Тем более что я обещала ему ничего не предпринимать без его ведома и не привлекать к делу посторонних.

Посторонние, то есть Сева и Лиза, провожали меня в последний путь со всеми почестями. Сева сказал, что я была хорошим другом, талантливым журналистом и веселым собутыльником. А Лиза напомнила, что я подавала неплохие надежды и со временем, при правильном использовании косметических средств и обновлении гардероба, могла бы стать привлекательной женщиной. В общем, традиционные речи, которые положено произносить на похоронах. С той только разницей, что я имела возможность сказать ответное слово. И я сказала, чтоб они не поминали меня лихом, не забывали время от времени звонить моей маме и поливали чахлую фиалку в моем кабинете.

Понимая, что надежды на спасение нет, я все же попыталась спастись.

— Пообещай, что не убьешь меня, — попросила я, бочком протискиваясь в дверь Васиного кабинета. — Или нет, что убьешь не больно.

— Убью не больно, — пообещал Вася, пропустив мимо ушей мою первую и главную просьбу.

— Я виновата, — промямлила я. — Перед тобой. Очень.

— Вижу, — кивнул Вася. — У тебя на лбу крупными буквами написано, что ты что-то натворила.

— Вообще-то ты сам во всем виноват, — зачем-то брякнула я. — Если бы меня не отстранили от дела…

— Кто бы сомневался! — перебил меня Вася. — Я всегда виноват во всем, что с тобой происходит. Когда ты лезешь в петлю, подставляешь голову под пули, а также когда у тебя болит живот и чешется нос.

— Да, виноват! — Я продолжала самозабвенно рыть себе могилу. Я знала, как Вася не любит, когда его в чем-то обвиняют, знала, но сдержаться не могла. — Ты меня задвинул, и я обиделась.

— Тебя задвигай — не задвигай, ты все равно выдвинешься. Причем в самый неподходящий момент. Когда все сидят в засаде и ждут и все уже на мази, наша Саня с гиканьем и завыванием обычно выскакивает из кустов, размахивая шашкой.

— Значит, так. — Я наконец собралась с духом. — Мы по фотографиям изготовили двойника Ларисы Пожарской и показали его, то есть ее, Шелесту, Белостокову и Ромашину.

— У меня только три вопроса, — сказал Вася на удивление спокойным голосом. — Первый — какого черта? Второй — из чего изготовили двойника? И третий — что значит «показали»?

— На первый можно не отвечать? Он ведь риторический?

Вася кивнул.

— Что касается второго, то мы изготовили ее из парика, очков, кое-какой одежды, спертой у Пожарского, и девушки Леры. — Я скорбно вздохнула и зачем-то добавила: — Она актриса.

— Так. Понятно. Это твой любимый приемчик — актеров привлекать.

— Лера прогуливалась в их дворах. А мы следили за тем, как они прореагируют.

— И как прореагировали? Обрадовались?

— Я бы не сказала. Белостоков — никак, Ромашин — как-то непонятно, а Шелест исчез. Но это бы ладно…

— Да, согласен, фигня, — почему-то развеселился Вася. — Пропал еще один человек, стоит ли обращать на это внимание? Да, лапуля?

— Я не в том смысле. Плохо, что пропал, но еще интересней другое — когда мы сидели в засаде, из его подъезда вышла такая же Лариса.

— Тоже поддельная?

— Вряд ли. Наверное, настоящая.

— И что она вам сказала?

Я зажмурилась, втянула голову в плечи и протяжно заорала:

— А-а-а-а-а-а-а-а!!!

Дверь тут же распахнулась, и на пороге появилась Лиза. Вид она имела столь же воинственный, сколь и испуганный.

— Не смейте ее трогать! — приказала она.

— Да я и не трогаю, — сказал Вася и для убедительности показал Лизе свои ладони. Лиза, как мне показалось, с некоторым разочарованием посмотрела на Васины руки, а потом вопросительно — на меня. Вероятно, мой крик ввел ее в заблуждение, и она ожидала увидеть те же самые руки капитана Коновалова, но только по локоть в крови.

— Что ж ты орешь тогда? — сердито спросила она.

— Я показываю, как кричала Лариса. Ну та, которая настоящая. Впрочем, ненастоящая кричала так же. Показать?

— Не надо! — испугался Вася. — Сейчас вся редакция сбежится. Заходите, Лизавета, гостем будете. Итак, они обе орали. Что дальше?

— А дальше одна убежала, а другую мы забрали. А Шелест пропал.

— Почему вы не позвонили мне вчера? — спросил Вася.

— Мы боялись, — ответила я.

— Это она боялась, — поправила Лиза. — Вы ее запугали сильно.

— Ее невозможно запугать, — улыбнулся Вася. — Но в целом я вами доволен.

— Что?! — Мы с Лизой с изумлением уставились друг на друга.

— А что? Отлично проведенная операция, хорошая идея. Молодцы, девчонки. Теперь мы знаем главное — пропавшей Ларисе Пожарской ничего не угрожает. Раз она спокойно разгуливает по городу и выскакивает из чужих подъездов, значит, она сама себя похитила. А мы, следовательно, можем не надрывать последнее здоровье и не тратить драгоценные дни отпуска на ее поиски. Нет, правда, спасибо, молодцы. Позвонить только надо было. Пойду обрадую старика Пожарского, а то он места себе не находит. А вам я сейчас скажу кое-что очень интересное, в продолжение, так сказать, вашей вчерашней истории. Ваш драгоценный Шелест сегодня как миленький явился на работу.


Глава 26
ВАСИЛИЙ

Следователь Малкин выслушал все внимательно и, запустив руки в волосы, вздохнув, согласился.

— Ладно, давай попробуем.

— А что остается-то? — устало откликнулся Василий. — Любовная версия — последняя.

— Крайняя, — строго поправил его Гоша. — Ты рассчитываешь, что она прячется в квартире Шелеста?

— Да. Решила уйти от мужа, но не с пустыми руками. План хороший. Не новый, не оригинальный, затасканный, но хороший — вместе с любовником растрясти мужа на выкуп.

— А если ее там не окажется? — спросил Гоша. — Что будешь делать?

— Гоша! Неприятности надо переживать по мере их поступления. Не окажется — будем думать. К тому же в квартире должны остаться следы ее пребывания. Я твердо знаю, что женщины оставляют следы не только в наших сердцах, — Василий горько вздохнул, — но и в наших домах. Там — особенно. Лишняя чашка или бокал в сушилке, запах женских духов от подушки, длинные волосы в суровой мужской расческе, конфетки-сладости, припасенные для девушки…

— Я, например, тоже люблю конфетки, — возразил Гоша. — Больше, чем котлетки. Но смущает меня другое — следы женщины в холостяцкой квартире найти нетрудно. Но какой женщины — вот в чем вопрос. Как ты определишь, что там бывала именно Лариса Пожарская?

— Не знаю. По совокупности следов. Кое-что мы про нее знаем: цвет волос, любимый сорт конфет, любимые напитки.

— Валяй, пробуй. Только осторожно. А Серебряного ты совсем отмел?

— Почти. Мне показалось, что он не врет. Почти не врет. Действительно, резонов убивать Пожарского у него сейчас нет. Но одно дело — прагматические соображения, а другое — смертельная обида. Меня насторожило только то, что он сказал о предупреждениях. Мы-де Пожарского предупреждали, а он не послушался. А сам Пожарский ни о каких предупреждениях мне не говорил.

— А как они его предупреждали? — с интересом спросил Гоша.

— Уверяют, что по электронной почте. А Пожарский ни про какие угрозы ничего не говорил.

— Странно. Зачем Серебряному на себя напраслину возводить? — удивился Гоша.

Василий пожал плечами.

— Ладно, Серебряный никуда не денется, а пока навестим Шелеста.

Василий уже дошел до конца длинного коридора прокуратуры, когда Гоша выкатился из своего кабинета и стремительно засеменил вслед за ним.

— Подожди! — кричал он, размахивая руками. — Остановись!

— Что?! — С недавних пор Василий ждал только плохих новостей и поэтому перепугался. — Что еще? Очередной труп? Лариса?

— Лариса, но живая и, надеюсь, невредимая. Нашлась. — Запыхавшийся Гоша перевел дух.

— Ура-а! — обрадовался Василий и с такой силой долбанул следователя по плечу, что тот отлетел метра на два.

Гоша, потирая ушибленное плечо, обиженно пробормотал:

— Ты совсем озверел.

— Прости, милый, — смутился Василий. — Не сдержался.

— Думать надо, прежде чем бить.

— Не уверен, — покачал головой Василий. — Нас в ОМОНе учили наоборот.

— В ОМОНе вообще думать запрещено.

— А где нашлась-то?

— Звонил Леонид, а ему звонил наш любовник номер два, который каратист. Она оставила ему в почтовом ящике записку. И сегодня в пять вечера ему назначена встреча на Чистых прудах. Усек?

— А как же мой план? — жалобно захныкал Василий. — Мой прекрасный план.

— Отменяй, — злорадно посоветовал Гоша. — Какой смысл лезть в чужие квартиры, когда девушка сама явится в назначенное место?

— А если не явится? Если записка — это обманный трюк?

— Делай что хочешь, — махнул рукой Гоша. — Только к четырем чтобы был на Чистопрудном бульваре.

— Само собой. Только мне срочно нужна эта записка, понял? Срочно!

— Зачем? — удивился Гоша.

— Хочу замутить небольшой аттракцион. Не возражаете, гражданин следователь?

— Только если в рамках закона, — недовольно пробурчал Гоша.


…Удостоверившись, что Шелест плотно занят в редакции, Василий отправился к нему домой, прихватив Леонида и стажера Мишу, а также набор универсальных отмычек.

Замки оказался несложными, и, повозившись с ними чуть более трех минут, оперативники зашли в квартиру.

Стажер Миша, переступив через порог и оглядевшись, залился гомерическим смехом и долго не мог остановиться. Что касается Василия и Леонида, то они, напротив, мрачно топтались в прихожей и обменивались недоуменными взглядами. Квартира выглядела чудовищно. Мало того, что вещи были выворочены из всех шкафов, а посуда перебита, так еще и стены были залиты чернилами, а под ногами хлюпало что-то липкое, похожее на сгущенку.

Первым обрел дар речи Миша:

— Здесь не хватает таких табличек, как в метро на дверях поездов: «Не прислоняться». Товарищ капитан, а что бы вы сделали, если бы с вашей квартирой учудили такое?

— Убил бы на фиг, — лаконично ответил Василий.

— Интересно, почему Шелест не прибрался в доме? Или он еще не видел этого великолепия?

— Убрался? — Леонид поежился. — Здесь не убираться, здесь ремонт надо делать. Вась, нормальные люди так себя не ведут.

— Ты думаешь, это все устроила Лариса? — Василий почесал в затылке. — Но зачем. В любом случае надо посоветовать Пожарскому замки сменить. А то она и его квартиру разнесет. Девушка, по всему видно, буйная.

— А я не уверен, что это она, — засомневался Леонид.

— Я тоже не уверен. Ладно, мальчики, раз уж зашли в гости, то давайте поковыряемся здесь. Вдруг найдем что-нибудь интересное? Опять же — о хозяине этой уютной квартиры надо составить представление. И… — Старший оперуполномоченный вдруг хитро улыбнулся. — Может, и нам устроить какую-нибудь провокацию. А то все развлекаются, а мы, как дураки, ведем себя прилично. Напишем, например, на зеркале губной помадой нечто зловещее.

— Я даже знаю — что именно, — гаденьким голосом поддакнул Леонид. — Напиши: «Здесь был Вася». Хозяина квартиры, когда он прочтет, наверняка хватит удар от ужаса.

— Правильно, — кивнул Василий. — Губной помады ни у кого нет?

Леонид жеманно махнул на старшего оперуполномоченного рукой:

— Свою надо иметь, товарищ начальник. Дурацкая манера все время стрелять у меня то помаду, то пудреницу.

— Жаль, — вздохнул Василий, — а то бы я отметился.


Глава 27
ЛАРИСА

Они сильны только тем, что она их боится. Вернее, боялась. На этом страхе и держалась вся их власть. И на том, что они знали ее секреты. А точнее, на том, что она не хотела, чтобы ее секреты узнал еще кто-то. Теперь у нее нет секретов, а значит, и бояться ей нечего.

Страх нельзя копить в себе, нельзя идти у него на поводу, а то он разрастется, как опухоль, и сожрет тебя. А избавиться от страха можно только радикальным путем, не церемонясь ни с ним, ни с собой. Жалеть себя нельзя, вот что. Боишься летать на самолетах? Летай как можно чаще, поселись в самолете на месяц, устройся работать стюардессой. Боишься собак? Поезжай в питомник, потолкайся там среди кавказских овчарок. Боишься ходить по темным улицам? Заставь себя совершать прогулки каждый вечер по окрестным пустырям. Страх не дурак, он такого обращения не потерпит и найдет себе другую жертву.

Вот и сейчас Лариса все делала как бы во вред себе. Раньше она панически боялась, что Крысь или Верка все расскажут мужу. Следовательно, надо самой все рассказать мужу. Вот так просто. И бояться будет уже нечего.

Крысь все не шел и не шел, а Ларисе так не хотелось сейчас оставаться одной. Тем более что, едва она переступила порог его квартиры, на нее навалилась страшная тоска, Лариса даже поплакала, забравшись в его любимое кресло. Наконец, когда за окнами уже стемнело, она решила позвонить ему на работу.

Крысь сам взял трубку и почему-то совсем не удивился, услышав ее голос.

— Ты все еще в бегах? — спросил он. — Или вернулась под теплое крылышко мужа?

— Я у тебя, — ответила Лариса. — Мне очень плохо и страшно. Приезжай побыстрей, а?

— Тебе плохо, и поэтому ты пришла ко мне, — констатировал Крысь. — Резонно. А было бы хорошо, не пришла бы.

— Крысь, я не хочу ссориться. Наоборот.

— Ну правильно, важно же только то, чего ты хочешь. А когда я чего-то хочу, это не в счет, — мрачно проворчал он.

— Мне казалось, что ты хотел именно этого, — растерялась Лариса. — И вот я здесь, у тебя.

— Хотел. А вдруг уже не хочу? Или ты считаешь, что хотеть тебя — моя обязанность?

— Обязанность? — Лариса не верила своим ушам. — Ты хочешь, чтобы я ушла?

— Не знаю, — сказал Крысь капризно. — Я еще не решил. Но в любом случае ты можешь меня дождаться. Я тебе разрешаю.

И положил трубку.

Лариса тяжело перевела дух и оглядела комнату взглядом профессионального погромщика. Все! Они ее доконали! Они все заодно. И они все объявили ей войну. Ладно, она принимает вызов, тем более что выбирать особо не из чего: либо, скуля, уползти в темный угол, либо ответить ударом на удар.

Приятно громить квартиры тех, кто сделал тебе больно; приятно поливать белые простыни черным кофе, стерильные полы — сгущенным молоком, а стены — чернилами. Любой, кто читал «Мастера и Маргариту», должен испытывать тягу именно к такому яркому и веселому проявлению своих чувств. И Лариса, закатав рукава, принялась за работу. И в ведьму превращаться не пришлось, достаточно было открыть дверь ключом, и все дела.

Но разгром — это скорее для развлечения, а главное-то заключалось в другом. Она хотела, чтобы они поняли — она больше не станет терпеть их издевательств. Теперь не они ставят условия, не они шантажируют и не они расставляют капканы. Роли поменялись, и Лариса больше не жертва и не добыча. Пусть они боятся.

Даже хорошо, если они подумают, что она сошла с ума. Иметь дело с помешанными еще страшнее.

Она громила квартиру Крыся с таким остервенением и азартом, что самой стало не по себе.

Когда Лариса опомнилась, за окнами уже совсем стемнело. Она посмотрела на часы, сказала: «Ну вот и все, пора, а то засиделась я здесь», — и вышла из квартиры. Спускаясь по лестнице, она насвистывала что-то веселенькое и пыталась представить себе выражение лица Крыся, когда он откроет дверь.


…На улице у дверей подъезда стояла девушка, одетая в ее, Ларисин, черный плащ, фиолетовые джинсы и сиреневую блузку. Да, это была ее, Ларисина, копия, довольно кустарная и грубая, но сделанная не без старания.

Лариса закричала и бросилась бежать; копия, впрочем, испугалась не меньше.

Пробежав два квартала, Лариса перевела дух, огляделась и, чтобы хоть немного привести свои мысли в порядок, зашла в первый попавшийся подъезд.

Мысли в порядок проводиться не хотели. Что же получается? Борешься, борешься со страхом и попадаешь в еще более жуткие истории.

Зачем? Кому понадобилось изготавливать это чучело, похожее на Ларису? А главное — откуда у нее плащ, джинсы, блузка?

Ответ напрашивался неутешительный — либо муж, либо Верка. Но тогда получается, что им известно, где живет Крысь. Откуда?

Голова раскалывалась, и Лариса прижималась лбом к грязному стеклу, стараясь хоть как-то унять боль.

Она покинула свое временное убежище только ночью. Усталость взяла свое, и страхи потихоньку отступили. Если бы сейчас из ближайшей подворотни выскочили два, пять, десять ее двойников, Лариса не стала бы заваливаться в обморок, а нашла бы в себе силы вежливо поздороваться. «Привет, девчонки, — сказала бы она, — поздновато гуляете. Таким бешеным красоткам лучше не шастать по темным дворам». Проходя мимо дома Крыся, она привычно подняла глаза на его окна — свет горит. Понятное дело, сейчас его квартирка меньше всего приспособлена для спокойного отдыха после напряженного рабочего дня.


Глава 28
АЛЕКСАНДРА

Вася все-таки рассказал нам о записке Ларисы и о том, что состав слюны в окурках, найденных на чердаке, и в окурках, украденных у Колоса, идентичен. Но «раскололся» он отнюдь не из дружеских побуждений, а чтобы поиздеваться. Он под страхом смертной казни было запретил нам появляться сегодня вечером на Чистопрудном бульваре, где Лариса Пожарская назначила встречу своему тренеру по карате. Мы с Лизой сделали вид, что испугались, хотя… нашел чем пугать. На смертную казнь наложен мораторий, а значит, на бульвар мы, конечно, пойдем и на трогательную встречу посмотрим.

— И ты, конечно, считаешь, что это Колос бросил батарею? — ехидно спросила я.

— Нет, — помотал головой Вася. — Но твоя помощь по добыванию Колосовых окурков оказалась бесценной. У меня наконец все сложилось. Почти все.


А вот у меня ничего не складывалось.

И хотя каждый из нас за собственную версию держался с цепкостью, достойной утопающего, взобравшегося на бревно, неясного оставалось очень много.

Зачем Шелесту требовать выкуп с Пожарского, если он замыслил его убить?

Почему Серебряный говорит, что угрожал Пожарскому? Ведь такое вранье не в интересах Серебряного.

Почему Лариса отправилась к своему любовнику Шелесту таким окольным путем, то есть через своего второго любовника — каратиста?

Куда она направлялась на ночь глядя из квартиры Шелеста?

Кто залезал в квартиру Мохова?

Кто и зачем подкинул нож Колосу?

Кто подкинул окурки Колоса на чердак?

Кто кидал батарею?

Кто отравил пиво?


Вася злился из-за того, что Пожарского не было на месте. Он хотел задать ему ряд вопросов, а генеральный как сквозь землю провалился и отключил мобильные телефоны.

— Пока мы не нашли Ларису, нам нечего предъявить Шелесту, — тупо твердил Вася. — Не-че-го. Не пойман — не вор. А шашни с женой начальника законом не запрещены. К тому же мы только предполагаем, что они любовники. Только предполагаем.

— Ты же не видел, как он остолбенел, — убеждала его я. — Шел человек по двору и вдруг замер.

— Потрясающе! — Вася противно поцокал языком. — Лучшего доказательства их грешной связи и быть не может. Когда будем предъявлять ему обвинение, вот так прямо и скажем: «Как вы объясните тот факт, что сначала вы шли по двору, а потом остановились?»

— Вась, ты что, действительно не видишь разницы? Остановился и остолбенел — вещи принципиально разные.

— Разве? Хорошо, я спрошу его по-другому: «Почему, гражданин Шелест, вы взяли и остолбенели, хотя могли просто остановиться?» Так?

— Да ну тебя, — обиделась я. — Вместо того чтобы взять наши сведения на вооружение…

— Нет никаких сведений! — заорал Вася. — Нет! Вы поняли? Любой нормальный человек удивился бы, увидев двух одинаковых баб, которые прыгают у его подъезда!

— А то, что из его подъезда вышла Лариса Пожарская, ни о чем не говорит?

— Может, у нее там подружка живет, — с лживой бодростью парировал Вася. — Или она там квартиру сняла на время побега.

— Ну, знаешь! — разозлилась я. — Ты совсем сбрендил.

— Капитану просто не нравится любовная версия, — встряла Лиза. — Вот и все.

— Да, не нравится, — согласился Вася. — Только трепетным девушкам вроде вас хочется думать, что из-за любви убивают. А в жизни все не так. Есть только две разновидности убийств — из-за денег и по пьяни.

— Жаль, — с чувством сказала Лиза. — Вы подрезаете нам крылья.

— А вам бы хотелось, чтобы из-за вас кого-то прирезали? — с интересом спросил Вася.

— Зачем прирезали? — возмутилась Лиза. — Я же не такая кровожадная, как вы. Достаточно, чтобы просто пристрелили.

Вася посмотрел на Лизу с уважением и уехал, строго-настрого велев нам с Лизой сидеть тихо и ничего не предпринимать.

— Кроме одного, — Вася на прощанье все-таки решил дать мне ответственное поручение, — ты обещала мне зайти к Пожарскому, как только он появится, и посмотреть, в котором часу с его компьютера ушла электронная почта Серебряному. Вернусь — будем дознаваться, кто в это время заходил в его кабинет. Поняла? И чтоб без фокусов тут!

Лиза тут же прикинулась овцой и, испуганно моргая, поклялась вести себя «как маленькая мышка со сломанными лапками».

Вася не поверил, сказал, что лапки интересуют его в последнюю очередь, а вот наша болтовня ему совсем не нравится. Тогда Лиза пообещала превратиться в мышку с переломанным хребтом. Это Васе больше понравилось.

Но как только Васина «шестерка» выехала из редакционного двора, Лиза опрометью бросилась в коммерческий отдел шпионить за Шелестом, а я поплюхала к Колосу выпытывать информацию о вышеназванном сотруднике его службы.

Колос, который в последнее время относился ко мне тепло и доброжелательно, сразу насторожился.

— А что вам Володя-то сделал? — строго спросил он.

— Просто он за мной ухаживает, — смутилась я. — Как вы думаете, откликнуться?

Колос вытаращил на меня глаза — видимо, нечасто подчиненные приходили к нему за такими советами.

— Дело сугубо личное, — наконец выдавил он.

— В принципе он мне нравится, — продолжала я гнуть свою лирическую линию. — Симпатичный.

Я видела, что Колосу очень хотелось послать меня вместе с моими девичьими грезами куда подальше, но останавливало чувство благодарности, которое он испытывал ко мне в последнее время. Кстати, было за что! Я не только отказалась подписывать изобличающий его протокол обыска, но и ежедневно выслушивала его нытье и жалобы на несправедливость судьбы.

— Володя — человек неплохой, но легкомысленный, — наконец произнес Колос. — Так что подумай, прежде чем…

— Легкомысленный? — насторожилась я. — В каком смысле?

— В том самом. Непостоянный он. Если ты нацелилась замуж, то поищи другого.

— Нет, замуж я пока не хочу. Но ошибиться все равно боюсь. Помогите мне принять решение, а?

Я давно заметила, что подобные бессмысленные просьбы пугают людей до смерти. Кто, скажите, любит взваливать на свои плечи лишнюю ответственность? Кто, будучи в здравом уме и твердой памяти, рискнет давать судьбоносные советы инфантильным девушкам вроде меня? Кто, а главное, зачем добровольно запишется в ряды любителей моих неприятностей?

Нет, Колос явно не хотел подставлять свою и без того обвешанную неприятностями шею. Поэтому он с легкостью пренебрег мужской солидарностью и сдал мне Шелеста с потрохами, добавив напоследок: «А в общем — думай сама».

Чего ж тут думать? Тут бежать надо сломя голову.

По словам Колоса, таких бабников, как Шелест, еще поискать надо. Просто монстр, калечащий женские души и меняющий женские тела, как перчатки. Убежденный холостяк с замашками вампира. Дефлоратор-практик с повадками старшего в прайде льва.

Правда, среди прочего, Колос расщедрился на занятную историю. По его версии, Шелест начал суперактивную охоту за представительницами прекрасного пола после того, как однажды споткнулся на карьерой лестнице. Произошло это несколько лет назад, еще когда вся их веселая компания работала в Издательском доме «Интерьер». Пожарский, заняв пост генерального директора, серьезно задумался, кому предложить место зама — Колосу или Шелесту? Место досталось Колосу. И хотя Шелест стойко пережил карьерный облом и ничуть не изменил своего отношения ни к Пожарскому, ни к Колосу, но к работе заметно охладел. Зато с рвением ударился в личную жизнь, главным украшением которой считал разнообразие.

— Он просил меня тогда отказаться. Очень просил. Но когда назначение состоялось — пришел и поздравил.

— Хорошее качество, — задумчиво сказала я. — Признать, что твой конкурент — сильнее и лучше тебя, может далеко не каждый. Нам свойственно преувеличивать свои достоинства.

— Согласен, качество хорошее, — кивнул Колос. — В особенности если учесть, что Володя тогда имел куда больше оснований претендовать на место зама.

— То есть? — не поняла я.

— А то и есть. Он более творческий человек, более креативный и работоспособный. Если хочешь знать, то Валентин тогда сознательно выбрал более слабого из нас, то есть меня.

— Зачем? — удивилась я.

— Затем, что начальники не любят очень сильных заместителей. Кому понравится, когда в затылок дышат?

— Да, — согласилась я, — неприятно. Затылок наверняка потеет и мокнет.

Далее Колос как-то ненароком переключился с Шелеста на себя, любимого, и в очередной раз пропел мне тоскливую песню о судьбе-злодейке. Я терпеливо слушала, охая и ахая во время коротких пауз.

К себе я вернулась в задумчивости, но спокойно поразмыслить опять не удалось. Прибежала разъяренная Лиза, совсем не похожая на обещанную Васе парализованную мышку, и возмущенно сообщила, что Шелест — жалкий импотент, грубое животное и слепой чурбан, набитый перепревшей соломой.

— Он! На! Меня! Даже! Ни! Разу! Не! Посмотрел! — Лиза плюхнулась в кресло и схватилась за голову. — А на мне сегодня новая кофточка. Как она тебе, кстати?

— Восхитительная.

— Вот и я о том.

Оказалось, что целый час Лиза нарезала круги вокруг Шелеста и строила ему глазки, но все безрезультатно. Он на контакт не шел, мрачно отворачивался и вообще выглядел усталым и расстроенным. А кончилось все совсем непотребно — он сослался на срочные дела и попросил Лизу зайти попозже.

— Каково?! — бушевала она. — Скотина! Подлец!

— Он, наверное, съел что-нибудь не то или плохо спал после встречи с Лерой, — попыталась я утешить Лизу.

— Хилое оправдание, — не унималась она.

— После вчерашнего представления и ты бы заболела.

— Что значит «ты бы»? — не соглашалась Лиза. — Я тоже там была, но вот ведь — жива-здорова.

— Подожди, — жалобно попросила я, — и послушай спокойно. Колос мне сейчас рассказал чудную историю. Оказывается, несколько лет назад Пожарский задвинул Шелеста в смысле карьеры. Интересно?

— Ничего интересного! — отмахнулась Лиза. — Я бы такого придурка тоже задвинула!

— А Колос уверяет, что Шелест — ценный кадр. И что Пожарский был несправедлив. Как ты думаешь, мог Шелест, дождавшись момента, попытался отомстить Пожарскому?

— А почему он дожидался момента несколько лет? — недовольно спросила Лиза. — И какой такой особенный момент настал сейчас?

— Особенность момента в том, что ему наконец удалось соблазнить жену ненавистного начальника, — неуверенно предположила я. — Возможно, тоже в отместку. Похоже на правду?

— Нет, не похоже, — решительно отрезала Лиза. — Мне, например, Серебряный тоже помешал делать карьеру и вообще в душу наплевал. И что? Я взяла и ушла из его газеты. Или на Пожарском свет клином сошелся? Шелест тоже мог уйти. Что, всех плохих начальников убивать за то, что они несправедливые? И всех их жен соблазнять? Так никакого здоровья не хватит. К тому же — вдруг у начальника жена страшная?

— Ты не убила Серебряного потому, что его смерть для тебя ничего бы не изменила. Так?

— Кроме сущей ерунды, — буркнула Лиза, — меня посадили бы в тюрьму. А так — практически ничего.

— Вот. А Шелест может прибрать к рукам прекрасную молодую жену Пожарского, плюс его имущество. И должность. Смотри, сразу три жирных зайца: жена, состояние, карьера.

— Подожди. — Лиза нахмурилась. — Начнем сначала. Одного взгляда на Шелеста достаточно, чтобы понять — он бабник. Саня, бабник — это не временное состояние души, это диагноз. Они на одном месте усидеть не могут, и самая распрекрасная женщина им все равно быстро надоест. Значит, из твоих зайцев мы вычитаем жену — она ему на фиг не нужна, и не сегодня, так завтра он ее бросит, как бросал всех остальных. Следовательно, все имущество Пожарского достанется ей, а не ему. Да? Остается карьера. Но и этот заяц не представляется мне заслуживающим внимания. Кто может гарантировать, что пост генерального директора достанется рядовому сотруднику коммерческой службы? Да никто. Нет, Санек, ради таких смутных целей не убивают.

— А подставить Колоса он мог? — выдвинула я следующее предположение. — Колос сказал, что Шелест просил его отказаться от должности зама.

— Теоретически мог, но я думаю, что имеет место обычная мошенническая сделка. Наш Шелест закрутил роман с Ларисой Пожарской и попутно выяснил, что муж ей порядком поднадоел, ну они и решила растрясти Пожарского на выкуп, а деньги по-честному поделить.

— А кто же тогда травил Пожарского и бросал на него батарею?

— Серебряный. То есть не он сам, а его люди.

— Опять двадцать пять. Ходим по заколдованному кругу и все без толку.

И мы вяло поплелись в приемную — узнать, не приехал ли Пожарский.

Секретарша Танечка виновато развела руками:

— Сама не понимаю, куда он запропастился. Давно должен приехать. А вам зачем?

— Кое-что в его компьютере посмотреть.

— И все? — удивилась Танечка. — Ну так идите и смотрите.

— А тебе не влетит? Особенно на фоне последних трагических событий.

— Да ладно! — Танечка махнула рукой. — Вы же свои, слава богу, я вас не первый год знаю.

И Танечка открыла нам кабинет.

— Ух ты! — присвистнула Лиза. — Круто!

— А ты здесь впервые?

— Конечно. Нас в начальственные апартаменты не приглашают, мы люди простые.

Лиза улеглась на кожаный диван, задрала ноги на подлокотник и блаженно закатила глаза:

— Красота! Хорошо быть генеральным директором.

Не успела я усесться за компьютер, как Лиза метнулась к селектору, нажала кнопку и специальным стервозным голосом произнесла:

— Две чашечки кофе сделайте нам, голубушка.

Возмущенная Танечка тут же появилась на пороге:

— Ах так? Да я вас сейчас выгоню!

— Ладно, ладно, больше не буду, — примирительно замурлыкала Лиза. — Шутка. Только закрой окошко. Холодно.

— Не закрою, — обиженно сказала Танечка. — Я его только что открыла.

— Закрой, — заныла Лиза. — Пожалуйста. Ноябрь, как-никак. К тому же ночью обещали грозу.

— Так то ночью, — продолжала упираться Танечка. — А сейчас — разгар дня.

— Ладно, дело твое, — разозлилась Лиза. — Так тебе и надо. Забудешь закрыть окно, и все тут зальет. Я тебя знаю, ты все на свете забываешь.

Танечка довольно засмеялась:

— При таком начальнике, как Пожарский, вообще ничего помнить не надо. Он-то никогда ничего не забывает. И окна всегда закрывает. Так что зря радуешься.

— Всегда? — с сомнением спросила я. — Всегда-всегда?

— Абсолютно! — похвасталась Танечка.

— А вот и нет, — сказала я. — Вечером накануне убийства Гаврилыча он забыл закрыть окно. Забыл, и все.

— Нет. — Секретарша продолжала победно улыбаться. — Нет. Не может такого быть. Он же — робот, у него все доведено до автоматизма. Перед уходом он все сам закрывает.

Танечка выскочила из кабинета и тут же вернулась обратно с торжествующим видом.

Оказалось, что она просмотрела свои секретарские записи и полностью восстановила ход событий. В тот самый день Пожарский был простужен, и она каждый час таскала ему горячий чай с лимоном. Да и на улице было очень холодно. Короче, по заверениям Танечки, окно он в тот день ВООБЩЕ НЕ ОТКРЫВАЛ.

Мы вернулись в кабинет, сели на диван и тупо уставились друг на друга.

— Получается, — подытожила Лиза, — что он специально открыл окно, уходя с работы. Спрашивается — зачем?

— Затем, что ему иначе невозможно было бы объяснить, как к нему проник отравитель пива, — мрачно сказала я.

— Пожарский хотел отравить Гаврилыча? — шепотом спросила Лиза. — Но зачем?

— Подожди, подожди, — взмолилась я. — Давай постараемся рассуждать здраво. Он не мог знать заранее, что Гаврилыч украдет из холодильника бутылку. Не мог.

— А если Гаврилыч не украл, а Пожарский его сам угостил? Помнишь, он и нас пивом угощал в тот день? Ну тем, которое Неволяев выхлебал.

— Господи! — Лиза схватилась за голову. — Чем ему электрик-то помешал? Танечка!!!

Испуганная секретарша распахнула дверь:

— Что еще?

— Ты хорошо помнишь, как пришел электрик?

— Еще бы, — горько вздохнула Танечка. — Такое не забывается.

— Ну? Пожарский попросил его зайти…

— Пожарский попросил МЕНЯ, чтобы я привела электрика. Показал розетку, которая искрит. И ушел на переговоры.

— Так они друг с другом не общались?

— Конечно, нет. Пришел Гаврилыч, я открыла ему кабинет, а потом… потом его нашли мертвым. — Танечка всхлипнула и ушла.

— Ничего не понимаю! — возмущенно крикнула Лиза. — Они не виделись, не разговаривали… К тому же отравленное пиво было только в одной бутылке, и всего их в холодильнике стояло несколько. Получается, что Пожарский угадал не только то, что Гаврилыч украдет пиво, но и то, что он украдет как раз отравленную бутылку. Нет, такого быть не может.

От умственного перенапряжения у меня заломило в висках. А самое обидное — ни одной внятной мысли в голову не приходило. Действия Пожарского выглядели столь же коварными, сколь и бессмысленными — понятно, что бедный электрик Гаврилыч ни в чем не мог ему помешать.

— Ты в компьютере-то рыться будешь? — потрясла меня за плечо Лиза. — А то придет Пожарский, и пиши пропало.

— Да! — спохватилась я. — Только что искать-то?

— Компромат, — доходчиво пояснила Лиза. — Раз он такой врун, значит, что-то должно быть. Вдруг он вел с кем-то преступную переписку?


Щелкая «мышкой», я ползла по электронным адресам, с которых Пожарскому приходили сообщения. Жуткая скукота. Какие-то банки, фонды, ОАО и ЗАО… И вдруг среди этого финансового благолепия мелькнул очень странный и очень знакомый адресок. Да, так и есть — это адрес Интернет-кафе! Мой десятилетний племянник Данила — завсегдатай этой компьютерной шарашки — регулярно присылал мне оттуда хулиганские сообщения. Но Пожарский? У него детей нет, да и среди знакомых вряд ли много людей, которые посещают молодежные Интернет-кафе. А с другой стороны, это идеальное место, откуда можно послать кому угодно анонимное сообщение. Ищи потом ветра в поле.

Я кликнула «мышкой», и сообщение открылось.

«Предупреждаем Вас в последний раз — не делайте этого. Заберете деньги — останетесь ни с чем».

— Лиза, посмотри, — слабым голосом попросила я.

Лиза уставилась на монитор.

— Число видишь? — Я ткнула в дату. — Видишь?

— А что это за число? — шепотом спросила Лиза.

— Это как раз тот день, когда на него кинули батарею. Получается, что после этого сообщения он и попросил меня о помощи… Только ни слова не сказал о том, что ему угрожают.

— Подожди! — Лиза схвати