Влада Ольховская - Синдром Джека-потрошителя

Синдром Джека-потрошителя 1819K, 238 с.   (скачать) - Влада Ольховская

Влада Ольховская
Синдром Джека-потрошителя

© Ольховская В., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *


Пролог

Старая деревянная дверь содрогалась от ударов, сыпавшихся на нее со стороны коридора. Знакомый хриплый голос подвывал:

– Светка, открой! Открой, это срочно! Мне надо поговорить!

Света тяжело вздохнула; ей хотелось плакать от бессилия. Она вымоталась на работе, промокла под дождем, у нее голова кружилась от усталости, и она так надеялась, что хотя бы сегодня ей удастся спокойно отдохнуть. Так нет же, явилось это чудовище!

Мало кто доволен своими соседями по коммуналке, однако Света считала, что ей достался совсем уж гиблый вариант – и непонятно, за какие грехи. Если бы бабушки у подъезда по-прежнему делили людей на наркоманов и проституток, Валентина Суркова поборолась бы за лидерство в обеих номинациях. Света уже не помнила, когда ее соседка стала оставлять в общей ванной и коридоре первые использованные шприцы – кажется, целую вечность назад. Бороться с ней было бесполезно, с каждым годом становилось только хуже, и в свои двадцать пять Тина выглядела как потрепанная, побитая жизнью тетка.

Поэтому Света старалась обходить ее стороной, не здороваться, даже не смотреть в глаза, чтобы случайно не привлечь ее буйное внимание. Обычно эта стратегия работала – но не сегодня. Сегодня Тина сама явилась к ней и начала барабанить в дверь ее комнаты в час ночи.

– Оставь меня в покое! – крикнула Света, даже не приближаясь к двери. – Пошла вон отсюда, а то полицию вызову!

– Светка, не надо полицию! Ну открой, это важно, мне надо сказать… Ну пожалуйста!

Свете очень хотелось, чтобы соседку угомонил кто-то другой. Но кто? В квартире под ними живут пенсионеры, которые, даже разбуженные этим шумом, и пикнуть не посмеют, они Тину боятся как огня. Третью комнату в коммуналке занимает бывший зэк, и он бы мог унять Тину, если бы она ему мешала. Но она не мешала: на зоне он полностью потерял слух, и теперь его не могли побеспокоить никакие вопли.

А вот Света пережидать бурю не могла. Старенькая дверь, которая и так слишком много видела на своем веку, грозила в любой момент сломаться под ударами этой сумасшедшей. За спиной у Светы испуганно жались друг к другу ее маленькие дети, разбуженные внезапным появлением «злой тети». Ей нужно было сделать хоть что-то, чтобы они чувствовали: мама сильная, мама их защитит.

Но что? Вызвать полицию? А те могут и не приехать! В дежурной части их адрес прекрасно знали. Там Тину почему-то считали «забавной и безвредной». Если настаивать, они пришлют машину, однако тогда дело точно затянется до рассвета.

Поэтому для начала Света решила просто поговорить с соседкой. Она повернулась к детям и кивнула на шалаш из пледов, который она соорудила им на двухъярусной кровати:

– Пора поиграть в прятки! – Света старалась, чтобы ее голос звучал спокойно и даже бодро, чтобы дети не чувствовали ее болезненную усталость. – Прячьтесь там, как я учила, хорошо? Затаитесь как мышки, а мама прогонит страшную Бабу Ягу и вернется к вам!

– Светка! – донеслось из коридора. – Скорее! У меня тут… плохо все…

Свете отчаянно хотелось высказать ей все, что она думала о ней и ее проблемах. Но она не могла – не хотела, чтобы ее дети слышали такие слова. Поэтому она дождалась, пока ее дочери заберутся в шалаш, закрыла вход туда одеялом, чтобы они точно не увидели беснующуюся соседку, и направилась к двери.

Она сделала глубокий вдох, собираясь с силами. Света который раз напомнила себе, что она взрослая, ей уже тридцать и, раз ей некого позвать на помощь, нужно разбираться с трудностями самой. Она открыла дверь с полной убежденностью, что будет контролировать этот разговор, быстренько уймет наркоманку и отправится спать.

Однако все сразу пошло не так, как она ожидала. Тина, которая посреди ночи обычно слезливо просила денег на очередную дозу, ворвалась в ее комнату ураганом. Она сунула в руки оторопевшей соседке какой-то бесформенный комок, легкий и немного влажный, и заговорила, быстро-быстро, словно ей на этот разговор отвели всего минуту.

– Вот, возьми, это тебе! Мне они не нужны, они плохие, в них есть что-то плохое… Но ты сможешь их очистить! Я вот подумала: если они плохие, то нужно отдать их на что-то хорошее, и они очистятся! А ты хорошая, правильная…

Света почти не слушала ее, не в силах отвести взгляд от соседки. Наркоманка со стажем, которая начала обслуживать клиентов еще до совершеннолетия, по определению не могла выглядеть ухоженной леди. Но сегодня Тина смотрелась совсем уж потусторонним существом: бледная до пепельного оттенка, с пугающими кругами под глазами и растрепанными сальными волосами, в шелковой ночной сорочке, покрытой пятнами крови, она казалась мертвецом, только что вернувшимся из морга. Ее глаза сияли безумием, однако это безумие в кои-то веки не было наркотическим. Света наблюдала за ней достаточно долго, чтобы определить: сегодня ее соседка ничего не принимала. Но что бы ни вызвало помешательство Тины, оно действовало на нее сильнее, чем любой наркотик.

Оправившись от первого шока, Света наконец перевела взгляд на комок, который ей сунула в руки Валентина. Ей поначалу показалось, что это старая, заляпанная краской газета. Но, присмотревшись внимательней, она обнаружила, что держит деньги – смятые купюры, перемазанные кровью.

Она отбросила от себя комок, словно он вдруг превратился в гремучую змею, и инстинктивно сделала шаг от соседки. Так Света оказалась в коридоре… и стало только хуже. Потому что деньги были и здесь: аккуратные пачки, перевязанные банковскими лентами, и отдельные скомканные бумажки. Рядом с ними на плохо покрашенных стенах остались кровавые отпечатки ладоней: похоже, Тина шла, опираясь на стены. След из крови и денег тянулся к небольшой спортивной сумке, лежащей у входной двери. Как зачарованная, Света подошла к сумке, заглянула в нее и обнаружила, что та почти полностью забита деньгами, соседка вытащила лишь небольшую часть.

Она знала, что Тина неплохо зарабатывала – особенно в молодости, когда она была удивительно красива. Но наркотики и сомнительный образ жизни взяли свое, теперь она обслуживала разве что дальнобойщиков, которые платили ей рублями или не платили вообще – как повезет. Даже в сытые времена деньги у Тины не задерживались, она мгновенно спускала их на наркоту или дорогие тряпки. Она просто не могла столько накопить!

Хотя содержимое сумки не было похоже на накопления. Пачки были сложены слишком аккуратно, скорее всего, их передали Тине в таком виде. Но кто мог заплатить настолько огромную сумму потрепанной «плечевой»?

Света повернулась к соседке и пораженно прошептала:

– Валя… это что вообще?

Валентина к этому моменту покинула комнату и кое-как добралась до Светы. Ее трясло крупной дрожью, она едва двигалась, буквально ползла вдоль стены, оставляя за собой кровавый след. Ее взгляд метался из стороны в сторону, ни на чем уже не фиксируясь, он лишь ненадолго задерживался на Свете, когда та обращалась к соседке.

– Это мое, – прохрипела Тина. – Мне заплатили! Все честно, но… Почему тогда эти деньги меня губят? Не надо было соглашаться, не надо… Но он умеет убеждать! Он сказал, что все мои беды закончатся! Сказал, что это моя новая жизнь… А я теперь чувствую, что эти деньги утащат меня в ад! Я ведь умираю? Да, Светка?

Неприязнь к соседке была забыта. Света понятия не имела, что происходит, однако она видела перед собой страдающее существо, которому нужна была помощь. Не важно, кем была Тина и насколько она виновата в своей участи. Она такого не заслуживала… такого никто не заслуживает!

– Нужно вызвать «Скорую», – сказала Света. – Ты можешь объяснить в двух словах, что с тобой случилось? Откуда кровь?

Но Тина словно и не слышала ее.

– Возьми деньги, Светка… – шептала она, как в бреду. – Потрать их на девочек… У тебя такие хорошие дети, такие хорошие… У меня тоже могли бы быть… Почему только не было? Знаешь, сколько детей из меня выковыряли? Я только о деньгах и думала… А теперь деньги меня похоронили… Ты не бойся, за ними нет темной истории, я заработала их, это мои деньги, и я хочу их отдать, бери… Бери, пожалуйста…

Разговаривать с ней было бесполезно, нужно было действовать. Света решительно подошла ближе, коснулась лба соседки, но тут же отдернула руку. Кожа Валентины пылала: это уже не легкая температура, это полноценная лихорадка. Но почему, откуда? Стоя перед ней, Света видела, что пятна крови на сорочке – это смазанные отпечатки рук, ран на теле соседки не было.

– Валя, постарайся сосредоточиться!

– Мне плохо… Я хочу спать…

– Потом, – жестко произнесла Света. Она, профессиональная медсестра, понимала, что счет уже пошел на минуты. – Скажи мне, откуда идет кровь? Скажи, и сможешь отдохнуть!

– Забери от меня эти деньги, я их не хочу… Я продала ему…

Больше она ничего сказать не успела: глаза Тины закатились, и она начала заваливаться вперед. Света подхватила ее, но удержать не смогла, не хватило сил. Ей только и оставалось, что осторожно опустить соседку на пол.

Тогда она и увидела, откуда идет кровь: в районе поясницы белая ткань сорочки стала красной, пятно распространилось до самого подола. Но при этом ткань не была порвана! Ничего не понимая, Света задрала сорочку – и испуганно вскрикнула.

Весь правый бок Валентины теперь был перечеркнут длинным швом, который у одного края, того, что ближе к спине, разошелся. Оттуда и сочилась кровь – скорее всего, не первый час, однако, судя по неаккуратным повязкам, соседка пыталась остановить это сама. Остальная часть шва была сделана идеально, она не пропускала ни капли крови… и все равно наполняла сердце Светы леденящим душу ужасом.

• Синдром Джека-потрошителя •

Этот шов, совсем свежий, еще окруженный воспаленной кожей, эти деньги… Кто-то другой не догадался бы, что произошло и откуда у Тины такая рана. Однако Света, много лет проработавшая медсестрой, все поняла с первого взгляда.

Похоже, кто-то вырезал у соседки, умиравшей теперь у нее на руках, правую почку.


Глава 1
Леонид Аграновский

Автомобиль взвыл, разгоняясь, его мощный двигатель пылал жаром, наполнявшим машину так, как сердце разгоняет в венах кровь. Колеса крутились все быстрее, стрелка спидометра за пару секунд взлетела до ста, а потом двигалась все дальше и дальше. Фары автомобиля были выключены, и он, темный, плоский, плавными линиями напоминающий самолет, скользил по шоссе потусторонней тенью. Этот участок дороги использовался очень редко, здесь давно отключили фонари, и машина рвалась вперед сквозь ночь в непроглядной тьме.

Леон чувствовал, как автомобиль дрожит, вибрирует, как скаковой конь, которого слишком долго заставляли чинно вышагивать по городу на потеху толпе. На такой скорости и в такой темноте за боковыми окнами все сливалось, и мир казался космосом. Леон видел только то, что было перед ним – а перед ним был изгиб дороги и массивный бетонный забор.

Когда-то давно, когда движения на шоссе было чуть больше, за этим забором находилось здание, обеспечивавшее водителям и мотель, и закусочную, и даже кабинет врача. Но потом появились новые дороги, пути сменились, и хозяева этого уголка разорились. Они уехали, оставив ветшающий домик, окруженный солидным забором. В прошлом этот забор был необходим: он защищал людей, отдыхавших в кафе, от лихачей, не справившихся с управлением на повороте. Теперь людей внутри не было, и никто ничем не рисковал – кроме Леона.

Он смотрел только вперед, видел искаженное темнотой расстояние, в котором забор был лишь светлым пятном, и не прекращал считать про себя.

Пять…

Четыре…

Три…

Когда обратный отсчет закончился, он выжал тормоз с такой же решимостью, как до этого выжимал газ. Машину повело, но он знал, что так будет, он ожидал и того, что руль начнет отчаянно рваться из рук, и появления черного следа, который должен был остаться за ним на шоссе зловещей спиралью.

Если бы он неправильно выбрал момент, он бы разбился. Если бы на дороге появилась яма, о которой он не знал, автомобиль бы перевернулся. Если бы машина оказалась чуть хуже, чем он ожидал, ее бы снесло в сторону и, может, разорвало при ударе о дерево.

Но это ничего, не страшно – не для него. Леон готов был рискнуть, ему нужно было убедиться, что он не потерял хватку, не стал небрежным за годы вынужденного бездействия. Он понимал, что за ошибку пришлось бы заплатить жизнью, и не боялся. Уж лучше так, чем медленно дряхлеть в его сытой и спокойной жизни!

Однако старые навыки пока не подводили, а может, автомобиль, как живой зверь, не хотел умирать так бездарно. Тормоза сработали, и машина, разгоряченная, дымящаяся, остановилась в паре сантиметров от бетонного забора.

Леон проверил пульс; сердце все-таки разогналось, и страх, пусть и неосознанный, мелькнул. Над этим надо будет поработать, хотя вряд ли совершенство достижимо. Как говорит Дима, все мы звери внутри и не уйдем от инстинктов. А на уровне инстинктов Леон не был самоубийцей, и даже в этой отчаянной игре с самим собой он хотел выжить.

Он вышел из машины и сделал глубокий вдох. В воздухе пахло теплой ночью позднего лета, – уже начавшей высыхать травой, полевыми цветами и яблоками, – и жженой резиной. Над ним сияли звезды, почти невидимые в городе, и Леон в который раз убедился, что на юге они куда ярче, чем на севере. Он успокаивался – и позволял успокоиться машине.

Леон расчертил темноту ночи сначала яркой вспышкой спички, а потом тусклым огоньком сигареты. Он наконец включил телефон, он готов был говорить с этим миром.

На экране высветился один пропущенный вызов от Лидии, и это было нормально. Жена всегда звонила ему строго один раз в сутки и никогда не перезванивала, если он не брал трубку. Она была слишком горда для этого, знала, что рано или поздно он свяжется с ней, и ни о чем не беспокоилась. Да и чего ей бояться? Своей главной заслугой она считала то, что на новой работе муж ничем, как ей казалось, не рисковал.

Словом, Леон ожидал увидеть этот дежурный звонок от нее – но не ожидал, что у него будет три пропущенных вызова от брата. Три! И это от Димки, который спокоен как удав и любой оставшийся без ответа вызов воспринимает как намек – мол, я занят, потом поговорим. Но не в этот раз, нет. Дима, похоже, суетился, он названивал младшему брату раз в час, а когда это ему надоело, отправил сообщение: «Перезвони, когда можешь, важно!»

Важно – это уже любопытно. Но «важно» – это не «срочно». Если бы произошло нечто опасное, Дима бы его из-под земли достал. А так… Видно, брату не терпелось чем-то поделиться, но никто пока не умер и не собирался.

Для начала Леон решил разобраться с простым и коротким разговором, он с тяжелым вздохом набрал номер жены, но когда Лидия ответила, его голос звучал ровно и жизнерадостно, как обычно.

– Привет, солнышко… Нет, прости, был занят… Что делал? Да вот, в русскую рулетку играл… На смерть, естественно, в этом вся прелесть русской рулетки. Что?.. Нет, не пьяный. Придурок? Возможно. Проблемы… – Он перевел взгляд на машину, замершую на волоске от смерти – его смерти. – Нет, ну какие у меня могут быть проблемы? Не о чем тут говорить. Когда буду, не знаю, еще к Димке, может, надо заехать. Все, давай.

Ей, на самом-то деле, было все равно, она привыкла к тому, что он возвращается поздно – а иногда и остается на ночь. Его нынешняя работа была не опасной, но и не простой.

Когда с обязанностями примерного семьянина было покончено, он набрал номер Димы. Тот ответил сразу, будто до этого момента нетерпеливо вертел в руках трубку.

– Где тебя носит? – раздраженно поинтересовался брат. – Полдня до тебя дозвониться не могу!

– Я работал. Что случилось?

– Работал он… Знаю я эту работу – чужие огороды охранять!

– Что случилось? – терпеливо повторил Леон.

– Дело есть! Приезжай в мой офис.

– Сейчас?

– Ну а когда ты собрался, к Рождеству? – хмыкнул Дима.

– Сейчас ночь, и там не должно быть ни меня, ни тебя. Да и потом, ты прекрасно знаешь, что я не хочу больше связываться с твоей работой. Хватит, надоело.

Это было не совсем правдой, но правда Димы и не касалась.

– А я обычно тебя к ней и не привлекаю, но тут особенный случай, поверь. Ты все поймешь, когда увидишь! Если бы ты ответил на звонок раньше, заметь, мы встретились бы днем, но в ночной встрече есть свои преимущества: никого из персонала тут не будет, только постояльцы.

– Так что же, ты меня на встречу с кем-то из постояльцев зовешь, раз все должно быть именно там?

– Да! Приезжай скорее, сам увидишь!

И Дима бросил трубку. Он редко так поступал – почти никогда. А тут он словно боялся, что Леон передумает.

Но это он зря. Домой Леону отчаянно не хотелось, кровь все еще переполнял адреналин, оставленный его короткой и отчаянной гонкой. Пожалуй, эта встреча могла стать не самым плохим завершением дня.

Даже при том, что своим офисом Дима гордо именовал морг, а постояльцами – трупы, вскрытие которых он проводил.

Леон вернулся за руль и включил фары; игры с судьбой были закончены, пришло время вернуться к обычной жизни. А может, не совсем обычной? Хотя нет, вряд ли. Дима уже не первый раз пытался втянуть его в свои дела, и понятно почему, но Леон каждый раз ему отказывал. Да и этот «особенный случай», скорее всего, окажется очередной пустышкой. Или нет?..

Подъезжая к городу по пустой дороге, он снова слышал в памяти голос, который звучал откуда-то из далеких-далеких лет, почти забытый, но, как бы Леон ни старался, не уничтоженный окончательно.

Рутина не для таких, как мы, и ты знаешь это, я чувствую это в тебе. Мы можем надеть дорогие костюмы или робы рабочих. Можем занять должности или стать уважаемыми всеми трудягами. Можем жениться, посадить деревья, родить сыновей. И все равно это не сольет нас с толпой – с ними… Мы – дикие звери, и ты – такой же, как я. Груз цивилизации не переломит нам хребет. Однажды мы все равно становимся такими, какими и должны быть.

* * *

Дмитрий Аграновский никогда не жаловался на недостаток терпения. Природа отмерила ему щедрую долю при рождении, а с годами он лишь развивал эту черту, и его нынешнему самоконтролю позавидовали бы и мудрецы Востока. Но на этот раз сдерживаться оказалось сложнее, чем обычно.

Дело действительно было странным и, как он чувствовал, очень важным. Дмитрий был ученым, врачом, однако он уже убедился, что интуиция – это вполне реальный инструмент, которому можно доверять. Подсознание порой давало больше подсказок, чем все его навыки и опыт, и теперь оно твердило: не проходи мимо, даже если все остальные прошли.

Оставалось только придумать, как показать это брату. Он прекрасно знал, что Леон уже настроен отказаться – так всегда было. Но на этот раз все сводилось не к их семье и не к их давним спорам. Чтобы разобраться в том, что случилось, нужен был хороший следователь, а его брат когда-то относился к лучшим.

Когда-то, но не сейчас, и Дмитрию нужно было придумать, как это исправить.

Леон прибыл быстро, скоро его машина уже сворачивала на парковку, свободную в поздний час. Темный спортивный автомобиль был покрыт плотным слоем землистой пыли, такую в городе не найти, а значит, Леон гонял где-то по шоссе – опять. Это им еще нужно будет обсудить, но позже, сейчас Дмитрий не хотел спугнуть брата ненужной враждебностью.

– Идем, – только и сказал он.

В морге было светло, чисто и пусто. Дмитрия такие моменты не пугали, он слишком долго работал судмедэкспертом, чтобы бояться мертвецов. Напротив, тишина помогала ему очистить мысли от лишнего и сосредоточиться на том, что по-настоящему важно.

– Так что ты хочешь мне показать? – поинтересовался Леон, когда они спустились вниз.

– Труп проститутки, – обыденно отозвался Дмитрий.

От неожиданности брат, шагавший рядом с ним, застыл на месте, а Дмитрий продолжил движение.

– Ты серьезно?

– Да. Идем!

– Это что, первый на твоей памяти труп проститутки? – раздраженно поинтересовался Леон, догоняя его. – Впервые в Москве убили жрицу любви, и это такая сенсация?

– Нет, конечно, не паясничай. Любая смерть заслуживает уважения.

– Скажем так, ничего забавного я в этом точно не нахожу, но и шокирующего – тоже. Дима, какого черта? Я к тебе через весь город гнал…

– А без этого ты бы гонял за городом, – прервал его Дмитрий. – Так какая разница? Хоть используешь бензин с пользой. Ты прекрасно знаешь, что я не стал бы звать тебя просто посмотреть на мертвую проститутку, но такой смерти ты еще не видел.

– Но должен увидеть?

– Желательно, потому что есть подозрение: тот, кого поставили расследовать ее смерть, не справится. Да и не очень-то хочет справляться!

Они вошли в зал, залитый холодным белым светом. Окна здесь были редкими и маленькими, почти незаметными, и даже днем их закрывали плотные жалюзи. Поэтому день и ночь сливались, сутки были просто сутками – одним сплошным потоком часов, и разница заключалась лишь в том, сколько живых людей находилось рядом с мертвыми.

Девушка, которую хотел показать брату Дмитрий, дожидалась их на столе, закрытая тканью до шеи. Мало кто из его коллег озадачивался подобным, некоторые даже посмеивались, но у Дмитрия были свои правила в работе, и в этом он тоже видел уважение к чужой смерти.

Леон окинул мертвое тело равнодушным взглядом. Определенные профессии требуют здоровой доли цинизма, чтобы не лишиться рассудка, и профессия следователя была в их числе.

– Итак, ты мне ее показал, – сказал Леон. – И?

Девушка, лежащая перед ними, отмытая от дешевой косметики, грязи и крови, казалась удивительно молодой и невинной. Дмитрий подозревал, что при жизни она выглядела куда хуже: все эти несчастные продавщицы собственного тела прятались за клоунским макияжем, старели раньше срока и редко бывали трезвыми. Да и она тоже… но не теперь. Как будто смерть обнулила счет, и перед погребением эта девушка могла хоть ненадолго побыть такой, как ее более успешные ровесницы.

И правосудия она заслуживала не меньше, чем все остальные.

– Ее звали Валентина Суркова, двадцать пять лет на момент смерти. Была проституткой – начала еще до совершеннолетия, так что стаж, считай, почти полжизни. Работала в основном на дорогах или в дешевых ночлежках, зато псевдоним себе выбрала красивый – Тина Ля Сур, видно, душа рвалась во Францию.

Леон убрал ткань в сторону – без тени брезгливости, но и без лишних эмоций. К тому, что он видел перед собой, он относился с холодным спокойствием профессионала.

– Вижу я, чем объясняется ее ранний карьерный старт и какими авиалиниями летала во Францию ее душа. – Леон указал на темные пятна, исчерчивавшие руки девушки. – Дима, серьезно? Убили проститутку и наркоманку, шатавшуюся по притонам, где собирается все худшее, что породило человечество.

– Это делает ее достойной смерти? – сухо осведомился Дмитрий.

– Я не о том, и ты прекрасно это знаешь, даже не начинай. Хочешь услышать, что мне ее жаль? Мне ее жаль, как и всех таких девчонок. Заслужила ли она смерти? Нет. Но была ли эта смерть такой уж непредсказуемой и неожиданной? Тоже нет. Когда идешь по головам ядовитых змей, будь готов к тому, что одна из них тебя кусанет.

– Она умерла от острого сепсиса.

Леон все еще не был поражен.

– Да, причина смерти не самая распространенная, но тоже бывает. Что именно с ней случилось?

– Давай я тебе лучше покажу орудие убийства.

Дмитрий отвел брата в сторону, туда, где в одинаковых металлических лотках хранились органы – две почки. Одна из них была вполне нормальной, здоровой. Но вторая… второй было место только в печи крематория. Это был бледный орган неестественного цвета, затвердевший, будто и не настоящий, а вылепленный из воска.

– Ну и как это понимать? – нахмурился Леон.

– Вот эта почка, – Дмитрий указал на здоровый орган, – ее. А вот эта – чужая.

– Я, вообще-то, вижу.

– Но эта почка тоже была в ней. Кто-то вырезал ей здоровую почку и на ее место пришил больную. Заметь: это была не операция, не в полном смысле этого слова. Рискну предположить, что человек, сделавший это, обладал определенными познаниями в анатомии, и неплохими, но он совершенно не знал, как проводится такая операция. По сути, он сумел лишь грамотно удалить ей одну почку, так, чтобы избежать внутреннего кровотечения. После одной такой операции она бы, возможно, выжила – несмотря на свой образ жизни, Тина отличалась очень крепким здоровьем. Но он поместил в ее тело вот это!

На бледную почку Дмитрий старался даже не смотреть. Он запретил себе думать, что несчастная много часов жила с этим органом, даже не догадываясь, что он в ней.

– Так, тебя понесло не в ту степь, – покачал головой Леон. – Пока придержи профессиональные детали вроде того, как он это проделал. Скажи мне, как все это началось. Придушить проститутку в темной аллее несложно – увы! Любой ублюдок на это способен. Но невозможно провести операцию по удалению почки между делом.

– Это было не между делом. Тина добровольно легла под нож – по крайней мере, на это указывают показания главной свидетельницы.

– Так, теперь ты меня окончательно запутал.

– Поэтому я тебя и вызвал, – вздохнул Дмитрий. – Тут все запутано! Уследить за кругом общения и перемещениями Тины проблематично: она жила одна, мало с кем общалась, а те, кто ее знал, в полицию не пойдут – мы говорим о других проститутках и барыгах, продававших ей наркотики. Поэтому сложно определить, как и при каких обстоятельствах она приняла решение продать собственную почку. Более-менее важная информация поступает только от ее соседки по коммуналке, вот там действительно адекватная женщина, но она во все это дело оказалась втянута незадолго до смерти Тины.

– И что же рассказывает нам адекватная жен‐ щина?

– Тина начала ломиться к ней посреди ночи. Она открыла, увидела кровь, поняла, в каком состоянии Тина – сама эта соседка медсестра. Тина уже была не в себе, но до того, как она потеряла сознание, она успела упомянуть, что какой-то «он» уговорил ее продать почку. В больнице Тина умерла, не приходя в сознание, так что других показаний не было. Тогда все казалось очевидным: незаконная операция, выполненная чуть ли не на коленке, полуграмотная проститутка, все с ней понятно… Но потом начались странности.

– Первой, надо полагать, было обнаружение вот этого? – Леон кивнул на нездоровую почку.

– Нет, первой было обнаружение денег. В квартире погибшей нашли десять тысяч долларов – в соответствующей валюте. Тина говорила соседке, что деньги ее, что все тот же «он» заплатил их. Уже понимая, что умирает, Тина пыталась передать эти деньги соседке. Та утверждает, что погибшая хронически не умела копить, да и зарабатывала она немного. Логично предположить, что вся сумма поступила из одного источника, да и купюры на это указывают.

– Фальшивка?

– Как ни странно, нет. Вся сумма.

– Нехилая сумма!

– Именно. Обычно при покупке органов у таких… неблагонадежных граждан, скажем так, им платят от силы десять тысяч рублей, не долларов. Но ей выплатили всю сумму, очень большую. Версия снова казалась понятной: у нее купили почку, потом открылось кровотечение, и Тина погибла, хотя не должна была. А потом мы провели вскрытие – и обнаружили вот это.

– Она была обречена с тех пор, как согласилась на эту операцию, – кивнул Леон. – Она была смертницей, которую зачем-то отпустили на волю. Но зачем тогда платить ей?

– Ты мне скажи, следователь!

– Я больше не следователь.

– По профессии – может быть, но есть вещи, которые мы не можем в себе изменить.

Дмитрий уже видел, что его брат заинтригован. Да и понятно почему!

Если бы эту несчастную проститутку хотели убить ради органов, ее бы никто никогда не нашел. Тину просто вывезли бы в лес, вырезали все, что можно, а потом закопали среди сосен. Она была одна, ее смерть никого бы не опечалила – и Дмитрию было страшно даже думать о таком абсолютном, всепоглощающем одиночестве.

Если бы у Тины хотели честно купить почку, пусть даже за феноменальную сумму, у нее были все шансы выжить. Операция была проведена кустарно, однако у Тины, молодой и крепкой, оставалось время добраться до нормальной больницы и получить помощь.

Но нет, тот, кто сделал это с ней, убедился, что она не выживет. И дал ей деньги! Это был нелогичный поступок – и такой же извращенный, как и пересадка мертвого органа живой девушке. Все укладывалось в единую схему, и схема эта была страшной.

Леон первым произнес то, что не давало Дмитрию покоя уже много часов:

– На работу маньяка похоже.

– Вот именно!

– Что полиция думает по этому поводу?

– Рассматривает это как одну из версий.

– Одну из? – удивился Леон. – А какие у них еще могут быть версии?

– Торговля органами, личная месть…

– Да ну, бред! Ты и сам знаешь почему.

– Я-то знаю, но и ты должен понимать: никто не будет без крайней необходимости кричать: «Маньяк!» Потому что маньяк – это газеты, это паника среди людей, это, в конце концов, способ спугнуть преступника. Да и потом, речь о серийном убийце может идти только тогда, когда появляется, собственно, серия. А это убийство уникально.

– Пока, – заметил Леон. – Или мы просто чего-то не знаем.

– Но ты и сам понимаешь, что выжидание второго убийства для кого-то означает статистику, а для кого-то – мучительную смерть. Нужно действовать сейчас же!

Судя по взгляду, брат давно уже все понял – почему Дмитрия так задело это убийство, почему он не может остаться в стороне. И стыдиться этого Дмитрий не собирался.

– Этим занимается полиция, – напомнил Леон.

– Полиция не будет заниматься этим так, как мы.

– Кто это – мы? Я еще ни на что не соглашался.

– Посмотри на нее! – Дмитрий снова повернулся к лежащей на столе девушке. – Разве она это заслужила?

– Не дави на жалость.

– Тогда я буду давить на профессионализм: он замел следы. Я знаю следователя, которому скинули это дело. Он не нашел бы психа, даже если бы очень захотел. А он не особо и хочет! Ему осталось чуть-чуть до пенсии, он завален делами, бумагами, отчетами… Он не разорвется на целую команду спецов, которые справятся со всем сразу. Он уделит этому делу ровно столько времени, сколько у него будет.

– На то, видно, и шел расчет, – вынужден был признать Леон. – Тот, кто это сделал, знал, что у нее нет родственников, которые клевали бы полицию и нанимали частных детективов. Она была незаметной.

– Ненужной, – жестко поправил Дмитрий. – Называй вещи своими именами. Да, он хорошо ее знал, на это указывают и показания соседки. Тина перед смертью сказала, что он уговорил ее продать почку.

– То есть был знаком с ней достаточно долго, чтобы уговаривать?

– Или был постоянным клиентом, что, по сути, одно и то же. Он умен, он готовился, и просто так его не поймают. Но ты можешь.

– Твой оптимизм насчет меня всегда настораживал, – усмехнулся Леон.

– Это не оптимизм, я знаю тебя и знаю, на что ты способен.

– Был способен, теперь уже нет. У меня есть работа, забыл?

– Самое время взять отпуск – сколько ты его не брал?

– Лидия тебя убьет.

Это он подметил верно: вспомнив жену брата, Дмитрий досадливо поморщился. Убить она, конечно, не убьет, но будет путаться под ногами и создавать непростительно много шума. В целом она была ему полезна, она стала тем противовесом, который позволил сделать жизнь Леона нормальной.

Однако иногда она превращалась в препятствие. Вот только…

– Лидии не обязательно знать об этом.

– Великий Гиппократ, ты предлагаешь мне обмануть жену? – с показным ужасом спросил Леон. – Ты, хранитель семейного очага, святой человек?

– И вот опять ты развлекаешься, стоя в метре от трупа!

– Да, но это не попытка оскорбить память покойной Тины, просто так уж вышло, что моя жизнь продолжается. А ты, заметь, противоречишь сам себе. Где же та абсолютная честность между супругами, о которой ты мне постоянно талдычишь? Или она появляется, только когда выгодно тебе?

– Дело вообще не во мне, просто есть цель, которая оправдывает средства. Высшая цель, а не твои сомнительные развлечения! Я верю, что этого урода нужно остановить. Еще я верю, что ты можешь это сделать. Ради этого я готов прикрыть тебя перед Лидией. Ты ведь понимаешь, что на кону?

Леон, вмиг посерьезневший, все понимал.

Тот, кто сделал это с Тиной, непередаваемо жесток и лишен жалости, но само по себе это, увы, не уникально, гораздо важнее кое-что другое.

Он отдал десять тысяч долларов умирающей девушке, зная, что эти деньги привлекут к себе внимание, а значит, к нему уже не вернутся. У него была эта сумма – и она не имела для него такого уж большого значения. Он обладал возможностями, о которых многие моральные уроды, таящиеся в подворотнях, не могли и мечтать.

Он вырезал почку правильно, получается, он образован – и ради этого он и затеял такую опасную игру. Он получал удовольствие от того, что привело бы в ужас нормального человека. Он следил за Тиной, он уговаривал ее, однако при этом остался незамеченным.

Он богат, умен, безумен… и он не остановится. Такие не останавливаются, они просто учатся быть незаметными, но их жертвам от этого не легче.

– Может, я и попытаюсь что-то сделать, – наконец сказал Леон. – Не уверен, что у меня получится.

– Зато я уверен.

– Одной уверенности с твоей стороны мало, раз уж втянул меня в это, будешь помогать. Мне понадобятся материалы по этому делу, все, что есть.

Дмитрий только этого и ожидал.

– Будут, естественно! Но там немного.

– Догадываюсь. Второе: если мне понадобится допросить свидетелей, ты помогаешь мне в этом. Мы оба знаем, что я уже не имею права соваться к людям с расспросами, я не следователь. Если что, обеспечишь мне прикрытие.

– Само собой. Ты знаешь, что я не пытаюсь тебя подставить. Но мы должны что-то сделать, не только ты, я тоже.

Возможно, Леон не верил в это так же, как он – в долг, не дававший Дмитрию покоя. Однако спорить младший брат не стал.

– И вот еще что – Лидия. Я не шучу, если она будет скакать вокруг меня, ничего не выйдет. А поскольку свободного времени у нее много и мое возвращение в полицию для нее все равно что красная тряпка для быка, все возможно. Так что придерживаемся одной версии: я целыми днями пропадаю на работе, все остальное ее не касается.

– Договорились.

В какой-то момент Дмитрий боялся, что его брат не поймет всю серьезность ситуации, соскочит, отмахнется от этого дела так, как отмахнулись остальные. Но теперь все сложилось идеально, и расследование готовилось стать на нужные рельсы.

– Будем считать, что мы друг друга поняли, – отметил Леон. – Начнем с очевидного: нам нужно узнать, где этот недоделанный хирург-самоучка взял вторую почку…

* * *

– Вот здесь тело и нашли, на этом самом месте.

– Неужели прямо здесь? Это же так близко к пляжу!

– В том-то и дело: он всегда оставлял своих жертв близко к людям.

Маленькая девочка, стоявшая на берегу моря, не слушала, о чем там болтают мама и ее новый ухажер. Она, зачарованная, пораженная, смотрела на море. Перед ней стелилась бесконечная пелена воды, ребристая от ветра и сияющая от солнца. В воздухе пахло так странно, свежо, почти сладко, а во рту почему-то оставался легкий солоноватый вкус. Море набегало на берег волнами, шипело и пенилось, словно пыталось поддразнить маленькую гостью.

Она впервые в жизни видела море – а она была убеждена, несмотря на все шуточки мамы, что прожила уже очень долгую жизнь и всякого повидала. Ее многое удивляло: леса и высокая трава на лугах, поле кукурузы, в котором наверняка навсегда пропадают люди, потому что из него просто невозможно выбраться, и то, как речка просыпается после зимы. Но море легко превосходило все эти чудеса. Оно обладало какой-то особенной магией, наполнявшей душу девочки непередаваемым восторгом.

– Каштанчик! – строго окрикнула ее мама. – Не суйся к воде! Что за ребенок такой!

На самом деле ее звали, конечно же, не Каштанчик, но она уже привыкла к этому прозвищу, да и все, кто ее знал, тоже. Оно привязалось к ней так давно, что она уже и не помнила, кто первым его придумал.

Зато понять, почему именно Каштанчик, было несложно: у нее были удивительно красивые волосы. Сама девчушка, милая и очаровательная, была при этом самой обычной, и мама с грустью признавала, что она вряд ли вырастет неземной красавицей – а для мамы, судя по тоскливому тону, это было очень важно. Зато ее волосы мгновенно привлекали к себе внимание рыжевато-шоколадными переливами, напоминавшими глянцевые бока свежего каштана.

Каштанчик послушно сделала два шага назад, но взгляд от воды не оторвала, это было выше ее сил. Да мама, похоже, такого и не требовала. Убедившись, что дочь не вымочит новые босоножки и подол пышного платья, она вернулась к разговору.

– Так что же, он вот так, внаглую, убивал этих женщин совсем близко от людей?

– Представь себе! Я где-то читал, что это доставляло ему особое удовольствие.

– Боже мой, ну какое здесь может быть удовольствие?

– Как – какое? Ты этого не поймешь, потому что ты мыслишь как здоровый человек. А он – не здоровый, и я даже сомневаюсь, что человек. Такие чудовища, как он, получают удовольствие от чужих страданий.

– Говори потише, а то Каштанчик все услышит!

– Извини, забыл… Так вот, ему нравилось, когда его жертвы видели и слышали, как близко сейчас люди. Это внушало им ложную надежду на спасение, которую ему нравилось отнимать.

– Какой кошмар! И скольких же он так погубил?

– Двух в прошлом году, еще трех – за год до этого. Но в этом году ни одной жертвы еще не было. Я надеюсь, что он не приехал, а может, приехал не сюда, потому что многие считают, что это был турист, он ведь нападал только летом.

– А я надеюсь, что он умер! Такие люди вообще не должны жить!

Они оба и правда стали говорить потише, и у мамы это получалось чуть хуже, чем у ее собеседника, но оба старались зря. Каштанчик все прекрасно слышала, она просто не обращала внимания на их болтовню. Зачем, если у нее было море, такое огромное и прекрасное?

Да и собеседник матери ей не слишком нравился. Каштанчик давно усвоила, что ее мама очень любит мужчин. Вот Каштанчику, например, нравилось собирать камни необычной формы и хранить их в уголке своей комнаты. Мама же собирала мужчин, правда, она их не хранила, и чтобы пришел один, должен был уйти другой.

Когда в доме не было мужчины, мама становилась злой и раздражительной, часто плакала, приглашала в гости подруг и закрывалась с ними на кухне, а потом все они были несчастными и пьяными. Но такие периоды не длились долго, мама кого-то находила… На некоторое время. Не навсегда. Кто-то оставался с ними надолго, кто-то исчезал почти сразу, и Каштанчик не видела смысла запоминать их имена, длинные и сложные, непременно с отчеством – маме так нравилось, и ее мужчины чувствовали себя важными.

Каштанчик придумывала каждому прозвище, чтобы ей легче было и запомнить и забыть. Этот вот, например, был Тощим. Он ей не слишком нравился, зато маме – очень, она буквально сияла рядом с ним, как новогодняя гирлянда. А Каштанчик просто терпела. Это было несложно, она уже усвоила, что те мужчины, которых мама находила во время поездок, остаются рядом ровно столько, сколько длится путешествие, и потом никогда не возвращаются.

Поэтому ей нужно было просто перетерпеть Тощего. Он вился вокруг мамы постоянно: познакомился с ней в день приезда и уже не отходил. Он был с ними на пляже, провожал до комнатки, которую они снимали, угощал, а теперь вот рассказывал какую-то муть, которую мама слушала с широко распахнутыми глазами и, похоже, очень сильно на что-то злилась. С ее стороны то и дело доносилось:

– Да как он мог! Мерзавец! Чудовище!

А Тощий, видя, что он сумел ее впечатлить, продолжал строить из себя умника и что-то там бормотать.

Каштанчику было все равно. Она чувствовала себя самым счастливым существом на свете, потому что у нее теперь было море, и море шептало ей, что все будет хорошо.


Глава 2
Анна Солари

На диванчике в приемной сидел молодой человек, почти подросток. Он мерно покачивался, спрятав лицо в ладонях, и что-то невнятно повторял, но его голос звучал настолько тихо, что слова было не различить.

Сергею Аркадьевичу Пырееву это было и не нужно – он знал слова наизусть, всегда одни и те же. А вот Леон не знал, и теперь он наблюдал за мальчишкой с сочувствием – а Сергей Аркадьевич наблюдал за ним.

Леонид Аграновский был одним из его самых интересных пациентов. Доктор Пыреев, психотерапевт со стажем в целую жизнь, наблюдал в своих пациентах все проявления природы, он уже знал, что род человеческий не создает одинаковых существ, и каждый любопытен по-своему. Однако кто-то у мироздания получался совсем уж предсказуемым, а кто-то – многоуровневой загадкой. Для себя Сергей Аркадьевич выделил человек пять из своих пациентов, которых он так и не смог до конца понять, хотя знал их с детства.

Многие считали Леона слишком жестким, жестоким даже и бесчувственным. Но Сергей Аркадьевич прекрасно знал, что это лишь маска, столь великолепная, что многие просто ничего за ней не видели. Однако истинная сущность Леона проявлялась сейчас, когда он смотрел с нескрываемым сочувствием на незнакомого ему паренька.

Он перевел взгляд на психотерапевта и спросил:

– Сейчас ведь его время, да? Я могу подождать. Я не хотел разбивать вам весь день.

– Леон, я уже не студент, который пытается всем угодить, по двадцать раз перекраивая свой график, – усмехнулся Сергей Аркадьевич. – Если я сказал тебе приезжать в это время, значит, так надо.

– А как же он?

– Саша подождет. Когда он в таком состоянии, с ним все равно бесполезно разговаривать.

– Это, конечно, не мое дело, но… Что он говорит?

– А ты подойди ближе и прислушайся.

Леон не сдержался, приблизился к молодому пациенту – осторожно, как к раненому зверю. Сергей Аркадьевич не двинулся с места, он и так знал, что услышит его гость.

Через пару секунд Леон отстранился, нахмурился.

– «Скажите, что тетя не виновата, что это я сам»? – спросил он.

– Да.

– Что это вообще должно означать?

Сергей Аркадьевич не собирался устраивать из этого шоу, он старался оградить своих пациентов друг от друга. Но для Леона он мог сделать исключение – ему полезно будет увидеть это проявление человеческой натуры. Поэтому он мягко, чтобы не напугать молодого человека, позвал:

– Саша, посмотри, пожалуйста, на меня.

Пациент, услышав знакомый голос, вздрогнул и медленно, как во сне, убрал руки от лица. Он поднял голову, и Леон, стоявший рядом с ним, не сдержался:

– Вот же ж… Черт…

Лицо парнишки, которому недавно исполнилось двадцать, едва ли напоминало человеческое. Оно было исчерчено витиеватыми шрамами, складками сморщенной кожи нездорового красного цвета. Один глаз закрылся бельмом и ничего не видел, другой смотрел на мир без узнавания и понимания.

Но это ничего, год-другой, и он справится. Уже сейчас приступы повторялись все реже, и Сергей Аркадьевич работал над тем, чтобы убрать их окончательно.

Он не привык сдаваться. Он всю свою жизнь отдал психотерапии, отказавшись ради этого от собственной семьи. Но он ни о чем не жалел, он прекрасно знал, что все равно не сумел бы уделять своим близким достаточно времени, поэтому брак и дети лишь наполнили бы его дни чувством вины. Теперь, в семьдесят один год, он легко мирился с тем фактом, что не оставит после себя наследников по крови. Сергей Аркадьевич считал своими детьми всех пациентов, которым он смог помочь, и если так, то Леон был его любимым сыном – тем самым ребенком, который для отца чуть дороже других детей, но отец никогда не признается в этом.

– Саша, подожди меня здесь, я скоро буду, – предупредил Сергей Аркадьевич.

– Скажите, что тетя не виновата! – воскликнул молодой пациент. – Что это я сам!

– Скажу, скажу, все хорошо. Все обязательно будет хорошо.

Он проводил Леона в свой кабинет и закрыл за ними дверь. Сергей Аркадьевич не беспокоился за Сашу, он знал, что за ним проследят. Он всегда очень внимательно подходил к выбору своих медсестер и мог доверять им.

Это позволяло ему сосредоточить все свое внимание на Леоне. А тот, заняв гостевое кресло, не прекращал хмуриться.

– Слушайте, так что с ним произошло? Что у него с лицом?

– Кипятком обварили, – спокойно пояснил Сергей Аркадьевич.

На самом деле, ему было далеко до истинного спокойствия. Каждый раз, когда он думал о случившемся, даже в его душе, выцветшей с годами и присмиревшей, поднималась волна гнева. Но Сергей Аркадьевич был профессионалом и держал свои чувства под контролем.

– Родная тетка? – ужаснулся Леон.

– Да никакая она ему не тетка. Отец Саши – очень богатый, очень влиятельный, но порой не слишком умный человек. Он завел себе молодую любовницу, истеричную красавицу, которая всегда привыкла добиваться своего. Она хотела, чтобы у них появился общий ребенок. Он ей запрещал. Она решила, что это из-за Саши, сына от единственного законного брака, и в чем-то была права. Но решение, которое она приняла в дальнейшем, показывает, что красота была единственным даром, который ей достался при рождении. Ни об уме, ни о душе там и речи не шло.

– Она обварила его кипятком?!

– И вполне осознанно. Она надеялась, что он умрет от болевого шока, но когда этого не случилось, она заставила его, шокированного болью, снова и снова повторять ту фразу, которую ты услышал.

Леон уже взял себя в руки, внешне он казался таким же спокойным, как и его собеседник. Но от Сергея Аркадьевича не укрылось то, что он сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев.

– А нельзя мне как-то… потолковать с этой тетей?

– Ты с годами совсем не меняешься, – тихо рассмеялся Сергей Аркадьевич. – Прими это как комплимент. Нет, та история, о которой я тебе рассказал, давно уже закончена. Фраза, которую повторял несчастный мальчишка, никого не обманула. С «тетей» разобрался его отец, насколько мне известно, она уехала за границу, и больше ее никто не видел. А Саша… Я общался с пластическими хирургами, через пару лет они вернут ему более-менее нормальное лицо.

– Ну а жизнь ему кто вернет?

– Это постараюсь сделать я. Он ранен – но не уничтожен окончательно. Жаль, конечно, что он не обладает твоей волей, но он справится, я чувствую. Ты не о нем пришел говорить.

Леон смутился – похоже, история пациента так увлекла его, что он совершенно забыл о цели своего визита. В этом и правда было что-то от того мальчишки, которого Сергей Аркадьевич встретил много лет назад: испуганного, запутавшегося, однако несломленного.

– Мне нужно было найти хорошего психотерапевта, которому я могу доверять, а это только вы, – пояснил Леон. – Я сейчас веду одно дело, и все указывает, что там маньяк – и очень опасный.

– Ты вернулся к расследованиям? – удивился Сергей Аркадьевич. – Снова работаешь в полиции?

– Нет, я всего лишь помогаю по просьбе Димы. Да я и сам вижу, что дело дрянь… Это не просто какой-то извращенец или очередной нарик, который под смесями творит непонятно что. Я чувствую: у нас тут серийный убийца, он умный, расчетливый, он умеет планировать.

– Да, преступления, совершаемые наркоманами и психопатами, хаотичны, поэтому оставляют очевидный след, – кивнул Сергей Аркадьевич. – Они слишком легко поддаются желаниям и не продумывают ничего наперед или делают это очень редко.

– Вот! А тут явно был идеальный план, который, при всей своей сложности, не оставил нам ничего, ни одной подсказки. Беда в том, что я один вижу, что это серийный убийца.

– То есть?

– Серии не было, – признал Леон. – Было только одно убийство. По крайней мере, об одном нам известно, и на официальном уровне никто не имеет права говорить, что у нас тут маньяк. Убийство сложное, но его называют то убийством из мести, то ритуальным, то еще каким-нибудь.

– И только ты видишь, что появилось существо, которое ведет целенаправленную охоту?

– Я и Дима это видим. Но честно скажу, мы в тупике. Мы испробовали все известные методы, мы…

– Леон, нет смысла перечислять их, – мягко прервал его Сергей Аркадьевич. – Я в этом все равно не разбираюсь.

– Тут не в методах дело, а в том, что они не работают. Он явно готовился к этому! Он устроил все так, чтобы ситуация казалась очевидной, но начинаешь копать поглубже, и все – его нет, его не существует, будто и не было никогда!

Сергей Аркадьевич не был экспертом по маньякам, но кое-что он знал. Например, то, что серийные убийцы с холодным умом гораздо опасней, чем те, которые легко впадают в животную ярость.

– А от меня-то ты что хочешь? – спросил он.

– Нам нужно найти этого психа, пока он не выбрал новую жертву. Чтобы хоть как-то в этом продвинуться, нужно понять, как он думает, чего хочет. У меня и Димы это не получается. Он пересадил девушке почку трупа и заплатил ей десять тысяч долларов, зная, что она вот-вот умрет. На хрена?!

– Леон, возьми себя в руки, – велел Сергей Аркадьевич.

– Пардон, занесло. Но суть в том, что я его не понимаю. Я могу отследить обычного убийцу, потому что, не разделяя его желания, я все равно могу прикинуть, чего он хочет – денег, мести, устранения конкурентов. Это логичные поступки, хотя логика та еще. Но этот урод? Да я даже не представляю, что у него в башке творится!

– И не поймешь. Для этого нужно или быть психом самому, или очень долго и очень внимательно изучать их.

– Да знаю я, – вздохнул Леон. – Поэтому и пришел к вам.

– Не по адресу, друг мой. Ты знаешь, что я занимаюсь детской психотерапией. Я помогаю детям, которые стали жертвами преступлений. Почему ты решил, что я смогу чем-то тебе содействовать?

– По двум причинам… нет, даже по трем. Первая – только вас я хорошо знаю, вы как никто другой понимаете, сколько шарлатанов теперь гордо зовут себя психотерапевтами. Вторая – вы все равно работаете с полицией, помогая жертвам преступников, вы много узнаете и о преступниках. Третья – я веду расследование неофициально, мне нужен человек, который не поднимет из-за этого много шума и не подставит меня.

– Я благодарен тебе за доверие, Леон, но меня просто будет недостаточно. Даже если бы я хотел вляпаться в эту грязь – а я не хочу, – лезть в голову маньяка – это большой труд, я уже слишком стар для этого. Но даже если бы я хотел, я бы не смог помочь тебе.

– Но почему?

– Люди с такими отклонениями – это особый пласт психологии. Недостаточно просто что-то о них почитать, что-то где-то услышать и поверить, что ты в них разбираешься. Они – космос, они – инопланетяне, их нельзя понять здоровым человеческим умом. Нужно либо самому быть сумасшедшим, либо знать так много, чтобы из тысячи осколков собрать некое подобие картины. Образно выражаясь, ты пришел с редчайшей болезнью к обычному участковому терапевту, а тебе нужен уникальный специалист.

Кто-то другой уже смутился бы или обиделся. Но не Леон, нет, он продолжал смотреть на Сергея Аркадьевича все с той же решимостью.

– Хорошо, если этого не можете сделать вы, подскажите, к кому обратиться.

– Зачем ты вообще влез в это? Когда ты уходил из полиции, мне казалось, что ты никогда не вернешься.

– Я ушел по сложным причинам, о которых я сейчас не хочу говорить. Да я и не вернулся – но это дело я оставить не могу. В нем будут другие трупы, я уверен, это просто вопрос времени. Когда все станет очевидным, полиция возьмется за дело всерьез, соберут классную команду, которая, возможно, и поймает его. Но сколько жизней для этого понадобится? Пока ему приписывают только одну проститутку, и, скажу честно, никто особо не парится. А даже если бы вдруг попался обычный районный следователь-энтузиаст, Шерлок Холмс с самокруткой, он бы уперся в ту же стену, что и я.

Ирония заключалась в том, что Сергей Аркадьевич как раз знал такого специалиста. Что может быть проще – помочь полиции, дать Леону нужный телефон! Но нет, так не будет. Люди, которые занимаются только серийными убийцами, должны обладать специфическим складом ума, они не сидят в кабинетах.

Леон сам по себе необычен, и эксперт этот тоже, и теперь Сергею Аркадьевичу предстояло определить, можно ли вообще сводить таких людей. Ответственность будет только на нем! Один дьявол – плохо, два дьявола вместе – катастрофа. Или нет? Или сила, достаточная для того, чтобы остановить то самое существо, о котором говорил Леон? Лесной пожар тушат встречным пожаром – они отнимают друг у друга кислород, но для этого оба пламени должны быть одинаково сильны.

– Тот маньяк… насколько он, по-твоему, опасен? – задумчиво поинтересовался Сергей Аркадьевич. – Ты говоришь, что у него всего одна жертва…

– Нам известно об одной жертве, – уточнил Леон. – Да и потом, «всего одна жертва» – это чья-то уничтоженная жизнь. В этом случае – жизнь двадцатипятилетней девушки.

– Ты не ответил на мой первый вопрос.

– Да, я считаю, что он опасен. Вы не дали мне рассказать, как именно он убил ту девушку, но поверьте, до такого еще додуматься надо.

– Если он опасен, то и погоня за ним опасна. Вы с Дмитрием уверены, что хотите заниматься этим? Нет, даже не так… Ты, лично ты, уверен, что готов пойти до конца?

И снова Леон уверенно выдержал его испытующий взгляд.

– Да, я уверен.

Сергей Аркадьевич все еще сомневался. Леон и эксперт, о котором он подумал, были в числе его «любимых детей». Но, даже любя их, он признавал их недостатки. У них у обоих нет контроля, они не знают, когда остановиться. Дмитрий Аграновский куда рассудительней, но он не сможет удержать этих двоих на цепи.

В дверь постучали, и в кабинет заглянула медсестра.

– Сергей Аркадьевич, Саша успокоился, ему уже лучше, и он ждет вас.

– Хорошо, Сонечка, пять минут – и я его приглашу.

Саша, значит… паренек, которого можно было спасти. Сергей Аркадьевич общался с женщиной, сделавшей с ним это, до того, как она «уехала». Она была очевидно истеричной, можно было догадаться, что однажды она сотворит что-то подобное, если бы за ней наблюдали достаточно внимательно. Но никто не смотрел, всем было плевать, и молодая жизнь оказалась изуродованной.

То же происходит и теперь. У Дмитрия Аграновского великолепная интуиция, у Леона – чутье не охотника даже, а дикого зверя. Если они оба уверены, что этот маньяк опасен, так оно и есть. Он будет убивать дальше, и на него можно спускать двух одинаково обозленных охотничьих псов.

– Я познакомлю тебя кое с кем, – наконец сказал Сергей Аркадьевич.

– О, вот это уже тема! – оживился Леон. – Что за он?

Сергей Аркадьевич не спешил с ответом. Он взял со стола телефон и невозмутимо сфотографировал сидящего перед ним Леона.

Тот опешил:

– Э-э… Это еще зачем?

– Нужно. А теперь слушай меня очень внимательно и все, что я говорю тебе, воспринимай всерьез. Ты знаешь, что я не люблю утрировать, если я что-то говорю, так и есть. Во-первых, эксперт, которого я тебе рекомендую, великолепен в том, что делает, другого такого человека ты в Москве не найдешь. Потому что знания могут получить многие, образование – тоже, но увлеченность, страсть, инстинкты… это не подделаешь. Этот человек дышит своей работой, такое немногие умеют, хотя я это понимаю. Во-вторых, это не он, а она. Но, Леон, запомни: это никогда не должно смущать тебя, сбивать с толку, внушать иллюзию того, что я ошибся и свел тебя не с той. Не важно, какой она будет, что говорит, как ведет себя. Не верь. Ты мне как сын, она мне как дочь, но я предупреждаю тебя: не верь ей, особенно в первые дни. Дальше, когда она тебя узнает, будет легче.

– У меня такое ощущение, что вы меня тому самому маньяку и представите, – усмехнулся Леон.

– В некотором роде – маньяку своего дела, хотя эта женщина полностью вменяема. Поверь, когда-то мне пришлось оценивать это, так было нужно.

– Но как мне работать с ней, если ей нельзя верить?

– Верь всему, что связано с работой, в этом она не станет ни лгать, ни шутить. Но всему остальному не верь, начиная с того, что видят твои глаза. Я рекомендую тебе отказаться от любых ожиданий и не использовать привычные стереотипы в общении с ней. Я когда-то рассказывал тебе, что сами по себе стереотипы безвредны, они упрощают нам познание мира.

– Я помню.

– Так вот, она об этом тоже знает, поэтому она извратит любой стереотип, любой типичный образ, чтобы внушить тебе то мнение, которое ей выгодно. Подготовься к этому и просто не суди ее – вообще никак. Тогда, может, у вас и получится что-нибудь стоящее.

– Я не пожалею о том, что попросил вас об этом?

– Может, и пожалеешь, – пожал плечами Сергей Аркадьевич. – Но ведь и ты пришел ко мне не за обычным советом. Я спросил тебя, насколько опасен тот маньяк. Теперь я даю тебе человека, которого это не испугает. Тот, кто согласен лезть в сознание монстра, должен подготовиться к этому, и каждый справляется по-своему.

– Ладно, рассказывайте, что это за чудо-женщина.

Леон казался расслабленным, насмешливым даже, но Сергей Аркадьевич слишком хорошо знал его. Он чувствовал, что сейчас гость насторожен даже больше, чем когда вошел в этот кабинет.

Но это правильно. Леон должен понимать, насколько высоки ставки в игре, которую они с Дмитрием затеяли. Что любопытно, Дмитрий, со своими рыцарскими иллюзиями, вряд ли до конца поймет дракона, которого он взялся преследовать, а вот Леон может.

– Ее зовут Анна Солари, – сообщил Сергей Аркадьевич. – Но, прежде чем я расскажу тебе о ней, мне нужно убедиться, что ей самой это хоть сколько-то интересно.

Он ввел в телефон номер, который знал наизусть – потому что этот номер запрещено было хоть где-то сохранять. Он отправил через мессенджер фотографию Леона, сделанную пару минут назад, и короткое сообщение:

«Это Леонид Аграновский. Он охотится на одного из тех, кто интересен тебе. Я ручаюсь за него, он – мой бывший пациент и хороший друг. Я могу послать его к тебе с уверенностью, что он выйдет из твоего дома живым?»

* * *

Когда он впервые увидел Анну Солари, она сияла в золотых огнях. Она была созданием, сотканным из воздуха и солнечного света, и этим она поражала. Леон понимал, что это всего лишь трюк, который она провернула с поразительной ловкостью. Но сопротивляться он все равно не мог: за такое отвечает не разум, а подсознание, инстинкты. И Анна Солари сделала все, чтобы ее образ мгновенно впечатался в его память, прожег ее и остался с Леоном навсегда, став одним из ключевых воспоминаний.

Уже потом, обдумывая случившееся, он понял, что и как она сделала. И он, даже сквозь раздражение, был вынужден признать, что схема получилась гениальная.

Детям многие воспоминания кажутся яркими, потому что воспоминаний у них немного. Их память – это чистый лист, и каждый новый опыт, каждое «впервые» кажется невероятным, почти магическим событием. Но возраст делает свое дело, воспоминаний накапливается все больше, и они теряют цвет. Пресыщенность уничтожает ощущение чуда. «Впервые» встречается все реже, а при знакомстве приходится сосредоточиться, чтобы неимоверным усилием воли запомнить лицо и имя собеседника, да и то с первого раза получается не всегда. Но Анна Солари, видно, хотела, чтобы он ее запомнил – и вынудила его сделать это.

Для начала она заставила его насторожиться. Это в привычном ритме города, пусть и быстром, но все же монотонном, разум словно засыпает, и многие действия выполняются на автопилоте. Дом, в котором жила Анна, сам по себе призывал приготовиться ко всему.

Ее жилище располагалось в стороне от больших дорог. Чтобы попасть к ней, нужно было проехать старую деревню, а потом еще минут семь-восемь испытывать машину на узкой полоске земли, изрытой ямами, которую и дорогой-то можно было назвать только в шутку.

Когда эта полоса препятствий заканчивалась, гостя встречал вовсе не роскошный особняк, построенный по последнему слову техники – с видеокамерами и солнечными панелями на крыше. За простым железным забором и буйно разросшимися туями просматривался старый коттедж, типичный привет из сорвавшегося счастья девяностых. С архитектурной точки зрения он был бездарен: казалось, что его создатель хотел запихнуть в проект все – и башенки, и галереи, и колонны, и гипсовых львов на крыльце. «Сделайте мне богато». С практической точки зрения дом был еще хуже. Его создатель, замахнувшийся на богатство, не потянул собственный грандиозный план – то ли желание отпало, то ли времена сменились, и ему стало не до того. Дом достроили кое-как, в его стенах четко просматривались кирпичи и штукатурка разных времен, в окнах стояли стеклопакеты из пластика и дерева, словно подобранные по одному, а оттого совершенно негармоничные. И даже крыша уже превратилась в лоскутное одеяло, которое проще было бы выбросить, однако его упрямо латали.

Словом, дом выглядел жилым, но убогим и неухоженным. Никому не захотелось бы грабить его, потому что было очевидно: грабить там нечего. Если только в гараж заглянуть – он, большой, рассчитанный по меньшей мере на две машины, стоял в стороне от дома, но тоже, казалось, готов был развалиться, если вдруг начнется гроза.

Он ожидал увидеть не это. Сергей Пыреев, психиатр, направивший его сюда, сказал, что проблем с деньгами у Анны Солари нет: она написала несколько десятков книг и научных работ о маньяках, получивших большую популярность в англоязычных странах. Выбор рынка был не случаен: Анна не хотела славы, она сторонилась любой известности, ей просто нужны были деньги, и оттуда они лились легко. Поэтому Леон ожидал увидеть маленькую личную крепость, а увидел домик сумасшедшей.

Он был насторожен, когда входил в заросший травой двор, не испуган, но напряжен. Снова прокручивая в памяти тот день, Леон понял, что уже тогда, на входе, она заставила его память работать лучше, острее, а потом лишь подлила масла в огонь.

Его разум, встревоженный непонятным местом, поспешно рисовал новую картину. Что может быть в таком доме? Да такая же эклектика, как и снаружи! Корявые обои с цветочками, мебель из разных эпох, все пестрое, дорогое, несовместимое. Разве нет?

Нет?..

Оказалось, что нет. Внутри не было почти ничего, этот дом и вовсе не подходил для жизни, хотя в нем, очевидно, жили – на это указывала вешалка с одеждой в прихожей и мебель на кухне. Но в целом дом был брошен на этапе черновой отделки. Леона встречали серые бетонные стены с кое-как перемотанными изолентой проводами, одинокие лампочки, свисающие с потолка, и дверные проемы без дверей.

Его настороженность возросла. Если все это было частью плана Анны, то второй пункт ей тоже удался.

Входная дверь была открыта, так же как и калитка, ему не пришлось стучать. Однако самой хозяйки нигде не было, она не встречала его. Леон слышал только музыку, играющую где-то на втором этаже, – приглушенные восточные переливы.

– Эй, есть здесь кто? – позвал он. – Анна, меня зовут Леонид, Сергей Аркадьевич должен был предупредить вас, что я приеду…

Ответа не было, и это раздражало, злость плеснула в кровь еще адреналина. Тогда у него не было ни шанса догадаться, что он делает все именно так, как она и рассчитала. Он словно вернулся в ту ночь на шоссе, когда ему звонил Дима. Но теперь он был машиной, а Анна Солари – водителем, и она проверяла, будет ли автомобиль вести себя так, как ей угодно.

Он лишь помнил, что не должен ничего ожидать, поэтому пошел на звук музыки. Поднявшись на второй этаж, Леон обнаружил, что там двери уже есть, но некоторые из них оставались открытыми. Окна в этой стороне выходили на запад, он приехал вечером, на закате, как и было велено, и комнаты были залиты солнечным светом.

Леон, поначалу ослепленный им, увидел человеческий силуэт неподалеку от себя и решил, что это точно Анна – должна быть она, Пыреев сказал, что она живет одна.

– Здравствуйте, Анна, я…

Он осекся, сообразив, что собеседница его не поймет. Да она бы никого не поняла: перед ним стоял манекен. Качеством он был получше, чем одинаковые болванчики в магазинах, но на живого человека походил даже не этим, а удачно подобранным нарядом, париком и, главное, игрой света, не позволявшей мгновенно определить, что собеседник не моргает и не дышит.

В этой комнате было полно манекенов, и все – женщины примерно одинакового роста и комплекции. Некоторые были одеты как самые обычные прохожие с улицы, наряды других отличались экстравагантностью, при виде которой японские подростки погибли бы от эстетического экстаза. Рядом с дамой в строгом костюме вполне могла стоять девица в балетной пачке, радужных чулках и пиджаке, стилизованном под гусарскую форму, однако в общем безумии зала это казалось вполне естественным. Манекены не просто стояли, они тут жили: сидели на подоконниках и за столом, танцевали, читали книги, и это причудливое общество добавляло атмосфере заброшенного дома нечто потустороннее.

Еще один грамотный шаг со стороны Анны: взрослые не верят в мистику, но дети верят, и до их настоящей встречи она сумела докопаться до детского, самого основного мышления, пробудить ту часть его памяти.

А потом, в соседней комнате, он наконец увидел ее.

На огромном окне не было штор, и тяжелые рыжие лучи, густые, как дымка, врывались в комнату, заполняли все вокруг, очерчивали темный силуэт в воздухе и сливались с ним, становясь его частью. Анна, встречая его, не стояла и не сидела, она парила, невесомая и ненастоящая.

Вот тогда, почувствовав, что он уже никогда этого не забудет, даже если очень захочет, Леон понял ее игру и усмехнулся. Он был раздражен – но и впечатлен. Шах и мат, нужно уметь проигрывать, и сейчас он вынужден был признать, что она влезла ему в голову еще до того, как он ее увидел и узнал.

Теперь, смирившись с этим и пообещав себе со всем разобраться позже, когда он сможет снова просмотреть в памяти свой путь сюда, он наконец разглядел ее.

Она не умела летать, и магии в ней тоже не было. Просто в потолок этой комнаты, такой же серой, как все остальные, были вбиты металлические петли. На них крепились тканевые ленты, похожие то ли на качели, то ли на узкие гамаки. Леон знал, что это такое, видел в спортивном клубе, где тренировался сам, просто никогда не использовал. Эти ленты предназначались для воздушной йоги. Используя их, можно было выполнять все те же асаны, но в подвешенном состоянии, без точки опоры, и это все значительно усложняло. Чтобы развлекаться таким, нужно было не просто знать йогу, требовался поразительный уровень гибкости, координации и выносливости.

У Анны все это было, и она грамотно использовала свои преимущества, став изящным силуэтом в золотых огнях. Она вытянулась среди лент, замерла, и чувствовалось, что ей несложно вот так парить, она могла хоть весь день здесь провести.

Но теперь, когда она убедилась, что нужный эффект произведен, она не стала продолжать игру. Анна легко скользнула в один из тканевых гамаков и устроилась на нем в позе лотоса, без труда поддерживая равновесие.

– Это было обязательно? – спросил Леон.

– Ко мне можно на «ты», – сказала она.

И это было чем-то вроде негласного договора между ними: Сергей Пыреев беспокоился зря, в этот раз они сработаются.

Разглядывая Анну, Леон понимал, почему она устроила этот спектакль. Если бы они встретились в кафе, как цивилизованные люди, он бы не запомнил этого знакомства, не выделил его в череде других, которых у него, ныне работающего начальником охраны, было много. Анна Солари была привлекательной – и не более, она не была обворожительно красивой, и ее внешность не шокировала. Фигура тонкая и подтянутая, совсем как у тех манекенов, однако не лишенная женственности, не перегруженная мышцами, черно-красный костюм для занятий йогой позволял не сомневаться в этом. Кожа у хозяйки дома была светлой, благородного фарфорового оттенка, тут ей повезло. Глаза, наблюдавшие за ним, оказались чайными – не редкость, но и не самое обычное сочетание с такой кожей. Волосы были собраны в небрежный пучок, позволявший, однако, предположить, что они не слишком длинные. Их ярко-красный цвет идеально гармонировал со спортивным костюмом, но Леон не сомневался, что это краска, да еще и не самая лучшая.

Он, привыкший подмечать все детали, обратил внимание и на то, что на правой руке Анна носила черную перчатку, да и рукав топа там казался плотнее, словно под тканью скрывались то ли эластичные ленты, то ли бинты. Но кто их поймет, этих йогов? Может, сейчас мода такая, для Леона это было не важно.

– Рассказывай, зачем пришел, – благосклонно кивнула ему Анна.

– Я передал Сергею Аркадьевичу все материалы по этому делу – предполагалось, что он перешлет их тебе.

– Он и переслал.

– Ну и?

– Я прочитала. Именно поэтому я здесь, ты здесь, а дверь была открыта для тебя. Но дело не в тебе.

– Дело в нем, – согласился Леон. – В этом маньяке… Я ведь не ошибся? У нас тут серийный убийца?

– И один из худших, что мне доводилось видеть, если мои первые предположения верны, – ответила Анна. – Но не будем торопить события, возможно, я и ошиблась. Первое впечатление обманчиво.

– А поподробней нельзя?

– Нет. Я не люблю читать лекции. Пыреев сказал, что тебе нужны ответы – так задавай вопросы.

Что ж, Сергей Аркадьевич предупреждал его, что просто не будет, и знакомство с ней стало лучшим тому подтверждением. Но Леон не собирался поддаваться, раздражение и гнев улеглись, он был спокоен.

Он не знал, на что она способна, и допускал, что она еще может оказаться пустышкой. И все равно он задал Анне вопрос, не дававший ему покоя с тех пор, как он согласился помочь с расследованием.

– Зачем он это сделал?

– Чтобы посмотреть, как она умирает. Причин, на самом-то деле, может быть несколько, мы еще слишком мало знаем, чтобы делать однозначные выводы. Возможно, он хотел кого-то впечатлить, похвастаться тем, что умеет, есть категория серийных убийц, которые обожают все эти кошки-мышки с полицией. И все же я думаю, что это не его случай.

– Почему?

– Потому что о других его жертвах мы ничего не знаем, – пояснила Анна. – А маньяки, рвущиеся к славе, похожи на неразумных детей: они выставляют напоказ все свои поделки.

– Ты считаешь, что у него были и другие жертвы?

– Вероятность – девяносто девять процентов.

– И тут я вынужден повториться: почему?

– Потому что он зачарован смертью, он все это устроил, чтобы посмотреть на новую форму умирания. Все люди, увлеченные определенным делом, сначала учатся, идут от простого к сложному, и убийцы – не исключение. Он уже видел смерть, думаю, не один раз. Он видел ее разные формы, он их попробовал и пресытился. И до этого уровня он добрался после определенного пути. Для начала предположим, что он не играет с полицией – а я в это верю, потому что для игры с полицией ему нужно было действовать очевидней. Публичность его преступления – это вынужденная мера. Ему пришлось отпустить свою жертву, чтобы посмотреть, как она умирает на своей территории, в своем убежище, и осознает, что ее уже ничто не может спасти.

Вот этого и хотел Леон. Он не понимал ее – и не понимал человека, о котором она говорила. Но Анна вполне могла стать тем переводчиком, которого он искал.

– Нам нужны эти другие жертвы, – указал он. – Они – ключ к нему.

– Согласна. Так ищи, ты же полицейский!

– Я не совсем полицейский, но суть не в этом. Я уже искал – и ничего!

– Расскажи мне, как ты искал.

Это тоже было в материалах, которые он передал Пырееву. Однако и на эту провокацию Леон не попался, не дал ей увидеть его раздраженным. Она хочет повторения? Да пожалуйста!

– Из всех указаний на предыдущих жертв у нас есть только мертвая почка, которую пересадили Валентине Сурковой. Она принадлежала женщине лет тридцати пяти – сорока, которая в момент смерти была сильно пьяна.

– Была пьяна или была алкоголичкой? Это важно.

– Была пьяна. До пересадки почку хранили в формалине около месяца, и, естественно, она не подходила для пересадки живому человеку.

– Так как ты искал донора?

– Не думаю, что та женщина добровольно стала донором, – заметил Леон.

– Суркова же стала.

– Да, это верно… Но я искал не живых, а мертвых. Я изучил все смерти и исчезновения женщин подходящего возраста, произошедшие около месяца назад. Ничего! У нас нет ни одного трупа без почки и ни одной женщины подходящего возраста.

– Возможно, и не будет. Сценариев много: донор могла остаться в живых, он мог избавиться от тела, о ее пропаже могли и не заявить, если она была одинока и никому не нужна. Но что нам дают эти сценарии?

– Ничего.

– Вот именно, – кивнула Анна. – Поэтому их не будем даже рассматривать. Вот что я тебе посоветую… Расширьте время поиска. Ищи всех женщин, умерших и пропавших за последние полгода. Кто сказал, что он убил ее сразу? Мы еще не знаем его. Полностью не узнаем никогда, но портрет составим – позже. Сейчас он может быть каким угодно и уметь что угодно. Ищем не только в Москве, но и в Подмосковье, не думаю, что он решился бы ездить с почкой по стране. Что нам важно? Это женщина, ей от тридцати до сорока лет, она пропала не позже месяца назад – но, возможно, намного раньше. Все остальное нас не интересует, поэтому просматривай даже те дела, которые считаются раскрытыми.

– Это большое поле работы, подозреваемых тоже будет много, но не факт, что нам кто-то подойдет.

– А я вообще гарантий не даю, профессия не та. Но поступим так: сделай это, проверь, и если найдется второе тело, я помогу тебе, потому что станет очевидно, что это охотник, и мы поймаем его. Но если тела нет… Приятно было познакомиться.

* * *

Дверь распахнулась с оглушительным грохотом, и в кабинет ворвалась фурия.

Фурия, надо отдать ей должное, была прекрасна – высокая, стройная, с великолепной грудью и копной роскошных медовых волос. Но Дмитрий, знакомый с ней много лет, по опыту знал, что на эту красоту лучше не отвлекаться – потому что она не делала фурию менее опасной. Сейчас ее голубые глаза сияли неподдельным гневом, а значит, она не просто о чем-то догадывалась, она знала наверняка.

– Дима, какого хрена здесь происходит?!

– И тебе привет, Лида. Может, сядешь и поговорим нормально?

Когда речь заходила о шпионаже, способностям этой женщины позавидовал бы Джеймс Бонд. Причем появлялись они мистическим образом: Лидия не была ни слишком умна, ни слишком коварна, ей больше нравилась роль нежной избалованной принцессы. Но когда доходило до дела, она умела добиваться своего.

Она подошла к его столу, однако садиться не спешила. Ей, похоже, нравилось нависать над собеседником.

– Чем занят мой муж?

– Работает…

– Язык себе откуси лучше, а не такую ахинею неси! – взвизгнула она. – Работает он! Я прекрасно знаю, что он взял отпуск, я сегодня была у него на работе!

– А зачем ты была у него на работе?

– Да потому что Леон в последнее время стал странным – он чем-то увлечен, я вижу, а до этого много месяцев мрачный, как туча, ходил. К работе он никогда так не относился! У него что, баба появилась? Да? И ты его покрываешь?! Поверить не могу!

Возмущение Лидии было вполне оправданным, потому что Дмитрий всегда оставался на ее стороне. Да ведь он их и свел!

Он прекрасно знал, что его брат слишком безответственный, чтобы создать собственную семью. А ведь семья – это основа всего: спокойствия, счастья, психологической стабильности, которой так не хватало Леону. Поэтому Дмитрий внимательно присматривался к тем красавицам, которые мелькали рядом с его братом, и выбрал Лидию.

Она понравилась ему всем – удивительно красивая, в меру наглая, а главное, мечтающая о семье. Она и Дмитрий начали давить на Леона с двух сторон сразу, и Леон, которому было все равно, не стал спорить. Его и самого устраивала уютная жизнь, которую создала ему Лидия. К тому же он как-то обмолвился брату, что не видит разницы между своими подружками. А если разницы нет, почему бы не остановиться на одной?

Дружба, завязавшаяся между ними тогда, помогала Дмитрию все эти годы. Лидия исправно сообщала ему, если с братом что-то не так, помогала направлять Леона на путь истинный, делала его лучше, как любая жена меняет своего мужа.

Лишь в одном их мнения разошлись: Дмитрий хотел, чтобы Леон остался в полиции. Он видел в этом не просто работу, а долг, который братья платили за другого человека. Лидию долги не волновали, особенно моральные, ее интересы были куда практичней. Зарплата простого следователя ее категорически не устраивала. Она напряглась, задействовала старые связи и нашла Леону работу начальника охраны влиятельного бизнесмена.

Дмитрий, поначалу возмущенный таким подходом, скоро поддержал ее – когда ему сообщили, что Леон избил подозреваемого. Особого скандала не было, и дело просто замяли бы, потому что подозреваемый, по слухам, сам нарывался. Но для Дмитрия тревожный звоночек уже прозвучал: он увидел в этом поступке знак тех перемен, которые он больше всего боялся увидеть в младшем брате.

Поэтому они вместе с Лидией заставили Леона перейти на другую работу, и все вроде как были счастливы – до сегодняшнего дня.

– Дело в женщине? – допытывалась Лидия. – Кто она? Откуда взялась? И почему ты ее покрываешь? Сам ведь трындел, что семья дороже всего!

– Не трындел, а говорил, и я до сих пор в это верю.

– Но оказалось, что семья – это не только я, это еще и любовница?

– Да угомонись ты, голова уже от тебя болит, – поморщился Дмитрий. – Нет у него никакой любовницы.

– Не шути со мной!

– Я не шучу, если сказал нет, значит, нет. Послушай… Леон помогает мне с одним очень важным делом, этим он и занят. Ни о какой любовнице тут речи не идет!

Лидия наконец опустилась на стул – и не просто села, а плюхнулась так, будто у нее отказали ноги. Если она ожидала, что он кинется ей на помощь, то напрасно – Дмитрий слишком хорошо знал все ее уловки.

– Ты ведь не будешь мне врать? – жалобно спросила она. – Мне, между прочим, нелегко было прийти сюда!

– Что тут сложного? Кабинет как кабинет. Заметь, это ты отвлекаешь меня от работы, не наоборот.

Лидию вообще сложно было отвлечь от работы – она работала только под настроение, когда ей становилось совсем уж скучно сидеть дома. Да и то Дмитрий не назвал бы съемки для каталогов нижнего белья полноценной работой.

– У тебя тут страшно! – пожаловалась Лидия.

– Мы сидим в самом обычном кабинете, что здесь страшного?

– В кабинете – ничего, а в здании что? Может, у тебя тут ходячие мертвецы, откуда мне знать!

– Все мертвецы у меня исключительно лежачие, уверяю тебя. Не придуривайся, Лида, я знаю, что ты не настолько сентиментальна.

Она наконец перестала смотреть на него глазами испуганного котенка и криво усмехнулась.

– Ладно, раз «девочка-девочка» на тебя не действует, поговорим умным языком цифр. Я не знаю, с чем Леон тебе помогает, но догадываюсь. Ты понимаешь, что очередное расследование может стоить ему работы? Шикарной, высокооплачиваемой и ненапряжной!

– Он ведь взял отпуск, не так ли?

– Отпуск не длится вечно. Успеет ли он закончить свои игрища в этот срок?

– Не успеет – тогда и будем разговаривать, а пока не вижу смысла возмущаться, – рассудил Дмитрий.

– Это его жизнь.

– И я не позволю Леону ее разрушить, но пока все под контролем.

– Ладно, развлекайтесь, все равно я не могу вложить ни грамма ума в ваши пустые головы, – отмахнулась Лидия. – Только, Дима, запомни… Если я узнаю, что вы с братом меня дурите и у Леона появилась другая женщина, я вам обоим глотки перегрызу. Обещаю.


Глава 3
Джек

В кафе были высокие окна – от пола до потолка, за окнами мелькали люди, а за столиком кафе сидела женщина, мало похожая на Анну Солари, которую Леон видел в загородном доме. Он едва узнал ее, и, если бы она не махнула ему рукой, он бы и вовсе прошел мимо.

Сейчас, при свете пасмурного дня, ее кожа казалась темнее, ее лицо обрамляли черные волосы – парик, но отличный. Строгая геометричная форма каре придавала ее чертам угловатости, жесткости даже, а отсутствие косметики и очки в крупной оправе делали ее образ почти бесполым. Ее тонкая фигура скрывалась в свободном деловом костюме, стилизованном под мужской и лишь размером доказывающем, что она не утащила его из чьего-то шкафа. Обе руки Анны скрывались в тонких черных перчатках, поверх одной из которых были надеты дорогие часы.

– У меня такое ощущение, что я пришел на встречу со своим адвокатом, – усмехнулся Леон.

– Район такой. Я в нем гармоничней, чем ты.

Это она подметила верно: они встретились в кофейне, ценник которой заставил бы стыдливо краснеть рестораны. Вокруг сидели люди в модных костюмах, в очках, с портфелями, и Леон в своей кожаной куртке и джинсах как раз смотрелся гостем из иного мира. Впрочем, не настолько, чтобы на него указывали пальцами или в ужасе бежали прочь.

Он не любил такие места: слишком богемно, слишком много пафоса. Однако сейчас им необходимо было встретиться именно здесь.

– Ты всегда маскируешься под местность, хамелеон? – поинтересовался он.

– Обычно это работает. Ты ведь нашел, кому принадлежала почка, не так ли?

– Возможно. Или я выманил тебя на встречу, чтобы уговорить помочь мне, несмотря на то что я ничего не нашел.

– Нет, – покачала головой Анна.

– Вот так просто – нет?

– Конечно. Ты слишком гордый, чтобы просить. Да и потом, если бы ты не нашел донора, ты бы и сам признал, что вести охоту нет смысла. Но ты нашел.

Леон кивнул и достал из рюкзака папку с файлами. Официантка, проходившая мимо, презрительно покосилась на канцелярского вида картонную папку, которая на безупречной глянцевой поверхности столика смотрелась грязным пятном, но ничего не сказала.

Анну папка не смутила, как не смутили ее и жуткие фотографии, хранившиеся внутри. Любая знакомая Леону женщина, начиная с Лидии, уже откинула бы эти снимки в ужасе и назвала его извращенцем. Но для Анны Солари они были тем же, чем и для него: улика, и ничего личного.

– Рассказывай, – бросила она.

– Там все написано.

– Читать я буду дольше, и это будет странно: я читаю, а ты молча пялишься на меня.

Она не сказала, что ему просто хочется рассказать, но наверняка поняла это. Догадаться несложно: рассказ об успехе был своего рода трофеем, а никто не прячет трофеи в темный угол.

– Если честно, сначала твоя идея показалась мне бредовой, – начал Леон. – Если бы кто-то нашел труп женщины с вырезанной почкой, хоть месяц, хоть год назад, отыскать данные об этом было бы несложно. А тишина указывала, что ничего не было.

Но он все равно перепроверил, хотя результат оказался предсказуемым: ничего. Леон заглянул на год в прошлое, проверил и Москву и Подмосковье, однако загадочных смертей с исчезновением органов просто не было.

– Знаешь, у меня даже мелькнула мысль, что трупа не было, что он просто похитил где-то донорскую почку.

– Зря мелькнула, – покачала головой Анна. – Он не вор, он – убийца. Ты должен понимать вот что: убийство в его сознании – не преступление, а воровство – преступление, которого он будет избегать, потому что оно ниже его достоинства. Он пользуется первобытным правом охотника на добычу.

– Кто-то должен намекнуть этому первобытному, что у нас тут двадцать первый век кое-как настал! Ладно, запомню, но тогда я этого не знал, так что поискал дела о похищении органов, но таких дел не было.

Леон старался показать, что все это было не так уж сложно – сел выпить чашечку кофе, а между делом пролистал архивы. На самом деле, ему пришлось работать больше суток, да и то с доступом к файлам, о которых ему после увольнения из полиции полагалось забыть.

Лидия, конечно же, отнеслась к этому без понимания. Она попыталась устроить скандал, однако Леон умел ставить ее на место. Она попробовала порыдать, но, сообразив, что и это не поможет, заперлась в спальне и пригрозила покончить с собой; скоро оттуда послышался звук работающего телевизора.

Лидия с собой так и не покончила, а он продолжил работать.

У Леона оставалось всего два варианта: или тело жертвы так и не нашли, или оно было в таком состоянии, что потерю органа просто никто не заметил. Он решил начать проверку со второго варианта – и тут ему неожиданно улыбнулась удача.

Анна достала из папки портретное фото и положила его перед собой, внимательно рассматривая.

– Это она?

– Да, – подтвердил Леон. – Диана Жукова, тридцать шесть лет. И ты была права, ее дело было закрыто.

Со снимка на них смотрела ухоженная женщина, выглядевшая заметно моложе своих лет. Она, красивая от природы, умела себя подать, и чувствовалось, что за эти тридцать шесть лет ей не пришлось столкнуться ни с серьезными испытаниями, ни с изнурительной работой.

Она была чуть ли не противоположностью Валентине Сурковой – потрепанной и состарившейся раньше срока. Они не были ничем похожи, и это ставило в тупик: Леон всегда верил, что маньяки выбирают себе похожих жертв. А между этими что общего? То, что обе они женщины?

Диана Жукова жила в центре города, отлично зарабатывала, постоянно мелькала на светских вечеринках. Правда, когда она пропала, все это оказалось не так уж важно. Одни ее друзья думали, что она просто на другой вечеринке, другие верили, что Диана все бросила и улетела на курорт, водилась за ней такая привычка.

Она была яркой и пестрой, как бабочка, но… кто отличит одну бабочку от другой? Кто вообще видит между ними разницу? Диану многие знали, и желающих приветствовать ее условным поцелуем в щечку, изображающим дружбу, хватало. Но когда она вдруг пропала, никто из ее мнимых друзей и не подумал подавать заявление.

– Кто в итоге обратился в полицию? – спросила Анна.

– Директор магазина, принадлежавшего ей. Благодаря ей мы знаем, что Жукова исчезла за два месяца до убийства Валентины Сурковой.

Полиция приняла заявление и даже попыталась искать Диану, но быстро расслабилась. Все, с кем беседовали следователи, твердили одно и то же: она не пропала. Она просто развлекается, это же наша Дианка! Вы сейчас тут носитесь, переживаете, а она где-нибудь на Гоа или среди улочек Амстердама. А что? Может себе позволить, скоро вернется!

Но Диана не вернулась, а нашлась, и не на Гоа, а в собственной искореженной машине у загородной трассы через месяц после своего исчезновения. Эксперты установили, что, садясь за руль, Диана была мертвецки пьяна. Она гнала на нереальной скорости, такую не каждый самолет разовьет. В итоге она, конечно же, не справилась с управлением и вылетела в кювет. Машина оказалась так изломана, так искорежена, что от тела водителя мало что осталось.

– Верхнюю часть тела еще можно было опознать, лицо худо-бедно сохранилось, – пояснил Леон. – Нижнюю половину перемололо так, что многие органы оказались разорваны.

– Разорваны, – повторила Анна. – Как удобно, если нужно скрыть, что одного из них недостает.

– Да, там все было в кашу, с которой никто не собирался возиться.

– Да и зачем, если все очевидно? Пьяная баба где-то шаталась… сколько?

– Месяц.

– Месяц шаталась, наверняка пьянствовала, села за руль – и вот результат. Виновата она, и хорошо, что больше никто не пострадал, дело закрыто. Ты уверен, что почка принадлежала Диане Жуковой?

– Мой брат уже все проверил, он связался с экспертом, проводившим вскрытие. Да, это точно ее.

– Но почка, очевидно, была удалена до аварии, и все сходится, – задумалась Анна. – Она погибла как раз месяц назад. Где она была за месяц до этого – тот еще вопрос, но нам пока важно другое.

– Нам много что тут важно, и мне просто любопытно, что именно привлекло тебя.

– Точность расчета. Как и в случае с Тиной, он все учел, все сложил так, как было выгодно ему. Он не оставил ни следа, ни намека на себя. Он заставил всех проглотить ту версию, которую он испек.

– А еще он неплохо разбирается в машинах, – добавил Леон. – Он знал, в каком состоянии должна быть машина, в каком – тело, чтобы все это не выглядело подозрительным. Что думаешь? Ты же у нас эксперт! Ты сказала, что если найдется вторая жертва, это будет твое дело.

– Я от своих слов и не отказываюсь, – еле заметно усмехнулась Анна. – Скажу больше: я бы не отказалась от этого, даже если бы ты не продолжал расследование, просто справлялась бы без тебя. Но с тобой перспективней. Итак, у нас две жертвы. Подозреваю, что это еще не все, но две – это уже много, это пусть и короткая, но цепь. Чтобы узнать его, мне нужно узнать их. С Тиной все более-менее ясно, а эта Диана… она мне пока непонятна.

– Да уж, разбежка у него нехилая – от бизнес-леди к уличной проститутке!

– Нет. Все может быть не так, как тебе кажется. Поэтому мне и нужны сведения о Диане.

Леон бросил быстрый взгляд на часы.

– Будут через пятнадцать минут.

– Хм?

– Я связался с той самой дамой, которая подала заявление. Магазин находится на этой же улице, она подойдет к нам в обед.

Анна не была удивлена, она лишь спокойно кивнула:

– Да, я догадывалась.

Тут уж Леон не выдержал:

– Как о таком можно догадаться?!

– Не о том, что ты позовешь конкретно ее, не переоценивай меня. Но я предполагала, что мы здесь ради встречи с кем-то еще. Ты бы добровольно в такое кафе не пошел.

И снова она его раскусила – Леон терпеть не мог подобные места. Все эти чашечки странной формы, непомерно большие тарелки, на которых лежали крошечные пирожные, все эти девочки, фотографирующие все, что собирались съесть или выпить. Нет, это никак не вязалось с его представлением о подходящей атмосфере для разговоров.

Однако эти же девочки с камерами, бесконечно длинными ногтями и массивными губами были главными клиентами магазина, принадлежавшего Диане Жуковой. Они давали ей деньги, позволявшие ей по первому капризу сорваться и улететь в Италию. И судя по тому, как жила Диана, бизнес процветал.

Но сама она скорее порхала где-то рядом, дела Диана не вела – это было слишком скучно для нее. Документы и рутину взяла на себя Ольга Махновец, единственный человек, которого обеспокоило исчезновение Жуковой, который вообще придал значение тому, что она исчезла!

Ольга появилась точно в назначенное время. Леон знал, что она чуть старше Дианы, а выглядела старше на целую жизнь. Дорого одетая, но не такая холеная, уставшая, с заметными даже сквозь макияж мешками под глазами, она была далека от гламурной жизни барышень, увлекающихся мехами, для нее красивая жизнь других была работой.

Леон поднялся ей навстречу, отодвинул для нее стул, приглашая присесть, быстро показал ей удостоверение. Ольга вряд ли была из людей, способных распознать, что оно ненастоящее, но рисковать он не хотел.

– Леонид Аграновский, мы с вами беседовали по телефону, – представился он.

Анна, к его удивлению, тоже показала удостоверение, причем так же ловко, как он – вроде как официально, но достаточно быстро, чтобы никто ничего не прочитал.

– Елена Мыслицкая, я из прокуратуры, – заявила она.

– Из прокуратуры? – удивилась Ольга. – Все настолько серьезно? Мне сказали, что смерть Дианы была несчастным случаем…

– Есть основания полагать, что в расследовании были допущены грубые ошибки, – невозмутимо пояснила Анна. – Пока рано что-то утверждать, мы проводим проверку. Вы можете стать главным свидетелем.

– Могу? А сейчас я не свидетель?

– Это неофициальный разговор, – поспешил успокоить ее Леон. – Следствие только начинается, все, что вы скажете здесь, останется между нами. Помогите создать общую картину того, что случилось с Дианой на самом деле, и позже вас официально вызовут на допрос.

– Это я могу, – согласилась Ольга. – Потому что мне тоже кажется, что никакой это не несчастный случай.

Леону не слишком нравилось, что Анна затеяла свою игру, не посоветовавшись с ним – даже не предупредив его! Однако он легко смог влиться в эту игру, и ему было приятно чувствовать, что он все еще в форме.

Так что теперь Ольга, сидящая напротив них, и правда видела перед собой серьезную, сухую, а оттого явно настроенную на справедливость сотрудницу прокуратуры и добродушного, достойного доверия полицейского, который определенно был на ее, Ольги, стороне.

– Вы считаете, что Диану могли убить? – строго спросила Анна. – У нее были враги?

– Я не знаю… Я вообще мало что о ней знаю. Но для нее это нормально, такая скрытность была частью ее профессии.

– С каких пор владелицы меховых салонов работают, как британская разведка?

– Я говорю о другой ее профессии, – многозначительно произнесла Ольга.

– Это какой же?

– Да ладно, не делайте вид, что не догадались! У Дианки была трехкомнатная квартира в центре, машину она меняла раз в год, когда ей цвет надоест, а если ей хотелось новое платье, она отправлялась на показ в Милан. Это вам ни на что не намекает?

– У нее бутик в престижном районе, причем довольно известный, – указала Анна.

Но Ольга лишь рассмеялась – и в этом смехе было что-то невеселое и злое.

– Ой, да перестаньте вы! Я этому чуду торговли больше пяти лет отдала, я прекрасно знаю его потенциал. Когда я пришла, там полный бардак был – с документами, с бухгалтерией, да со всем! Дианка ничем не занималась, максимум, что она могла, – это выбрать, какие шубы будут продаваться. Я кое-как разгребла эту конюшню, и сейчас бутик позволяет платить зарплату персоналу, мне, Диане на счет что-то капало… Но этого не было бы достаточно для того образа жизни, который она вела. Знаете, я никогда никому не говорила об этом, когда она была жива, но… сейчас-то, наверное, уже можно?

– Можно и нужно, – подтвердил Леон. – Только так мы сможем узнать, что с ней случилось на самом деле, важна любая деталь.

Диана Жукова прибыла в Москву, когда ей не было и восемнадцати. Родителям она заявила, что отправляется учиться – но, конечно же, не поступила. Зато всем в родном городе сказала, что поступила, чтобы ей не задавали лишних вопросов, потому что к этому моменту она нашла способ остаться в столице.

Она была удивительно красива – великолепная фигура, стройная, но без модной ныне худобы, нежное кукольное лицо, воздушные льняные кудри. Диана смотрелась ангелом и быстро наловчилась вести себя как ангел, кокетливый и невинный. Собственно, тогда она и была невинной, но достаточно сообразительной, чтобы продать это преимущество, а не потерять на какой-нибудь узкой кровати студенческого общежития «по любви».

Она нашла себе богатого покровителя. Женатого, но Диане так было даже удобней – она и не хотела связывать всю свою жизнь с немолодым уже москвичом. Он купил ей небольшую квартирку, оплачивал ее счета, даже возил с собой за границу – так она впервые увидела океан. Но при этом он дал молодой любовнице понять, что и у его щедрости есть граница, пересекать которую нельзя.

Поначалу Диану это устраивало, а когда она захотела большего, она просто рассталась со своим почитателем и стала искать нового. Ничего личного, просто работа – так она к этому относилась. Она ходила по дорогим вечеринкам, презентациям и выставкам, как иные ходят по собеседованиям, присматривалась, показывала себя, пока не нашла то, что нужно.

Ее новый обожатель был иностранцем, работающим в России, в Москве он бывал от силы три месяца в год. Эти месяцы Диана превращала в такую сказку, что он исправно перечислял ей деньги в любое время, помог сменить однушку на шикарные трехкомнатные апартаменты и не слишком интересовался, насколько она ему верна. Так Диана занималась «любимым делом», а заодно и заводила себе по-настоящему привлекательных любовников.

Но, к ее немалому сожалению, иностранец погиб на родине, и ей пришлось снова выставлять себя на аукцион. На этот раз поиск затянулся на полгода, прозвучал первый тревожный звоночек. Диана все же нашла очередной источник дохода, однако ей пришлось признать, что она не молодеет. Чтобы не потерять былые позиции, ей нужна была новая роль – роль состоявшейся бизнес-леди, хозяйки своего дела, так она получила бы уважение, которое открыло бы ей двери в определенные круги.

Она попросила своего покровителя о помощи, он не стал отказывать. Он привык к тому, что любовницы клянчат у него квартиру, а у Дианы квартира как раз была. Купить ей бизнес оказалось дешевле.

Вот только бизнес-леди из Дианы, которая дальше школьного образования не продвинулась, получилась сомнительная. В первое время она, полная энтузиазма, еще пробовала справляться самостоятельно. Но когда до нее дошло, что дело разваливается, она решила передать магазин кому-то другому, достойному доверия, однако не способному стать ей соперником.

Так она перевезла в Москву Ольгу Махновец, свою бывшую школьную подругу. Та шла по жизни другим путем: стала экономистом, вышла замуж, родила дочь, потом развелась – получила свое «как у всех» по меркам небольшого городка. Ольга жила неплохо, но совсем небогато, поэтому предложение Дианы приняла с радостью.

После приезда в Москву ей действительно досталась жалкая пародия на бизнес с хамоватым персоналом и уничтоженной бухгалтерией. Но Ольга трудностей не боялась, она привела дела в порядок и даже превратила полуразвалившийся магазин в модное местечко.

В следующие годы обеих все устраивало. Ольга вела бизнес как свой, Диана не вникала в скучные для нее подробности и, числясь хозяйкой магазина, почти там не бывала.

– Она забегала в дни, когда привозили новую коллекцию, – пояснила Ольга. – Присмотреть, не подойдет ли ей какая-нибудь шубка. Ну, и иногда она заставляла меня устраивать презентации для журналистов, чтобы помелькать перед ними.

– Зачем? – спросил Леон.

– Думаю, чтобы показать всему миру, чем она занимается и откуда у нее деньги. Не думаю, что это ее инициатива, скорее, этого требовал ее «папик». Ему было важно, чтобы Диана казалась самостоятельной успешной женщиной, тогда уменьшались шансы того, что ее свяжут с ним.

– Он был женат?

– И жена, и… того. – Ольга показательно указала пальцем вверх. – При должности. Но с ним у Дианы все было хорошо. Она не брала из кассы магазина ни копейки, ей это было и не нужно, деньги у нее водились. Вся ее жизнь – это он, подарки от него… Она со мной не откровенничала, но как-то обмолвилась, что эта связь еще лет пять протянет, настолько им было хорошо вместе. А потом случилось… вы знаете что.

Все это время Леон наблюдал за ней, пытаясь понять, врет она или говорит правду. Похоже, Ольга не лукавила: они с Дианой Жуковой не были подругами, но ей было искренне жаль погибшую приятельницу.

– Могла ли она так умереть? – задумчиво продолжила Ольга. – Да, наверное, могла. Дианка была за рулем много лет, гоняла очень уверенно и была из тех, для кого существует понятие «не такая уж я и пьяная». Несколько лет назад она уже попадала в аварию, правда, не такую серьезную, тогда все обошлось. А теперь… когда мне сказали, что она разбилась насмерть, я поверила в это.

– Но не похоже, что вы шокированы продолжением расследования, – отметила Анна.

– Да потому что было в этом деле что-то странное… Не очевидное, а, знаете… будто вызывающее подозрения.

– По-настоящему Диану, думаю, знали только вы, – напомнил Леон.

– Насколько это вообще было возможно.

– И заявление подали только вы. Так что, если вам что-то показалось подозрительным, говорите.

– А кто еще стал бы ее искать? – вздохнула Ольга. – Ее любовник? Я вас умоляю! Нет, возможно, он и искал ее своими способами, но он никому не позволил бы узнать об этом. Хотя, скорее всего, не искал. У Дианки действительно была привычка все бросать и уезжать: на месяц, два и даже три. Думаю, вам говорили об этом. Возможно, и ее покровитель поверил, что она уехала, а когда ему сказали, что она разбилась, поверил в это. Станет он разбираться, как же!

– Все поверили, а вы – нет, раз пошли в полицию?

– Было непросто, скажу честно. Я опасалась, что Дианка разозлится на меня за то, что я привлекла к ней такое внимание, что вообще уволит – а мне работу терять нельзя, у меня дочь!

– Так почему вы решились? – поторопила ее Анна.

– Потому что слишком уж странно она вела себя перед исчезновением. Дианка – человек жизнерадостный, оптимистка… была. До сих пор сложно говорить о ней в прошедшем времени… Так вот, она со всем предпочитала справляться с улыбкой, но во время нашей последней встречи она была очень мрачной.

– Испуганной?

– Скорее, злой.

– Зачем вы встречались? – уточнил Леон.

– Она сама приехала в бутик без предупреждения, хотела переговорить со мной. Спрашивала, не рассказывала ли я о ней, не приходил ли кто-то интересоваться ею. А я что могу сказать? Не было, конечно! Я тогда решила, что это у них с покровителем какие-то свои дела, которые меня не касаются. А потом она пропала… Дальше вы знаете.

Образ Дианы Жуковой действительно оказался не совсем таким, как ожидал Леон. Он представлял бизнес-леди, а получил содержанку. Зато теперь сходство между ней и Валентиной Сурковой становилось все более очевидным.

Ольга вдруг забеспокоилась:

– Послушайте… Вы сказали, что будете вызывать меня на допрос. Это правда?

– Пока сложно сказать, в зависимости от того, как пойдет проверка, – ответила Анна. – А что?

– Я бы не хотела нигде мелькать!

– Почему?

– Вдруг это связано с ее покровителем? – прошептала Ольга. – Я не знаю его имени, но Дианка намекала, что это такой человек… такой человек… вы не представляете! Что, если это он избавился от Дианки? Нет, мне такие враги не нужны, я против него ни слова не скажу! Дианку мне безумно жалко, но моя жизнь и мой ребенок мне дороже.

– Учтем, – кивнул Леон. – Возможно, вас и не будут вызывать на допросы. Но высока вероятность, что ее, как вы говорите, покровитель не имеет к этому никакого отношения.

* * *

Всегда ищи подобное – этот принцип еще никогда не подводил Анну Солари.

Невозможно понять маньяка так легко и просто, лишь взглянув на одну из его жертв. Зато велик соблазн придумать сотню небылиц о нем, и каждая из них будет смотреться более-менее правдоподобно. Он убивает женщин, потому что у него была властная мать? Почему нет! Он ненавидит проституток, потому что у него проблемы с сексом? Запросто! Он забрал почку, потому что он – каннибал? Все возможно!

Нет, это не дело, обилие теорий было так же бесполезно, как и полное неведение. Опыт научил Анну, что каждый серийный убийца – это зверь нового вида. Его преследователи – это первооткрыватели, которым предстоит не понять мышление зверя, а догадаться, с чем они имеют дело.

Поэтому Анна использовала те же инструменты, которые использовал бы путешественник, впервые попавший в неведомые джунгли. Она смотрела на своего нового зверя и пыталась найти сходство между ним и уже известным. Это вполне могло привести ее к ошибке, и тогда пришлось бы все начинать заново. Но это было все равно лучше, чем фантазировать над его биографией.

Теперь ей предстояло понять, на кого похож убийца Валентины Сурковой и Дианы Жуковой. Зная это, она могла бы сравнить его с кем-то другим, вспомнить, как поймали того убийцу, и использовать те же методы. Итак, кто он?

Он – убийца без жалости.

Он выбирает проституток. С Валентиной Сурковой все понятно, ее профессия не оставляет сомнений. Но ведь и Диану Жукову тоже можно назвать проституткой, если задуматься: она продавала свое тело за деньги. Только тут есть нюанс… Анна знала, что чаще всего маньяки нападают на проституток, ненавидя не конкретно их, а всех женщин вообще. Просто жрицы любви были самыми доступными, беспомощными и незащищенными из всех представительниц прекрасного пола. Покупая их, серийный убийца оправдывал сам себя тем, что они уже падшие, грешные и, в его мире, достойные смерти. Но Диана Жукова была не такой, он пошел на немалые усилия, чтобы уничтожить именно ее, хотя у него наверняка нашлась бы жертва попроще. Значит, именно в его случае все дело не в женщинах вообще, а именно таких женщинах – тех, чья цена измеряется деньгами.

Он неплохо образован. Обычный псих не разобрался бы в анатомии, не сумел бы подстроить операцию, не замел бы следы. Для этого недостаточно житейской смекалки, нужен доступ к знаниям. Получается, если он и молод, то не слишком, но вряд ли стар.

Он не рвется к славе. Наверняка он таился в тени не один год и привлек к себе внимание лишь тогда, когда это было нужно для грандиозного убийства. Даже давая волю своей ярости, он сохраняет контроль.

Он не боится крови, но вот как он относится к сексу? Похоже, изнасилование как таковое его не интересует. Да и зачем ему это? Он проводит своих жертв через нечто гораздо более интимное и жуткое – он отнимает у них части тел, а потом и их жизнь. Нет, изнасилование для него, скорее всего, – это примитив, это грязь, в которой он не хочет мараться.

На кого же он похож?..

– Джек, – прошептала она.

И как только она произнесла это вслух, все стало на свои места. Детали складывались идеально, как пазл, кусочек к кусочку, но Анну такое единство совсем не радовало. Потому что версия, которая у нее складывалась, была невыгодна ей и Леону. Настолько невыгодна, что хотелось просто закрыть глаза, притвориться, что она упустила это сходство, и начать поиск заново.

Но нет, она так не могла – она никогда не позволяла себе простые пути. Возможно, она и правда ошиблась, и это вскроется позже. Однако сейчас, прямо сейчас, ей нужно было принять эту версию и работать с ней.

Она говорила тихо, однако Леон, сидящий рядом с ней, все равно услышал.

– Что?..

Они ехали в его машине – она настояла, чтобы так было. Ее временный напарник был любопытен Анне, ей нравилось наблюдать за ним, и он был чуть ли не большей головоломкой, чем это дело. По крайней мере, до тех пор, пока она не вспомнила Джека…

Но Джек пока был всего лишь теорией, а мужчина, сидящий за рулем, – настоящим. Она хотела, чтобы вел он, потому что по манере управления машиной можно узнать больше, чем по тщательно продуманному резюме. Хотя для Анны эта поездка не стала открытием, она лишь получила подтверждение того, о чем догадывалась с первой встречи.

Он определенно был умен, но ей еще предстояло определить насколько. Зато она уже была уверена в его удивительной способности к концентрации. Леонид Аграновский замечал все вокруг, оценивал скорость, расстояние, освещение с точностью компьютера, выбирал, как отреагировать, и предельно точно управлял каждым движением своего тела. Собирая информацию о нем, Анна выяснила, что он служил в армии – и долго, он был контрактником. Только вряд ли он научился этому, скорее, военное дело просто развило врожденный дар.

Еще он был из тех, кто управляет и принимает решения, а не из тех, кто выполняет. Анна видела это, да еще и поддразнивала, заставляя играть по ее правилам, однако настоящего соперничества с ним она не чувствовала. Она давно уже ни с кем не соревновалась и не пыталась доказать, что она лучше, ей это было просто не нужно.

Самым важным для нее было то, насколько он подходил для охоты за неведомым зверем, – а он подходил идеально. Он был силен: высокий, подтянутый, хорошо тренированный. Да и потом, если в теории Ломброзо был хоть какой-то толк, по ней Леон стал бы противоположностью преступнику – сверхчеловеком. Сам Ломброзо искал совсем не такого человека, поэтому не дал ему названия, но кто еще окажется естественным врагом маньяка? Анну эта мысль несколько забавляла – однако не настолько, чтобы не воспринимать ее всерьез.

У ее спутника было привлекательное лицо, быстро обращающее на себя внимание, а многих заставляющее засматриваться на него, Анна такое легко замечала. Симметричные черты, высокий лоб, челюсть четко очерченная, но не квадратная, нос аккуратный и тонкий, скулы высокие, не грубые. Редкий насыщенно-голубой оттенок глаз делал его взгляд пристальным, смущающим тех, кто был к нему не готов, а вот Анне он как раз нравился, в нем она видела вызов. Сходство с убийцей Ломброзо было разве что в угольно-черных волосах, однако приговор, вынесенный по такой черте, отправил бы за решетку большую часть населения Земли.

Нет, Анна не видела в нем ни убийцу, ни вора, ни насильника, причем не только по трудам Ломброзо, в которые она не слишком верила, а в целом. Но она видела в нем хищника, это интриговало ее – и делало Леона достойным соперником для их зверя. Ей было любопытно, к чему это приведет, она с таким не сталкивалась.

Однако теперь, когда она выбрала для этого маньяка прообраз, Анна начинала сомневаться: а хватит ли Леона на такое существо, каким был Джек?

– Я просто подумала о том, кто он, кем может быть.

– Кто, подозреваемый? – оживился Леон.

– Не в том смысле, который в это слово вкладываешь ты.

– Э-э… а в каком же?

Навигатор показывал, что ехать им еще около двадцати минут, а значит, время для разговора было.

– Он похож на Джека-потрошителя.

– На Джека-по… Так, стой, это тот лондонский чувак в цилиндре?

– Ты мыслишь стереотипами, но – да, это тот самый «чувак».

– Он здесь при чем? Он же чуть ли не из Средневековья!

– Он охотился в конце девятнадцатого века, – указала Анна.

– Охотился… вот как ты это называешь?

– Они все охотятся.

– Так при чем здесь он? – повторил Леон. Он то и дело переводил взгляд с дороги на нее и обратно.

– Лично он, понятное дело, ни при чем, потому что он давно мертв. Но я искала прообраз для нашего убийцы, и лучше всего подходит Джек-потрошитель.

– Зачем ты вообще это делаешь?

– Потому что понять зверя, совсем ничего о нем не зная, невозможно, нужно хоть чем-то руководствоваться. Тут нужен прообраз – серийный убийца, который, если судить по поступкам, действовал так же, как он, или похоже.

– А это точно научный метод? – фыркнул Леон.

– Это мой метод, и мне его достаточно. Так вот, я искала убийцу, с которым у этого психа может быть сходство. Установив такое сходство, можно было бы использовать для его поимки те же способы, с помощью которых поймали прообраз.

– Я, конечно, не эксперт, но… Джека-потрошителя вроде не поймали?

– Вот именно.

Поэтому Анне и не нравилась ее собственная теория, но отходить от нее она не собиралась – это было бы слабостью.

Леон относился к этому с явным сомнением, которое даже не пытался скрыть.

– Ну и что нам дает твой «Джек»?

– Пока – ничего, а после – увидим. Для начала давай посмотрим, что нам оставила Диана Жукова – мы, похоже, прибыли.

Участок дороги, на котором нашли машину и тело Дианы, теперь казался самым обычным, мимо него можно было проехать, ничего не заметив, и лишь выцветший букет искусственных цветов, примотанный к дереву, напоминал о том, что здесь оборвалась чья-то жизнь.

Леон остановил машину на обочине, и Анна вышла первой. Место было удивительно тихое: поля и леса, до ближайших деревень – не меньше получаса езды, да и машины тут появлялись не так часто. Тот, кто хорошо знал эту дорогу, без труда вычислил бы момент, когда она совсем пустынна.

В кювете у обочины легко угадывалась проплешина: вокруг нее растения были буйными, а там трава только-только восстановилась. Машина, упавшая вниз, взрыла землю и навсегда застыла между камней.

Анна прекрасно понимала, что важных улик они здесь не найдут. Но ей важно было осмотреть это место, представить, как действовал их зверь. Как он доставил сюда машину? Была ли Диана в тот момент жива? Как произошла авария?

Леон, похоже, размышлял о том же, что и она. Остановившись на краю дороги, он оглянулся по сторонам и заметил:

– Не думаю, что он мог бы устроить аварию.

– В смысле?

– Сначала я решил, что он устроил саму аварию: напоил Диану, усадил за руль, сделал все, чтобы машина ехала прямо до самого слета в кювет. Но посмотри на это место!

Она посмотрела – и лишь сейчас поняла то, что он разглядел сразу. Однако Анну это не оскорбило, она и сама заметила, что Леон поразительно внимателен в деталям.

– Здесь негде было так разогнаться, – сказала она. – Чтобы вот так оказаться в кювете, Диане нужно было выкрутить руль в сторону.

– А она этого сделать не могла – или не захотела бы, в каком бы состоянии она ни была. Он не устраивал аварию, он просто идеально построил декорации.

Леон не стал продолжать, но это оказалось и не нужно, Анна и так видела, к чему он клонит. Да, в этом есть смысл… Их зверь не мог полагаться на случайность: что, если авария не уничтожит тело жертвы так, как ему нужно? Поэтому он обработал и тело, и машину, а потом доставил их сюда.

Это было намного сложнее, чем просто разбить автомобиль. Ему потребовалась бы специальная техника… Хотя чему удивляться? Он без сомнений отдал умирающей проститутке десять тысяч долларов, он богат, он может получить все, что нужно.

– Знаешь, это место может быть важнее, чем я думал, – насторожился Леон.

– Ты считаешь, что он проводил подготовку здесь, прямо на дороге? Нет, не может быть, слишком опасно, – покачала головой Анна.

Трафик на этом участке был не слишком оживленным, но машины здесь все равно проезжали, это не американская пустыня, где вся жизнь представлена потерявшимися год назад туристами и двумя грифами. Он не стал бы так рисковать: его могли увидеть, и тогда ему пришлось бы избавляться от нежелательных свидетелей, а это, скорее всего, проблема: в его системе ценностей было оправдано убийство проституток и никого другого.

Однако Леон не собирался отступать:

– Машину он, понятное дело, уродовал не здесь. Но тело – наверняка где-то поблизости.

– С чего ты взял?

– До того, как мы сюда отправились, я говорил об этом с братом: жива она была или мертва? Мне казалось, что если бы она умерла при удалении почки и лежала непонятно сколько часов мертвой, это заметили бы, даже не присматриваясь. Дима со мной, в общем-то, согласился. Он считает, что она могла быть за рулем уже мертвой, но смерть все равно должна была наступить незадолго до аварии. И если бы он вез сюда просто мертвое тело – это одно.

Вот теперь Анна сообразила, к чему он клонит.

– Но в таком состоянии, как ее нашли, он бы не доставил сюда тело?

– Ему нужно было вести подготовку на месте, – кивнул Леон. – Да так, чтобы вокруг не осталось лишней крови.

Рядом с дорогой было не много мест, которые подходили для такого жестокого плана. Можно было, конечно, предположить, что убийца устроил расправу в собственной машине, на которой доставил сюда тело. Но тогда он получил бы автомобиль, полный крови, а кровь очень тяжело удалить, окончательно – почти невозможно.

Нет, гораздо проще было сделать это в небольшом леске, подступавшем вплотную к месту аварии. Когда тело было готово, убийце оставалось лишь перенести его в машину, уже спущенную в кювет, и правильно разместить. Ему все равно пришлось было полагаться на удачу – отчасти. Но при таком раскладе роль фортуны в его судьбе была не слишком велика.

Леон направился к лесу первым, Анна последовала за ним. Вряд ли убийца оставил за собой следы – а если бы и оставил, вряд ли они сохранились. С тех пор шли проливные дожди, палило солнце, дули ветры, и мелочь, упущенная их зверем, все равно была бы уничтожена. Но проверить все это стоило.

Лес казался поразительно милым и миролюбивым. Ровные полянки в тени молодых деревьев были идеальным местом для пикника. Гармоничное переплетение оттенков коричневого и зеленого, приправленное россыпью цветов, успокаивало, и сложно было поверить, что не так давно здесь полыхали алые пятна крови.

– Что именно ты надеешься увидеть? – поинтересовалась Анна.

– Сам не знаю… – угрюмо отозвался Леон. – Хоть какое-то доказательство того, что я угадал, пожалуй.

– Скорее всего, ты угадал.

– С доказательством было бы проще. У тебя есть хоть какое-то понимание твоего Джека. Если бы я точно знал, что угадал с этим, мне было бы проще верить, что я могу поймать его.

– Ты уже прошел дальше, чем все остальные.

– Этого недостаточно.

То, что для него этого было недостаточно, лишь подтверждало, что он станет хорошим охотником для такого зверя. Однако сам Леон этого бы не понял, и ей нужно было помочь ему. Только как?

На прямые улики надеяться не приходилось. Оглянувшись по сторонам, Анна заметила кое-что стоящее. Она подошла к одному из деревьев и кивнула на ствол.

– Что ты видишь? – полюбопытствовала она.

– Дерево. И не думаю, что оно готово дать показания!

– Да, но повод присмотреться к нему внимательней все равно есть.

Леон бросил на нее недоверчивый взгляд, но к дереву все же подошел.

По золотистой коре мельтешили маленькие черные точки насекомых – в основном муравьев, но попадались здесь и мошки. На других деревьях такого скопления не было, и Анне это говорило о многом. Она ожидала, что сейчас ей придется пояснять и отвечать на вопросы, но Леон все понял сам.

– Тут была кровь!

– И много крови, – подтвердила Анна. – Мы ее не видим, потому что дождь смыл почти все, что было. Но в трещинах коры осталось достаточно частичек, чтобы привлечь эту гоп-компанию.

– Нет доказательств, что это кровь Дианы.

– Никаких, и на анализ экспертам мы тут не наскребем. Но ты и сам знаешь, что это скорее ее кровь, чем не ее, не бывает таких совпадений. А значит, ты не ошибся. Если я права и он похож на Джека, ты не поймаешь его, я его не поймаю – по отдельности. Но если мы будем работать вместе, что-то, возможно, и получится.

* * *

Каштанчик старалась играть подальше от мамы и Тощего, особенно на пляже. Это она приходила сюда строить замки, собирать ракушки и чудесные гладкие камешки. Они искали на пляже отдаленный уголок, чтобы миловаться. Каштанчик уже не помнила толком, кто научил ее этому слову, да и не знала, что именно оно означает. Но она была твердо уверена, что именно оно лучше всего отражает то, что делали мама и Тощий.

Они любили ходить рядом, держаться за руки, ворковать, как голуби на балконе, и нести всякую сюсюкающую чушь. Совсем как в детском саду! Каштанчик, которая с гордостью думала о поджидавших ее средних классах, считала это глупым.

Иногда у нее из-за спины доносились какие-то странные чмокающие звуки, шум шутливой борьбы и смеющийся голос мамы:

– Да ну, перестань, сумасшедший, здесь же ребенок!

Каштанчик только снисходительно закатывала глаза, как взрослая рядом с карапузами. Она никогда не оборачивалась на них и продолжала играть дальше.

Но сегодня ей было неспокойно. Сначала она даже не понимала почему: день был солнечным, море успокаивало ее своим шелестом, как и прежде, а она собиралась строить целый город из песка и ракушек. И все-таки что-то было не так… но что же?

Прошло немало времени, прежде чем она поняла: среди камней есть движение.

Эти камни и изгиб берега защищали их от большого пляжа, где сейчас было полно народу. Они устроились в стороне, и здесь было не так удобно, а в море так вообще не войти. Зато маме и Тощему очень нравилось тут миловаться, а остальное будто бы не имело значения. Зачем им море, если они есть друг у друга?

Они не первый раз забредали в этот уголок, и Каштанчик даже привыкла к нему. Она уже усвоила, что людей тут не бывает. Если кто и сворачивал в эту сторону, то, увидев маму и Тощего, прижимающихся друг к другу, они спешили уйти, иногда – покраснев, иногда – с шуточками.

Но в этот раз кто-то не ушел. Он держался в тени, таился среди камней, он наблюдал… Поначалу он был совсем незаметным, и Каштанчик улавливала его только боковым зрением. Тогда она сделала вид, что вернулась к игре, но продолжила наблюдать за камнями через упавшие на лицо пряди волос, которые выгорели на солнце и стали почти рыжими.

Ее трюк сработал: тот, кто таился среди камней, шагнул поближе. Он не случайно оказался здесь, он подсматривал за ней, мамой и Тощим! А теперь Каштанчик смотрела на него, и он ей совсем не нравился.

Это был взрослый дядька, невысокий и коренастый, весь какой-то бледный, с широким лицом и глазами навыкате. Жуткий тип! Каштанчик не знала, сколько ему лет, ей все взрослые казались одинаковыми – они или старые, или не очень. Этот был не очень, как мама и Тощий. На пляже было жарко, но он пришел в темной одежде, хотя он вспотел так, что его длинные взлохмаченные волосы липли к лицу.

Он весь был какой-то темный – одежда, волосы эти, глаза и круги под глазами… Он ничего не делал, просто пялился на них, но от этого Каштанчику становилось не по себе.

Она резко обернулась к взрослым, которые пришли с ней на пляж.

– Мам… – позвала она и запнулась.

Ну вот опять они, опять! Прилипли друг к другу и лижутся, противно же смотреть! Каштанчик смущенно поморщилась, а мама, заметив ее взгляд, тут же оттолкнула от себя Тощего, поправила платье и попыталась улыбнуться; получилось нервно и неубедительно.

– Что случилось, Каштанчик?

– Там… – Каштанчик снова посмотрела на камни, хотела указать на них, но обнаружила, что в этом больше нет смысла. В тени никого не было, Темный просто испарился.

– Что там? – спросила мама.

– Да уже… Показалось… Показалось, что собака!

– Ничего не бойся, маленькая, – засмеялся Тощий. – Пока я с тобой, тебя никакая собака не обидит!

Каштанчик только раздраженно фыркнула, но насмехаться над Тощим не стала – мама за такое ругалась.

Она и сама не могла понять, почему не рассказала им про Темного. Пожалуй, просто испугалась, что они осмеют ее: такая большая, а страшилки придумывает! Она ведь никак не могла доказать им, что он там был.

Да и какая разница, если был? Подумаешь, смотрел! Для себя Каштанчик решила, что это все-таки не важно. Посмотрел – и ушел, и больше уже не вернется, а значит, о нем вполне можно забыть.


Глава 4
Эмма Смит

Бумаги были повсюду. В тусклом свете настольной лампы они казались мягко мерцающими прямоугольниками, застилающими все вокруг: стол, диван и даже пол. Все это были копии, сделанные на плотной офисной бумаге, поэтому они смотрелись куда ярче и новее, чем первоисточники.

Леон всегда так работал – по крайней мере, пока он был следователем. Когда он принял сытую и спокойную должность начальника охраны, все стало иначе: на его клиента никто и не собирался нападать, вся его команда существовала скорее для видимости, никаких сложностей и вызовов в этой работе не было, и он откровенно скучал. А в полиции… да, там было поинтересней, и теперь ему предстояло снова вернуться к тому ритму, пусть и ненадолго.

Леону нравилось видеть перед собой всю картину. И он, и его брат умели замечать все детали одновременно, анализировать и находить среди них самую важную. Да, сейчас картина была большой и занимала собой всю комнату. Но это не отпугивало его – теперь, когда он почувствовал, что способен поймать убийцу, Леон не собирался отступать.

Джек, значит… Леон не слишком верил в эту теорию с Джеком-потрошителем, она казалась ему поверхностной. Какие могут быть параллели, если по делу убийцы Валентины Сурковой и Дианы Жуковой улик по-прежнему ничтожно мало? Но в чем-то Анна права: других вариантов все равно нет. Если ей так проще, пожалуйста, пусть считает его новым Джеком-потрошителем. Леон же просто называл его про себя «Джеком», чтобы хоть как-то обозначить его, придать этому существу форму, пол, возраст, сделать его трехмерным образом в своих теориях.

А потом поймать и посмотреть, насколько этот образ похож на настоящего убийцу. Это желание давало Леону силу, помогало разбираться с десятками документов и не думать о том, что за окном уже глубокая ночь.

В дверь тихо постучали – будто кошка лапой поскребла. Но кошки в его доме не было, зато была жена.

– Входи, – отозвался Леон. – Ты же знаешь, что не заперто.

Ту комнату, которую они изначально планировали сделать детской, он теперь использовал как свой кабинет. А дверь была не заперта лишь потому, что Леон постоянно забывал повесить на нее замок.

Дверь приоткрылась, и из темноты коридора в полумрак комнаты скользнула Лидия. Она старательно делала вид, что только что проснулась и случайно зашла к нему – вроде как направлялась на кухню водички попить и заметила свет. Но Леон прекрасно знал, что все это – показное выступление, Лидия устраивала такие, когда хотела внимания.

Она знала, что красива, и умела подчеркивать это. Вот и сейчас она пришла к нему в черном кружевном белье, поверх которого был наброшен прозрачный пеньюар, дымкой окружавший соблазнительные изгибы ее фигуры. Волосы завиты крупными волнами, на лице – идеальный макияж… спала она, конечно!

Нет, в целом Леон был доволен своей женой. Он не разбрасывался громкими признаниями вроде «Я люблю тебя», ему это казалось неуместным. Но он никогда не жалел, что выбрал именно ее. После нескольких лет брака она все еще манила его – хотя, конечно, не так, как раньше. Он слишком хорошо знал ее, Лидия могла доставить удовольствие, но не удивить. Он даже наловчился по ее выбору белья угадывать, как она будет вести себя в постели. Его это несколько забавляло, однако в целом – устраивало, и он не хотел большего.

Но сейчас ему нельзя было расслабляться. Он был гончей, преследующей цель, ему хотелось побыстрее разгадать головоломку, снова одержать маленькую победу, прямо сейчас, без пауз, только Лидия вряд ли могла это понять, а он не собирался объяснять.

– Что делаешь? – проворковала она, подходя ближе.

Она шла медленно, покачивая бедрами, и Леон украдкой наблюдал за ней, но лишь затем, чтобы она не нарушила идеальный порядок бумаг.

– Работаю.

– В такое время?

– Иногда это нужно. Иди спать, я потом приду.

– Но зачем, если ты мне нужен сейчас? – улыбнулась Лидия.

– Затем, что сейчас я занят. Так, стоять!

Она явно собиралась прильнуть к нему, обнять за шею, поцеловать – она всегда так делала. Но сейчас резкий окрик застал ее врасплох и заставил замереть на месте.

– Ты больной, что ли? – раздраженно поинтересовалась Лидия.

Исчез томный прищур глаз, исчезло придыхание из голоса. Перед ним снова стояла его жена, где-то выискавшая наряд французской куртизанки.

– Это тема долгая и трудная, – усмехнулся Леон. – А стоять тебе нужно потому, что ты чуть не наступила на фото с места преступления.

Это была не сама фотография, а копия. Качество печати и черно-белые цвета чуть приглушили пугающий эффект – в оригинале почти все было красным. Но Лидия все равно сумела разглядеть, что лежит у ее ног, и в ужасе отшатнулась.

– Господи, что это такое?!

– Мертвая девушка. Все это, – Леон обвел рукой белый ковер из бумаг, устилавший комнату, – мертвые девушки.

– Зачем они тебе? Леон, почему пол детской комнаты усыпан фотками мертвых баб?!

– Это не детская, ты видела в квартире хоть одного ребенка?

– Это будет детская, а ты уже портишь тут энергетику!

– Даже не начинай.

Он не любил говорить об энергетике, потому что не верил в нее. Он не любил говорить о будущем, потому что считал его слишком неопределенным, чтобы обсуждать так уверенно. А главное, он не любил говорить о детях, потому что ему до сих пор сложно было представить себя в роли отца, а Лидию – в роли матери его детей. Леон понимал, что рано или поздно это случится, должно случиться. Но пока он бежал от этой мысли так, как бежал от мыслей о собственных родителях.

– Это ведь из-за Димы, да? – Лидия сердито скрестила руки на груди, окончательно погубив чарующий эффект пеньюара. – Из-за того дела, которым он тебя нагрузил?

– Что ты знаешь об этом деле? – насторожился Леон.

– Да ничего я не знаю, и в этом проблема! Я, твоя жена, ничего не знаю! Что вообще происходит?

– Ты не поверишь, но у меня ровно тот же вопрос. Как ты узнала, что Дима дал мне какое-то дело?

Она смутилась, поняла, что ляпнула лишнего, раскрыла козырь, для которого еще не пришло время. Но отступать было некуда, и Лидия выпалила:

– А чего ты еще хотел? Ты ведь мой муж, я беспокоюсь за тебя! Я заметила, что ты стал странным, каким-то нервным, я испугалась, что у тебя появились проблемы!

– Скорее, ты испугалась, что у меня появилась другая, – усмехнулся Леон, возвращаясь к просмотру бумаг.

– Я бы никогда так о тебе не подумала, я верю тебе!

– Ну да, конечно. И что же ты сделала дальше, хорошая жена?

– Позвонила тебе на работу, – обреченно признала Лидия. – А там сказали, что ты взял отпуск. И ничего мне не сообщил! Почему ты ничего не сказал?

– Потому что этот отпуск – не совсем отпуск, и тебя он не касается.

– Вот о чем я и говорю – тайны какие-то! Поэтому я пошла к Диме.

– А Дима с ходу, прямо с порога, все взял и рассказал тебе?

– Да ничего он мне не рассказал… Просто предупредил, что ты по его просьбе занят важным делом, вот и все.

Диме полагалось сказать об этом Леону – но он, как всегда, беспокоился о спокойствии в семье. У старшего брата на этот счет был пунктик: он готов был сделать что угодно, лишь бы супруги не ссорились. Поэтому Леон знал, что упрекать его бесполезно.

Однако мириться с капризами жены он не собирался.

– Теперь, когда ты знаешь, что я не изменяю тебе, не ворую, не ем на завтрак младенцев, а просто помогаю полиции, ты оставишь меня в покое? – осведомился Леон.

– Да у тебя же тут всюду трупы! – развела руками Лидия. – Кто эти женщины?

– Преимущественно проститутки.

– Леон! Это же ненормально!

– Убивать проституток? Согласен, то еще развлечение.

– Ненормально лезть во все это! Сейчас же прекрати!

– Нет.

Он не собирался ничего ей доказывать, спорить или говорить о том, что погибшие жрицы любви – такие же люди, как и все остальные, и они никак не заслуживали смерти. Если Лидия не поняла это сразу, то уже и не поймет.

– Ну пожалуйста! – всхлипнула она. Шоу получалось слабенькое: взгляд у нее все равно оставался колючим и злым. – Ради меня!

– Нет.

– Ну и иди ты к черту!

Лидия развернулась и промаршировала прочь из комнаты; распахнувшийся пеньюар развевался за ней, как мантия за изгнанным монархом. Она хлопнула дверью, и вскоре из спальни, расположенной за стеной, послышались громкие театральные рыдания.

Леон мысленно посочувствовал соседям и вернулся к работе.

Все уголовные дела, собранные здесь, были частью теории о Джеке-потрошителе. Все они, кровавые, нераскрытые, оборвали чью-то жизнь, но за это никто не был наказан. Анна предполагала, что среди десятков забытых имен могут оказаться и жертвы Джека – первые, оставшиеся без должного внимания.

Убийства Валентины и Дианы указывали на слишком большой опыт, Леону и самому слабо верилось, что именно с них убийца и начал. Нет, должен был быть кто-то еще… Анна считала, что это проститутки – и всегда будут проститутки. Они для него – товар, он вроде как покупал их жизнь и этим оправдывал себя.

Поэтому Леон нашел материалы по всем нераскрытым убийствам за последний год. Он понятия не имел, найдет ли хоть что-то, возможно ли это. Но на его письменном столе постепенно росла стопка самых сложных дел, которые он хотел показать Анне.

* * *

Анна была впечатлена, хотя пока не собиралась показывать это – слишком рано. Она догадывалась, сколько нападений и убийств проституток происходит в таком мегаполисе, как Москва, за год, сколько дел остается нераскрытыми. И из всего этого множества Леон выбрал и принес ей только семь папок.

Он делал вид, что это было для него легко. По его глазам Анна видела, что он не спал как минимум сутки – но только по глазам, в целом же он по-прежнему был в отличной форме.

Они встретились в ее доме – во внешней части, Анна по-прежнему не готова была показать ему больше. Они заняли комнату с гамаками, так ей было удобней работать. Да и Леон быстро приноровился устраиваться на лентах поудобней, он умел адаптироваться.

– Жуткое дело, – заметил он, разглядывая серый потолок комнаты. – Их там больше сотни с ходу нашлось. Правда, я брал не только проституток как таковых, старался найти еще и этих девочек, которые маскируются и предлагают знакомства на одну ночь. Типа, я не такая, это не проституция, а просто секс за деньги.

– Правильно сделал, опыт Дианы Жуковой показывает, что он видит проститутку в любой женщине, принимающей деньги, и берет даже тех, что не были проданы ему.

– Да я не о том… Меня больше поразило, что их так много – мертвых!

Анна наконец оторвалась от файла, чтобы посмотреть на своего собеседника.

– Так ведь всегда так было. Это только на словах все человеческие жизни ценятся одинаково. На практике же – кому-то везет меньше. Образ проститутки закреплен в нашем подсознании и ничего хорошего в себе не несет.

– Не до такой же степени, чтобы убивать их.

– Но и жалеть их мало кто будет, а если будет, то не так, как других. Вот представь, что у тебя есть шанс спасти сорокалетнюю мать четырех детей и двадцатилетнюю одинокую проститутку, грязную и пьяную. Кого ты выберешь?

– Я отказываюсь отвечать на такие вопросы!

– Ты бы, конечно, как сверхчеловек спас обеих, – усмехнулась Анна. – Но большинство, краснея и сожалея, выбрали бы ту женщину, которую сочли бы приличной. Печально еще и то, что одни проститутки знают об этом, другие – нет, однако все они идут на одинаковый риск. Тебе известно, как звали проституток при Джеке?

– А я похож на знатока всех тонкостей жизни проституток?

– Леди ночи. Красиво, правда? Романтичное название, которое скрывало совсем не романтичную жизнь. Как думаешь, почему он выбрал их?

Леон старательно делал вид, что все эти расспросы, напрямую не связанные с делом, раздражают его, но Анна видела, что он заинтригован.

Это и понятно: приняв версию о Джеке, он готов был рассматривать ее всерьез. В этом они с Анной были похожи.

– Я так подозреваю, потому что добраться до них было проще всего, – отозвался Леон. – Заманить куда-нибудь подальше, и это ни у кого бы не вызвало сомнений.

– И это тоже, хотя проститутки были не единственными потенциально легкими жертвами. Лондон образца тысяча восемьсот восемьдесят восьмого был, прямо скажем, не детской игровой площадкой, а уж Уайтчепел даже там выделялся как опасный район. Много бедняков, много преступников, эмигрантов, приезжих, все меняются, никто никого не знает… Там были одинокие жены, вдовы, незамужние девушки, ютившиеся в комнатах по одной. Неизвестно, что было рискованней: уводить проститутку с улицы, привлекая внимание к ней и к себе, или наведаться к какой-нибудь даме, которая и сама будет хранить в секрете, с кем она встречалась в отсутствие мужа. Но он предпочитал проституток. Они в те времена были просто никому не нужны, их смерть воспринималась как нечто пусть и незаконное, но логичное. Во время охоты Джека в Уайтчепеле погибли одиннадцать проституток, но только с пятью полиция носилась перед народом и прессой – с теми, кого признали жертвами маньяка. Хотя, конечно, тут Джеку неслабо насолила Эмма Смит…

– Так, стоп, – вмешался Леон. – С этого момента я, кажется, перестал понимать. Эмма Смит – это кто? Я тут на досуге порасспрашивал Гугл о Джеке-потрошителе. У него было пять жертв, так? Все имена известны, Эммы Смит я там не помню.

– Потому что ее там и не было. Есть те, кто причисляют Эмму Смит к жертвам Джека, есть даже те, кто называет ее самой первой жертвой, но это, конечно же, полный бред. Эмма Смит прекрасно знала, кто ее убил – и это был не Джек. Но ему она все равно умудрилась перейти дорогу.

– Ты хоть понимаешь, как это все звучит со стороны?

– Давай я тебе лучше расскажу.

Анна любила погружаться в прошлое. Любила, конечно же, не из-за столкновения с чьей-то смертью, а за само чувство перехода в другую эпоху. Она на несколько секунд прикрыла глаза, представляя, как это было.

Серые улицы Лондона, неровные и узкие в этом квартале. Граница утра и ночи, когда невозможно различить, где заканчивается одно и начинается другое. Ночная дымка, предутренний туман. Воздух влажный и тяжелый от вечного дыма. Пахнет сточными водами, загаженными подворотнями и горящим где-то мусором. Света очень мало – небо пока его не дает, а люди его экономят.

По этим улицам идет женщина лет сорока, проститутка, которая по сравнению со своими коллегами из двадцать первого века напоминает обычную бродягу. Она одета почти скромно, но эта одежда настолько старая и грязная, что к ней не хочется даже прикасаться. Она старается идти быстро, но она устала – а может, и не совсем трезва. Она торопится вернуться домой, забиться в своей угол, чтобы эта бесконечно длинная ночь закончилась.

Но ей не дают, не пропускают. Из лондонского смога выныривают фигуры: одна, другая, третья… Мужчины. Они не идут ей навстречу, они становятся у нее на пути. Женщина замирает перед ними, как кролик перед голодными волками, она испуганно смотрит на них. Она знает их – или знает, кто они такие, кем могут быть. Она готовится крикнуть, понимая, что ей все равно никто не поможет…

– Эмма Смит была проституткой, она умерла в год охоты Джека – но за несколько месяцев до того, как он начал, в первых числах апреля. Она возвращалась домой, когда на нее напала группа мужчин. Они набросились на нее, отняли все деньги, избили и изнасиловали, но изнасиловали не так, как обычно предполагают при этом слове. Они брезговали ею, Эмма для них не была даже женщиной, и изнасилование шло, как указали позже врачи, «тупым предметом». Думаю, палкой, первым, что попалось им под руку. Она пережила нападение, кое-как доползла до ночлежки и рассказала о том, что с ней случилось. Ее доставили в госпиталь, но было уже поздно: от рваных ран, оставленных изнасилованием, начался перитонит, и на следующий день она умерла. Как видишь, Эмма Смит успела сообщить, кто ее убил, и это был не Джек-потрошитель.

– Но ты сказала, что она все равно помешала ему. Чем же?

– Тем, что привлекла к себе внимание. Смерть Эммы Смит была настолько жестокой и бесчеловечной, что даже жители Лондона, косившиеся на таких людей с презрением, начали говорить о ней. Полиция провела расследование, постоянно подчеркивая, что для стражей закона все равны. Им нужно было это подчеркивать: толпа гудела о том, что смерть леди ночи никого не волнует. А толпа – она, знаешь, похожа на большого пса. Он миролюбив, пока спит. Но когда он проснулся и начал скалить клыки, нужно срочно что-то делать. К тому моменту в бедных районах сложились свои порядки: были психи, которые вымещали свою злобу на проститутках, были банды, которые вымогали у женщин деньги за покровительство. Кстати, одна из таких банд, судя по всему, и расправилась с Эммой Смит, все на это указывало. Но способ убийства, то, что исполнителей не нашли, – это было намного важнее самой Эммы Смит. Полиция получила щелчок по носу и была начеку.

Теперь он должен был догадаться, он был слишком умен, чтобы не соотнести одно с другим. Анна была бы разочарована, если бы он не справился, но Леон ее не подвел.

– Полиция была насторожена, к нападениям на проституток стали относиться иначе, и когда появилась первая жертва Джека, ее не упустили?

– И это тоже, – кивнула Анна. – Хотя первое из пяти канонических убийств Джека само по себе было достаточно приметным, но полиция, уже обожженная масштабным делом Эммы Смит, была начеку. Одно сложилось с другим. Поэтому при изучении дела Джека-потрошителя Эмму часто вспоминают, хотя формально для этого нет причин, он ее не убивал.

– Как знать – может, он был среди тех, кто напал на нее?

– Не был. Такие, как он, – одиночки, они не только звери, они еще и экспериментаторы. Их ведет вперед не только жажда крови, им хочется чего-то особенного, и это сказывалось на всех его преступлениях. Наш зверь такой же, и вот тут, думаю, он тоже постарался.

Леон отвлекся на ее рассказ, задумался о чем-то, он совершенно забыл, ради чего они встретились. Поэтому Анна застала его врасплох, когда протянула ему стопку листов бумаги.

А она, даже связанная с прошлым, ни на секунду не забывала о настоящем. Она просматривала принесенные Леоном дела, зная, что там может и не быть ни одного, подходящего им.

Но кое-что она все же нашла.

– Анастасия Поворотова, – прочитал Леон. – Да, я тоже обратил на нее внимание.

На нее сложно было не обратить внимания – ее убийство было самым жестоким из всех дел, которые он принес.

– Почему ты сомневался?

– Потому что ее убили за городом за полгода до исчезновения Дианы Жуковой. Не слишком ли большой срок?

– Не слишком, – возразила Анна. – Во-первых, мы не можем быть уверены, что это его жертва – и что это единственная его жертва до нападения на Диану. Но даже если так, это допустимо. Думаю, на первое убийство он решался большую часть жизни, а потом учился, и Анастасия, судя по описанию убийства, была как раз «учебным материалом». Используя ее, он готовился к тому, что позже сделал с Валентиной Сурковой. А если так, то нужно спешить. Интервалы между нападениями уменьшаются, скоро он выберет новую жертву… если еще не выбрал.

* * *

Лидия Аграновская не верила, что счастье достается просто так. Дары природы и удача – это, конечно, хорошо, но их недостаточно. За лучшее, что есть в этом мире, чаще всего приходится бороться.

И за то, чтобы выйти замуж, она в свое время боролась. Когда она почувствовала, что уже пора, она выбрала самого красивого мужчину из встречавшихся ей. Могла бы отхватить богатого, но у Лидии были свои приоритеты. Она не нуждалась в спонсоре, ей нужен был молодой, красивый и привлекательный отец для ее детей. А уж богатым она его сделает, хочет он того или нет! Да и потом, она знакомилась с мужчинами в местах, где бедных работяг по определению не было.

Леона она выбрала сразу, как только увидела, дальше все зависело исключительно от ее терпения и старательности. Она училась вести себя правильно, так, как нравилось ему. Она нашла великолепного союзника в лице его брата. Она видела, что Леон не влюблен в нее, но он увлечен ею.

Этого оказалось достаточно, чтобы они стали мужем и женой. А дальше… дальше все было сложно. Иногда их жизнь шла по плану Лидии, иногда – нет, и того идеального контроля над мужем, о котором она всегда мечтала, не было. Со временем Лидия сообразила, что может повлиять на Леона лишь тогда, когда ему, в общем-то, все равно, что делать. Так она построила ему карьеру, обеспечила их семью солидным источником дохода. С годами безразличие овладевало Леоном все чаще, и ей это было на руку.

Но теперь безразличие исчезло, она видела, что он увлечен чем-то так, как даже в молодости не увлекался. Это настораживало Лидию, она была королевой, которая заподозрила в своей стране заговорщиков.

Дима сказал, что беспокоиться не о чем, что это всего лишь расследование. Но так ли это? Леон стал слишком странным, задумчивым, он постоянно кому-то звонил, однако когда она тайком перехватила его телефон, она обнаружила, что этот номер не сохранен среди контактов. Разве это не подозрительно? Занимаясь расследованием, связанным с проститутками, он вполне мог спеться с одной из них.

Это было недопустимо. Лидия любила мужа не больше, чем он ее, однако это был ее муж, ее победа, ее будущее, и она не собиралась никому его отдавать. А значит, ей нужен был союзник.

Она бы предпочла действовать сама, чем заключать такие союзы. Но Лидия уже сообразила, что контролировать Леона она не сможет, да и Дима на этот раз ее не поддержал. Оставался всего один человек, который мог повлиять на обоих братьев, и, хотя этот человек Лидии никогда не нравился, она должна была решиться.

Она пришла в квартиру Дмитрия Аграновского ближе к вечеру, когда сам он еще был на работе. Но Лидия и не собиралась снова просить о помощи его – бесполезно, только время бы зря потратила. Гораздо больше ее интересовала его жена.

Людмила и Дмитрий Аграновские были совсем не похожи на Леона и Лидию. Они познакомились еще в студенческие годы, ровесниками, и поженились по большой любви. Они верили в большую любовь! Вскоре родился сын, закрепивший этот брак, а через пару лет – дочь. Образцовая семья!

Лидия никогда не ладила со своей снохой, они были слишком разными. Людмила была не слишком красивой, с возрастом заметно набравшей вес, абсолютно не следящей за модой. Для Лидии она была типичной теткой, жизнь которой состояла из работы и семьи. Все, никаких увлечений! И то, что она работала детским терапевтом, ее никак не оправдывало.

Да и Людмила не рвалась общаться по душам со спортивной, увлеченной всем, чем увлекались соцсети, Лидией. Они были существами с разных планет и с готовностью избегали друг друга.

Но на этот раз Лидия настаивала на встрече, а Людмила, пусть и неохотно, согласилась.

Дети были дома, но навстречу Лидии не вышли – и она этому тихо порадовалась. Они с хозяйкой квартиры закрылись на кухне. Людмила заварила им чай – в пакетиках, и Лидия тут же пообещала себе, что не притронется к этой гадости.

– Так что случилось? – спросила Людмила.

Она старалась изобразить заинтересованность, но получалось не слишком убедительно.

– Ты знаешь, чем сейчас заняты Дима и Леон?

– Понятия не имею. А они чем-то заняты вместе?

– Да вот представь себе!

Лидия торопливо рассказала ей все: то, что узнала от Димы, то, что услышала в кабинете Леона, и то, что придумала сама. Придуманного получилось больше, но… какая разница? Она наверняка была не так уж далека от истины!

Людмила выслушала ее, не перебивая, но и не слишком заинтересованно. Это бесило, и к концу рассказала Лидия не удержалась, повысила голос:

– Они вместе ведут расследование, разве ты не понимаешь?!

– Тихо, не ори, у меня дети дома, – поморщилась Людмила. – Возможно, так и есть, они ведут расследование. Что с того? Дима – судмедэксперт, Леон раньше был следователем. Разве так уж невероятно, что они могут помочь полиции? Я даже догадываюсь, над каким делом они могут работать, Дима упоминал недавно один очень странный случай… Хочешь, расскажу?

– Нет! – решительно ответила Лидия. – Я не хочу знать подробности всей этой мерзости, я хочу, чтобы мой муж с этим не связывался. Но остановить его я могу только в одном случае: если ты остановишь своего.

– Да не буду я этого делать.

– Но почему?!

– Они взрослые мужчины и сами со всем разберутся.

– Они связываются с убийством… с несколькими убийствами! Почему ты считаешь это нормальным?

– Я не считаю это нормальным, я просто верю, что они со всем разберутся и справятся, – уточнила Людмила. – Им это нужно.

– Что?.. Для чего им может быть нужно что-то настолько ужасное?!

На этот раз Людмила не спешила с ответом. Она задумчиво помешивала ту бурду, которую считала чаем. Она смотрела на Лидию так, будто прикидывала: достойна ли та услышать правду?

Дожили! Какая-то грузная тетка, которая в свои тридцать восемь выглядит на сорок пять, пытается ее оценивать!

– Что ты знаешь о родителях Димы и Леона? – наконец спросила Людмила.

Это было совсем уж не к месту.

– Да не так уж много, – растерялась Лидия. – Он не говорит, а я не спрашиваю. Вроде бы их мать – алкашка со стажем, и они с ней не общаются, а отец давно умер. Разве нет?

– Вот что, значит, тебе известно… Тогда не думаю, что ты поймешь их.

– Если знаешь больше – расскажи мне! – потребовала Лидия.

Но хозяйка квартиры лишь покачала головой:

– Это должен делать Леон. А я тебе вот что скажу: доверься ему. Да, Дима не сказал мне о том, что они затеяли. У него для этого свои причины, которых я точно не знаю, но предполагаю, что он хотел меня защитить. Я уважаю его решение и не буду лезть ему в душу. Он мой муж, и я его люблю, понимаешь? И часть любви, которая остается после стольких лет вместе, в том, чтобы поддерживать его, иногда даже слепо. Быть на его стороне! Вот и ты побудь на стороне Леона и просто доверься ему.

Лидия едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Простительно, когда о любви говорит безмозглая шестнадцатилетняя девочка. Но эта-то куда лезет? Если жена дарит мужу такую свободу, рано или поздно она станет разведенкой, вот и все.

Но Лидия пока не стала говорить об этом, ей не хотелось окончательно ссориться с Людмилой – еще слишком рано, эта тетка может ей пригодиться.

– Я постараюсь, – натянуто улыбнулась Лидия. – Извини, что побеспокоила тебя.

– Не страшно, я и сама по молодости волновалась чаще, чем следовало бы. А потом поняла, что есть гораздо более приятные способы потратить энергию, чем пустые страхи.

– Как скажешь…

Смирение Лидии было показным, сдаваться она не собиралась, как и мириться с этим расследованием. Ей просто нужен был новый план.


Глава 5
Мэри Энн Николз

Перед тем как ты убьешь зверя, посмотри ему в глаза. Пойми, кто он и чего хочет. Он не видит тебя? Он готов на тебя броситься? Он попытается от тебя убежать? Будешь ли ты стрелять ему в спину, если он будет бежать? Понимая, кто он, ты поймешь, что ты сделаешь. Понимая, что ты сделаешь, ты поймешь, кто ты такой.

Ну а если перед прицелом будет не зверь?

Леон тряхнул головой, отгоняя наваждение. Снова этот голос – должен бы уже заглохнуть навсегда, а он все звучит… Нужно будет поговорить об этом с Пыреевым, когда появится минутка. Но – ни с кем больше, потому что, если Дима хотя бы услышит об этом, истерики не избежать. А с Пыреевым можно, он все-таки врач, должен сохранить тайну.

– Ты отвлечен, – заметила Анна. – Что тебя беспокоит?

– Остро и прямо сейчас? То, что ты тут устроила косплей!

– Я выгляжу так, как и должна сегодня, здесь и сейчас.

Она действительно отличалась от той Анны Солари, которую он видел в лесном доме, и той, которая пришла на встречу со свидетельницей. Сегодняшняя Анна была спортивной, одетой стильно и небрежно, она была… его явной фанаткой.

Ее парик изображал длинные черные волосы, ее кожа была выбелена с помощью косметики, весь ее макияж подчеркивал любое сходство между ней и Леоном, даже то, которого не было раньше. Она вставила ярко-голубые линзы!

Помня совет Пыреева, Леон старался даже не задумываться о том, что творится у нее в голове. Но в такие моменты, как сейчас, это было особенно сложно.

– Как это вообще понимать? – угрюмо поинтересовался он.

– Я – твоя сестра.

– Та-а-ак… Не то чтобы меня не радует семейное воссоединение, но к чему этот цирк?

– На всякий случай, может пригодиться, – широко улыбнулась Анна.

Она была другой не только внешне. При первой встрече его встречал не человек, а существо из солнечного света. В кафе сидела строгая, сухая прокурорша. Когда они обсуждали Эмму Смит, Анна казалась смирной и печальной. Сегодня она пылала жизнелюбием, и он понятия не имел, что будет завтра.

Они прибыли в дом, где когда-то жила Анастасия Поворотова – и в который однажды не вернулась. Ее тело нашли на шоссе, скорее всего, убийца просто вышвырнул его из машины. А может, высадил еще живой и расправился с ней прямо у обочины.

Как и Валентина Суркова, Анастасия была одинока. Прожив на свете сорок четыре года, она не оставила ни детей, ни друзей, и даже о ее исчезновении заявила соседка, метившая на ее квартиру.

С этой соседкой им и предстояло поговорить. Леон ожидал увидеть какую-нибудь ушлую тетку, позарившуюся на дорогие квадратные метры Подмосковья. А увидел перед собой существо неопределенного пола – грязное, взлохмаченное, с хриплым голосом. Если бы он не знал, что это Наталья, он бы и не догадался.

– Натаха, – назвалась она, протягивая им грязную руку с обломанными ногтями.

В одиннадцать часов утра Наталья была не совсем трезва, но и не настолько пьяна, чтобы стать для них бесполезной. На проверку она оказалась не совсем соседкой – она вообще не имела никакого отношения к этому ветхому, остро нуждающемуся в ремонте дому. Погибшая Анастасия Повортова просто привела в свою квартиру собутыльницу, которой больше некуда было пойти. Наталья в ней задержалась.

– У нас у каждой своя ролька была, – пояснила она. – Но каждая должна была бабло в дом нести! Так что не думайте тут, что я дармоедка… Я бутылки собирала, мыла, сдавала, а Настюха… ну, вы в курсе.

Квартира, в которой обитали подруги, и правда не тянула на мотив для убийства или даже зависти. Ее единственным достоинством была близость к столице – но это достоинство мгновенно тонуло в море проблем. Дом казался нежилым, люди мелькали по его серым коридорам молчаливыми тенями. Трубы проржавели, с потолка что-то капало, и казалось, что здание проще снести, чем спасти. Видимо, такое будущее его и ожидало.

Квартира Анастасии Поворотовой была гармоничной частью этого жуткого дома. Мебель здесь, как поставили в семидесятых, так больше и не меняли, повсюду валялся какой-то мусор, банки, бутылки, ветхие тряпки. Среди всего это можно было разглядеть помет крыс и мышей – и картина становилась совсем уж удручающей.

Тощее, лохматое существо Натаха не замечало ни грязи, ни зловония – «придышалась», так обычно говорят. Если ей хотелось сесть, она не убирала мусор, она просто находила уголок, где его еще нет, и с каждым днем эта задача становилась все сложнее.

– Так, значит, Анастасия пила? – поинтересовалась Анна, осматривая квартиру.

– Да, пила, ну и что с того? – с вызовом ответила Натаха. – Страна такая, кто тут не пьет?

– Единицы, днем с огнем не сыщешь, – угрюмо заметил Леон. – Но мы пришли поговорить об Анастасии.

– А что о ней говорить? Я вашим уже все сказала!

Он видел рапорт о том, что она наговорила – и это была не самая информативная речь. Чувствовалось, что полиции Натаха не доверяла и старалась общаться со следователями осторожно, сдержанно. Ее послушать, так она Анастасию буквально вчера встретила и ничего о ней не знает!

Тогда это казалось неважным. Анастасию, убитую у дороги, далеко от своего дома, сочли случайной жертвой проезжавшего мимо психа. Но теперь ее смерть обретала новое значение. Что, если Джек следил за ней? Присматривался? Бывал здесь? Вряд ли, однако сейчас они обязаны были проверять любую версию.

– Мы не из полиции, – заявила Анна. – С нами можно разговаривать по-другому, мы все поймем.

– С чегой-то?

– Потому что я работаю там же, где работала Анастасия.

Она произнесла это так обыденно и уверенно, что Леон и сам чуть не поверил ей. Именно таким голосом люди и говорят о своей профессии – она назвалась проституткой так же, как иные называются учителями и пожарными.

Если в это чуть не поверил Леон, то у Натахи и вовсе не было шансов.

– Правда, что ли? Такая молодая?

– Бывает и так, – пожала плечами Анна. – Это жизнь! Но в последнее время девочек начали убивать все чаще, это пугает меня… это всех пугает! А полиция ничего не хочет делать для таких, как мы!

Натаха мгновенно ожесточилась:

– Да когда эти менты позорные что делали… Мы для них – грязь, они только порадуются, когда мы сдохнем!

Теперь уже Леон не сомневался, что Натаха успела побывать за решеткой – и не раз. Для нее мир строго делился на две стороны – «нас» и «этих зажравшихся». И Анна, назвавшись проституткой, сделала правильный выбор.

Хотя нет, слово «проститутка» не шло ей даже в шутку. Как там она сказала, леди ночи? Да, это больше ей подходит…

– Мне сдохнуть как-то не очень хочется, – вздохнула Анна. – Поэтому я попросила брата помочь мне. Теперь мы пытаемся понять, кто убивает наших и кого он выбирает!

Натаха окинула Леона подозрительным взглядом. Такие, как она, чувствовали полицию на непонятном, чуть ли не инстинктивном уровне. Вот и сейчас она догадывалась, кто перед ней. Но он был настолько похож на Анну, так очевидно был связан с ней кровным родством, что она отбросила эти подозрения.

– Хотите, чтобы я вам про Настюху рассказала? Думаете, поможет?

– Сейчас сложно сказать, – честно призналась Анна. – Но мы собираем все, что можем найти.

– Так я вам расскажу! Я ее лучше всех знала. Она только мне рассказывала, кто она такая! Очень несчастная баба была, такую еще поискать надо.

Анастасия Поворотова, которая в сорок четыре жила только обочинами дорог, чужими машинами и дурманом, помогающим забыться, в юности мечтала совсем не об этом. Она, рано осиротевшая, выучилась на воспитательницу детского садика, очень быстро познакомилась с будущим мужем и переехала к нему – в эту самую квартиру.

Впрочем, тогда, больше двадцати лет назад, и квартира и дом смотрелись не так угнетающе. Молоденькая Настя следила за семейным гнездышком и строила планы на будущее, которым не суждено было сбыться. Через несколько месяцев ее муж погиб в аварии, а она осталась одна в квартире со свекром.

Кому-то везет с обретенной в браке родней, кому-то – не очень, и Насте не повезло. Ее свекор, получивший на работе травму, много лет жил на пенсию по инвалидности. Угрюмый, нелюдимый мужчина был чуть ли не полной противоположностью своему сыну, которого так любила Настя. Он ненавидел все и всех, все чаще прикладывался к бутылке, но пока был жив его сын, это было не так страшно.

Теперь единственный защитник исчез. Неопытная девчонка, раздавленная горем, потерявшая близкого человека, искала поддержки, а получила только новую проблему. Свекор потребовал ее платить за комнату, которую она теперь «снимала», – или убираться вон.

Платить Насте было нечем, а убираться – некуда. Она попыталась устроиться в местную школу или детский сад при ней, но мест не было нигде. Наконец ей удалось найти работу нянечки, но зарплату нужно было ждать не меньше месяца, Насте не на что было даже купить еду, не то что оплатить квартиру. А если бы она стала бездомной, она потеряла бы и работу – замкнутый круг!

Она попыталась попросить свекра об отсрочке, объясняла ему, как ей трудно. Он сказал, что есть и другой метод оплаты. Настя сначала не поняла, что это значит, но ее неведение длилось недолго.

– Он ведь был сильнее ее, – с презрением заметила Натаха. – Даром что инвалид! Завалил, руки заломил, а она от страха даже и не сопротивлялась. Лежала, плакала, а ему это даже нравилось. Кончил – и пошел, ур-р-род! А она кое-как добралась до ванной, отмылась, поплакала…

– Но в полицию не пошла? – не выдержал Леон.

Его это всегда раздражало в таких историях: жертва молчит, стирает слезы, отводит взгляд, а иногда даже защищает насильника. А что в итоге? Появляются новые жертвы!

Но для Натахи все было иначе:

– И что б она им сказала? Кто б ей поверил? Тот дед ее еще запугивать начал: ты никто, а меня знают и уважают, я скажу, что ты воровка, подставить меня хочешь! У нее не было доказательств. Видимых синяков она не получила, а то, что там он ей все порвал… Она стеснялась показать, рассказать об этом. Она решила, что проще молчать, так над ней не будут смеяться, а все остальное пройдет.

– Но не прошло? – тихо спросила Анна.

– Нет, не прошло. Стало хуже.

Зарплата нянечки детского садика помогала Насте выживать, но не платить ту цену, которую назначил за свою убогую квартиру ее свекор. Она хотела съехать от него, но он не позволял, грозил, что расскажет на ее работе «правду» о ней. Настя боялась, что ему поверят.

Он установил между ними извращенное подобие торговых отношений. Плата «натурой» шла за все – квартиру, продукты, когда Насте не хватало зарплаты, счета. Сначала она еще пыталась сопротивляться, но это ни к чему не приводило. Потом она просто терпела, молча, безжизненно.

Тогда она и пристрастилась к бутылке. Она пила, чтобы не бояться новой «оплаты», чтобы заглушить тоску и стыд. Постепенно дурная привычка разрасталась, возникли проблемы с работой. Ее уволили, но ей уже было все равно – прошло несколько лет, и она была мало похожа на молоденькую девушку, мечтавшую работать с детьми.

– А с панелью что? – поинтересовалась Анна. – Тоже свекор подтолкнул?

– Сама вышла. Она уже по-другому ко всему относилась… Она мне как-то сказала: я была такой грязной, что мне было все равно. Так и получилось… А свекор умер скоро, аукнулась ему та травма. Квартира перешла ей, только было слишком поздно.

Жизнь Насти превратилась в замкнутый круг, годы пролетали мимо. Она, получившая возможность освободиться и начать новую жизнь, уже не хотела этого.

– Годы тут замечаются, только когда ты становишься старой – тебя перестают покупать, – хмыкнула Натаха. – Меня вот перестали… давно. Настюху еще брали, но редко. Она выживала за счет того, что работала там, где других не было, ну или по времени угадывала так, что она одна на дороге была.

А вот это уже было интересно. Это могло указать им на то, как ее нашел Джек.

Анна тоже поняла это, она спросила:

– И где же она работала? Тогда, когда на нее напали.

– Тут скорее «когда». Она ходила в морозы. Это ж вам не в квартире!.. Тут выдержка нужна, и чтоб себя не жалели… Некоторые девки решаются. Настюха была из тех, кто решался в большой холод. Я ей говорила, что это плохие дни: холодно, темнеет рано, все занесено так, что машине некуда съехать… Но она все равно ходила. И вот доходилась…

А ведь в этом и правда был риск – но не только для жертвы. Убийца тоже рисковал: зимой дороги становятся узкими, машины двигаются медленней, все, что происходит на обочине, привлекает больше внимания. Чтобы расправиться с Анастасией и не оставить следов, он должен был точно знать, где и когда она будет стоять. Но если она часто уходила в сторону, там, где у нее не было конкуренток, спланировать нападение не так уж сложно.

В любом случае он не следил за ней дома, в эту квартиру он не приходил, так что задерживаться здесь смысла не было. Натаху их уход не слишком огорчил – долгий разговор утомил ее, она то и дело косилась на полупустую бутыль с мутной жижей неопределенного происхождения. От того, чтобы сделать глоток при гостях, ее удерживала не скромность, а нежелание делиться. Поэтому когда они ушли, она даже не потрудилась закрыть за ними дверь, у нее были другие дела.

Свежий воздух казался особенно сладким после смрада, пропитавшего старую квартиру. Леон понимал, что все случившееся здесь давно осталось в прошлом и не имело к нему никакого отношения, но на душе было гадко. По сути, жизнь, целая жизнь, сломалась из-за одного неудачного решения. Если бы та девчонка после изнасилования ушла – даже не жаловалась, а просто ушла, все для нее сложилось бы по-другому. Или нет? Осуждать ее оказалось так просто, что Леону пришлось останавливать себя усилием воли.

За свои решения Анастасия расплатилась сполна.

– Ты печален, – заметила Анна. – Я понимаю почему, но не нужно. Печаль мешает мыслить здраво.

– А о чем тут мыслить? Ты видишь в этом какие-то указания на него?

– Пока – нет, но то, что мы услышали здесь, может оказаться важным позже. Думай об этом только так, но не думай о жертве.

– Как ты поняла, что я думаю о ней?

– Потому что ты ощущаешь себя виноватым и запутавшимся, – пожала плечами Анна. – Ты идешь к машине, которая стоит дороже, чем эта квартира, и не понимаешь, как можно было пойти на такие жертвы ради какой-то гнилой комнаты. Не надо. Тут не в материальном дело, если честно. Просто одна женщина сломает обидчику хребет за пощечину, другая будет много лет терпеть жестокие пытки. Никто тебе не скажет наверняка, почему так происходит, но осуждать это не нужно – вроде как она, такая дура, сама виновата!

– А что нужно?

– Помочь. Не можешь помочь – молчи. Можешь помочь – помоги, неважно как, хоть словом, хоть делом. Анастасии помочь было некому, и случилось что случилось.

– Согласен, если бы ее муж был жив, так бы не случилось.

Он открыл перед Анной дверь – Лидия всегда требовала этого, жест уже стал привычным. Она не удивилась, будто так всегда было между ними. В эти моменты Леон забывал, как мало они на самом деле знакомы.

– Может, не случилось бы… скорее всего, нет, – согласилась Анна. – А может, и случилось бы, все зависит от того, скопировал бы ее муж поведение собственного отца или нет. Муж сам по себе – не гарантия спокойствия и стабильности.

Он сел за руль и завел мотор. Машина плавно двинулась с места, словно желая побыстрее покинуть эти странные улицы, где рядом с ней останавливались, чтобы сделать фото.

– Сдается мне, что замужних дам среди проституток все-таки немного, – отметил Леон.

– И напрасно. Их и сейчас хватает, а во время Джека-потрошителя у большинства проституток были мужья – бывшие мужья, мертвые мужья, иногда – живые и здравствующие мужья. Мало кто отправлялся на улицы юной девственницей. Чаще всего проституция становилась последним шагом, когда что-то важное уже не получилось. Например, у Мэри Энн Николз, первой официальной жертвы Джека, был муж, с которым она развелась, и было пятеро детей.

– Я даже не знаю, что мне любопытней: почему ты снова приплела к делу Джека или почему ты выбрала именно эту жертву? Их у него вроде бы было пять!

– Потому что Мэри Энн Николз напоминает мне Анастасию Поворотову, – задумчиво произнесла Анна. – По возрасту, по образу жизни… да много почему! И по связи с убийцей тоже.

– Мне задать вопрос или ты сама расскажешь?

Он делал вид, что ему неинтересно, хотя уже был заинтригован. Но Анна, пожалуй, знала, что так будет, когда упомянула первую жертву. Это сходство было еще одной опорой для ее теории о новом Джеке.

– Сама расскажу. Итак, за свою жизнь Мэри Энн Николз побывала замужем, родила пятерых детей и развелась. Муж утверждал, что расстались они из-за ее пьянства. Ее отец утверждал, что из-за измен мужа. Что утверждала сама Мэри Энн Николз – никто и никогда не узнает, потому что до смерти она никого не интересовала. Что выпивала – так это правда, она не могла удержаться на приличной работе, ей только и оставалось, что бродить по улицам. Но для нее это не было травмой, если сравнивать с той же Анастасией. Такие, как Мэри Энн Николз, легко приспосабливались к жизни на улицах.

– Но не к смерти на улицах?

– К такому никто не готовится, уж поверь мне! Ее нашли ранним утром тридцать первого августа восемьдесят восьмого – лежала на улице в луже собственной крови. Никто ничего не видел, не слышал, не знал. Травмы были жестокими – множественные ножевые, как сказали бы сегодня, плюс перерезанное горло. Это, кстати, объясняет, почему никто ничего не слышал, хотя в то время ночные смены не были редкостью. Убийство сначала попало к местной полиции, но там далеко не продвинулось. Это вызвало быстрое возмущение общества – благодаря кому?

– Эмме Смит, – отозвался Леон, не сводя глаз с дороги.

– Начинаешь понимать ситуацию, поздравляю. Тогда и появились слухи о том, что Эмма Смит и Мэри Энн Николз могут быть жертвами одних преступников, но тогда все было наоборот: смерть Николз приписывали бандам. Тогда о Джеке еще не говорили – но скоро заговорили.

– Так сходство между ними ты видишь только в возрасте и пьянстве?

– Не только. Для нас важен скорее метод убийства. В обоих случаях – не такой умелый, как после этого. Рваные удары, слишком много силы… Он учится. Учится бить правильно, держать на цепи свою агрессию. Он делает это не для того, чтобы уменьшить наслаждение, которое испытывает в момент убийства, он просто не хочет попасться.

Теперь и Леон четко видел связь. И Мэри Энн Николз, и Анастасия Поворотова были не просто «леди ночи», они оказались на самом дне. Он выбрал тех, кого считал худшими, он понимал, что эти убийства будут несовершенны, и видел в женщинах лишь «черновик». У настоящего Джека-потрошителя и у его невольного преемника из двадцать первого века все получилось: они ушли незамеченными, отняли жизнь под носом у толпы, но при этом не оставили следов.

– Он совершенствуется, – указала Анна. – Джек совершенствовался, но и он – тоже.

– Джека не поймали.

– Времена были другие. Но если мы хотим добраться до него, нужно сделать несколько шагов назад. Убийство Анастасии Поворотовой дало нам меньше, чем я ожидала, – нет даже прямых доказательств, что это он. Нужно сосредоточиться на том, что точно его рук дело.

– Вот и я считаю, что нужно заняться Дианой Жуковой.

– Нет, – покачала головой Анна. – Тиной Сурковой.

– С чего это?

– А почему Жуковой?

– Потому что ее любовника я бы сделал первым подозреваемым, – признал Леон.

– Ну и зря, ты только напрасно потратил бы время.

– Он богат…

– И что с того? Он не единственный богатый человек в Москве. Он встречался с Дианой много лет, он бы так не подставился. Нет, не думаю, что это он.

– Но какой смысл возвращаться к смерти Тины? – удивился Леон. – Там все осмотрели двадцать раз, новых улик не будет!

– Может, да, может, нет. Из всех известных нам убийств, это – самое сложное. А чем сложнее задача, тем выше шанс допустить ошибку, и мы с тобой будем искать эту ошибку.

* * *

Дмитрий Аграновский заметил перемены в своем брате, и эти перемены ему не нравились.

С тех пор как Леон покинул полицию и стал работать в службе охраны, он сделался спокойным, невозмутимым даже. Может быть, чуть апатичным, но разве это так плохо? Главное, он больше не пылал гневом и не поддавался страстям, которые для него могли стать губительными. Его жизнь стала стабильной, правильной, почти идеальной, и глядя на него, Дмитрий чувствовал себя врачом, вытащившим с того света безнадежного пациента.

Но теперь идеальная гармония пошатнулась. Все это напоминало Дмитрию пирамиду из хрупких кристаллов: она еще не рухнула, но ее тревожный звон уже наполнил все вокруг.

Леон стал оживленным, он чаще смеялся, вернулся блеск азарта в глазах. Он напоминал самого себя, но в ранней юности, лет десять назад, когда он еще только служил в армии или поступал на службу. Кому-то другому это показалось бы добрым знаком. Чем плоха жажда жизни? Но Дмитрий слишком хорошо знал своего брата и то, что скрывалось в его прошлом.

Они оба нуждались в особом контроле – и Дмитрий и Леон, но Леон все-таки больше. Ему нужна была именно та сонная стабильность, от которой многие бежали. Она его губит? Ничего, не погубит! Никто еще не умирал от хорошей безопасной работы и тихого семейного счастья.

Теперь Дмитрий старался понять, что стало катализатором таких перемен. Расследование? Очень может быть, хотя бы отчасти, и в этом старший брат видел свою вину. Леон ведь не хотел связываться с убийством! Может, потому, что заранее чувствовал, как на него может повлиять столкновение с чужим безумием? Но тогда Дмитрий даже не думал об этом. Ему казалось, что его брат уже взрослый, что Леон готов ко всему и это долг – не только для него, для них обоих. Началось-то все неплохо, однако слишком быстро и слишком неожиданно покатилось к чертям.

Хотя, может, дело не только в расследовании? Дело в человеке – в самом Леоне или женщине, с которой он работает? Если в Леоне просыпалось то, о чем Дмитрий боялся даже думать, это была катастрофа. А вот если в женщине, то все еще можно изменить, если убрать ее из жизни Леона.

Младший брат часто упоминал ее. Он никогда не рассказывал о ней, только о том, что она делала и говорила ему, однако Дмитрию и этого было достаточно, чтобы понять: Леон восхищен ею. И как далеко зайдет эта увлеченность? Видит ли он в ней женщину – или просто напарницу по расследованию? Лидия уже начала беспокоиться, это очевидно. Тогда, при встрече, Дмитрий счел это смешным: она ревновала не первый раз, да и серьезных доводов у нее не было. Теперь же он допускал, что жена брата могла каким-то необъяснимым женским чутьем уловить то, что сам он наивно упустил.

Дмитрий не знал, что делать дальше, он ни в чем не был уверен. Останавливать расследование нельзя, потому что Леон и та женщина действительно продвинулись вперед. Но и оставлять все как есть тоже нельзя – на кону могут внезапно оказаться семья и само будущее Леона. Как быть, к кому обратиться…

– Вы меня слушаете вообще?

Дмитрий, отвлеченный собственными мыслями, вздрогнул и виновато покосился на собеседника.

– Простите, отвлекся.

– Оно и видно!

Отвлечься было несложно: судмедэксперт слишком долго возился с бумажками, он затих, он стал невидимым и слился со своим тесными захламленным кабинетом. А Дмитрий был слишком обеспокоен поведением брата, чтобы думать только о настоящем.

Но теперь нужно было сосредоточиться, потому что судмедэксперт, на самом-то деле, оказывал ему большую услугу, позволяя вот так ознакомиться с документами – неофициально, без лишней бумажной волокиты.

Найти того, кто работал с телом Анастасии Поворотовой, оказалось несложно: в этом деле вообще не было ничего секретного. Оно, пусть и ставшее «глухарем», никого не удивляло и казалось удручающе обычным. Можно сказать, Поворотовой еще повезло – многим пропавшим «плечевым», сброшенным где-нибудь в глухом лесу, не доставалось даже могилы.

Впрочем, какое тут везение? Рассматривая фотографии, сделанные на месте преступления, Дмитрий мысленно сочувствовал несчастной. Он не знал ее, да и в глубине души осуждал таких, как она. Но он никому бы не пожелал такой доли.

– Помню я это дело, – мрачно заметил судмедэксперт. – Я всякое видел, но некоторые вещи не забываются. Это для этих кабинетных умников он ее просто «изрезал». Но мы-то знаем, что он сделал. Вы видите?

– Вижу, – кивнул Дмитрий.

Он действительно видел. При всей своей нечеловеческой жестокости убийство Анастасии Поворотовой было более-менее правильным с анатомической точки зрения. Убийца не просто кромсал ее ножом, как поддавшийся безумию маньяк, он старался сдерживать ярость, которая, несомненно, была, чтобы удары получались более четкими.

– Мне кажется, он проводил некое подобие вскрытия, – задумчиво произнес судмедэксперт.

– Ну и как, по-вашему, у него получилось?

– На троечку. Многие органы он сохранил, но некоторые порезал, да и удары у него вышли рваные, неточные. Руки дрожали, что ли? Но он знал, во всей этой кровавой бане была осознанность…

– Думаете, он врач?

– Ни в коем случае! – гневно хмыкнул судмедэксперт. Видимо, одно такое предположение было для него жутким оскорблением. – Даже студент-первокурсник будет работать чище! Но он определенно знает анатомию. Так разве это сложно в наши дни?

Дмитрий кивнул: сложности и правда не было. Тысячи статей в Интернете, сотни видеороликов, сайты, которые следовало бы запретить – и вот уже кто угодно получает базовые навыки о том, как разделать тело. И если этим интересуется студент-медик, пропустивший пару семинаров, то беды нет. Вот только Дмитрий подозревал, что основной аудиторией таких сайтов становятся совсем не студенты.

– Там указано, что она была мертва, – отметил судмедэксперт. – Он ее сначала убил, а потом делал все это. Хотя даже если бы она была жива, долго бы не протянула… Он не из жалостливых.

– Согласен. Думаю, он убил ее не для того, чтобы она не мучалась, а для того, чтобы она не дергалась и не мешала ему.

Леон уже рассказал брату версию о Джеке-потрошителе – точнее, о сходстве между этими двумя. Дмитрий тогда не знал, что и думать. С одной стороны, ему хотелось посмеяться над столь поспешными выводами, для которых вроде как не было причин. С другой – эта версия пока работала, и с каждым днем все лучше и лучше.

Дмитрий, в отличие от новой знакомой Леона, не был экспертом по маньякам, но кое-что о Джеке-потрошителе он слышал. Тогда ведь подозревали, что он мог быть врачом! Когда Дмитрий сам был студентом, это так задело его, что он решил почитать историю Джека – немного, только самое основное.

Благодаря этому он знал, что Джек тоже убивал своих жертв до того, как наносил самые чудовищные раны. Но почему? Чтобы они не кричали, привлекая внимание вечно бодрствующих улиц Лондона? Или чтобы, как сказал судмедэксперт, не дергались, мешая своему убийце получать новые знания, ради которых все это и началось?

Пролистывая документы, Дмитрий никак не мог найти то, что ему нужно, а потому спросил:

– Не вижу тут упоминаний о сексе. Что там было?

– Ну, девочкой она точно не была, – хмыкнул судмедэксперт. Он явно был из тех, кто с годами все больше поддается цинизму, чтобы не сойти с ума. – Но конкретно в тот день у нее ничего не было. Тогда стояли морозы, я помню, и не думаю, что кому-то из водил хотелось так поразвлечься и вообще лишний раз останавливаться. Похоже, ее подобрал этот урод сразу после того, как она вышла на трассу.

И еще одно сходство с Джеком. Он не насиловал своих жертв, он вообще не интересовался ими так – они были нужны ему для совсем других целей. Теория все еще не нравилась Дмитрию, однако закрывать на нее глаза становилось все сложнее.

– А органы не пропали? – уточнил он. – Все было на месте?

– Конечно. Вы думаете, кто-то устроил из этого спектакль, чтобы украсть органы проститутки? Да ну, перестаньте, слишком много усилий. Да и потом, органы у нее после такой жизни были ни к черту. Скажу честно, долго бы она все равно не протянула. Но он у нее ничего не взял.

У этой не взял – у другой взял. Если за их смертями действительно стоял один и тот же человек, он развивался, становился все более опасным. А убийство Дианы Жуковой показывало, что от него никто не застрахован: непонятно, кого еще он сочтет проституткой.

– Странное это было дело, – тихо продолжил судмедэксперт. – Гнилое. Я тогда боялся, чтоб у нас маньяк какой не завелся! Но у следователей все по полочкам: маньяк, если есть другие такие жертвы. До этого случая никого не было, после тоже вроде не появился. Но вы-то здесь!

– Просто проверяю теорию, пока нет причин верить, что тут действовал маньяк, – солгал Дмитрий. Возможно, это было не самое мудрое решение с его стороны, однако ему не хотелось сеять панику.

– А я все равно считаю, что маньяк.

– Почему?

– Кто еще? Следак, который это дело вел, говорил: шпана под спайсами так иногда развлекается. Есть такое… Сейчас этих спайсов напридумывали таких, что они мозг скрутят в бараний рог. Видел новости о том, как мальчишка из-за них без глаз остался? Давно это было, но у меня до сих пор из головы не идет! Так вот… Это не шпана под спайсами сделала.

Дмитрий не стал спорить – он был согласен. Наркоманы были способны на такую жестокость, под некоторыми смесями, которые они наивно считали «легким куревом», они совершенно теряли связь с реальным миром. Они могли даже заинтересоваться, как устроен человек изнутри, и напасть ради этого на одинокую проститутку.

Но они не могли замести следы – не сумели бы. Почти все кровавые преступления, связанные со спайсами, раскрывались очень быстро: виновник, потерявший сознание, обнаруживался в десятке метров от жертвы. В таком состоянии наркоманы не могли уничтожить улики, они не продумывали свои действия наперед.

Этот, похоже, продумывал. Дело ведь не в том, что его не искали: полиция никогда не закрывает глаза на смерть, любую смерть, что бы там ни писали потом в Интернете. Но для поимки таких преступников обычных методов недостаточно, а только их и использовали. Нет, обычный следователь не справится – Дмитрий остался верен этому убеждению.

Значит, нельзя отрывать Леона от расследования, он уже взял след, он может справиться. Но как защитить его от самого себя? Дмитрий решил, что разумней всего будет снова встретиться с Лидией и действовать через нее.

Да, он не мог контролировать своего младшего брата – не так, как ему хотелось бы. Однако он мог оградить Леона от той женщины, с которой он работал, Анны Солари, и уже это было неплохо.

* * *

Каштанчик влюбилась в летние ночи на побережье. Они были дивными, волшебными и совсем не похожими на ночи в ее родной Москве.

Московские ночи – они ведь какие? Очень светлые, потому что повсюду горят фонари, и без звезд. Немного душные. Шумные – из-за машин, и музыки у соседей, и звуков из подъезда, про которые мама сердито говорила: «Не обращай внимания, они скоро прекратят. Совсем стыд потеряли!» Каштанчик понятия не имела, что там происходит и кто потерял стыд, но она послушно не обращала внимания.

А южные ночи оказались отдельным маленьким миром. Они были теплыми и темными – особенно возле того маленького дома, увитого виноградом, в котором мама снимала квартирку. Они пахли сладкой свежестью, они украшали себя россыпью мелких звезд, похожих на вылетевшие из баночки блестки. Они загадочно шелестели листвой и переливались стрекотом насекомых, которых Каштанчик никогда не видела.

Правда, не в эту ночь. Сегодня на улице накрапывал дождик, но и он нравился Каштанчику. Он уютно барабанил по окну и гулко стучал по крупным листьям, разросшимся в палисаднике. Чтобы лучше все это видеть и слышать, Каштанчик забралась на старый обшарпанный подоконник и приоткрыла окно. Это было несложно – оно, давно сломанное, все равно никогда толком не закрывалось. Мама не разрешала ей так делать, но Каштанчик уже усвоила, что когда у мамы в гостях задерживался Тощий, она забывала обо всем на свете. Значит, можно было делать что угодно.

Она просто хотела посмотреть на летнюю ночь, послушать дождь, а потом лечь спать, только и всего. Но когда Каштанчик выглянула в окно, ее сонливость как рукой сняло. Потому что там, в лишенном света дворике, стоял человек.

Она узнала его! Не разглядела, конечно, – что в такой темноте можно разглядеть? Но она запомнила этот силуэт, потому что совсем недавно видела на пляже среди камней. Каштанчик сидела на подоконнике и смотрела на Темного – а Темный смотрел на нее.

Это уже были не шутки и не ее фантазии. Каштанчик понятия не имела, что все это значит, да и не хотела знать. Она испуганной птичкой слетела с подоконника и бросилась прочь из комнаты.

– Мама! Мама!

Коридор здесь был небольшим и сразу же выводил ее к комнате, которую занимала мама. Из-под двери пробивался свет, но войти Каштанчику не удалось: дверь оказалась заперта. Перепуганная Каштанчик отчаянно стучала кулачками по плотному дереву. Она то и дело оборачивалась, она боялась, что сейчас Темный выйдет прямо из ее спальни и схватит ее, однако за ее спиной никого не было.

Мама открыла через минуту, показавшуюся Каштанчику вечностью. Мама была запыхавшейся и раскрасневшейся, да еще, кажется, чем-то недовольной. Каштанчик не обратила на это внимания, она была слишком напугана. Она прижалась к матери и торопливо рассказала ей все, что видела во дворе.

Тощий, который почему-то остался в комнате мамы на ночь, поспешил во двор. Он осмотрел площадку перед домом, сад, даже заглянул к соседям, которые еще не спали, и о чем-то поговорил с ними.

Но Темного уже не было, и никто его не видел.

– Тебе показалось, – сказал Тощий. – Или приснился плохой сон.

Он не ругался на Каштанчика, а мама, если и хотела отчитать ее, при нем сдерживалась. Но Каштанчик все равно не чувствовала себя виноватой, ей было обидно до слез. Она больше не сомневалась: Темный там был, он второй раз пялился на нее! Почему так сложно в это поверить?

Но взрослые почему-то не хотели доверять ей. Каштанчику только и оставалось, что взять дело в свои руки: она решила, что теперь будет смотреть по сторонам особенно внимательно. И если Темный снова сунется сюда, она обязательно его всем покажет!


Глава 6
Льюис Кэрролл

Леон смотрел на идеально прямую дорогу, растянувшуюся перед ним. Так тихо, так пусто, так безлюдно… Рядом – ни одного поворота, и любая машина, движущаяся навстречу, сразу будет видна. Прекрасное место для одного из его экспериментов по самоконтролю; например, такого, каким он развлекался в ночь звонка Дмитрия.

Но потом был звонок, было это дело, и все изменилось. Леон осознавал это – постепенно, с удивлением, с любопытством. Он не ожидал от себя таких перемен, не думал даже, что они могут произойти так быстро. Однако когда они начались, он не сопротивлялся им. Он только сейчас понял, насколько скучной и монотонной стала его жизнь, и хотел это исправить.

Вот и теперь он с удивлением обнаружил, что не решился бы на новый эксперимент. Перед ним были все условия: дорога, время, машина… Но не было желания. Во всех его экспериментах с собой и судьбой было одно главное «если»: если что-то пойдет не так, он погибнет.

Обычно Леон относился к этому спокойно и не боялся. Ему не слишком хотелось умирать, однако это было бы достойной карой за ошибку. Что он терял? Что держало его в этом мире? Да ничего, и его игры со смертью помогали ему развеять скуку как ничто другое. Теперь же все изменилось, и он чувствовал, что больше не готов рисковать.

Потому что у него появилось новое «если». Если он все-таки ошибется и погибнет, он больше не увидит Анну. Он не приедет на встречу через два часа… он вообще ее не встретит, никогда. Остановится все: расследование, поиск, и того, кто уже начал убивать, когда-нибудь, наверно, остановят, но будет уже слишком поздно… А может, и вовсе не остановят. У первого Джека такое получилось, второй – не глупее.

Поэтому ему нельзя было умирать. Какая забавная мысль… Вроде как и раньше нельзя было, но сейчас – по совсем другим причинам. Леон пока не решил, как на это реагировать, и не спешил с выводами. Он просто чувствовал, что теперь ему хочется жить, просыпаться по утрам и ехать на встречу.

А ведь он изначально не собирался соглашаться на предложение Димы! Хотя Дима, пожалуй, не понял бы его, если бы узнал всю правду. Но какая разница? Убийца будет пойман, вот и все, что по-настоящему важно.

Они с Анной встретились в городе: Леон ждал ее в машине. Он даже не пытался найти ее в толпе, потому что не надеялся узнать. Ему было любопытно, кем она будет сегодня, какой образ выберет для встречи с соседями погибшей Валентины Сурковой.

Она оказалась скромницей. Девушка, севшая в его машину, была очень молодой, почти не пользовалась косметикой, ее светлые глаза скрывались за массивными очками, а русые волосы были заплетены в толстую косу. Леон не сомневался, что в общении с собеседниками она будет тихой, улыбчивой и даже застенчивой, пока же Анна определенно была чем-то озадачена.

– Что-то случилось? – поинтересовался Леон.

– Синий цвет не пошел, – буркнула она.

– Куда не пошел?..

– Я тебе потом покажу. Ты договорился о встрече?

– Да, мы по-прежнему полиция. Но о том, что мы приедем, знает только Светлана. Если бы предупредили Макара, его бы точно не было дома – он от полиции бегает. А так у нас есть хоть какой-то шанс его застать.

После гибели Валентины Сурковой одна из комнат коммунальной квартиры пустовала, но другие две по-прежнему были заняты. В одной жила Светлана Васнецова с дочерями – та самая медсестра, которой Валентина отдала свои деньги. Она была подавлена случившимся и готова была рассказать полиции все, что нужно. Вот только она мало что знала, ее рассказ о Тине получался неизменно коротким.

Третья комната принадлежала Макару Осташуку – пожилому уголовнику, освободившемуся после очередной ходки. Он провел за решеткой больше половины жизни и на свободе надолго не задерживался, но теперь, видно, решил выйти на покой. Годы в заключении расшатали его здоровье, он стал слабым, постоянно залечивал туберкулез и полностью оглох, он не потянул бы даже мелкую кражу, не говоря уже о грабежах, которыми промышлял раньше.

Но все равно для полиции он стал первым подозреваемым. Да Макар и сам понял, что так будет. В ночь убийства, увидев кровь в коридоре, он рванул из квартиры с таким отчаянием, что не обратил внимания даже на сумку, полную денег. Он бросил все на смертельно перепуганную Светлану, решив, что это его спасет.

Не спасло, конечно, его бегство лишь усилило подозрения, и на допрос Макара все-таки приволокли. Однако толку от этого было немного: он говорил мало, смотрел на всех волком, а главное, у него было алиби – он постоянно был в квартире, его видели или Светлана, или ее дочки. Да и не тянул он на холодного убийцу, способного провести такую операцию.

После допроса Макар продолжил бегать от полиции – то ли от въевшегося страха, то ли по старой привычке. Леон прекрасно знал такую породу, поэтому договорился о встрече только со Светланой и попросил ее не болтать об этом. Его расчет оказался верным: в квартире они застали и Макара, угрюмого, настороженного, зато трезвого.

Двух оставшихся владельцев коммуналки собрали на кухне. Леон наблюдал за ними со стороны, но разговор позволил вести Анне. Он видел, что она добьется большего: ей, «безобидной девочке», уже сейчас доверяли легче, чем ему – в нем по-прежнему угадывался полицейский, да и вряд ли это изменится.

Ему было любопытно другое: как Анна умудрялась подбирать образ так идеально до того, как узнавала своих собеседников?

– Простите, что снова беспокоим вас этим, – виновато улыбнулась она. Ее голос, тихий и робкий, звучал именно так, как ожидал Леон. Что ж, он не умел предугадывать ее действия, но умел понимать их, уже неплохо. – Но расследование продолжается, нам нужно хоть что-то.

– Я бы хотела помочь, только не знаю как, – вздохнула Светлана. – Похоже, от меня совсем нет толку… Я на все вопросы отвечу, вы не думайте!

Чувствовалось, что последние несколько дней дались ей нелегко. Светлана была молодой, но измотанной постоянными заботами и не самой простой жизнью. Зловещие тени под глазами и покрасневшие глаза лучше любых слов рассказывали о том, что после смерти Тины она мало спала и много плакала.

Леон понятия не имел, что будет с деньгами Тины Сурковой после следствия, но надеялся, что хотя бы часть из них достанется этой женщине. Хотя, конечно, вряд ли…

– Сколько можно болтать? – угрюмо осведомился Макар.

Он напоминал Леону волка, попавшего в капкан. Зверь уже понял, что ему не освободить лапу и никуда не деться от охотников. Теперь он замер, он насторожен, он не нападает – но готовится обороняться, если нападут на него.

И все-таки подозреваемым он не был. Леон умел замечать детали, он сразу обратил внимание на руки бывшего заключенного, дрожащие мелкой дрожью. Вряд ли Макар Осташук был гениальным актером, способным изобразить такое. Скорее, это проявилась очередная болезнь из его богатой коллекции, и он при всем желании не смог бы провести сложную операцию.

Но он был там, он мог что-то видеть – он был глух, а не слеп.

– Расскажите еще раз, что вы знали о Тине, – попросила Анна. Она тоже пока присматривалась к свидетелям, и вряд ли этот вопрос был так уж важен, она просто прощупывала почву. – Я – криминальный психолог, мне нужно составить портрет жертвы.

– Ничего не слышу! – с непонятной гордостью заявил Макар.

– Не проблема, я могу записывать все вопросы.

– Да меньше слушайте его, он давно уже научился читать по губам, – поморщилась Светлана.

– Мне несложно записывать вопросы, если Макару Ивановичу так легче.

Она и правда принесла с собой большой блокнот и этим лишила Макара последней возможности избежать разговора.

– Я Тину мало знала, – печально отметила Светлана. – Потому что не хотела знать, вы не представляете, как мне теперь стыдно за это…

Она повторяла свои показания, которые Леон уже читал, почти дословно. Вряд ли это было ложью, скорее всего, Светлана много думала о той ночи, старалась вспомнить все – и у нее получилось, только следствию от этого не было никакого толка.

Когда настал черед Макара, он снова был неразговорчив.

– Шлюха и шлюха, что мне с ней общаться?

– Вы пользовались ее услугами? – спросила Анна, заметно покраснев. Леон знал, что она неплохая актриса, но это был высший пилотаж. Интересно, заплакать она смогла бы с такой же легкостью?

– Противно! Зачем мне эта девка? Она слишком много о себе мнила!

Леон бросил вопросительный взгляд на Анну, она, заметившая это, быстро кивнула. Они поняли ответ одинаково: Макар хотел бы переспать с Тиной, но она назначила слишком высокую цену. Она была еще молода, она не достигла дна даже в своей зависимости. Это снова указывало на то, что Джек выбирал себе все более сложных жертв.

Но гораздо больше Леона занимало не это, а то странное взаимопонимание, которое установилось между ним и Анной. Когда оно успело появиться?..

– Вы поспешили бежать после ее смерти. Почему? Вам было что скрывать?

– Бежать? – нахмурился Макар. – Слышь, ты…

– Аккуратней с выбором слов, – велел Леон.

Подозревая, что Макар его не услышит, он для убедительности ударил кулаком по стене, на которую опирался спиной бывший заключенный. Роль плохого полицейского позволяла ему такое.

Слова действительно пронеслись мимо него, а вот на дрожь Макар повернулся, бросил злой взгляд на Леона и сжался еще больше. Он наконец сообразил, что общаться лучше с Анной, а не с ее спутником.

– Ушел, когда топать начали, – пояснил он. Голос Макара звучал чуть гортанно, слова теряли привычную форму, но понять его все еще было можно. – Я это чую… Пол дрожит. Фигня тут пол, доски ходуном ходят. Если кто прошел – мне все равно, но тут как стадо затопотало. Выглядываю, а всюду лужи кровищи, Тинка валяется на полу, Светка рыдает, врачи суетятся… Я понял, что надо линять.

Светлана и сейчас украдкой смахнула слезу, воспоминания о той ночи все еще ранили ее.

Макара не ранило ничего.

– Почему вы решили бежать? – спросила Анна. – Вы ведь даже не знали, что случилось.

– А шо б ни случилось, виноват я! Да хоть бы она шла с ножом и упала на него, все равно б меня приписали! У этих ментов сра…

На этот раз Леон даже не утруждал себя словами, он просто стукнул по стене, и Макар вновь присмирел.

– Короче, чуял я, что меня приплетут, и свалил.

– Все равно ведь приплели!

– Я много не думал тогда… Захотел свалить – и свалил, все.

– Как? Что именно вы сделали?

– Взял деньги, набросил плащ, вышел из комнаты, – пояснил Макар. – Врачихи на меня не смотрели, они Тинку откачать пытались. Я вышел из квартиры, меня не задерживали…

– Я просила вас остаться, – обиженно отметила Светлана.

Но он, смотревший только на Анну, не услышал ее – и тогда, скорее всего, тоже упустил, что его зовут.

– Выбежал из дома, всюду ночь, – продолжил Макар. – Думаю: куда идти? Чего делать? А тут вижу – «уксус» стоит. Ну, я к нему, говорю: шеф, вези меня отсюда! Он мне чего-то ответил, я говорю: глухой я! Тогда он повернулся, но в тачке темно, толком не разобрать… Короче, трепался, что клиента ждет. Я ему такой: какой, нах, клиент? Я твой клиент, поехали! А со мной не поспоришь, поехал он!

Про этого таксиста Леон как раз знал – следователи это не упустили. Но он продолжал слушать откровения Макара вместе с Анной.

– Куда он вас привез? – поинтересовалась она.

– В центр. Я так сказал. Он привез, я заплатил, все, дальше я там ходил.

– Почему именно в центр?

– Там всегда много народу, хоть ночью, хоть днем. Все зыркают, камер понатыкали… Я хотел быть на виду.

– А смысл? – не выдержал Леон. – Нападение уже было совершено, зачем тебе алиби после преступления?

Он снова попался в ловушку глухоты собеседника, но Анна повторила вопрос. Видно, и ей было любопытно.

– Да это я уже после сообразил, – проворчал Макар. – Тогда как-то не подумал… Токо хуже сделал. Но ваши меня уже мурыжили, я чист!

– Это явно преувеличение, – усмехнулся Леон.

– Я не думаю, что он нападал на Тину, – покачала головой Светлана. – Тина, она… она умела постоять за себя. Макар, особенно пьяный, был скорее моей проблемой. С Тиной они умело друг на друга рычали. Она его, конечно, побаивалась, но и он старался к ней не лезть.

Леон примерно так и представлял себе существование в этой старой, грязной, балансирующей на грани приличного жилья квартиры. То, что произошло с Валентиной Сурковой, было слишком необычным и диким для такого места.

Анна задала им еще несколько вопросов, однако вряд ли они что-то для нее значили. Она просто хотела, чтобы их визит не казался слишком подозрительным. Когда она закончила беседу, Макар с радостью рванулся в свою комнату и поспешил закрыться там.

Светлана осталась.

– Скажите, а что… что будет с комнатой Тины? – спросила она, не поднимая глаз. – Я бы хотела оформить ее на себя…

– Думаю, это будет не так уж сложно, – пожала плечами Анна. – У Тины не было родни.

– Я, наверное, кажусь вам чудовищем, да?

– Почему?

– Тина только-только умерла, а я уже зарюсь на ее комнату… но у меня двое детей, я не из-за себя!

– Не оправдывайтесь, – посоветовала Анна. – Это жизнь, и она продолжается. Я немало знаю о чудовищах среди людей, и, поверьте мне, ни одно из них не интересуется комнатами в коммуналках.

Светлана растерянно кивнула, но Леон чувствовал, что от стыда она не избавилась и весь оставшийся день будет корить себя за этот вопрос.

Они покинули здание, но отходить от него не спешили. Леон осматривался по сторонам, прикидывая, откуда убийца мог наблюдать за окнами квартиры Тины. А он наверняка наблюдал! Если Анна права и он устроил все это ради долгой, необычной смерти, он должен был смотреть. А иначе какой смысл?

Понять бы только, где он мог быть… Да много где!

Мог ли он наблюдать из автомобиля такси? Да, мог. Раз Макар увидел эту машину, когда покинул дом, она была припаркована у подъезда, отсюда следить за нужной квартирой не так уж сложно.

Но не только оттуда. Он мог быть в соседнем доме – или на его крыше. Мог вообще прямо во дворе стоять! Время было позднее, район по ночам тихий, на него не обратили бы внимания. К тому же он знал Тину до убийства, наверняка выяснил, где она живет, и подобрал себе парочку выгодных наблюдательных площадок.

– Нам нужно поговорить с таксистом, – указала Анна. – Устрой, пожалуйста, эту встречу.

– Думаешь, есть смысл? Полиция его допросила, для нас это будет напрасной тратой времени.

– У нас слишком мало улик, чтобы говорить о напрасной трате времени.

– Ты считаешь, что это он убил Тину?

– Маловероятно.

– Но он все равно подозреваемый?

– Да.

Машина была запаркована недалеко от дома, но они, не сговариваясь, шли к ней медленно, словно прогуливались. Днем эти дворы казались чарующе уютными, словно перенесенными сюда прямиком из счастливого прошлого. Среди зелени, развешанного на веревках белья и детских площадок сложно было поверить в то, что произошло в одной из квартир.

Леон не поддался наваждению, он еще во время работы следователем усвоил, что худшие преступления совершаются не на заброшенных складах и гиблых болотах, а в местах, которые для большинства остаются привычной зоной комфорта.

– Не слишком ли опрометчиво – подозревать всех подряд? – полюбопытствовал Леон. – Вот разносчик пиццы мимо прошел – он тоже подозреваемый?

– Если он прошел со своей пиццей в два часа ночи мимо окровавленного тела через секунду после убийства, то да, он подозреваемый.

– А ты не преувеличиваешь роль этого таксиста? – удивился Леон.

– Преувеличиваю. Но мы ведь говорим о разносчике пиццы, – хитро улыбнулась Анна.

– Намек понятен. И тем не менее не торопись ты всех без разбора записывать в подозреваемые! По делу твоего Джека, насколько я помню, там человек десять от силы набиралось, не больше.

Он не хотел признаваться, что все больше читал о Джеке-потрошителе, но иначе уже не получалось, ему нужно было играть с ней на равных.

Увы, до этого пока было далеко, Анна тихо рассмеялась:

– Человек десять – это только основных. Но прежде чем стать основными, они прошли несколько фильтров, а изначально они были в одном ведре со всеми. Чтоб ты правильно понимал, только во времена расследования у полиции было больше двух сотен подозреваемых.

– Э… сколько?

– Больше двухсот, – повторила она. – Подозреваемыми, как ты говоришь, реально делали всех подряд, когда дело стало шумным и общественность требовала хоть какого-то результата. Но обо всех подозреваемых, естественно, не упоминали, наоборот, полиция старалась скрывать их от прессы. Потому что когда в дело вмешивалась пресса, все обычно шло наперекосяк. И это мы, опять же, говорим только об официальном расследовании и временах Джека-потрошителя. Позже, когда он уже стал легендой и раскрыть его тайну пытался чуть ли не каждый младенец, число подозреваемых лишь возросло. Порой появлялись совсем уж шокирующие версии, но их целью чаще всего была не реальная помощь в расследовании, а попытка привлечь к себе внимание. Вроде как я крикнул громкое имя, смешал его с легендарным преступлением, привел сомнительный аргумент – и я у мамы детектив.

– Шокирующие версии – это какие же?

– Льюис Кэрролл, например.

– Льюис… Кэрролл? – переспросил Леон. – Это тот, который?..

– Который «Алиса», да.

– Но как?

– Я ведь предупреждала тебя, что эти версии были высосаны из пальца, – покачала головой Анна. – С Кэрроллом – самый яркий пример. Ты не поверишь, но обвинили его из-за «Алисы».

– Каким это образом?

– Якобы в «Алисе» нашли зашифрованные описания убийств Джека. Но ты «Алису» читал? Если попытаться ее расшифровать, да еще и подогнать под определенную цель, в ней можно найти предсказания Нострадамуса и ответ на главный вопрос Вселенной. Бывает версия ради дела, а бывает – версия ради версии, просто чтобы залезть повыше и покричать о себе, стараясь за счет чужих талантов привлечь внимание к своим сомнительным достижениям. Кэрролл, кстати, был не единственным, на ком хотели попиариться.

– Кому еще досталось?

Они добрались до машины, и Леон снова открыл перед ней дверь. На этот раз не из-за привычки, созданной Лидией; ему просто хотелось.

– Уолтеру Сикерту, художнику. Тут все было на поверхности: он рисовал преступления Джека и не скрывал этого. Ну так что же? Художники находят вдохновение не только в красоте, но и в ее полной противоположности. Джек стал легендой, он сиял ярко, он привлекал внимание. Для многих уже было не важно, кем он был на самом деле – психопатом, извращенцем, жестоким убийцей. Важна легенда, любая легенда. Так вот, Сикерт его нарисовал, а спустя много лет кое-кто попытался увеличить продажи своего опуса, связав художника с убийцей. Видишь? Скандал в наши времена – это отличная реклама, для которой ищут любой повод. Был ли Сикерт Джеком? Теоретически вероятность есть, но точно так же он мог быть первым из джедаев или потомком человека, убившего последнего мамонта. У нас у всех есть статистическая вероятность оказаться кем-то совсем уж невероятным, но мы ведь не рассматриваем ее всерьез.

– И что, Сикерта просто взяли и назвали убийцей из-за картин? – не поверил Леон.

– Если бы только из-за картин, скандал получился бы так себе. Нет, Сикерт якобы вел свои записи на такой же бумаге, на какой были написаны некоторые из писем Джека, и почерк был похож. Всего этого достаточно для внимания, но недостаточно для серьезного обвинения. Когда прошло столько лет, сложно сказать, какие улики реально существуют, а какие – фабрикуются второпях. Ради продаж очередной книги к этому даже Генри Говарда Холмса приплели – и ничего, не постеснялись.

– Кого?.. Единственный Холмс, которого я знаю, зовется Шерлоком.

Анна не сказала, куда ее везти, а он не спрашивал. Он просто подыскивал для них подходящий ресторан, чтобы пообедать. Может, и следовало бы обсудить это, однако тогда, как ему казалось, нарушилось бы то самое тонкое взаимопонимание между ними. Да и потом, Анна ведь видела, что машина движется через город, и ни о чем не спрашивала.

Вместо этого она снова назвала имя:

– Генри Говард Холмс.

– Впервые слышу.

– Невелика потеря. Холмс был американским серийным убийцей, первым удостоившимся этого сомнительного звания. В Америке он широко известен – там вообще специфическое отношение к серийным убийцам. Но ему все равно далеко до той славы, которой обросло имя Джека-потрошителя – особенно с учетом того, что это даже не имя. Честно говоря, если бы Джек попался и обрел форму простого смертного, вряд ли он стал бы так популярен. Но он, непойманный, превратился чуть ли не в демона, у него своя полноценная мифология, и это делает его случай уникальным. Но вернемся к Холмсу – тому, который не Шерлок. Спустя много лет после его смерти его потомок написал книжку об этом звездном родстве. Книжка продавалась так себе, и автор старался сделать все, что мог, чтобы всколыхнуть интерес к ней. Среди прочего он утверждал, что в восемьдесят восьмом году Холмс путешествовал в Лондон, и в его дневнике сохранились записи об убийстве проституток. Видишь? Чем не улика? По весу она не уступит пачке бумаги, и обе они никого ни в чем не могут по-настоящему обвинить. Был ли Холмс Джеком? Очень и очень вряд ли.

– Да уж, гастролирующий убийца – это уже как-то слишком, – заметил Леон.

– Не поэтому. Серийные убийцы охотились в поездках, и Чикатило – яркий тому пример. Просто Холмс действовал иначе, но его правнук со своей книжкой явно не о том думал. Холмс, Сикерт, Кэрролл – это примеры того, что к убийству можно притянуть очень многих, кто имел несчастье жить в то же время и оказаться поблизости. Ну и двести подозреваемых полиции – показатель того, как отчаянно искали самого Джека.

– И не нашли, – напомнил Леон.

– Верно, не нашли. Но это лишь доказывает, что нам нужно действовать в два раза лучше, собрать четыреста подозреваемых и проверить их всех. А пока меня больше интересует кое-что другое.

– Что же?

– Ты найдешь ресторан, который удовлетворит твой тонкий вкус? – фыркнула Анна. – Или так и будешь кружить по городу, пока я не умру с голода?

– Как ты… – начал было Леон, но сразу же запнулся.

Бесполезно спрашивать ее, как она догадалась, если они не говорили об этом. Знала, и все. И это бессловесное знание, разделенное ими, все больше нравилось ему.

* * *

Семья – это лучший поводок, самый крепкий и вместе с тем самый мягкий. Именно его и решил использовать Дмитрий, надеясь, что с такой привязи его непредсказуемый братец просто не захочет срываться.

Он не мог заставить Леона прекратить расследование, да и не хотел. Дмитрий чувствовал, что это важно, и у его младшего брата получается даже лучше, чем он ожидал. Но вместе с тем, это партнерство, навязанное ему Сергеем Пыреевым… Дмитрию никогда не нравился этот врач. Он казался слишком скользким, слишком свободно мыслящим для человека, которому полагалось лечить искалеченные мозги. Вот и теперь он умудрился свести Леона с какой-то непонятной девицей, которую надо было бы двадцать раз проверить, прежде чем подпускать к нормальным людям.

Увы, Дмитрий понял это слишком поздно – когда рассказы брата о ней стали совсем уж частыми, а в его взгляде появился интерес, которого у хорошего семьянина быть не должно. Леон, похоже, пока и сам не понял, что происходит, и Дмитрию нужно было действовать быстро.

Поэтому он, как и прежде, решил сделать Лидию своей союзницей. Кого же еще? Она уже доказала, что хорошо влияет на Леона – во всех отношениях. Да, она бывает слишком эмоциональной, но разве это такой уж большой недостаток для женщины? Сейчас она просто запуталась, она не знает, что происходит, и Дмитрий собирался направить ее в нужную сторону.

Они встретились в небольшой кофейне, там, где Леон точно не застал бы их вместе. Как только она вошла в зал, Дмитрий убедился, что принял правильное решение: ей этот союз нужен был не меньше, чем ему.

Лидия извелась, пытаясь найти проблему. Нет, она по-прежнему была редкой красавицей и ей вслед по-прежнему оборачивались мужчины. Но в ее жестах уже появилась непривычная нервозность, взгляд стал колючим, она не улыбалась и даже в косметике выбрала более яркие и хищные тона, чем обычно. Лидия была на грани – а Дмитрий, начиная расследование, и подумать не мог, что оно способно довести семью его брата до развода!

Она с резким скрипом отодвинула в сторону стул и села напротив Дмитрия. Это привлекло к ним больше внимания, чем следовало бы, но Лидии было плевать. Она, не здороваясь, спросила:

– Итак, у него другая? Ты наконец-то перестанешь покрывать его?

– У него нет другой, – покачал головой Дмитрий. – И привет.

– Зубы мне не заговаривай!

– Ладно, к делу так к делу. Я решил, что ты имеешь право все знать.

– Вовремя ты спохватился, – закатила глаза Лидия. – Почему сразу мне не сказал? А Леон и вовсе ничего не говорит!

– Леон скрытный, ты это прекрасно знаешь, а я думал, что тебе это неважно. Но теперь я понял, что тебе лучше быть в курсе. Он действительно работает сейчас с женщиной…

– Ага!

– Нет, Лида, не «ага», – терпеливо пояснил Дмитрий. – Он именно работает с ней, просто, на мой взгляд, слишком близко. Давай я тебе лучше расскажу…

Он передал ей все, что знал из рассказов брата, и не удержался от пары собственных теорий. Дмитрий понимал, что определенный риск есть: Лидия была звездой Интернета с тысячами подписчиков, и, если бы она начала об этом болтать, проблемы были бы у всех. Но – вряд ли, слишком уж она увлечена сейчас спасением своей семьи.

Она выслушала его, не переставая поджимать губы – привычка, которая ей совсем не шла. Но Лидия была достаточно умна, чтобы успокоиться и больше не кидаться на него с воплями об измене. Когда он закончил, она лишь устало поинтересовалась:

– Ты хоть понимаешь, что натворил?

– Все, что я делал, связано только с расследованием, у Леона талант…

– Может быть, но мне, честно, на это плевать. Ты мыслишь, как типичный мужик: о, есть работа, все остальное побоку! А он увлечен, уже увлечен. Я такие вещи шкурой чую, уж поверь мне. Я все не могла понять, как такое возможно, почему вдруг… На Леоне всегда бабы гроздьями висли, он ведь красивый! Но он никого из них толком не запоминал. Если он и изменял мне, то делал это так, чтобы я не знала, у него не было постоянной любовницы, и нас все устраивало. А потом влез ты!

– Не думаю, что Анна Солари – его любовница, – смутился Дмитрий.

– Нет, пока нет, но бывают вещи и связи похуже. Он думает о ней, понимаешь? Тех других баб он хотел, пока они были перед его глазами, и забывал, как только они исчезали с горизонта. А ты умудрился подсунуть ему ту, кто пробрался, как червяк, в его голову!

Дмитрий только поморщился: она явно драматизировала, как это по-женски! С другой стороны… а если нет? Теоретически, эта Анна Солари могла увлечь его брата, Леон достаточно безумен для такого, его всегда тянуло на непонятную экзотику.

– Откуда ты знаешь, о чем он думает?

– О, я бы много отдала, чтобы знать, о чем он думает! – фыркнула Лидия. – Но не получается. Зато я могу определить, когда он сильно увлечен чем-то, не связанным со мной. Он приходит домой – и не видит меня. Если я его спрашиваю о чем-то, он рассеянно отвечает, так, будто я его только что разбудила, а потом снова впадает в этот свой анабиоз. Он ходит по нашему дому, как зомби какой-то, просто пустое тело, а мысли его хрен пойми где. И я должна с этим мириться? Или делать вид, что ничего не происходит?

– Возможно, он думает о расследовании, – предположил Дмитрий.

– Да черта с два!

– Почему нет? Он умеет сосредотачиваться на цели…

– Дима, прекрати. Никто не думает о расследовании, курсах валют, войне и революции, ложась в постель с красивой молодой женой. Знаешь, сколько у нас секса не было?

– Как-то не интересовался!

– Больше двух недель, – невозмутимо сообщила Лидия.

– Это, вообще-то, дольше, чем идет расследование!

– Да, проблемы у нас начались до этого. Скажу тебе честно, с тех пор как Леон перешел на новую работу, он стал каким-то вялым. Я боялась, что любовница у него все-таки появилась, но нет, говорю же, я такое чувствую. У него никого не было, кроме меня, дело вообще не в окружающих людях, а в нем самом. Он будто замкнулся, закрылся где-то там внутри себя…

– Почему ты не сказала мне?

– Не думала, что это важно, – пожала плечами она. – Ему ж чуть за тридцать – самое время для кризиса. Но все сталкиваются с кризисами и переживают их сами!

Дмитрий лишь раздраженно поморщился: даже лучшие из женщин иногда не понимали элементарных вещей. Все сталкиваются, все переживают, но не у всех за плечами такое прошлое, как у Леона. Если он замкнулся в себе, нужно глаз с него не спускать, а не махать на все рукой! Но какой толк объяснять ей это, если она сама не понимает элементарных вещей?

– С сексом стало фигово, – продолжила Лидия. – Меня не покидало чувство, что он выматывается на работе, причем выматывается намеренно, чтобы прийти домой и заснуть, все! Он не хотел меня – и вообще ничего не хотел! Раз в неделю – вау, именно так я рисовала себе свою семейную жизнь!

– Можно как-то избавить меня от подробностей?

– Нет уж, терпи, раз накосячил! Теперь он снова оживился – стал таким, как раньше. Но не по отношению ко мне! Он смотрит сквозь меня, Дима, как будто он в квартире один. Он поздно приезжает и рано уезжает, он мало спит, он рвется обратно туда, откуда приехал!

Да, все это было очень плохо. Даже если отсеять ревнивые домыслы Лидии, повод для беспокойства есть.

– Так ты удели ему больше внимания, – посоветовал Дмитрий. – Напомни, как он любит тебя…

– Вот ты такой умный, что я прямо удивляюсь: как это тебя еще в академики не произвели? – язвительно поинтересовалась Лидия. – Оставь эту радужную мишуру, Димочка, я не твоя дочка, а ты не мой папочка, который готов утонуть в лести, лишь бы мне стало полегче. Леон меня не любит и никогда не любил, но это нормально, мы живем в реальности, а не в романе для девочек. Раньше он меня хотел, причем больше, чем остальных, и на этом строился наш брак. А теперь что? Меня нет, семьи нет, а этот конь рвется в прерии! Я пыталась обратить на себя его внимание, только сейчас это бесполезно. Я могу перед ним хоть голая раком стоять, а он просто скажет мне отползти в сторону, чтобы он не споткнулся, или использует как журнальный столик. Все!

Она была зла – до слез в глазах. Она была унижена, а значит, Леон действительно отказал ей. Этого Дмитрий, как ни старался, понять не мог.

Лидия была одной из самых красивых женщин, которых он встречал. Собственно, это и стало одной из причин, по которой он решил сделать ее женой своего брата. Сам Дмитрий рано нашел свою любовь, для него семья была святыней, от которой он не собирался отказываться. И все же… Иногда он позволял себе думать о Лидии так, как не следовало бы ее родственнику, пусть даже не кровному.

А что делать? Сложно не заметить, что она намного красивей его Милы, да еще и значительно моложе. У Лидии была совершенная фигура и лицо, которое лишь по нелепой случайности не украшало лучшие обложки мира. Иногда Дмитрию было стыдно за свои мысли и желания, однако он успокаивал себя тем, что они навсегда останутся при нем. Ни Лидия, ни Мила, ни Леон не узнают об этом, это его маленькая тайна. Где еще позволять себе абсолютную свободу, если не в своих мыслях?

Поэтому он не мог понять Леона, как ни старался. Его дома встречает идеальная жена – а он этого не ценит! Он хоть понимает, что может потерять?

– Я позвал тебя сюда и рассказал все это, чтобы ты понимала: все трудности временны, – мягко сказал Дмитрий. – Леон делает очень важное дело, но рано или поздно расследование закончится.

– Все рано или поздно заканчивается, семейная жизнь тоже.

– Не говори так!

– Не переживай, я еще не сдалась! – рассмеялась Лидия. – Я не собираюсь отдавать его какой-то дворняжке. Он – мой муж, мой, понимаешь? А я свое не отдаю.

– Тебе вообще не нужно напрягаться! Судя по тому, что я слышал, эта Анна – какая-то там ученая. Возможно, прямо сейчас, в моменте, Леон заинтригован необычностью ее знаний. Ну так что же? Ты прекрасно знаешь, что в постель ложатся не со знаниями! Они просто работают вместе, дальше это не зайдет.

– Нет, – прервала его собеседница. – Вот тут ты не прав, хотя вряд ли понимаешь это. Добрые жены, которые мирно ждут на берегу и врастают в махровые халаты, не получают ничего, кроме рогов. А мне, знаешь ли, рога не пойдут, от них прическа портится.

– Лидия, что ты затеяла?

– Затеяла, задумала… Ты так смотришь на меня, будто я собираюсь забрать чужое. А я хочу вернуть свое!

– Как именно? – настаивал Дмитрий.

– Любым возможным способом. Ты ведь хочешь, чтобы твой брат сохранил семью и остался нормальным, раз уж на то пошло?

– Конечно!

– Тогда просто не мешай мне, – велела Лидия. – Все остальное я сделаю сама.

* * *

Раннее московское утро еще никого не разбудило. Оно небрежно бросило во дворы дымку тумана, как надоевшую шаль, спряталось за ней, почти слилось с ночью. В такое утро отчаянно хотелось остаться в постели, дожидаясь, пока вылезет ленивое сонное солнце.

Но Полина не могла себе такого позволить. Многие считали, что работа в социальных сетях – это такое развлечение, баловство для богатых девочек, которым все равно больше нечего делать, только и остается, что фотографировать свои губы-уточки, попы-орехи и прочие части тела. А зря. Полина, как и многие другие, относилась к своей работе серьезно. На этом рынке все просто: чем больше сил вкладываешь, тем больше денег появится на твоем счету.

Сегодня ее ожидала съемка – дело долгое и трудное. Несколько часов на макияж и прическу, работа целой команды… чтобы потом написать в соцсети «Проснулась и щелкнула, котятки». Впрочем, Полина любила эту часть своей работы, ей просто нужно было немного времени, чтобы преодолеть утреннюю сонливость, а дальше, когда развеется туман и выглянет солнце, будет легче.

Пока же она с несколькими сумками одежды и косметики направлялась к выходу. Мобильное приложение, которое привычно использовала Полина, показывало, что машина уже подъехала и бедолага-водитель, который тоже принимается за дело с утра пораньше, ждет ее во дворе. Сейчас она по привычке сядет на заднее кресло, задремлет, заставив его выключить радио, и следующие сорок минут пройдут в приятной тишине.

Полина не ожидала, что в такое время проснется кто-то, кроме нее, однако когда она спускалась, дверь на втором этаже открылась. Никто не собирался выходить или здороваться с Полиной, просто на лестничную площадку выскочила маленькая взъерошенная собачка, и дверь снова захлопнулась.

Что ж, такое тоже бывало. Соседи снизу слышали, что она проснулась, и использовали такую возможность, чтобы выпустить на прогулку своего песика, которому хотелось в туалет подозрительно часто для такого крошечного существа. Полина не возражала, она видела в этом своего рода плату за то, что она беспокоила их шумом фена и топотом каблучков задолго до рассвета.

Песик, тоже привыкший к таким встречам, вильнул хвостом и побежал вперед.

– Мне бы твой энтузиазм, – сонно проворчала Полина, стараясь не уронить сумки.

Едва она открыла тяжелую дверь подъезда, как ее неожиданный спутник черной пулей рванул вперед и залился лаем. Это было несколько странно: Полина привыкла к тому, что песик обычно спокоен и никому не мешает по утрам, более миролюбивого существа она еще не встречала. На кого он мог так разлаяться? Хотя кто его знает, что у этого зверья в голове творится!

Ее удивление лишь возросло, когда она увидела, что песик крутится возле машины, ожидавшей Полину, – недорогого, но чистенького и опрятного серебристого седана. Зверек бегал у колес, то и дело привставал на задние лапки, опираясь передними на багажник, и лаял до хрипа, с подвыванием.

Песик все равно был слишком мелким, а его лай – слишком неубедительным, чтобы кого-то всерьез напугать, однако от всего этого Полине стало не по себе. Должно быть, кто-то из предыдущих клиентов вез в багажнике какую-то дрянь, и животное приманивает запах. Она решила, что свои сумки с одеждой и украшениями, которые, возможно, стоили больше, чем сама машина, она туда не поставит.

Полина загрузила вещи на заднее сиденье. Песик вился у нее под ногами, однако она раздраженно оттолкнул его.

– А ну, кыш! – нахмурилась Полина. – И без твоих серенад голова болит!

Ее несколько раздражало то, что водитель не вышел, чтобы помочь ей, такое случалось редко. Однако она решила не начинать утро со скандала. Может, он просто боится собак, даже таких мелких безмозглых дворняг, кто знает?

Она села рядом с сумками, и водитель наконец удосужился повернуться к ней. Он оказался совсем не страшным – но совсем не похожим на того, кого Полина ожидала увидеть. Машина была та, что указывало приложение, водитель – нет.

– Доброе утро! – улыбнулся он.

– Здравствуйте. Что-то вы не слишком похожи на свое фото в профиле!

– А это не мое фото, – смутился водитель. – Это фото брата. Он просто приболел с утра пораньше, заказ схватил, но понял, что не справится. Куда ему, больному, вирусы сеять? Вы только не злитесь, пожалуйста, нам эта работа очень нужна!

Утро начиналось сомнительно, но ничего не поделаешь. Полине не слишком нравились все эти семейные махинации, однако она понимала, что на вызов другой машины уйдет время, которого у нее не было. Поэтому она обреченно кивнула, решив написать разгромный отзыв после того, как поездка будет закончена.

– Ладно, поехали.

– Вот и славно! А вы разве свою собачку брать не будете?

– Это не моя собака, соседская просто.

– Так и хорошо вам! Никогда не понимал, зачем таких пустолаек в доме держат.

Полине не хотелось обсуждать это – или что-либо еще, она по-прежнему мечтала о тишине. Она назвала адрес, и машина двинулась с места, пробираясь через узкие лабиринты двора к долгожданной свободе широких улиц.

А вслед уезжающему автомобилю смотрел растерянный и испуганный черный пес.


Глава 7
Кеннет Макдафф

У него не было причин ехать в этот дом, кроме единственной и самой важной для него: ему хотелось.

Встреча с таксистом, о которой просила Анна, откладывалась: тот уехал из города, но вернуться должен был уже завтра. Почему бы ему не уехать? В подозреваемых он не числился, никто не просил его оставаться в Москве. Впрочем, узнав, что полиция хочет еще раз поговорить с ним, он вызвался вернуться раньше срока. Судя по всему, бедолага так опасался обвинений, что готов был на все, лишь бы доказать свою невиновность.

Пока же они должны были ждать. Все это Леон рассказал по телефону, дальше ему полагалось повесить трубку и не беспокоить Анну до завтрашнего дня. А он вдруг спросил:

– Можно я приеду?

– Приезжай, если хочешь.

Вот так просто и обыденно, как будто в этом не было ничего особенного.

Он снова приехал к уродливому дому, выглядевшему полузаброшенным и нежилым. Анна не встречала его, однако Леон не был ни удивлен, ни обижен. Он вошел уверенно, уже зная, что ждет его здесь, и просто искал хозяйку этого странного жилища. На сей раз музыки не было, и ему пришлось побродить по комнатам, прежде чем он ее обнаружил.

Анна лежала в мансардной комнате под самой крышей. Причем если снаружи крыша казалась самой обычной, треугольной, то внутри потолок был превращен в идеально гладкий купол. Окна здесь были заложены кирпичами, в комнате царил полумрак, темноте не позволяли сомкнуться лишь три большие свечи, от которых пахло какими-то травами.

Мебели в комнате не было, измененный потолок оказался настолько низким, что Леон мог выпрямиться в полный рост только в центре зала. Да и Анне, вполне высокой, наверняка было здесь не слишком удобно. Поэтому она не ходила по комнате, а лежала на деревянном полу, закинув руки за голову.

Теперь он наконец понял, чем ей не угодил синий цвет, который она упоминала при их прошлой встрече. Дома она не носила парик, и ее волосы, в прошлый раз красные, теперь были темно-синими. Сначала Леон заметил это, а потом очередную странность ее наряда: она была в джинсах и топе, который левую руку оставлял открытой, а правую полностью скрывал от посторонних взглядов – всю, до кончиков пальцев, для этого к рукаву была пришита черная перчатка.

Анна наверняка слышала его шаги, но даже не подняла головы, чтобы посмотреть на него. Леон замер на пороге, совершенно растерянный, а она бросила ему:

– Заходи, чего стоишь?

– Зачем?

– А зачем приехал?

– Справедливо, – усмехнулся Леон.

Он, нагнувшись, пробрался вперед и после недолгих размышлений лег на пол рядом с ней. Леон сохранил между собой и хозяйкой дома почтительное расстояние, он не хотел, чтобы в этом была хоть какая-то двусмысленность. Ему было просто любопытно, зачем Анна делает это, зачем вообще понадобилось создавать такую комнату. И, растянувшись на теплом от скрытого подогрева полу, он действительно это понял.

Весь купол был исписан фразами – короткими, длинными, пересекающимися или идущими параллельно. Они были нанесены фосфоресцирующими чернилами, рассмотреть их со стороны двери или при ярком свете было нереально, комната с куполом казалась пустой и бессмысленной. Но вот так, в полумраке или даже полной тьме, она становилась совершенно другой.

– Что это такое? – нахмурился Леон.

Слова, написанные на потолке, были странными, иногда – непонятными, а иногда – совсем уж пугающими.

– Комната для мыслей, – с привычной невозмутимостью ответила Анна.

– Я не про комнату… Хотя с комнатой тоже ничего не ясно! Что за цитаты?

– Предсмертные слова.

– Что?!

– Предсмертные слова серийных убийц, – пояснила она. – Тех, которых смогли поймать, приговорили, а потом привели приговор в исполнение. Одни из них известны достоверно, другие – домысел, который кажется мне вполне вероятным.

– Господи, да зачем тебе это?

– Чтобы понять их. Они уже знали, что умрут, а перед смертью все обнажается. Страхи, злость, ненависть, сожаление – все, что таилось в душе, ожидая своего часа, выходит на поверхность, потому что иного часа уже не будет. В этот миг проявляет себя их истинная природа, которую я и пытаюсь понять. Нет учебника, который точно рассказал бы тебе, как охотятся маньяки, как они вообще появляются. Есть лишь несколько теорий, которые сами по себе не так уж плохи, но их недостаточно. А здесь – их обнаженные души, то, какими они были в момент, когда уже не нужно притворяться и можно снять все маски.

Леон никогда не был сентиментален. Брат даже упрекал его в лишней жестокости – и, может, был прав. Но даже ему становилось не по себе в этой комнате, наедине с последними признаниями тех, кто выглядел как люди, но вряд ли мог называться человеком.

А для Анны все было иначе. Она придумала эту комнату, создала все это и проводила внутри непонятно сколько времени.

– Зачем ты это делаешь?

– Я уже сказала.

– Но зачем тебе понимать их? – настаивал Леон. Он не мог отвести глаз от сияющих перед ним букв, слов, фраз… Все сливалось – как призраки, на мгновение выглянувшие с того света.

– Потому что кто-то должен.

– Звучит как особая миссия!

Он хотел свести все в шутку, но Анна не позволила ему:

– А это и есть особая миссия. Они все равно появляются – были всегда и будут дальше. Никто тебе точно не скажет почему. Они рождаются, вырастают, нападают и убивают. Жертвы будут в любом случае, но если их не остановить, жертв будет больше. При этом вычислить и поймать их очень сложно, это не муж, убивающий жену из мести, не мафиози, заказавший конкурента. У них нет привычных нам «зачем» и «почему». Они – дикие звери, и они охотятся. А как останавливают диких зверей, начавших охоту на людей?

– Их убивают…

– Или ловят. Но для этого нужен тот, кто знает их привычки, умеет идти по их следу. И вот тут вступаю я.

– Почему ты?

– Потому что я могу, – тихо и невесело засмеялась Анна.

– Но это же… это не может быть нормально.

– Смотря что ты считаешь нормой.

– Обычную жизнь, – указал Леон.

– С мужем? Семьей? Детьми? Встречами с подругами в кофейне? Работой в офисе с восьми до пяти? Да, это совершенно невозможно, не сочетается, и чем-то приходится жертвовать. Кто-то приносит немного жертв, кто-то отдает все, но даже самые малые жертвы – это уже бесконечность для обычного человека. Поэтому экспертов по серийным убийцам в принципе мало, и все они на досуге, который достается им редко, гоняют своих демонов. Чем больше кусков своей нормальной жизни ты отдаешь, тем больше демонов ты будешь гонять.

Кто-то другой посмеялся бы над ее словами, потому что над ними хотелось смеяться. Это своего рода защитная реакция: не верить в такую жизнь, высмеивать ее и не признавать, что звери, которые ничем не отличаются от людей, существуют так близко. Ирония, язвительность и цинизм – хорошая повязка на глаза, они позволяют верить, что угроза преувеличена, а такие, как Анна, просто пытаются придать себе значимости. Да и как может она, такая молодая, такая хрупкая, противостоять тем, о ком она говорит?

Но в этом странном, не подходящем для жизни доме, среди слов мертвых людей, Леон просто не мог иронизировать и не верить ей.

– И что же, ты хороша во всем этом?

– Знаешь, когда я закончила ремонт этого дома? – задумчиво поинтересовалась Анна. – Когда мне перевели гонорар за учебник практических задач для Куантико.

– Что?… Так, стоп! Это то, о чем я думаю?

– Зная тебя, предположу, что ты сделал правильный вывод. На этом учебнике никогда не будет имени автора, и всем плевать, что его написала молодая русская женщина. От меня требовалось смоделировать ситуации, которые сломали бы мозг будущим охотникам на маньяков. Мне заплатили за это достаточно, чтобы сделать из этого дома что-то толковое. Вот и весь ответ на твой вопрос.

– Но если следовать твоей теории о том, что чем больше ты знаешь, тем больше отдаешь, то для такого успеха ты, получается, отдала все?

Она впервые повернулась к нему, и в полумраке ее чайные глаза казались необычно темными.

– Нет. Мне, если угодно, повезло: мне нечего было отдавать.

Цинизм и язвительность снова требовали не верить ей, держаться за стереотипы, убеждать себя, что она, женщина, на это не способна. Леон перевел взгляд на слова, которые будто парили над ними.

– Что тебе могут сказать их последние слова? Тут даже не подписаны авторы!

– Я помню всех авторов. А что они могут сказать из могилы… Очень многое. Что ведет их вперед. Во что они верят. Чем оправдывают или не оправдывают себя. А иногда их слова ничего не дают мне, кроме сил двигаться дальше.

– В смысле?

– Я смотрю на них, вспоминаю, кем были эти люди, и думаю о том, почему мне нельзя останавливаться. Думаешь, я всегда уверена в себе и мне не бывает тоскливо? Сама была бы рада! Но я размышляю о том, не притопила ли я себя в этом болоте, чаще, чем ты думаешь. И тогда я иду сюда, чтобы посмотреть на них.

Леон понятия не имел, кто это сказал, но сами слова были не слишком обнадеживающими. «Мне плевать, умру я или сдохну». – «Я вообще не знаю, почему я здесь». – «Я невиновен». – «Пусть за меня говорят адвокаты». Какой в этом толк? Разве обычные убийцы, которые пошли на преступление ради денег или мести, говорят не то же самое?

– «Я готов к освобождению. Освободите меня», – прочитал Леон. – Ну и что это тебе дает? Показывает, что они раскаялись?

– Это Кеннет Макдафф, – мгновенно определила Анна. – И он не раскаялся, поверь мне. Он – как раз один из моих стимулов не останавливаться, доказательство того, что они не могут освободиться от своей сути, даже если захотят, а они не хотят.

– Что в нем такого особенного?

– То, что ему дали второй шанс. Но это плохо кончилось. Кеннет Макдафф был американцем, а в Америке специфические законы, их судебная система не похожа на нашу, даже не сравнивай. Иногда это может быть очень плохо. Макдафф с детства отличался агрессией, а впервые он убил в двадцать лет, жестоко расправился с тремя подростками. Юношей расстрелял, девушку жестоко изнасиловал и задушил ручкой от швабры – это, кстати, само по себе говорит об очень многом, но не думаю, что тебе нужны подробности.

– Как-нибудь обойдусь. Ты лучше скажи, что за второй шанс, что это вообще значит?

– Что после того тройного убийства его поймали. Кеннет потащил с собой друга и заставил его участвовать в изнасиловании. Хотя «заставил» – это по версии друга, прозвучавшей на суде. Как оно было на самом деле, знала только жертва, а она уже никому ничего не могла рассказать. Но одно ясно наверняка: друг этот не отличался природой зверя. Он был человеком, трусливым, подлым, бесхребетным, но человеком. Зверем можно только родиться, и это было главным и единственным различием между Кеннетом и его сообщником. Сообщник почти сразу во всем сознался, обоих судили, Кеннета Макдаффа приговорили к смертной казни – трижды.

Леон кое-что знал об американской судебной системе, так что шокирован он не был. Он знал, что такие приговоры, как три судебные казни или три пожизненных срока, только на первый взгляд кажутся нелепыми и нелогичными. Зачем три пожизненных на одну жизнь? На практике же это значительно снижает шансы того, что заключенный обжалует приговор.

Добиться смягчения кары после одной назначенной смертной казни еще можно, но после трех…

– Как он выкрутился?

– Хорошие адвокаты и человеческая глупость, – вздохнула Анна. – Сначала они добились смены приговора на одно пожизненное. Кеннет отсидел за тройное убийство и изнасилование с особой жестокостью двадцать три года, потом вышел по условно-досрочному. Его адвокаты смогли убедить комиссию присяжных, что мальчик ни в чем не виноват, он сбился с пути по неопытности, они старательно валили все на сообщника, и присяжные им поверили. Они сочли, что Кеннет еще слишком молод, чтобы всю жизнь куковать за решеткой, что он еще может быть полезен обществу. Его судили, как судят обычного убийцу, способного на раскаяние. Он сел озлобленным щенком, а вышел уже волком, еще сильным, еще не старым, и почти сразу начал убивать. То, что могло закончиться на трех жертвах, превратилось в кровавую дорогу, точное количество трупов, которые оставил за собой Макдафф, не удалось определить до сих пор, но их было не меньше девяти. А скорее всего, намного больше. Он убивал в основном проституток – один из многих примеров в истории, о чем я тебе и говорила раньше. Особую жестокость он проявлял к тем, кто пытался сражаться за свою жизнь. Он не раз привлекал внимание полиции, но откупался, потом переехал в другой штат, сменил имя – он делал все, чтобы остаться на свободе, он не собирался раскаиваться и сдаваться. Его поймали благодаря розыску через телевидение и наконец казнили. Но его последние слова – это не покаяние. Это просто показатель того, что он знал свою суть, может, даже тяготился ею, однако не слишком.

– Откуда ты знаешь, что не слишком?

– Есть маньяки, которые постоянно поддразнивают полицию, подкидывают улики, делают намеки, в глубине души они хотят быть пойманными. А Макдафф заметал следы и убивал все больше, все чаще. Из-за таких, как он, миру нужны такие, как я. Те, кто может объяснить присяжным, что «послужить обществу» у этих людей не получится. Это не их общество, не их мир, у них свои правила. И «Я готов к освобождению» Макдаффа – это не свобода от грехов, а свобода от заточения, пусть и такая.

Теперь даже цинизма и язвительности было недостаточно, не верить ей уже не получалось. Леон не столько понимал, сколько чувствовал: она действительно знает, о чем говорит. Наверняка у нее были свои причины принять такую жизнь, и в своем выборе она не сомневалась. Анна Солари не была ни охотницей, ни укротителем. Она была зоологом, который умело определял, кто перед ним.

Неожиданно Леон подумал, что она, возможно, – как раз тот человек, которого он давно искал. Леон привык хранить тайны в себе, особенно главную из них. Он не нуждался в доверенных лицах и исповедниках, он просто не видел смысла бросать слова на ветер. К чему пустая болтовня? Говори о проблеме, чтобы решить проблему – а решить его проблему никто не мог.

По крайней мере, до сегодняшнего дня. Что, если она сможет? Она даст ему ответ, которого не было ни у Сергея Пыреева, ни у Димы, ни у кого-либо еще. Возможно, у Анны ответа тоже не было, однако Леон чувствовал, что он хочет все рассказать ей и задать вопрос. Он, впервые за много лет, был готов к этому.

– Анна, я… – начал он, а продолжить не смог.

Его отвлекла резкая громкая трель, разлетевшаяся по дому. На тревогу она была не похожа, прозвучала и затихла, но Анна все равно приподнялась на локтях и нахмурилась.

– Похоже, у нас гости.

– Что?..

Она подняла смартфон, лежавший на полу рядом с ней, просмотрела что-то на экране и пояснила:

– На дорогу, ведущую к моему дому, только что свернула машина.

Вот теперь Леон понял – его это не шокировало, он мгновенно догадался, что там, среди густой листвы, установлены датчики, и наверняка с камерами. Но кому бы это пришло в голову на старой, покрытой ямами и выбоинами дороге? Кто бы стал искать эти камеры? А если бы и стал, то вряд ли нашел бы.

Что ж, это объясняло львиную долю той показной беззащитности, с которой встречала его Анна – незапертые ворота, открытые двери… По этой дороге нельзя проехать слишком быстро, это равносильно самоубийству, и даже лучший водитель на внедорожнике потратит на нее минут пять-семь, а чаще – намного больше. Это давало Анне нужное время, чтобы подготовиться ко всему.

– Что за машина? – уточнил Леон.

– Маленький голубенький француз, похожий на лупоглазое яйцо динозавра.

Анна была спокойна, она прекрасно понимала, что на таком автомобиле сюда вряд ли добирался бы боевой отряд. А вот Леон почувствовал вспыхнувшее в душе дурное предчувствие.

Нет, не может быть…

– А номер случайно не на две единицы заканчивается?

– Не думаю, что это случайно, но да, на две единицы. Ты водишь в мой дом своих гостей?

– Это моя жена.

Конечно, это мог оказаться другой «Пежо» такого же цвета, схожей модели, с частично совпадающим номером – вот только Леон не верил в такие совпадения. На дорогу, ведущую к дому Анны Солари, никто случайно не свернет.

Он понятия не имел, что здесь делает его жена, как такое вообще возможно. Он старался, чтобы Лидия как можно меньше знала обо всем этом! Он пока не мог это объяснить, но стыд перед Анной и гнев на Лидию разгорались все сильнее. Как можно было сотворить нечто настолько неуместное так не вовремя?!

Голубой «Пежо» кое-как доковылял по ямам до забора и остановился прямо перед автомобилем Леона.

– Дьявол, – процедил сквозь сжатые зубы Леон.

Лидия, выбравшаяся из салона, и правда чем-то напоминала дьявола, которым гордился бы Голливуд. Она готовилась к этой встрече – Леон прекрасно знал ее, умел определять, когда она подбирает образ за пять минут и когда работает над ним часами. И сегодня она определенно была при деле.

Для загородной поездки она выбрала обтягивающие брюки из ярко-красной кожи и полупрозрачную воздушную блузу, позволявшую без труда рассмотреть высокую грудь и безупречную талию. Туфли на шпильке делали ее и без того длинные ноги эталоном модельного бизнеса, они тоже отличались кричащим красным цветом брюк и, если уж на то пошло, помады. Казалось, что Лидия хотела подчеркнуть все лучшее, что в ней было, и делала это без пошлости.

Вот только Леон все это видел, все знал и прямо сейчас абсолютно не нуждался в этом великолепии. Он двинулся к ней, но не потому, что рад был ее видеть, а чтобы увеличить расстояние между ней и Анной.

Он не боялся за Анну, он прекрасно знал, что Лидия ничего ей не сделает, не та порода. Он просто не хотел, чтобы они оказывались слишком близко, чтобы ему вообще довелось увидеть их стоящими рядом, а почему – он и сам пока не определил.

– Как ты сюда попала? – холодно спросил он.

– Вот, значит, как ты проводишь отпуск! – возмутилась Лидия, эффектно тряхнув гривой медовых волос. Жест был слишком умелым и наверняка хорошо отрепетированным перед зеркалом.

– Как ты сюда попала?

– Тему не меняй!

– Я не меняю ее, я ее задаю, – указал Леон. – И пока ты не ответишь мне, каким ветром тебя сюда принесло, этот разговор не продолжится. Никто не знал, где я сейчас, кроме меня и Анны, но ни она, ни я не говорили тебе об этом.

Анна просто стояла на крыльце, привалившись плечом к дверному косяку, и наблюдала за ними. Она не кидалась к Лидии с суетливыми объяснениями, не пыталась доказать, что это совсем не то, чем кажется. Но Леон был рад ее молчанию – куриная суета с ее стороны разочаровала бы его.

Да и чего ей мельтешить? Она не сделала ничего, за что ей пришлось бы оправдываться, и они оба это понимали.

– Я всегда знаю, где ты, это ж я твой телефон купила, – сдалась Лидия.

– Ты что, установила жучок на мой телефон?

– Совсем больной? Обычная следящая программа, легко настраивается между айфонами! Ты со своими расследованиями уже с ума сходишь!

Он знал, о какой программе идет речь, тоже ведь не вчера родился. Эту ерунду даже не нужно было устанавливать на телефон, она стояла там по умолчанию! Но Леона такие игрушки никогда не беспокоили, они были примитивными, и ему казалось, что его это не коснется.

Рано расслабился, получается.

– Хорошо, я знаю как. А теперь потрудись объяснить зачем.

Теоретически, на стороне Лидии тоже была какая-никакая справедливость. Она – законная жена, которая застала своего мужа наедине с другой женщиной, у нее есть причины злиться. Но у Леона не хватало терпения думать об этом. Лидия прервала разговор, который мог стать бесконечно важным, и неизвестно, будет ли для этого еще удачный момент… будет ли он хоть для чего-то после таких разборок! Он ведь, сам того не желая, выдал убежище Анны.

– Как – зачем? – опешила Лидия. – Ради тебя, конечно! Я – твоя жена! Ты охренел?!

– Угомонись.

– Я застала тебя с какой-то бабой, это не я должна оправдываться, а ты! Что вообще происходит?

– Следи за словами, – велел Леон. – Я здесь работаю, и тебя все это не касается.

– Меня касается то же, что и тебя!

– Сюрприз: нет.

– Леон, ты говорил, что занят расследованием, а не… этим!

– Ну и где ты видишь хоть какой-то признак «этого»?

Она явно настраивалась на другой разговор. Лидия просмотрела за свою жизнь достаточно ток-шоу и сериалов, чтобы определить, как должен вести себя виноватый муж. Но Леон стоял перед ней спокойный, уверенный, и она не знала, как с ним разговаривать.

Тогда она решила сменить стратегию на ходу и добиться признания вины от Анны.

– Ну а ты что же? Нечего сказать? Заперлась с чужим мужем – и нечего сказать?! Или сейчас будешь блеять, что не знала, что он женат?!

Леон обернулся к Анне, опасаясь, что уж теперь она разозлился. Но чайные глаза наблюдали за ним и Лидией с тем отстраненным любопытством, с каким ребенок смотрит на ссору двух обезьян в вольере зоопарка. То, что происходило между ними, было противоестественным для мира Анны Солари – мира опасных людей и мертвых слов. Ее мысли были заняты другим, она не готова была отдать даже часть себя этой перепалке на пустом месте.

Лидия не была дурой, она это тоже поняла. Она бросилась вперед, чтобы оказаться ближе к предполагаемой сопернице, однако Леон перехватил ее.

– Пусти! – взвизгнула Лидия.

– Угомонись. Мы едем домой.

– Пусти! Отпусти меня! Я должна знать! Или я снова приеду!

– Знать – что? – дружелюбно осведомилась Анна. – Леон, давай я отвечу ей, если это застрахует меня от ее нового появления. При всей моей симпатии к твоей спутнице жизни, ей здесь не место. Что ты хочешь знать?

Лидия наконец смутилась перед непробиваемой вежливостью собеседницы, но не настолько, чтобы отступить.

– Что ты делала тут с моим мужем?!

– Мы с Леоном работаем над расследованием. Для этого не принципиально, муж он кому-то или нет.

– Вот, что я и говорю – типа, ты ничего не знала!

– Совершенно необоснованный вывод, – покачала головой Анна. – Конечно, я знаю, что он женат, он носит кольцо.

– Но для тебя это не важно? «Жена – не стена», или как там говорят такие, как ты?

– Важно, почему же? Если бы это не было для меня принципиально, я бы с удовольствием переспала с ним. Но поскольку он женат, эта тема для нас закрыта.

Теперь уже без слов остался Леон.

– Ты… переспала с ним? – ошеломленно прошептала Лидия.

– Каждый слышит, что хочет слышать, – вздохнула Анна. – Переспала бы. «Бы» – короткая, но очень важная частичка, которая меняет всю историю.

– Да как ты… Как ты можешь?! Это же мой муж!

– Потому и не сплю.

Стратегия, построенная на ток-шоу и сериалах, дала сбой. Лидия была настолько растеряна, что не могла даже злиться.

– Как это? – только и смогла спросить она.

– А что здесь такого? – удивилась Анна. – Леон – красивый молодой мужчина, он мне нравится, я ему нравлюсь, у меня никого нет. Если бы и у него никого не было, то в чем препятствие? Взрослые люди все-таки. Но есть семья, есть жена, и мы с ним даже не разговаривали об этом.

А стоило бы поговорить! Леон только сейчас начал понимать это. И снова в памяти всплыло предупреждение Пыреева: ничего не ожидать и ничему не удивляться.

– Садись в машину и езжай на шоссе, – сказал он Лидии.

– А ты?

– Я – сразу за тобой, на заправке встретимся и поговорим.

– Но…

– Делай!

Лидия была сбита с толку откровениями Анны и почувствовала, что серьезно разозлила мужа. Больше, чем хотела – она-то наверняка надеялась, что ее очевидная красота сгладит эффект. Поэтому она решила больше не нарываться и послушно пошла к машине.

Леон не мог просто отослать ее отсюда, с делом нужно было разобраться, а в этом доме его больше ничто не держало. По правде сказать, его ничто и не обязывало приезжать…

Он повернулся к Анне и виновато развел руками:

– Извини.

– Я бы не обратила на это внимания, если бы не место действия. Она приехала сюда. Это плохо.

– Да, я догадался…

– Я ни в чем не обвиняю ни тебя, ни ее, но наше дальнейшее сотрудничество под вопросом.

– Давай поговорим об этом позже, а?

– Конечно, – кивнула Анна. – Счастливого пути. Езжайте осторожно, скоро будет сильный дождь.

– Не будет сегодня никакого дождя, не обещали, это просто облака, – рассеянно отозвался Леон. Ему сейчас было не до капризов погоды.

– Ты меня услышал.

«Пежо», покачиваясь, уже скрылся в лесу, и Леону оставалось только следовать за ним. Вроде бы ничего особенного не произошло, но на душе было неприятно и мысли путались. Как же не вовремя все получилось! Да и бывает ли такое вовремя?

Он как раз выезжал из леса на большую дорогу, когда на лобовое стекло упали первые тяжелые капли дождя.

* * *

То, что произошло здесь, было непривычным, любопытным, но при этом оставляло странную горечь в душе. Анна такого не ожидала: ее душа давно уже была крепостью, защищенной гораздо лучше, чем тело. И это при том, что тело она защитила великолепно!

Так что семейные разборки, которые устроила тут жена Леона, по идее, не должны были повлиять на нее, но повлияли. Анне это не нравилось, и она решила спастись так же, как спасалась всегда: работой.

Настроение у нее было не из лучших, да еще и рука, как всегда, разболелась из-за дождя. Но она не хотела тонуть в меланхолии, она прекрасно понимала, что это напрасная трата времени – а она терпеть не могла потерянного времени, слишком дорого ей когда-то обошлось понимание его ценности. Поэтому убедившись, что машины Леона и его жены покинули лес, она заперла ворота, поставила дом на сигнализацию и вернулась в комнату мыслей. Она больше никого не ждала сегодня, а значит, можно было забыть о внешнем мире и сосредоточиться на том, в который она хотела попасть.

Она погасила свечи и легла на пол. Теперь, когда комната погрузилась во тьму, слова мертвецов сияли над ней ярко, как звезды, парили желто-зелеными призраками. Но они не отвлекали Анну, каждую фразу она давно уже выучила наизусть. Поэтому она закрыла глаза и думала лишь о том месте, которое было важно для нее сейчас.

Лондон, 1888 год. Бедный квартал Уайтчепел – пристанище эмигрантов, пусть даже образованных и мудрых, путешественников, бродяг, преступников и проституток. Тут серо, тут душно, тут туманы. И через эти туманы ходит он – зверь, который охотится. Он прячется под покровом темноты, ему нравится не ночь, а раннее утро, которое для людей двадцать первого века – время сна, а для людей девятнадцатого – канун пробуждения.

Но какой он? Современные художники рисуют его высокой загадочной фигурой в длинном плаще, цилиндре, да еще и с тростью. Это, конечно, очень загадочно – и столь же невероятно. Впрочем, современных художников можно понять. Джек-потрошитель – давно уже не убийца. Он – прообраз всех маньяков, таинственный, не пойманный. Он – существо без плоти, имени и земной истории, практически демон, и его демонизируют все кому не лень.

И все же он был человеком – со всеми свойственными человеку страстями. Он не был пойман, потому что был умен, а значит, он не явился бы на улицы Уайтчепела в наряде жителя другого мира. Все головы были бы повернуты к нему, все пальцы указывали бы на него, а ему нужно было оставаться невидимкой, одним из многих, ведь самые жестокие серийные убийцы в истории не были рогатыми чудовищами с сияющими глазами или дьявольскими красавцами.

Они были просто лицом из толпы.

Он тоже лицо из толпы, и он даже может носить длинный плащ – лондонская сырость и утренние туманы позволяют это. Плащ хорошо скрывает кровь, под ним удобно прятать нож. Но цилиндр, но трость? С таким же успехом он мог бы обрядиться в перья бразильского карнавала! Нет, если он и прятал лицо под шляпой, то это была кепи с небольшим козырьком – по моде тех времен.

Точного описания Джека-потрошителя не сохранилось, но Анна читала достаточно свидетельских показаний того времени, чтобы найти обрывки, из которых полиция склеивала портрет. Считалось, что он был молод – от двадцати пяти до тридцати пяти. И с этим Анна была вполне согласна: в нем было столько энергии, столько страсти, переплетенной с ненавистью, что во время преступлений он порой терял контроль. Человек его ума и расчетливости с возрастом становится холоднее, он держит себя в руках. Значит, за плечами Джека было не так уж много лет.

Другие случайные свидетели считали, что он был невысоким, средней комплекции, с темными волосами и, кажется, носил усы… Что, в общем-то, подтверждало теорию Анны о лице из толпы. Будь он двухметровым гигантом или грудой мышц, его бы запомнили. Но он был существом из подворотен, крысой – просто очень опасной.

– Крысиным королем, – прошептала Анна, хотя никто не мог ее услышать.

Этот невысокий, во всем средний молодой человек уводил проституток туда, куда ему нужно. Это было непросто: леди ночи конца девятнадцатого века были запуганы. За ними охотились банды, навязывавшие свое покровительство, их избивали сутенеры, их преследовали бывшие мужья, где-то по улицам Уайтчепела ходил загадочный Кожаный Фартук – грабитель, нападавший на жриц любви, да и слава Джека разгоралась все ярче. Многие проститутки были гораздо умнее, чем принято считать. Они попадали на улицы не от хорошей жизни, за плечами у многих было какое-никакое образование – вот только уроки музыки и литературы не помогли заработать на хлеб, когда исчезло покровительство мужа. Они хотели жить и не ушли бы с незнакомцем, который показался им подозрительным.

Значит, Джек подозрительным не был. Он умел говорить с ними, умел шутить, улыбаться, они верили ему и даже радовались тому, что им наконец-то попался доброжелательный, ласковый клиент… пока не становилось слишком поздно.

Новый Джек был точно таким же – или, по крайней мере, похожим. Он умел быть незаметным и вызывать легкую, не вызывающую удивления симпатию. Ту симпатию, которая достается приятному продавцу в магазине, улыбчивому официанту, грамотному сотруднику банка. Он не становился для своих жертв слишком важным – иначе они сами поразились бы этому и стали бы присматриваться к нему внимательней. Джек действовал хитрее: он заставлял их доверять себе, оставаясь при этом частью окружающего мира.

С Анастасией Поворотовой это было не очевидно и не нужно. Он просто посадил замерзшую проститутку в свою машину, она бы никуда от него не делась, да и ей было все равно, кто там ее очередной клиент. Но вот Диана Жукова – это совсем другая история. Эта женщина принадлежала лишь избранным, к ней не мог подойти кто угодно, она сама выбирала, с кем жить, с кем спать. Как он умудрился ее получить?

Да и с Валентиной Сурковой не все понятно. Если бы он просто переспал с ней – это одно, не самая сложная задача. Но он убедил ее расстаться с собственной почкой. Он наверняка мог воспользоваться силой – а он убедил, уговорил, потому что видел в этом вызов. Ему интересно новое, так что вряд ли его следующая жертва будет дорожной проституткой.

Но следующей жертвы быть не должно. Анна хотела остановить его, знала, что способна на это, однако не могла понять как.

Что бы сказал Леон?..

Было странно думать о нем сейчас – настолько, что она даже открыла глаза и приподнялась на локтях, нахмурившись. Когда Анна погружалась в прошлое или в мир неизвестного ей убийцы, там не было места фрагментам ее собственной жизни. Даже при том, что она работала с Леоном над этим делом, ей полагалось ненадолго забыть его, чтобы не отвлекаться.

А он не дал себя забыть, его образ вернулся сам. Но почему? Анне казалось, что их роли в этой истории строго распределены. Она была ученым, который старается понять зверя. Она прекрасно знала, что не обладает нужной силой, чтобы сцепиться с ним открыто. А вот у Леона такая сила была – он был одновременно охотничьим псом, которого она должна была пустить по следу, и охотником, которому предстояло сделать последний выстрел.

Анна знала, что ее напарник подходит для этого идеально, почувствовала еще на первой встрече с ним. Только поэтому она и согласилась вести расследование! Она была уверена, что понимает Леона, а вот теперь начинала сомневаться: разгадала ли она его до конца?

Она не ошиблась в нем, но, возможно, недооценила. Ей казалось, что перед ней типичный следователь, уставший от жизни, а теперь вернувшийся в игру. Однако сегодня в нем мелькнуло что-то еще, более сложное, скрытое за слоями цивилизованности и самоконтроля. Леон хотел рассказать ей нечто важное, она чувствовала это, и рассказал бы, если бы не явилась его ручная фурия.

И вот тут граница дозволенного для Анны заканчивалась, начиналась чужая жизнь, в которую она не должна была лезть. Если чужая душа – потемки, то чужая семья – кромешная тьма. Она не хотела осуждать Лидию Аграновскую, потому что чувствовала, что не имеет на это права. Но как же хотелось осуждать!

Анна понимала, что сегодня нужная теория не построится – слишком мало у нее было фактов, слишком сильным оказалось течение, уносившее ее мысли в совершенно другую сторону. Тяжело вздохнув, она покинула мансарду, направляясь вниз – в дом, о котором Леон пока не знал… И вот снова мысли о нем! Нет, это нужно прекращать, и чем быстрее, тем лучше.

Она не привыкла обманывать себя и осознавала, почему ей нужно немедленно остановиться, убивая в себе любое притяжение к другому человеку. Анна Солари знала и умела многое. Она знала и умела даже то, что другим людям показалось бы невозможным и неосуществимым, но в то же время она не знала и не умела того, что остальным представлялось элементарным и недостойным особого внимания.

Например, Анна Солари совершенно не умела жить.

* * *

На этот раз он пришел не вечером и не ночью, а на рассвете. Каштанчик, еще остававшаяся в постели, наблюдала за ним, осторожно выглядывая через уголок окна. Темный был почти там же, где и раньше, во дворе, он прятался в рассветных сумерках.

Она не собиралась никого звать и никому говорить о нем. Зачем, если ей все равно не поверят? Это только при Тощем мама была такой милой и смешливой. Когда они оставались наедине, она постоянно отчитывала Каштанчика за «нелепые фантазии, которых не должно быть у такой большой девочки».

Тогда Каштанчик решила просто молчать и на всякий случай не отходить от мамы. Она уже не сомневалась, что Темный следит за ней, и она понятия не имела, чего он хочет. Она с обреченностью признавала, что ей никто не поможет, не поверит, ничего не изменится…

Но она ошиблась. Этим утром Темного увидела не только она.

– Эй! – донесся со стороны их дома настороженный и злой голос Тощего. – Ты что здесь делаешь?

Каштанчик замерла, как испуганный зверек, ожидая, что будет дальше, она даже дышать боялась. Что же, Темный убежит? Он снова растворится в воздухе, как призрак? Но даже если так, ей отныне должны верить!

Вот только растворяться Темный не умел. Он попытался убежать, однако Тощий накинулся на него, они сплелись и покатились по земле в самой обычной драке.

Темный больше не был существом из другого мира, загадочным призраком, которого видела – и в которого верила – только маленькая девочка. Он был человеком из плоти и крови, самым обычным дядькой, с которым теперь дрался Тощий.

Когда-то давно Каштанчик, отдыхая в деревне, видела, как набросились друг на друга два петуха. Теперь она вспомнила об этом, потому что драка Тощего и Темного напоминала ту потасовку. Они дрались неумело, совсем не так, как показывают по телевизору. Они поднимали вокруг облака пыли, постоянно двигались, и Каштанчик, теперь уже прильнувшая к окну, не могла толком рассмотреть ни одного, ни второго. Среди пыли и грязи мелькали лица, кулаки, слышались крики и ругань, пролилась кровь, но не много…

В ранний час соседи спали, однако, услышав шум, проснулись. Это и спасло Тощего – потому что его противник побеждал. Темный был ниже его ростом, зато шире и явно сильнее. Он сбросил с себя Тощего, потянулся к камню, лежавшему неподалеку, но, услышав в домах голоса, бросился бежать. И все равно в этой схватке победил он.

А Тощему уже помогали. Выбежала перепуганная, причитающая мама, выбежали люди из соседнего дома. Они подняли его на ноги, дали воды, вытерли кровь, сочащуюся из разбитого носа. Тощий смущенно улыбался им, убеждая, что у него все хорошо и не о чем тут беспокоиться.

Он был героем дня. Заметив, что Каштанчик наблюдает за ним через окно, он махнул ей рукой, а она рассеянно улыбнулась в ответ. Наверное, теперь ей полагалось любить Тощего, правильно? Ведь он вроде как спас ее, он отпугнул Темного, и этот тип уже не вернется.

Вот только Каштанчик, наблюдавшая эту драку от начала и до конца, не могла избавиться от ощущения, что что-то тут не так. Есть подвох, но какой? Она в этом совершенно не разбиралась – и тем больше ее удивляла собственная тревога. Но она что-то видела и слышала в те короткие минуты – случайное выражение лица, удар, один из криков… Было, было там нечто такое, что теперь не давало ей покоя.

Жаль, что она никому не могла рассказать об этом. Не только потому, что Тощий отныне был всеобщим героем, которого мама могла открыто обожать. Просто у Каштанчика не находилось слов, способных описать причину ее беспокойства.

В глубине души она просто знала: что-то в этой драке пошло неправильно.


Глава 8
Энни Чэпмен

– Я – твоя жена, и ты обязан говорить мне, что происходит! Понимаешь ты это или нет? Обязан! Это – часть семейной жизни!

Леон ожидал, что почувствует гнев – и гнев действительно был, но раньше, и теперь он сменился бесконечной усталостью. Лидия, пожалуй, была права во всем. Вот только для Леона это ничего не меняло: он наблюдал за ней, наблюдал за их домом и чувствовал, что ему это не нужно.

То, что раньше казалось ему основой нормальной полноценной жизни, превратилось в бессмысленную обузу. Почему? Да потому что не он это выбрал. Все, от мелочей вроде обоев на стене до глобальных вещей вроде его брака с Лидией, было словно назначено ему кем-то, а он просто взял то, что ему предложили.

Он не винил брата и Лидию за то, что они навязали ему все это. Может, у него и было такое право, он точно не знал. Леон прекрасно понимал, что согласился на это – они не смогли бы его заставить, если бы он не согласился. Тогда ему было все равно, он пустил свою жизнь на самотек и сейчас должен был заплатить за это.

– Если хочешь, давай разведемся, – спокойно сказал он.

Он не знал, насколько в тему его фраза, он давно уже перестал слушать монолог жены. Да и важно ли это на самом деле? Ничего нового Лидия ему не скажет, ее возмущения катились по кругу: ты спал с ней, ты лгал мне, я несчастна.

Она такого оборота явно не ожидала. Лидия застыла, разгневанная, шокированная, и она по-прежнему была прекрасна, но уже как произведение искусства, к которому Леон ничего не испытывал. На произведения искусства смотрят, ими восхищаются, однако мало кто хочет оказаться с картиной Пикассо в одной постели.

– Что? – только и смогла спросить она.

– Ты сегодня, наверное, раз двадцать сказала мне, что ты несчастна. Если так, то почему бы не развестись? Зачем терпеть все это?

– Значит, ты все-таки спишь с этой синей шлюхой?! Мальвина, блин, девочка с голубыми волосами!

Леон лишь досадливо поморщился: ну зачем приплетать к этому Анну? Зачем любой разговор и спор сводить к одному и тому же: его придуманным сексуальным похождениям.

Нет, как ни странно, мысль о разводе в его сознании была совершенно не связана с Анной Солари. Он не до конца разобрался, как относится к своей напарнице, а ее сегодняшние откровения и вовсе выбили его из колеи. Однако он твердо знал: всего этого было бы недостаточно, чтобы заставить его задуматься о разводе.

Мысль о браке с Лидией вдруг превратилась в мысль о несвободе, только и всего. Он устал быть обязанным, правильным и повинующимся чужим мечтам. Брат так долго твердил ему, что нарушение супружеской верности – худшее из зол, что эта мысль кислотным шрамом въелась в подсознание Леона. «Развод», «потерянная семья» – все это было его личными чудовищами, живущими под кроватью, его личными детскими страхами. Ведь в детстве психика настолько пластична, что в монстра можно превратить что угодно при должном умении, а у Димы такое умение было.

Но детство кончилось, и многое изменилось, просто раньше у Леона не было причин сомневаться в основах, а теперь они появились. Он уже привык терпеть собственное несчастье – настолько, что даже не замечал его. Однако если Лидия тоже страдает, то зачем тогда это все? Почему у них, двух взрослых людей, не хватает смелости признать, что они допустили ошибку, и принять ее последствия? Кого они боятся, чье мнение может быть важным для них?

Он еще не укрепился в решении о разводе, и мысль о потере семьи, «самого святого», пока казалась ему противоестественной. Но ящик Пандоры уже был открыт.

– Я ни с кем не сплю.

– Даже со своей женой, – язвительно заметила Лидия.

– Еще раз говорю: все, что тебя не устраивает, ты можешь исправить с другим человеком.

– То есть измениться обязательно должна я, ты – безгрешен?

– Я такого не говорил. Просто если ты не можешь ждать меня, если тебя не устраивает то, как мы живем, то зачем терпеть это? Терпеть собственную жизнь – ты только вдумайся в эти слова!

– Леон, я не узнаю тебя! – воскликнула она.

– А ты меня вообще когда-нибудь знала?

Лидия не была к такому готова. Она растерялась, она не представляла, как правильно реагировать, и наблюдать за ней было даже забавно. Его жена была неплохим стратегом, Леон всегда это знал. Жаль только, что ее стратегии ограничивались лишь социальными сетями и семейной жизнью.

– Так ты хочешь со мной развестись? – жалобно прошептала она. На ее небесных глазах блеснула пелена слез.

Ага, значит, она выбрала давление на жалость. Леон понимал, что ему полагалось поддаться – это было бы нормально. Разве не женские слезы – самый сильный из козырей? Однако поддаваться ему не хотелось, как не хотелось и быть нормальным, только не сегодня. В его душе не было жалости, одно раздражение; Диму бы это напугало.

– Я такого не говорил. Я просто предлагаю решение проблемы.

– Я – проблема?!

Она провоцировала. Он выдержал.

– Нет. Проблема – это твое несчастье. Я думал, что тебе так же легко поддерживать нашу существующую жизнь, как и мне. Но если тебя это терзает, почему ты ничего не меняешь?

– Потому что должен измениться ты, – настаивала Лидия.

– Не в этот раз.

– Ты ведешь себя дико!

– Этот аргумент больше не работает.

– Я пытаюсь тебя спасти!

– А не нужно меня спасать, – пожал плечами Леон. – Позволь мне утонуть, если ты так это видишь.

– Не могу, я ведь твоя жена, я должна тебя вытащить из этого болота!

– А ничего, что в этом болоте я более живым себя ощущаю, чем в вашей с Димой тихой речке?

– Ты разве не видишь, что происходит? – ужаснулась она. Ужас получился слишком театральным. – Это расследование затягивает тебя, меня… а к чему хорошему могут привести такие перемены?!

– Увидим.

– Я не позволю…

– Хватит, – жестко прервал ее Леон. – Ты теряешь время, мое и свое. Если ты можешь выдержать то, что происходит, – терпи. Если нет – подавай на развод и ищи того, с кем будешь счастлива. Я готов принять любые твои условия. Квартира, деньги – забирай что угодно, для тебя это всегда было важнее, чем для меня.

– Значит, я еще и корыстная?!

– Лида, я устал. Принимай решение и оставь меня в покое.

Она закрыла лицо руками, словно пытаясь скрыть поток слез, и выбежала из комнаты. Она ничего не ответила, но в этом тоже был ответ. Леон прекрасно знал, что никакого развода не будет – по крайней мере, пока. Лидия просто не привыкла к такому обращению. Ничего, выживет, не хрустальная. Слишком уж долго у него не было жизни, за которую он мог бы держаться, и его жену это разбаловало.

Леон уже знал, что в ближайшее время его ждет телефонный звонок. Коротая минуты до сигнала телефона, он думал об Анне. Ему было жаль, что она стала свидетельницей этой коряво разыгранной сценки. Она смотрела на них, как на клоунов… А разве это не логично? Во-первых, они и были клоунами. Во-вторых, в ее жизни было так много важного и необычного, что на все эти мыльные оперы не оставалось времени. Леон и сам бы не хотел становиться их персонажем, однако ему просто не оставили выбора.

Тем больше причин изменить что-то в жизни, которой довольны все, кроме него.

Он не мог не думать о том, как все сложилось бы, если бы они с Анной начинали с чистого листа – за его плечами не было бы этого прошлого и этой несвободы. Может, и правда развестись? Ему было жаль так подставлять Лидию, она-то ни в чем не виновата. Но лучше сейчас, чем позже – она еще молода, красива, она получит все, о чем мечтала, с кем-то нормальным, как она любит говорить.

В своих мечтах он не успел уйти слишком далеко – его отвлек тот самый телефонный звонок.

– Ты с ума сошел?! – рявкнула телефонная трубка голосом Димы.

– И тебе привет.

– Ты хоть понимаешь, что творишь? С Лидой, со своей семьей…

– Я пока еще ничего не творю.

– «Пока»! – шокировано повторил старший брат. – То есть ты допускаешь, что однажды это возможно?

– Все возможно. Физики, вон, конец света не исключают.

– Ты издеваешься надо мной?

– Не особо, – отозвался Леон. – Просто поражаюсь той шекспировской страсти, с которой ты прилетел на защиту прекрасной дамы! Дима, это не твоя семья. Твою жену, напоминаю, зовут Люда. Только о себе и о ней ты должен думать, меня оставь в покое.

– Какой, к чертовой матери, покой?! Я знаю, куда ведет дорожка, которую ты выбрал!

– Ни хрена ты не знаешь, – устало заметил Леон.

– Ты изменяешь своей жене!

– Даже не начинай. Лида навешала тебе лапши на уши, а ты с удовольствием ею обмотался. Ни с кем я не сплю. С Анной я просто веду расследование, и если Лида не в состоянии понять это, то ты напрягись и запомни.

– Да я уже сто раз пожалел, что втянул тебя в это расследование! Балаган нужно прекращать, срочно! – бушевал Дима.

– Это уже не от тебя зависит. Максимум, что ты можешь сделать, – это не помогать мне и Анне. Но и это я тебе не рекомендую: мы с ней близки к чему-то важному. Ты сам видишь, что у полиции дела идут не очень. Мы делаем больше – а сделаем еще больше, если ты перестанешь мельтешить.

Леон прекрасно знал, куда бить. Лишь один идеал был для его старшего брата выше, чем святость семьи: торжество справедливости. Дима, по-прежнему возмущенный, заметно присмирел.

– Я просто надеюсь, что тебе хватит благоразумия не вредить самому себе, – только и сказал он.

– Я не врежу себе, я просто знаю, как относиться к капризам Лиды. Не каждое ее откровение стоит воспринимать всерьез, поверь мне.

– Значит, у тебя с этой Анной ничего не происходит? – уточнил Дима.

– Угомонись уже, ведешь себя как баба. Происходит расследование, вот и все, что тебе нужно знать. Я позвоню, когда от тебя что-нибудь понадобится.

Леон сам отключил телефон, а брат больше не перезванивал. Лидию ожидало очередное разочарование: ее верный защитник на сей раз оказался бесполезен.

Она снова рыдала за стеной. Судя по громкости, Лидия подобралась поближе к двери, чтобы ее точно было слышно. Всхлипывания и подвывания мешали ему сосредоточиться, да и не хотелось ему здесь оставаться. Все эти копания в грязном белье утомили его даже больше, чем расследование, которое продвигалось мучительно медленно. Лидия, избалованная сытой беззаботной жизнью, искала урагана страстей на ровном месте. Дима напоминал достопочтенную тетушку, проверяющую простыни на предмет подозрительных пятен. От всего этого Леону было и смешно и тошно.

Ты силен, когда тебе легко дышать. Вот тогда ты хороший охотник. Убери все, что мешает тебе дышать: ремни, и поводок, и все эти забавные костюмчики, в которые тебя рядят для забавы…

Снова этот голос в голове – еще одна проблема, которую нужно решать. Он был некстати, и он, в отличие от упреков Лидии, по-настоящему пугал Леона. Слишком уж часто он стал возвращаться! Нужно было переключиться, думать о чем-то настолько же важном и сильном, способном заглушить голос…

Думать об Анне, например. Да, это помогало.

Он шел по улицам, освещенным фонарями. Часы показывали, что уже поздно, хотя в вечной суете мегаполиса затишья не было. У Леона не было причин звонить ей, ему нечего было сказать, нечего спросить – по расследованию. Но не позвонить он не мог, его угнетала эта неопределенность.

Он опасался, что она не ответит – за Лидией, например, водилась привычка не брать трубку, когда они поссорились. Но Анна Лидией не была, да и, пожалуй, с ней нельзя было поссориться. Только заслужить ее доверие или потерять его, третьего не дано.

И то, что она ответила на его звонок, доказывало, что у него все не так уж плохо.

– Что-то случилось? – спросила она.

– Нет, ничего… Просто хотел узнать, как ты.

– Это странный вопрос, – заметила она. – Я так же, как обычно.

«А я не знаю, как ты обычно, – подумал Леон. – Но хотел бы знать».

Он не стал говорить об этом. Асфальт под его ногами все еще был мокрым, кое-где остались неглубокие лужи, и в воздухе пахло дождем.

– А ведь ты угадала сегодня, – указал Леон. – С дождем, я имею в виду…

– Я не угадала, я просто предупредила тебя, что пойдет дождь. Я знала.

– Как ты могла знать, если в прогнозе погоды этого не было?

– Прогнозы ошибаются, я – нет. Я ведь ведьма, ты разве еще не понял?

По ее голосу несложно было догадаться, что она улыбается. Но она не заигрывала с ним, она сохраняла между ними дистанцию. И хотя Леону было любопытно, как она провернула этот трюк с дождем, он решил не давить на нее и сосредоточиться на самом главном.

– Послушай… мне жаль, что сегодня так все обернулось. Я прошу прощения за Лидию.

– Не неси ответственность за нее, не думаю, что она о чем-то сожалеет, – посоветовала Анна. – Да и не о чем ей сожалеть, поэтому твои извинения бессмысленны. Ты отвечаешь только за себя.

– Тогда извиняюсь, что я это допустил.

– Это правильно. Ты доставил мне неудобства.

– Но… это ведь ничего не прерывает, правда? Мы еще можем работать вместе?

Последовала пауза, которая показалась ему бесконечно долгой – почти вечной. Наконец Анна ответила:

– Да, мы можем работать вместе. Мы не подобрались к нему, но мы близко, ближе, чем кто бы то ни было. Мы не имеем права остановиться. Но чтобы у нас все получилось, придется соблюдать одно очень важное условие.

– Какое же?

– С этого дня ты должен делать все, чтобы у твоей жены не было ни одного повода для ревности. Это будет печалить ее и отвлекать нас, а мы сейчас не должны отвлекаться.

– Как скажешь.

Он согласился, потому что не мог не согласиться. Анна права, да и Дима, по-своему, тоже, и Лидия…

Но чувство несвободы в его душе укрепилось, и Леон, как ни старался, не мог от него избавиться.

* * *

Дом может рассказать о своих хозяевах больше, чем любые слова, одежда, роли, которые они играют в обществе. Потому что слова таят ложь, одежда легко меняется, а роль можно придумать. А вот дом, в котором живут постоянно, – предатель, а точнее, простодушное создание, которое не умеет врать.

Поэтому Анна была рада тому, что им предстояло провести эту беседу не в очередном кафе, а в доме таксиста. Это была его идея: он всеми силами пытался доказать, что ему нечего скрывать.

– Как думаешь, правильно это, что его жена там будет? – задумчиво поинтересовался Леон.

– Пусть будет, так лучше для всех. При ней он расслабится – независимо от того, виновен он или нет.

Таксиста, который оказался рядом с домом последней жертвы в ночь ее смерти, звали Алексей Лирин, и он был идеальным подозреваемым.

Лирин и его жена Елена владели транспортной компанией: они сдавали в аренду грузовики, автобусы, фургоны и легковые машины, многие из которых использовались как такси. Директором числилась Елена, ей была ближе работа с документами. Алексей занимался автопарком, он был великолепным механиком.

Это его и подставляло: Джек тоже хорошо знал машины и умел с ними работать, иначе он не подстроил бы несчастный случай с Дианой Жуковой. Кроме того, у Алексея был свободный график, а значит, у него хватало времени на охоту и создание идеальной стратегии.

А еще он был совсем не похож на человека, который способен убить, и это тоже работало против него. Да, Лирин был гигантом, но добродушным и неуклюжим гигантом. Здоровяк из детской сказки, а не фильма ужасов. Он постоянно улыбался, а его массивная, хоть и не слишком полная фигура, напоминала огромного плюшевого мишку. Его глаза были полны искреннего беспокойства, он явно сожалел о том, что случилось. Вот только о чем именно? Что он не смог помочь неизвестной ему жертве – или что его все-таки заметили, когда он наблюдал за творением рук своих?

Когда Анна смотрела на него, она вполне могла допустить, что он это сделал. А вот его квартира говорила об обратном: она была слишком уютной, слишком обжитой. Дом был старый, а ремонт в квартире – свежий, недорогой, но сделанный со вкусом, без дизайнерских изысков, для себя. На полке в прихожей Анна заметила письма из банка; похоже, Лирины выплачивали крупный кредит.

Они прошли на кухню, где для них уже был накрыт стол. Все в лучших традициях советского гостеприимства: сервиз, достававшийся только по праздникам, и торт с массивными белыми розочками. Если учитывать причину их встречи, все это было неуместно, но умиляло.

Лирины были ровесниками – обоим чуть за сорок. Елена выглядела на свой возраст, а может, и старше, она выбирала неплохую одежду, однако по салонам красоты точно не бегала. Анна не сомневалась, что она даже волосы красила дома.

Нужно было заметить все, запомнить все, и Анна справлялась, но образа убийцы в этой кухне не было.

– Мне жаль, что вас постоянно тревожат этими допросами, – сказал Леон, усаживаясь за стол.

Анна невольно отметила, что он, сознательно или подсознательно, заслонил ее от супругов Лириных. Забавно… Но хорошо. Почему-то хорошо.

– Ничего страшного, что ж поделать? – развел руками Алексей. – Это и называется – оказался не в том месте не в то время. Мне еще повезло, некоторым «не в том месте» голову прошибают, а я просто неприятностей нажил. Только это пройдет, мне скрывать нечего!

Он и правда выглядел человеком, которому нечего скрывать. Для Анны это мало что значило: организованные убийцы чаще всего были великолепными актерами.

А вот его жена была иной породы, она не сумела бы так идеально превращаться в кого-то другого. Елена заметно нервничала, она постоянно смотрела только на свою чашку и теребила пальцами уголок скатерти. Анна видела, что Леон тоже уловил это.

– Елена, не переживайте, – улыбнулся он. – Мы здесь не для того, чтобы обвинять.

– Я все понимаю, – торопливо отозвалась хозяйка дома. – Это ваша работа, и вы очень хорошо ее делаете – спасибо хоть, что не кричите на нас! Но я все думаю: ну что ж Леше так не повезло? Почему большая удача выпадает другим, а нам – большая неудача? Как думаете, может, и правда существует наказание за… ну, вот такие грехи?

Тот, кто не знал эту пару, не понял бы, о чем говорила Елена. Однако Анна никогда не приходила неподготовленной, она прочитала все, что можно было найти на Лириных, и без труда догадалась, о чем речь.

Алексей и Елена были братом и сестрой. Не родными – ее родители когда-то усыновили мальчишку-подростка, однако, когда эти двое заявили родственникам и друзьям о своей любви, их мало кто понял. Начались скандалы, родные отказались от обоих, и им пришлось начинать семейную жизнь с чистого листа, без какой-либо поддержки.

Но они справились, построили неплохой бизнес, закрепились в среднем классе – однако они все равно не были людьми, которые могли бы просто выбросить десять тысяч долларов. Леон сказал, что полиция уже проверила их финансы. Да, кое-какие накопления у них были и на личных счетах, и на счетах компании. Но эти накопления там и остались, ни Алексей, ни Елена не снимали сумму, хотя бы частично покрывающую деньги, которые получила Валентина Суркова.

Так что мучило их, похоже, только чувство вины, навязанное им общественным мнением, – да и то только Елену. Алексей давно уже смирился со всем, это чувствовалось. Елена была нервной, тревожной, в глубине ее сознания клещом закрепилась мысль о том, что они действительно совершили страшное преступление. Возможно, поэтому у них и не было детей.

Теперь, из-за случайной связи Алексея с преступлением, их история снова оказалась в центре внимания, их семью и их жизнь обсуждали, над ними даже насмехались. Все это давило на Елену, однако не было связано с Джеком.

– Грехи в законе не прописаны, – рассудил Леон.

– Но они ведь влияют на то, как нас воспринимают люди, правда? – горько усмехнулась Елена.

– На психологический портрет, – уточнила Анна. – Но на него все влияет, что-то – больше, что-то – меньше. То, что вы – брат и сестра, не влияет.

Ей нужно было задеть Алексея – и у нее получилось. Он вспыхнул мгновенно, как спичка.

– Мы не брат и сестра!

– Но вы так воспитывались, – напомнила Анна.

Она смотрела на него, ее мало интересовало, что он скажет – она и так все знала наперед. Лирин, кажется, заметил это, но она не была уверена.

– Леше было шестнадцать лет, когда он вошел в нашу семью, – указала Елена. – Он был взрослым человеком, я – тоже. Мы не росли вместе, у нас не было общего детства, мы вообще не знали друг друга. Так ли плохо, что мы смогли полюбить?

Анна увидела все, что хотела, теперь можно было отступить:

– Нет, не плохо, извините, если мои слова прозвучали резко.

– Так что вы делали возле того дома? – вступил Леон, почувствовав, что внимание Лириных Анне больше не нужно.

– По вызову приехал, я уже говорил об этом. У нас на сайте есть приложение, которое позволяет вызвать машину без звонка. К сожалению, его часто используют всякие шутники, я уже пару раз попадался. Будем его убирать, ну его, одни заботы! Но той ночью мог быть солидный заказ – до аэропорта, и я решил рискнуть. Я приехал во двор, стал ждать, только никто не выходил…

Версия была слабой. Да, теоретически, так могло случиться, всякое бывает. И все же – в ночь убийства, в месте, откуда легко было наблюдать за агонией жертвы? Слишком большое совпадение.

Если Алексей и был убийцей, он наверняка не ожидал, что его застанут там. Даже если бы мимо проходили люди, они вряд ли взялись бы разглядывать водителя. Ему не повезло в том, что прямо в его машину сел Макар Осташук – наглый, хамоватый, отказавшийся выходить без скандала. Так что и убийца, и случайный наблюдатель уже были втянуты в преступление.

Водителя наверняка нашли быстро, допросили, у него было не так уж много времени на достойное оправдание и хоть какое-то алиби. Ну а дальше ему оставалось лишь повторять то, что он ляпнул на первом допросе, нравилось ему это или нет.

– Почему вы уехали, когда в вашу машину сел Осташук? – осведомился Леон. – Вы ведь вроде как ждали другого клиента!

– Так разве ж этому глухому объяснишь? – нахмурился Алексей. – Я ему говорил, что жду, что никуда не поеду. Но он начал орать, и речь была какая-то странная, а в доме, из которого он вышел, вроде как скандал, я услышал звук сирен – ехала «Скорая»…

– Но вы все равно увезли этого человека?

– А что делать? Вдруг он какой псих был? Мне не очень-то хотелось по затылку молотком получить! Так что я отвез его, куда он попросил, но на всякий случай адрес запомнил.

– Будем мы этот таксовой бизнес прикрывать, – уже чуть жестче сказала Елена. – Дурное это дело! Леше нравится водить, но как по мне, так пусть лучше просто так водит, чем рискует! Я это сто раз уже говорила.

– Даже копейка лишней не бывает, – рассудил Алексей. – А у нас кредиты! Ну, сейчас-то уже не такие, как раньше, чуть-чуть осталось. Но все равно, не люблю долги, мне б с ними побыстрее расквитаться… Да и нравится мне за рулем быть, с людьми общаться, тут Ленка права. Я был уверен, что мне это ничем не грозит. Вы посмотрите на меня! Кто к такому полезет?

– Да ты ж добрее котенка! – рассмеялась его жена.

– Так разве это видно? Видно-то лося! Я был уверен, что ничего мне не грозит. Но после этого… Ну его, будем только арендой заниматься, так безопасней!

Анна видела, как Алексей украдкой положил руку поверх руки жены, стараясь поддержать ее.

– Вы видели там кого-нибудь еще, пока стояли и ждали? – спросил Леон.

– Да я ж говорил уже… Простите, грубо прозвучало? Просто мне не слишком нравится признаваться в том, что я не смогу помочь, – вздохнул Лирин. – Вы сами посудите… Район – так себе, вызов – через мобильное приложение, с которым все неясно. А вдруг это не розыгрыш, а грабеж? Поэтому я смотрел не далеко по сторонам, а на свою машину и на дорогу: не идет ли кто ко мне, не будут ли бить стекла или царапать багажник. У некоторых ведь и такие представления о шутках!

– То есть вы никого не видели?

– Да как сказать… Проходил мимо кто-то, и вроде другая машина такси проехала. Я еще подумал: о, тоже кому-то поспать не дают! Но я никого не разглядел, кроме того типа, который в мою машину ввалился!

А от того типа им не было никакого толку, они и так о нем все знали.

Тупик.

Леон еще задавал вопросы, но Алексей снова и снова отвечал то, что уже значилось в отчетах. Либо он говорил правду, либо обладал отличной памятью и не путался во лжи. Анна слушала его вполуха, она смотрела, сравнивала и анализировала, она искала в квартире подвох и не находила. Жена Алексея Лирина и его квартира были лучшим доказательством его невиновности, чем зафиксированный компьютерной программой вызов.

Когда они уходили, тортик с непропорционально огромными розочками так и остался нетронутым.

На улице было тепло, к вечеру небо прояснилось, дожди отступили, чему Анна была непередаваемо рада: боль и онемение наконец-то оставили ее в покое. Она и Леон вернулись в машину, но он не спешил заводить мотор.

– Он ведь мог быть убийцей, да?

– Мог, – кивнула Анна. – Но не был.

– Почему ты так уверена в этом?

– Из-за его жены и дома.

– Не понял, – смутился Леон. – Что, у убийц не бывает семьи и дома? Живут в норе? Приезжают прямиком из ада?

– Не в этом дело. Они разные, у каждого своя маскировка. Но Джек – одиночка. Он свободен, он не переносит женщин. Его самоконтроля хватает только на то, чтобы не бросаться на них открыто. Когда он убивает, дело не только в самом процессе уничтожения жизни, жертва для него тоже важна. Он не смог бы жить с женщиной даже ради алиби, даже по договору.

– Но что, если Елена для него – особенная?

– Любовь и все такое? – улыбнулась Анна. – Нет, и не только потому, что социопаты не способны даже на привязанность, не говоря уже о любви. Теоретически, Джек мог бы договориться с какой-нибудь женщиной. Договориться, а не жить с ней.

– Это большая квартира, – указал Леон. – Больше, чем нужно одному человеку. Они могли бы разделить ее, как коммуналку, и просто соседствовать.

– Могли бы, но не сделали этого. В этой квартире есть единство, это не дом двух людей, это дом или семьи, или одного человека. Они вместе уже много лет, а Елена не похожа на женщину, которая столько лет покрывала бы убийцу. Да и потом, у них нет денег на те преступления, которые совершает Джек.

– Но то, что они брат и сестра?..

– …Ровным счетом ничего не значит. Они действительно познакомились в сознательном возрасте, после полового созревания – а вернее, в его расцвет. Естественно, что их потянуло друг к другу.

– Проклятие…

Он был зол, и Анна прекрасно понимала почему. Алексей Лирин был заманчивым вариантом, но – не сложилось. Нельзя подгонять кого-то под описание убийцы только потому, что нет других подозреваемых, нужно искать дальше.

Вот только время стремительно утекало, Джек выигрывал эту гонку. Анна хотела остановить его до того, как он убьет снова, но теперь она была вынуждена признать, что шансов на успех все меньше.

* * *

Джек-потрошитель.

Дмитрий уже давно отменил бы все и остановил бы расследование, если бы не эти два слова – это имя. Леон, пожалуй, предполагал, что охота за маньяком для него важнее всего, и был не прав. Семья всегда на первом месте, и не только его собственная, семья брата не менее важна.

Лидия и Леон ссорились и раньше, но никогда – вот так. То были мелкие шумные конфликты, заканчивавшиеся бурным примирением. Они скорее развлекали этих двоих и не угрожали браку! Но теперь… Все стало слишком серьезным, Лидия не просто жаловалась ему, она была в панике.

Мог ли он предположить, что расследование приведет к такому? Нет, конечно, и никто не мог бы – ведь прямой связи не было! Эту Анну рекомендовал Сергей Пыреев, при всех былых спорах, Дмитрий верил его суждению. Да и она, похоже, не была роковой красоткой, гоняющейся за чужими мужьями. Но каким-то образом она изменила Леона, а может, разбудила в нем что-то такое, что жило в нем и раньше.

Теперь уже нет смысла рассуждать о причинах, нужно искать решение. И самым простым казалось прекратить все это, но Дмитрий никак не мог решиться. Что, если это и правда второй Джек-потрошитель? Еще одна жертва – и отрицать это будет уже невозможно.

Поэтому Дмитрий каждый день внимательно просматривал списки пропавших без вести, он следил за новостями и говорил со знакомыми следователями. Он ждал, но при этом отчаянно не хотел, чтобы ожидание закончилось.

А еще он читал о Джеке-потрошителе. Он пытался понять его, как понимала Анна – та самая Анна, которую он толком не знал и которая жутко его раздражала. Дмитрий не был уверен, что отсчет жертв начался с придорожной проститутки или даже богатой содержанки, которых упоминал Леон. Пока у них есть только одна доказанная жертва, Валентина Суркова, и она была номером один. Но кому же тогда предстояло стать номером два?

Для Джека это была Энни Чэпмен. Уже немолодая, прожившая непростую жизнь, никому не нужная и страдающая от алкоголизма – или спасающаяся на дне бутылки, с такой жизнью и не поймешь! Даже в мире проституток она была далека от вершины пищевой цепи.

Всем этим она была похожа на первую жертву, Мэри Энн Николз, и казалось, что почерк убийцы стал ясен. Он таился, он не рисковал нападать на молодых и красивых, тех, которые привлекали слишком много внимания, как бабочки с неоновыми крылышками. Он охотился на совсем других женщин, близких к отчаянию, а потому согласных если не на все, то на очень многое.

Второе нападение стало более жестоким и изощренным: выпуская на свободу ту же ярость, Джек действовал грамотней, если можно так сказать о чудовищном поступке. Он не просто бил ножом, он проводил вскрытие, он забрал с собой «сувенир», свой трофей. Он совершенствовался…

Будет ли новый Джек действовать так же? Возможно ли это? Убийство Тины Сурковой было уникальным в своей жестокости, Дмитрий никогда не додумался бы до такого. А Джек это сделал, и что будет дальше – знает только он. А может, никто не знает!

Стараясь понять его, Дмитрий снова и снова возвращался мыслями к брату. Он понимал, что это нечестно, Леон не заслужил таких подозрений. Но иначе уже не получалось: его ссора с Лидией казалась первым шагом от нормальной, хорошей жизни к тому, от чего старший брат всегда пытался его защитить. В сознании появлялись все эти «А вдруг?», «А что, если?».

Нужно было заканчивать это расследование как можно скорее и навсегда прерывать контакт Леона с этой девицей. Вот только…

Рядом запиликал будильник, отвлекая Дмитрия. Он сам ставил несколько таких будильников в день – чтобы не забыть позвонить всем, кому обещал, и сейчас он обязал был созвониться с женой. Такие разговоры давно уже не отличались романтикой прошлого, однако для него они были обязательным пунктом нормальных, здоровых отношений.

Мила об этом прекрасно знала, она ответила сразу.

– Привет. Как ты там?

– Прекрасно. Почему ты спрашиваешь так, будто я только после гриппа?

– Да с гриппом всем было бы понятней, – рассмеялась она. – Я ведь вижу, что ты тревожишься. Я даже догадываюсь почему. Я могла бы сказать тебе, что твой брат уже взрослый, что у тебя есть полное право оставить его в покое и позволить ему самому управлять своей судьбой. Но ты ведь все равно этого не сделаешь, так?

– Я не могу, – вздохнул Дмитрий. – Ты прекрасно знаешь почему.

– Потому что ты упрямый.

– Потому что Леон – моя ответственность.

Он знал, что она скажет, она знала, что он не прислушается к ее советам. И все равно они говорили каждый день по пять-семь минут, потому что это дарило Дмитрию чувство стабильности. В их семье все нормально, хотя бы об этом можно не беспокоиться!

Ему не нужно было внимательно слушать ее, и чтобы не заскучать, он продолжал просматривать криминальные новости. Дмитрий делал это по десять раз в день и ни на что не надеялся, но он был слишком внимателен, чтобы пропустить заголовок «Пропала Проститутка?!». Да и как такое пропустить?

Сердце забилось быстрее, интуиция почти кричала: вот оно! То худшее, чего они боялись. Пока у Дмитрия было лишь это чувство, без доказательств, однако он не мог думать ни о чем другом. Он прервал жену на полуслове:

– Я тебе перезвоню.

Мила мгновенно насторожилась:

– Что-то случилось?

– Потом, все потом!

Он завершил вызов, отключил звук на случай, если Миле вздумалось бы перезвонить, и перешел к статье.

Слово «Проститутка» не зря было написано с большой буквы – речь шла не об обычной жрице любви. Пропала звезда социальных сетей, которая со всех возможных каналов гордо кричала о том, что она – содержанка, элитная шлюха и что лучше жизни в мире нет. Она была адвокатом свободной любви и секса без обязательств, она была ходячим стереотипом – тем и привлекала сотни тысяч поклонников со всего мира.

А теперь она пропала.

Но это могло оказаться лишь очередной сплетней, запущенной самой блогершей, начавшей терять популярность. Дмитрию нужно было все проверить, и он знал, кому позвонить. Он всегда был в отличных отношениях со следователями, он умел находить нужные контакты, и сейчас это пригодилось.

Меньше чем через час он выяснил, что на этот раз журналисты, вульгарные в своей бесцеремонности, не ошиблись. Три дня назад действительно пропала видеоблогерша, выступавшая под псевдонимом Оксюша.

Вот только ее потемневшие от горя родители подали в розыск Полину Чивкину. Свое настоящее имя она мало кому сообщала, ей проще было оставаться Оксюшей, слишком уж скандальное амплуа она себе выбрала. Она не была первой, кто стал публично называться проституткой, все уже изобрели до нее. Однако Полина умело использовала интерес толпы ко всему самому низкому и пошлому, что было в ночных бабочках.

Что любопытно, никто и никогда не привлек бы ее за распространение порнографии, созданная ею Оксюша очень тонко чувствовала грань дозволенного. Она делала недвусмысленные намеки, размещала пикантные фотосессии, однако все это было частью продуманного образа. Даже ее любительские съемки на деле были профессионально поставленными сценами.

Да и ее родные утверждали, что на самом деле она никогда не занималась проституцией. Так что, с одной стороны, она не подходила Джеку, она была далека от убитой им Тины Сурковой.

А с другой стороны, если Леон и Анна правы, считая Диану Жукову жертвой того же убийцы, все меняется. Джека не интересуют подробности: кто с кем спал на самом деле, кто что получил за это. Оксюша называла себя проституткой, она была проституткой для всех, кто следил за ее каналом, и в этой безликой виртуальной толпе вполне мог оказаться убийца.

Полина пропала три дня назад, просто села ранним утром в машину, заказанную через мобильное приложение, но до пункта назначения так и не добралась. С тех пор никто не видел ее живой – но никто не видел и мертвой.

Леон сказал, что убийца, возможно, месяц где-то удерживал Диану Жукову. Живой! Что, если Полина, став жертвой того же психопата, все еще жива? У них есть шанс, ничего еще не закончилось!

Дмитрий легко нашел один из номеров, стоящих у него на быстром наборе.

– Леон, это я, нужно поговорить. Нет, не о Лиде, хотя о Лиде тоже следовало бы! Но сейчас есть дело гораздо важнее…


Глава 9
Марта Тэбрем

Им нужен ребенок.

Эта мысль пришла не сразу. Поначалу Лидии хотелось плюнуть на все и согласиться на развод, отомстить за себя, оттяпать у этого недоумка все, что можно. Зачем держаться за него? Лидия не бралась точно сказать, любила ли она своего мужа хоть когда-нибудь. Когда все начиналось, она точно была влюблена – в Леона, обаятельного, красивого, яркого, сложно было не влюбиться. Но потом все пошло совсем не так, как она ожидала. Он почему-то не сделался принцем, который усыпает ее постель лепестками роз и заказывает на ее день рождения карету с белыми лошадьми. Лидия, прожив с ним несколько лет, до сих пор слабо представляла, что творится у него в голове, и это ее даже пугало.

Так что да, развод казался заманчивым вариантом. Но потом она все же решила, что это будет поражением, которое она не могла допустить. Во-первых, тогда казалось бы, что она проиграла этой сумасшедшей бабе с синими волосами – где он вообще отыскал это существо? Во-вторых, Лидия прекрасно знала, что может и не найти никого лучше своего нынешнего мужа. Красивей так точно нет, но когда тебе под тридцать, это не так важно, как стабильная сытая жизнь. Захочется красоты – заведет любовника, в конце концов, а муж «для жизни» должен быть надежным и щедрым. Вот только Лидия сомневалась, что ее нынешнюю снова поведут под венец, она уже не тянула на молоденькую беззаботную девчонку, которых так ценили олигархи. Скорее, на опытную хищницу, но таких чаще делали любовницами.

Поэтому ей и нужен был ребенок. Многие ее подруги с помощью ребенка и удерживали мужей… да что там, замуж выходили! Узнав, что они станут отцами, мужики переставали беситься и метаться, они принимали семью как долгожданное благо. Ребенок был крепким поводком, другого такого и не придумаешь.

А даже если этого поводка не хватит, чтобы удержать Леона, ребенок, как ни странно, станет короткой дорогой к другому мужчине. Из постаревшей девушки она превратится в молодую мамочку. Она будет мадонной, кормилицей, хранительницей семьи, таких любят. Да и потом, от Леона наверняка родится красивый малыш – если повезет, со светлыми волосами, как у мамы, и небесными глазами, как у папы. Ну кто откажется усыновить такого херувимчика?

План был готов, оставалось привести его в исполнение. И вот тут была загвоздка: Леон в последние недели ее просто игнорировал. Недели – страшно подумать! Это был самый жестокий удар по ее гордости. Но ничего, говорят ведь, что месть нужно подавать холодной. Поэтому сейчас Лидии надо было обойтись без скандала, подготовиться, получить способ поквитаться с ним позже и по-настоящему.

Так что сегодня она была красивой для своего мужа. В квартире его встречал полумрак, развеянный мерцающими золотыми огнями: по такому случаю Лидия достала новогодние гирлянды, разложила их на полу и еще порадовалась, что купила когда-то однотонные. Она завила волосы, сделала макияж, она надела платье, которое изначально было создано лишь с одной целью: чтобы его снимали. А точнее, срывали, нетерпеливо, потому что оно делало ее и без того соблазнительную фигуру идеальной.

Кто устоял бы перед таким? Он не мог, не должен был – она-то знала, на что он способен. Но о своей миссии Лидия не забывала, умные подруги уже подсказали, какие лекарства нужно принимать, чтобы увеличить вероятность беременности. Не получится в этот раз – получится в другой, проблемы нет!

Однако оказалась, что проблема все-таки есть. Леон вернулся домой уставший, раздраженный, он окинул удивленным взглядом гирлянды, а потом щелкнул выключателем, и квартиру залил грубый яркий свет.

– Эй! – возмутилась Лидия. – Зачем ты портишь сюрприз?

– Прости, настроения нет. Расследование застопорилось и никуда не движется, а у нас, похоже, новая жертва.

– Расследование, расследование… Твоя жизнь не сводится к одним лишь расследованиям, ты ведь больше не полицейский!

– Мы уже говорили об этом, – напомнил Леон. – Или смирись, или уходи, я не держу. Ты отлично выглядишь, считай, что я оценил.

Эх, как же ей сейчас хотелось сорваться, наорать на него, отвесить ему пощечину, да еще такую, чтобы ногтями все лицо расцарапать! Но она не могла, нужно было терпеть, ради ребенка – который заставит этого следователя недоделанного за все ответить!

Поэтому вместо гримасы гнева на ее лице застыла ласковая улыбка. Лидия стала на пути у мужа и опустила руки ему на плечи.

– Милый, мы так давно не были вместе…

– И сегодня не будем. Девушке, которая пропала, меньше лет, чем тебе, мне нужно найти ее, пока этот урод ее не разделал. Ты серьезно думаешь, что меня на этом фоне тянет покувыркаться?

Он мягко отстранил ее и направился на кухню. Прекрасно: пожрать его тянет, а к любимой жене – нет!

Лидия не хотела сдаваться так просто, болтовня о пропавших девушках, которых она даже не знала, не волновала ее. Она последовала за мужем, прильнула к нему всем телом и прошептала, нежно касаясь губами уха:

– Любимый, на мне сейчас нет белья, между нами только эта тонкая ткань, которую так легко сорвать… Это платье такое короткое, что ничего не закрывает, только руку протяни…

– Ну так иди и надень трусы, это, в конце концов, негигиенично, – прервал ее Леон.

Тут уж не выдержала даже она. Лидия отстранилась от него и уперла руки в бока.

– Какая же ты скотина!

– Есть такое, – пожал плечами он.

– Импотент хренов!

– Уж прости, что меня не тянет на романтику, когда я думаю о смерти.

– Ты зациклился, совершенно сошел с ума!

– Может быть, – кивнул Леон. – А может, я всегда таким был. Но я чувствую: я близок к нему… Начался обратный отсчет, шанс найти эту девушку еще есть.

– Да пошел ты со своими девушками!

Лидия не желала все это слушать. Она была бы не против расследования, если бы Леон умел четко разделять работу и личную жизнь. Но он ведь думает только об одном, даже когда перед ним стоит женщина, за обладание которой другие мужчины бы убили!

Она направилась в спальню, зная, что он не пойдет за ней. Хотелось плакать, чтобы он пришел, раскаялся, пожалел и сделал так, как ей хочется. Однако этот прием не сработал уже несколько раз и вряд ли сработает снова. Раньше, когда они только поженились, у нее получалось давить на жалость.

Теперь нужен уровень выше – ребенок, только ребенок. Но где его взять, если Леон смотрит на нее, как на торшер? Лидии нечем было его удивить, он знал все ее уловки, все ее умения. У нее не осталось козырей, так ведь она и не думала, что они однажды понадобятся.

Как ни странно, теперь ей хотелось этого ребенка больше, чем раньше. Лидия знала, что сможет управлять мужем только так. Но как этого добиться? Подождать, пока Леон угомонится? А если этого вообще не произойдет, если его безумная любовница окончательно заберет его?

Нет, ждать нельзя, время работает против нее. Но что тогда, родить ребенка от другого мужчины? А если малыш будет похож на отца? Это не дело. Леон, с его подозрительностью, может заставить ее пройти тест ДНК, который, конечно же, раскроет правду. Такой сценарий вполне вероятен: за все годы совместной жизни у них не было детей, а теперь вдруг появились, после стольких дней без секса?

Лидия до сих пор не знала, почему у них ничего не получается. Это волновало ее, и где-то с полгода назад она прошла обследование сама и заставила пройти Леона. Но результат им ничего не дал: оба были совершенно здоровы, врачи лишь руками разводили. Говорили, что иногда так бывает, что иногда партнеры несовместимы – и прочий бред.

Она решила не торопить события и просто ждать, пока природа сработает на них, а потом, через годик или два, решиться на искусственное оплодотворение, если понадобится. Кто ж знал, что все сложится именно так? Теперь ей нужна была случайная беременность, да еще такая, которая не вызвала бы подозрений… А такую «случайность» планировать и планировать!

Да и то будет провал, если только…

Если только ребенок не окажется связан с Леоном, даже не будучи его сыном.

Эта идея была настолько простой и гениальной, что сумела затушить пылающий гнев Лидии. Ну конечно! Если родить ребенка от Димы, все сложится идеально. Даже если малыш окажется копией отца, это никого не удивит – похож на дядю, только и всегда, да и с тестом ДНК не все будет однозначно. К тому же сам Дима будет землю рыть, лишь бы его ребенок рос в полной семье.

У него уже двое детей, все должно получиться. Правда, Дима явно гордится тем, какой он примерный семьянин… Но ничего, это поправимо. Лидия не раз замечала, как старший из братьев смотрит на нее, она прекрасно знала, чего он хочет, однако не думала, что ей придется использовать это.

Зато теперь, когда все сложилось, она не собиралась отступать. У нее будет этот ребенок, даже если ради этого ей придется кого-нибудь убить!

* * *

Многие в полиции до сих пор помнили Леона, поэтому пройти вместе с Димой за натянутые ленты ограждения оказалось несложно. Одни и вовсе не знали, что он уволился, и думали, что он один из следователей. Другие задавали вопросы, но, узнав, что он выступает консультантом по этому делу, верили и отходили в сторону.

– Тебя ведь тоже не должно здесь быть, да? – поинтересовался Леон.

– Да, – кивнул Дима. – Территориально сюда должны были вызвать не меня. Но я сразу сказал, что мне интересно это дело. В этом и суть авторитета: сначала ты пашешь как проклятый, чтобы получить его, а потом он открывает перед тобой нужные двери.

– Принцип студенческой зачетки не меняется всю жизнь.

Машину нашли возле узкой проселочной дороги неподалеку от Москвы. Поначалу казалось, что автомобиль просто попал в аварию: его занесло на грязи, он врезался в дерево, да так там и остался. Но уже более внимательный взгляд подсказывал, что на машине нет повреждений, которые появились бы при такой аварии. Ее просто поставили здесь, прямо у дерева, и сделали саму аварию неважной, оставив багажник открытым – потому что в багажнике лежал труп.

Эта машина и ее водитель, теперь превратившийся в мертвое тело, давно уже были в розыске. Именно этот автомобиль вызвала перед самым своим исчезновением Полина Чивкина, он и увез ее со двора.

Мобильное приложение, которым пользовалась пропавшая блогерша, позволяло подрабатывать извозом кому угодно – даже непрофессиональным таксистам. Требования к водителям, конечно, были, но немного, и на их машинах не было никаких опознавательных знаков компании. По сути, это были их личные автомобили, которые легко сливались с общим потоком.

Но это не значит, что клиенты были в опасности. Компания тщательно проверяла своих водителей, со всеми встречались лично, делали фото, регистрировали машины. Со стороны водителей было бы полнейшим безумием нападать на клиентов и уж тем более убивать их: преступник мгновенно был бы опознан. Поэтому и считалось, что имя похитителя Полины давно известно – Ярослав Леско, молодой парень, который принял ее заказ.

Версия складывалась более-менее четко: он приехал за Полиной ранним утром, она, сто раз пользовавшаяся этим приложением и не ожидавшая подвоха, села в машину, а Ярослав увез ее и… Никто не знал, что было за этим «и». Никто пока не спешил с выводами. Но одно было точно: Ярослав тоже пропал, разве это не доказывало, что он преступник?

Оказалось, что нет. Труп, лежащий среди засохшей крови, служил лучшим тому доказательством.

– Он ведь умер давно? – спросил Леон.

Дима подошел поближе, осторожно коснулся мертвого тела, изучая рану на шее.

– Да. Пока сложно сказать, когда именно, но, думаю, время смерти совпадет с похищением Полины.

Это не было почерком Джека… это было даже не похоже на Джека! Он избегал случайных жертв, он презирал женщин и считал их достойными смерти. Но тут перед ним был молодой мужчина – и его не пожалели.

Получается, это не Джек? Все возможно, не все преступления мира сводятся к этому маньяку. Когда Леон услышал об исчезновении девушки, публично изображавшей проститутку, он тоже поверил, что это – новая жертва Джека. Все ведь сходилось! Правда, в эту теорию не вписывался Ярослав Леско, вроде как откровенно подставивший себя, однако Леон ожидал, что его рано или поздно найдут связанным в каком-нибудь сарае.

Связанным, а не мертвым! Зачем Джеку идти на такие жертвы? Перед ним открыты огромные возможности, на улицах полно одиноких беззащитных мишеней вроде Валентины Сурковой. Но он поднял ставки, увеличил риск… или просто не имел к этому никакого отношения.

Вполне возможно, что Полину похитил кто-то из ее безумных фанатов: судя по комментариям под ее роликами, таковых хватало. Полина играла с огнем: все медийные персоны рискуют, привлекая к себе внимание сумасшедших, а она еще и выбрала сферу, в которой сумасшедших полно по умолчанию. Один из них оказался достаточно хитрым и безжалостным, чтобы похитить ее.

Так что это не было делом Джека. Леону было жаль пропавшую девушку, которая, судя по показаниям друзей, была бесконечно далека от настоящей проституции, она просто играла на публику. Однако он не мог расследовать все преступления Москвы.

Это дело он собирался предоставить полиции, но раз уж он здесь, раз уже приехал, он хотел осмотреться. Если он что-то заметит, то сможет сообщить об этом следователю – Леон прекрасно знал, что в его случае внимание можно считать особым талантом.

– Почему сюда не приехала твоя новая знакомая? – полюбопытствовал Дима, не отрываясь от работы. – Я был бы не прочь познакомиться с ней.

– Анна не любит большие собрания людей. Она изначально сомневалась, что дело, в котором есть убитый мужчина, может быть связано с Джеком, и предоставила все мне.

– Хорошо, что между вами установилось такое доверие. Жаль только, что своей жене ты доверяешь гораздо меньше!

Леон знал, что рано или поздно речь об этом зайдет – так всегда бывало, когда Лидия устраивала ему скандал. Другие женщины звонили матерям и подружкам, она – его старшему брату. Понятно, что Дима уже подготовил нотацию. Но не над трупом же ее читать!

– Потом расскажешь, что я в этой жизни сделал не так, – холодно произнес Леон. – Как его убили?

– Пока я вижу только одну рану – и ее достаточно для смерти. Его ударили в шею сзади. Удар был таким четким и сильным, а лезвие – таким длинным, что нож прошел через его шею насквозь и острие было видно из горла.

– Нож?

– Я предполагаю, что это был нож. Ты хочешь слишком много четких ответов от того, кто впервые видит труп.

– Ладно, допустим, – согласился Леон. – Получается, он подошел к нему сзади и убил одним ударом?

– Сзади вплотную, – уточнил Дима. – Только так это могло получиться.

Водитель был крепким молодым парнем, явно неслабым. Но к своему убийце он отнесся спокойно, подпустил его достаточно близко, доверился ему. Значит, этот человек показался ему безобидным, у водителя не было ни одной причины для беспокойства. Это походило на тот портрет Джека, который они составили с Анной, а больше – ничего.

Жертва – мужчина, убит быстро, без эмоций, его просто убрали с пути. Однако удар все равно был кровавым…

– Если он хотел незаметно избавиться от этого парня, не проще ли было свернуть ему шею? – задумчиво спросил Леон.

– Не все, знаешь ли, умеют сворачивать шею!

А ведь это вариант… Убийца водителя, как и Джек, неплохо знал анатомию, знал, куда бить ножом, он владел оружием достаточно хорошо, чтобы не сомневаться в успехе. Но шеи он никогда не сворачивал, не знал, получится ли у него, и не хотел рисковать.

– Он быстро умер? – уточнил Леон.

– Весьма. О сопротивлении там точно речи не шло.

– Зато о крови шло. Кровь должна была ударить в обе стороны.

– Так и было…

Понятно, что водитель был убит не здесь – застывшие багровые потеки остались лишь с внутренней стороны багажника. Кровь успела высохнуть до того, как машину оставили у дороги. Получается, Ярослава заманили в какое-то отдаленное место, туда, где у убийцы хватило бы времени, чтобы спрятать труп, помыть машину, переодеться. И в таком месте водитель все равно доверял своему клиенту? Или они были знакомы, или с ним поработал умелый манипулятор, а таких очень мало.

Может, все-таки Джек?..

– В машине есть какие-то доказательства, что Полина была там?

– Хватает, – отозвался Дима. – Там нашли ее вещи, которые она брала с собой на фотосессию, и пряди ее волос. Конечно, мне сейчас полагается говорить «вещи, похожие на ее имущество, и волосы, которые могли принадлежать ей». Но мы-то с тобой знаем, что экспертиза все подтвердит, она была здесь.

– А кровь? Есть следы крови?

– В салоне – ни капли.

Ну конечно. Он не стал бы идти на такие усилия, чтобы похитить Полину, если бы хотел зарезать ее на месте. Нет, для этого он мог бы просто наброситься на нее с ножом в подъезде. Он хотел забрать ее себе, а значит, она еще может быть жива.

Пока Дима возился с трупом, Леон медленно обошел вокруг машины. В голове звучал все тот же проклятый голос, который в последнее время возвращался все чаще – и никак не хотел затихать.

Когда ты охотишься, смотри вперед, но замечай все. Знай, что у тебя сбоку, сзади, это может быть важно. Не упускай ни одну деталь. Сдвинутая ветка – след. Поцарапанная кора – знак. Мир вокруг тебя таит послания. Мир сам по себе нейтрален, он не на твоей стороне и не на стороне твоей добычи. Он дает вам одинаковые шансы, и, чтобы победить, ты должен взять больше.

Это был злой голос и злой человек, но иногда его советы работали чертовски хорошо. Именно он научил Леона видеть все сразу, соображать быстро, и сейчас это помогало.

– Машина стояла не здесь.

– Что? – растерянно переспросил Дима.

– Машина изначально стояла не здесь.

– Это понятно, что его убили не пойми где!

– Дело не в этом. Она стояла не здесь, причем стояла достаточно долго, и только потом ее перевезли сюда.

Вот теперь Дима насторожился, он отвлекся от работы и подошел к брату.

– Почему ты так решил?

– Посмотри вокруг, – ответил Леон. – Деревья тут сплошь лиственные, а на крыше и лобовом полно сосновых иголок. Вон там, на дверце со стороны водителя, царапина, а на царапине – смола. Уверен, экспертиза на хвойное дерево укажет. На колесах есть веточки и следы мха, тоже не отсюда. Все это не появится, если машина просто проехала через лес. Когда пропала Полина?

– Четыре дня прошло…

– Думаю, хотя бы три дня из этих четырех она стояла в сосновом лесу.

– И что это должно означать? Что Полина в сосновом лесу? – растерялся Дима.

– Нет, в сосновом лесу одни белки, и это проблема.

– Тебе это кажется отличной темой для шуток?

– Да не шучу я, – вздохнул Леон. – Я пытаюсь понять, что и зачем он сделал. Тут у него явно была цель, и совсем не такая, как можно было ожидать. Похоже, он хотел, чтобы эту машину нашли, но чтобы это выглядело не слишком очевидным. Он оставил ее в каком-то лесу – а там, как назло, никого не было, и он, не выдержав, перегнал машину сюда. По сути, он бросил ее нам в лицо: вот, не Ярослав Леско ее похитил, а я! Но кто – я, вы не узнаете.

Это многое говорило об убийце. Он был умен, аккуратен, однако несдержан. Он жаждал славы, но при этом не хотел быть пойманным. Он был не похож на Джека, которого они все это время искали, и все же обладал нужными чертами, чтобы быть им.

Все это сбивало Леона с толку, и он уже жалел, что Анна не приехала сюда.

– Здесь не будет улик, – признал он. – Если только этот тип что-то не упустил при перегонке машины, да и то вряд ли.

– Да, если он намеренно подсовывал машину полиции, то он обо всем позаботился, – согласился Дима. – И что теперь?

– Пока не знаю, мне нужно посоветоваться с Анной.

– Отлично, опять ты к ней едешь!

– И буду ездить, пока все это не закончится, – отрезал Леон. – Она понимает в этом больше, чем я и ты. У нас тут вроде как два разных убийцы – но оба они по-своему гении. Они не должны быть одним человеком, но как могли появиться два уникальных существа одновременно, в одном городе, пусть и огромном? Ты мне можешь сказать?

– Нет, но… Разве эта твоя Анна сможет?

– Не знаю, однако я намерен спросить.

– И ты едешь к ней только ради этого?

– Давай хотя бы ты не будешь трепать мне этим нервы, я не хочу видеть свою жену еще и в брате!

Леон, по сути, ушел от ответа, но получилось неплохо, и Дима ничего не заметил. А Леону просто не хотелось врать старшему брату – ведь он уже не мог уверенно сказать, что хотел видеть свою напарницу только ради работы.

* * *

– Да я понятия не имею, зачем он это сделал, – заявила Анна. – И ты не знаешь, и никто не узнает, пока не станет известно, что случилось с Полиной.

Она понимала, что Леон хотел от нее совсем других ответов – быстрых, понятных и простых. Да Анна и сама не отказалась бы их дать, но таких ответов просто не было. Тот, кто похитил Полину, затеял очень сложную игру. Его способности значительно превосходили обычного маньяка-обожателя, который часами мог пускать слюни на портрет любимой блогерши.

Похититель мог быть Джеком, но если это Джек, его поведение становилось совсем уж странным. Он рушил портрет, который Анна с таким трудом создала, а она пока не готова была принять это.

– Так что будем делать? – поинтересовался Леон.

– С похищением Полины? Пока ничего.

– Ничего?!

– А что ты предлагаешь? Следов нет, подсказок нет, как нет и гарантии, что она еще жива. Я понимаю, что тебе хочется спасти ее. Я тоже была бы очень рада, если бы это получилось. Но пока единственный способ хоть что-то для нее сделать – это продолжать искать Джека. Если это он, мы поможем ей, если нет – мы все равно не сможем усидеть на двух стульях.

– Мы и на одном-то не очень хорошо удерживаемся: мы понятия не имеем, где искать его дальше!

– А вот тут ты не прав, – возразила Анна. – Да, с Лириным ничего не вышло, но новый подозреваемый у нас уже есть.

Она пододвинула к Леону бизнес-журнал со стильной матовой обложкой и постучала пальцем по одному из имен. Ее собеседник был удивлен – но иного она и не ожидала.

– Он? – поразился Леон. – Это ж политик!

– Да. А еще именно он был главным покровителем Дианы Жуковой.

– Откуда ты знаешь?

– Через Ольгу Махновец, директора ее магазина, и поверь мне, эти откровения отняли у меня немало сил.

Он не готов был отвлекаться, похищение Полины было для него как красная тряпка для быка: оно требовало немедленного действия. Леон не понимал, откуда вдруг возник новый подозреваемый, как такое вообще возможно.

Скорее всего Джек, если за похищением Полины действительно стоит он, именно такого поведения и добивался. Но Анна не могла позволить Леону играть по его правилам, ей нужно было отвлечь его, усмирить его гнев, вернуть ему возможность мыслить здраво.

– Ты знаешь, кто такая Марта Тэбрем?

– Понятия не имею, но уже по одному имени могу догадаться, что не из нашей страны – и не из нашего времени. Прости, но я сейчас не настроен слушать занимательные факты о Джеке-потрошителе, они не имеют никакого отношения к делу!

– Может, и имеют. Ты послушай, это не отнимет много времени.

Она действительно не знала, согласится он или нет, она не настолько хорошо изучила его. Леон все еще злился, однако он, сделав глубокий вздох, ответил:

– Ладно, рассказывай, что с тобой сделаешь…

Это смирение было любопытным и несвойственным ему, но Анна решила подумать об этом позже. Сейчас важна была только женщина из прошлого.

– Марта Тэбрем не входит в пятерку канонических жертв Джека-потрошителя. Но многие исследователи считают, что напрасно.

Анна снова была в Лондоне – но она была собой. Она не хотела даже на время становиться немолодой уличной проституткой, грубоватой, пьющей, потому что без этого там совсем тоскливо. Она не искала клиентов – но она все равно шла с Мартой Тэбрем, дышала с ней лондонским смогом, слушала, как хохочут где-то вдалеке солдаты, как кричит на лошадей припозднившийся кучер.

Она стояла рядом, когда на улице, у лестницы, Марта получила первый удар ножом в грудь. Над Лондоном плыла теплая сырая ночь раннего августа. Уайтчепел спал.

– Она была заколота – множественные раны, но без изнасилования. Этим она была похожа на других жертв Джека и не похожа на Эмму Смит, которую тоже упрямо пытались приписать ему.

– Да и по времени близко к его двенадцати неделям разгула, – указал Леон. – Гораздо ближе, чем Эмма Смит. Но ее не сочли его жертвой – почему?

– Потому что убийца не перерезал ей горло, а именно это следователи позже сочли визитной карточкой Джека. В ее смерти была ярость, но не было той умелой анатомичности, которая проявилась в канонической пятерке. Хотя это спорно, конечно… Никто до сих пор не знает, кто убил Марту Тэбрем и была ли она жертвой Джека.

– А ты как считаешь?

– Что вполне могла быть, – ответила Анна. – Место и время совпадают, мотив, а вернее, его отсутствие, – тоже. На Марту напали, чтобы убить, и убили. Тридцать девять колотых ран – это не убийство ради ограбления, мести или нежелания платить проститутке. Это звериная атака. Что же до точности ударов и другого орудия преступления – он начинал, это допустимо для первого нападения, если Марта действительно была первой. У него не было почерка, он впервые поддался тому, что жило в нем. Его охота никак не могла начаться с Эммы Смит – но она могла начаться с Марты Тэбрем.

– Теперь главный вопрос: зачем мне знать об этом?

Леон делал вид, что злится, хотя на самом деле его злость угасала, расчет Анны оказался верным.

– Чтобы понять: даже в деле Джека-потрошителя, которое исследуют уже больше сотни лет, до сих пор не определен точный список подозреваемых. Что уж говорить о нашем Джеке, скрывающемся гораздо лучше? У него могли быть другие жертвы. Человек, который покровительствовал Диане, уже был связан со смертью проститутки.

– Не слышал о таком, – нахмурился Леон.

– Потому что в мире политики об этом не кричат, но мне удалось найти упоминания об этом. Дело было около семи лет назад, тогда ходили слухи, что он избавился от проститутки, которая пыталась его шантажировать. Но что, если это не причина, а следствие? Что, если это было убийство ради убийства – первое в его списке, первая жертва, которую, как Марту Тэбрем, упустили из виду?

На самом деле, Анна не слишком в это верила. В других обстоятельствах она не стала бы тратить время на такую версию, у которой не было ни одного более-менее серьезного доказательства.

Но сейчас им нужно было держаться даже за соломинку. Любовник Дианы Жуковой обладал и деньгами и властью, чтобы организовать такие преступления. И хотя интуиция шептала Анне, что это не он, не может быть он, она собиралась идти по этому пути, пока человек, похитивший Полину, не проявит себя.


Глава 10
Элизабет Страйд

Даже если бы он все еще был полицейским, ему было бы непросто добраться до такого подозреваемого. Но Леон давно перестал быть следователем, и здесь никакие старые знакомства не могли ему помочь.

Задача казалась ему невозможной, однако он все равно пытался, и на то было три главные причины.

Первая казалась вполне объективной и очень важной. Мало кто знал, кто спонсирует роскошную жизнь Дианы Жуковой. Да практически никто не знал! Она была достаточно умна, чтобы сохранить это в тайне, любовник о таком, естественно, не распространялся, и даже Ольга выяснила случайно – но она бы не стала болтать, в этом Леон не сомневался. Словом, для всего мира Диана была независимой бизнес-леди, которая могла позволить себе что угодно. Однако убийца все равно приравнял ее к проститутке. Как он узнал? Как вообще кто-то мог узнать? При таком раскладе, первым подозреваемым действительно становился любовник или кто-то из его окружения.

Вторая причина была связана с Джеком-потрошителем, но с Анной иначе и быть не могло. Когда Леон спросил у нее, почему ее предполагаемый убийца затих на семь лет, а теперь вот и года выждать не может, она пояснила:

– Потому что для него, возможно, жертва важнее процесса убийства, и это очень большое отличие от Джека. Хотя и про Джека такое говорили.

– В смысле?

– Есть теория, что все это изначально затевалось ради Мэри Джейн Келли, – пояснила Анна. – Его последней жертвы, самой молодой, самой красивой, убитой с самой большой жестокостью. После ее смерти Джек-потрошитель просто исчез. Тогда некоторые исследователи и усмотрели, что другие убийства, возможно, вели к ней с самого начала.

– То есть он как бы тренировался на одних проститутках, чтобы убить другую? Да ну, бред!

– Как знать, в случае с Джеком возможно все. Его предпоследняя жертва, Кэтрин Эддоус, в день смерти назвалась именем Мэри Энн Келли – похоже, согласись. Если убийца узнал об этом, он мог разозлиться.

– Шито белыми нитками, как бы он узнал?

– Узнал бы, если бы работал в полиции, именно там она назвала это имя. Но ты прав, это домысел, да еще и из прошлого. Давай лучше перейдем к домыслам, связанным с настоящим. Представь, что для нашего подозреваемого важно не просто убить жертву, а унизить ее, показать всем, кем она была на самом деле.

– Тогда убийство специально построено так, чтобы приравнять Диану к проститутке, – неохотно согласился Леон. Теория ему отчаянно не нравилась.

– Не просто приравнять, он вроде как сделал их единым целым. Он показал: элитная содержанка есть та же проститутка.

Только это делало бы его откровенным психом… Но в чем-то Анна была права: пока только Диана Жукова и Валентина Суркова были точно и гарантированно связаны друг с другом. Анастасия Поворотова могла быть жертвой того же маньяка, а могла и не быть, это под большим вопросом. Возможно, они имели дело не с серией убийств, а с единственным двойным убийством.

Ну а третьей причиной было то, что других кандидатов на роль Джека все равно не было. Как и предполагал Леон, найденная в лесу машина им ничего не дала – но она и не могла дать. Ее оставили им, она была творением рук убийцы точно так же, как искореженная машина Дианы Жуковой.

Если за этим стоял очень богатый и влиятельный человек, такая тонкая работа легко объяснялась: он просто нанял команду профессионалов, готовых за деньги на все. Но возможно ли это? Не слишком ли рискованно, не слишком ли в духе американских комиксов, а не реальной жизни?

Понять все это наверняка можно было, поговорив с ним, заглянув ему в глаза, однако добраться до него пока не получалось.

Леон перепробовал все и готовился обратиться за помощью к брату, когда Дима, словно почувствовав это, позвонил ему сам.

– Где ты ходишь?!

– А где я должен ходить? – удивился Леон. – Что-то случилось?

Его брат, при всей своей эмоциональности, отлично владел собой. Дима знал, какой ловушкой может стать гнев, и умел подавлять его. Для него это было чуть ли не делом чести.

А теперь он так волновался, что не мог этого скрыть.

– Приезжай ко мне, быстро!

– Дима, что случилось? – повторил Леон.

– Он прислал письмо!

– Похититель?

– Он не просто похититель, он признается в убийствах! Быстро сюда, я сказал!

Такого Леон точно не ожидал – и это не должно было случиться. Но случилось же! Ему отчаянно хотелось взять с собой Анну, рассказать ей о письме, послушать, что она скажет. Однако этой встрече предстояло подождать: он прекрасно знал, что Дима невзлюбил Анну из-за Лидии, и хотя это было непрофессионально и по-детски глупо, их следовало держать на безопасном расстоянии друг от друга.

Когда он добрался до офиса Димы, брат был там один – наматывал круги по тесной комнатушке, чтобы хоть как-то успокоить нервы. Да и во всем здании, обычно тихом, царило оживление, голоса разлетались по его коридорам гулким эхо. А если так, то и до прессы недалеко, если журналисты, конечно, не пронюхали все первыми.

Едва Леон вошел, как Дима протянул ему письмо – не оригинал, естественно. Это была распечатанная на черно-белом принтере фотография настоящего письма, у судмедэкспертов существовала своя круговая порука.

– Где его нашли? – спросил Леон.

– У Ярослава Леско.

– У погибшего таксиста?

– Он был не таксистом, а просто водителем, – уточнил Дима. – Да, у него.

– Дома?

– Там, где и следовало быть письму: в почтовом ящике.

После обнаружения тела Ярослава Леско началась проверка всех его контактов – друзей, знакомых, коллег. И конечно, команда экспертов направилась в его квартиру с обыском. Ярослав жил один, в его однушке не обнаружили ничего подозрительного, а потом кто-то догадался заглянуть в почтовый ящик, и вот там их ждал сюрприз: пухлый конверт, заляпанный кровью.

– Кровь Леско, это уже проверили, – указал Дима. – Но кроме письма, в конверте была прядь волос.

– Полины Чивкиной?

– Мне буквально полчаса назад это окончательно подтвердили.

Письмо было написано на листе офисной бумаги, не самой лучшей, но точно не найденной где-нибудь на помойке. Строки скакали и постоянно съезжали вниз, буквы были неровными. Они писались черным карандашом, который то и дело ломался – слишком уж сильно на него давили, словно автору письма с трудом давался контроль над собственными руками. Однако текст при этом получился грамотным и вполне разборчивым.

«Предупреждения не работают.

Намеки ни к чему не приводят.

Вы не слышите того, что я говорю – и говорю вам уже давно. Каждая мертвая шлюха была посланием к вам, на которое вы не обратили внимания. Так, может, нужно говорить громче? Или взять ту шлюху, что стоит выше других, а потому считается достойной женщиной? Но ведь я делал и это.

Вы остались глухими. Вы сделали шлюху эталоном, а приличие – редкостью. Кто-то должен был ответить за это…»

Письмо было долгим и сложным, но своими рассуждениями о порочной природе женщин оно было не слишком примечательно. Леон не знал серийных убийц так же хорошо, как Анна, однако кое-что он читал. Многие их них предпочитали очернять жертв, оправдывая себя.

Нет, этот опус был ценен кое-чем другим. В нем хватало намеков на смерть Дианы Жуковой, Валентины Сурковой – и многих других! Автор письма давал понять, что они увидели лишь верхушку айсберга. Он не называл имен, даже Полину не упоминал, но сомневаться, что она у него, не приходилось.

Пожалуй, такой наглости и следовало ожидать после чудовищного убийства Тины. Однако Леон не верил, что такое возможно, пока не взял в руки копию письма.

– Ну и что теперь? – только и смог произнести Леон.

– Конец теперь.

– В смысле?

– Жажда славы его и сгубила, – презрительно поморщился Дима. – Как и многих моральных уродов до него! Мне сообщили, что на конверте сохранились отпечатки, пусть и смазанные. С письмом он был осторожен, с конвертом – нет. Он подставил сам себя, и очень скоро он будет схвачен.

* * *

Анна Солари не сомневалась, что Джек, которого они ищут, никогда не держал в руках то письмо, которое обнаружила полиция. Теперь оставалось самое сложное: убедить в этом Леона.

– Он играет с вами, – спокойно сказала она. Только за спокойствие она и могла держаться. – А точнее, пытается играть со всеми нами. Но я ему не позволю.

– Он знает об убийствах!

– Джек знает об убийствах. Но это не Джек.

– Это вообще не Джек, – напомнил Леон. – Твоя теория о Джеке-потрошителе стоит не так уж много, ты и сама признаешь, что использовала ее, как костыль, чтобы тебе было проще во всем разобраться. Но у нас тут другой человек!

Прозвучало незаслуженно резко, однако Анна не была обижена. Она понимала, что его гнев питает желание спасти другого человека – разве это плохо?

– Пока эта теория работала, – только и отметила она.

– Но она и сейчас работает! Все ведь знают, что Джек-потрошитель писал письма!

– Не совсем так. Известно, что письма писались в связи с делом Джека-потрошителя. Даже тогда, не будучи легендой, он привлек к себе очень много внимания. Он, неспособность полиции что-то изменить, уязвимость леди ночи и женщин вообще – все наложилось друг на друга и вызвало обратную реакцию в обществе.

Статьи о деле Потрошителя писали все крупные газеты того времени, а значит, информация доходила до тысяч читателей. Это были разные люди, и на каждую сотню обычных горожан наверняка нашелся бы один безумец. К тому же лето закончилось, наступила осень, а сезонное обострение только в шутках и анекдотах кажется смешным. Это опасное время, когда в больных душах просыпается все самое темное – и проявляет себя.

– Письма полиции приходили пачками, – сообщила Анна. – Практически все они были написаны разными людьми. Некоторые были откровенно безумны и не имели никакого отношения к делу. Некоторые умело манипулировали фактами, найденными в газетах. Но были и такие, которые сообщали данные, известные лишь полиции или преступнику.

– Вот! Разве они не указывают на Джека?

– Нет. Они просто подарили истории имя «Джек».

Тот, кто убивал на лондонских улицах, не оставлял следов, не подписывал места преступления и уж точно не терял на них документы. Возможно, он и представлялся своим жертвам – возможно, даже называл свое настоящее имя. Что ему терять? Он знал, что его избранницы не проживут достаточно долго, чтобы передать кому-то это имя.

Нет, Джек-потрошитель родился из письма, наглого, а потом и связанного с кровавым преступлением.

– Это было письмо, ныне известное как «Дорогой начальник». Там стояла эта подпись – а позже, после публикации, она стала условным именем для эталонного серийного убийцы. Но факты указывают на то, что настоящий убийца этого письма не писал. Детективы того времени верили, что это письмо – умная мистификация одного журналиста, созданная при молчаливой поддержке редактора газеты. Ведь «Джек» как имя, как образ, как демон, журналистам был нужен больше, чем полиции. Некоторые до сих пор верят, что никакого серийного убийцы там вообще не было. Были только одиннадцать смертей в определенный промежуток времени, пять из которых приписали одному человеку. Но если того человека не было, что у нас остается? Пять невзрачных убийц, которые не приманили бы газете такую толпу читателей.

– Тебя уносит слишком глубоко в теорию заговора, – заметил Леон.

– Я тоже считаю, что Джек был. Но он не писал писем. Он слишком много сил вложил в то, чтобы остаться незамеченным – а тут он подставился бы сильнее, только если бы вышел на Трафальгарскую площадь, размахивая красным флагом.

– Я читал, что это письмо напрямую связано с одним из убийств.

Читал он… В эпоху Интернета все могут узнать обо всем: поставить себе диагноз, поверить, что разбираются в политических интригах. Он прочитал статью в какой-нибудь энциклопедии и решил, что это – истина, просто замечательно!

Анне было все сложнее сдерживаться, однако она была далека от того, чтобы потерять контроль. Леон просто испортил ей настроение, только и всего. Ее не волновало, что полиция клюнула на подброшенную им наживку. Но Леон? Нет, это уже обидно. Она не могла позволить Джеку управлять им.

– Это письмо связано с так называемым двойным убийством – а точнее, со смертью Элизабет Страйд, третьей жертвы Потрошителя. Вопрос только в том, связано ли оно с самим Потрошителем.

После летних убийств осенний Лондон был встревожен и испуган. Даже у обычных горожан, никак не связанных с ночной жизнью, постепенно развивалась легкая паранойя. С наступлением темноты, которая к концу сентября приходила все раньше, они спешили в свои дома и покрепче запирали двери.

Но проститутки с улиц не исчезли. Да и куда бы они делись, если для многих это было единственным шансом заработать? Они помнили обо всех извращенцах, которые нападали на них годами, о бандах, о грабителе Кожаном Фартуке и, конечно же, загадочном убийце, расправившемся с Мэри Энн Николз и Энни Чэпмен. Но они убеждали себя, что старуха с косой приходит за другими, и все равно выходили на улицы, чаще пьяные, чем трезвые.

Среди этих ночных бабочек в серых лабиринтах Уайтчепела оказались Элизабет Страйд и Кэтрин Эддоус. Они не знали друг друга, они держались по отдельности, у них было мало общего, и вряд ли они могли подумать, что им доведется разделить на двоих сомнительную посмертную славу.

Но именно они были единственными жертвами, убитыми в одну ночь – с разницей меньше часа. Первой нашли тело Элизабет Страйд – с перерезанным горлом и отрезанным ухом. Чуть позже стало известно о гибели другой проститутки, Кэтрин Эддоус, и вот она, в отличие от почти не пострадавшей Страйд, был разделана так же яростно, как предыдущие две жертвы.

Но никто не был найден – и никто не был обвинен.

– Смотри какая история… Убийство Страйд связывают с тем письмом, потому что в нем убийца обещал отрезать дамам уши – и Страйд отрезали ухо, – указала Анна. – Но что, если связь не та, что всем кажется? Что, если не в письме было описано грядущее убийство Страйд, а Страйд убили из-за письма? Ее смерть так заметно отличается от других четырех, что, по правде говоря, я бы на месте детективов того времени решила, что ее убил другой человек, подражатель, копирующий Джека – или норовящий стать Джеком.

– Что значит – отличается? – удивился Леон.

– Ее смерть была похожей, но другой – по сравнению с другими атаками Джека. Убийца перерезал ей горло одним четким глубоким ударом, с остальным было не так. Кроме того, он не тронул ее тело, в нижней части живота не было ни одной раны. Ни до, ни после Страйд Джек-потрошитель так не поступал. А это ухо? Он ушами не интересовался, а тут – прямо по письму! В этом убийстве, при всей его жестокости, не было чудовищности, вот что отличало его от предыдущих охот Джека.

– Ты хочешь сказать, что эту Страйд убил журналист? Да ну, невозможно!

– Теоретически – возможно, ради славы люди и не такое делали. Убийство Страйд было быстрым и лишенным страсти, его вполне мог совершить человек, у которого была практическая цель. Убийство из выгоды – ими полнится криминальная история. Но, может, это был не журналист, а из-за журналиста: кто-то прочитал его письмо и решил притвориться «тем самым». Опять же, помни, про время обострения, это важно, и на такой шаг мог пойти тот, кто раньше этого не сделал бы. И вот представь, что судьба решила проявить злую иронию, и в ночь, когда вышел охотиться подражатель, проявил себя и настоящий Джек. Они были в Уайтчепеле одновременно, но из-за подражателя район наполнился полицией раньше, чем этого ожидал Джек.

Двойное убийство Страйд и Эддоус всегда казалось Анне самой странной частью истории Джека-потрошителя, так до конца и не понятой. Мог ли Джек, настоящий Джек, после того, как его якобы спугнули, через сорок минут напасть снова? Зная, что тело Страйд обнаружено, что его ищут по кварталу, он тем не менее рискнул и набросился на Эддоус. Он, покрытый кровью первой жертвы, сумел обмануть вторую! Нереально, да и не похоже на осторожного, умеющего планировать убийцу. Нет, если и причислять ему пять жертв, то разумнее включить туда Марту Тэбрем, а не Элизабет Страйд.

Леон и сам видел, как много здесь несоответствий, он недостаточно хорошо знал историю Джека, чтобы спорить с Анной и дальше. Поэтому он увел их разговор в другую сторону:

– Может, там все было запутано, может, письмо написал один, а убийство совершил второй, и оба они не были первоначальным Джеком. Но здесь у нас явно псих!

– Психопат, – уточнила Анна.

– Какая разница?

– Разница огромна, поверь мне. Псих бросается на тебя с бейсбольной битой, если ему не понравилось, как ты перестроился на перекрестке. Психопат дружит с тобой месяц, а ты ни о чем не догадываешься, пока он не перережет тебе горло. Он умен, опасен, расчетлив, и от обычного человека он отличается только тем, что не знает раскаяния. У него нет понятных нам эмоций, он не способен к эмпатии. Словом, он выглядит как человек, но он не человек, если тебе это проще понять.

Рассказывая ему правду, Анна старалась сохранять спокойствие, оставаться отстраненной и равнодушной. Но память все равно была склонна играть с ней злые шутки: сердце билось все быстрее, пальцы начинали подрагивать, и ей пришлось спрятать их под столешницу, чтобы он ничего не заметил.

Они снова встретились на ее территории – она не готова была обсуждать такое где-либо еще. Теперь они сидели за столом, установленным во дворе, а за ними со всех сторон наблюдали деревья.

– Хорошо, но мог психопат написать такое письмо? – спросил Леон.

– Просто какой-нибудь психопат? Мог. Тот, за которым все это время охотились мы? Вряд ли.

– Почему?

– Письма пишут два типа серийных убийц. Первые каким-то непостижимым образом сохранили в себе остатки совести. Они уже не могут жить и чувствовать, как мы, но где-то в глубине души они подозревают, что не правы, и им от этого тяжело. Некоторые даже объясняют свои преступления одержимостью, но я не склонна к мистике и не верю в такие аргументы. Основная идея вот в чем: они пишут письма, чтобы быть пойманными. Они бегут, как велят им инстинкты, и все же надеются, что их остановят. Второй тип серийных убийц пишет из-за тщеславия. Они считают себя слишком умными, слишком сильными, а потому неуязвимыми. В письмах они издеваются над полицией точно так же, как над своими жертвами, они обеспечивают себе славу, прижизненную и посмертную.

– Но на этом они и попадаются, когда их ловят?

– А иногда их не ловят, вспомни хотя бы Зодиака.

– Не хочу я всякую дрянь вспоминать, – отмахнулся Леон. – Я хочу знать, к какому типу относится наш маньяк.

– Ни к какому.

Анна сразу заметила это, потому и не смогла поверить, что письмо действительно было написано Джеком. И все же, судя по важным фактам, упомянутым там, он связан с этим. Тогда ей и стало понятно, что он играет со своими преследователями.

– Он отвлекает нас, – пояснила она. – Очень скоро он даст полиции объяснение, как уже дал машину с трупом пропавшего водителя. Он помогает следователям верить, что они сами до всего дошли, а он допустил ошибку. Но это будет его бал, на котором все остальные – гости.

– По-моему, ты приписываешь ему какое-то нечеловеческое коварство!

– Это не коварство, это холодный расчет. Джек – не тот убийца, который будет хвастаться или сражаться за идею. Со смерти Анастасии Поворотовой прошло полгода – и он держался в тени. Мы даже не знаем, были ли у него другие жертвы!

– Но ее тело он бросил на виду, – парировал Леон. – А смерть Валентины Сурковой и вовсе сделал такой, что мимо нее невозможно пройти!

– Зато смерть Дианы он скрыл, хотя на ком преподавать урок, если не на ней: содержанок в нашем мире побольше, чем профессиональных проституток. Он делает то, что доставляет ему удовольствие. Он бросает тела, когда это оставит меньше улик, чем попытка спрятать тело. Он выставляет агонию напоказ не для других, а для себя. Он не будет вести диалоги или монологи о морали, его письмо – это обманка, инструмент, смерть Ярослава Леско – тоже, а может, и само похищение Полины.

Анне все это казалось понятным, все выстраивалось в единую цепь. Однако Леон смотрел на нее так, будто увидел впервые.

– Зачем ты пытаешься все усложнить? – поразися он.

– Затем, что просто тут быть и не может, – терпеливо пояснила Анна. – Не в такой истории, не с таким убийцей. Не верьте этим отпечаткам пальцев, они обманут вас.

– Они могут спасти Полину!

– Не думаю, что это вообще возможно…

Ей не хотелось говорить об этом, а не говорить она не могла, она не хотела лгать, только не Леону. Однако, как она и подозревала, для него это стало последней каплей.

Он терпеть не мог проигрывать, слишком уж это противоречило его природе. Но если с обычным поражением он еще мог смириться, то с тем, что невинную жизнь отняли прямо у него под носом, – нет.

– Я надеялся, что ты сможешь помочь, – вздохнул он. – Но если ты намерена все отрицать, мне проще справиться самому.

– Да я не хочу все отрицать, я просто умоляю тебя подумать и не верить объяснению, которое тебе дали!

– Я хочу спасти Полину. И я сделаю это – с тобой или без тебя.

Он поднялся со стула и направился к машине. Анна не винила его – но и остановить не пыталась. Она сказала ему все, что хотела, она не знала другого способа объяснить ему, что он покорно идет туда, куда его направило чудовище.

Ей оставалось лишь дождаться, пока он все поймет сам.

* * *

Тощий и раньше-то не отличался скромностью, а теперь, после своей неожиданной победы над Темным, он и вовсе чувствовал себя героем. Мама ловила каждое его слово и смотрела на него широко распахнутыми глазами. Наверное, она имела на это право, да и он – тоже. Но Каштанчика не покидало ощущение, что что-то здесь не так.

Она с нетерпением ждала конца этой поездки. Скоро они отправятся домой, и этот тип навсегда останется в прошлом – не он первый, не он последний. Да, Каштанчику было жаль расставаться с морем, но она была готова пойти на эту жертву, лишь бы никогда больше не видеть Тощего. А море… Разве оно куда-нибудь денется? Оно будет здесь и терпеливо дождется, пока Каштанчик станет достаточно взрослой, чтобы приезжать сюда самостоятельно, без вечно влюбленной в кого-то мамы и всяких там скользких типов.

Тощий тоже знал, что дата отъезда приближалась. Он проводил с ними намного больше времени, чем раньше, и Каштанчик догадывалась о причинах: когда они уедут, кто же будет обожать этого дрыща так, как мама?

Некоторые его идеи были не так уж плохи. Он показывал им дикие пляжи, водил их в лес и в горы, благодаря ему им не приходилось тесниться на грязном песке вместе с другими туристами. Но если бы Каштанчику дали волю, она предпочла бы остаться там, в толпе, в жаре, но подальше от него.

Ей не нравились его слова, его липкие взгляды, его шуточки – хотя она даже не до конца понимала их смысл. Но когда она однажды опрометчиво попыталась пожаловаться на все это маме, то получила вполне предсказуемый выговор.

– Ты хоть понимаешь, что он особенный? Нет, ничего ты не понимаешь, только о себе и думаешь!

– Чем же он особенный? – удивлялась Каштанчик.

– Тем, что по-настоящему любит меня! Все не закончится здесь, понимаешь? Он найдет меня в нашем городе, он переедет туда, и мы снова будем вместе. Так что привыкай, он в нашей жизни надолго!

В этом Каштанчик сильно сомневалась. Все мамины обожатели обещали что-нибудь подобное. И что, это хоть раз сбылось? А в этом случае и не должно было сбываться, слишком уж ей не нравился Тощий. Провести с таким всю жизнь, назвать его папой – это же какой-то кошмар!

Иногда у него появлялись совсем уж дурацкие идеи, и от одной из них Каштанчик страдала сегодня. Еще до заката начал накрапывать мелкий противный дождь, а где-то вдалеке над морем рокотала гроза. Нормальные люди закрывали окна и двери, а Тощему вздумалось не просто прогуляться, а показать маме какое-то там особенное место. Ночью! Он что-то ворковал про нереально красивый свет луны, а Каштанчик только презрительно закатывала глаза. Ну какая луна, если все небо затянуто тучами и идет дождь?

Но мама давно уже ни в чем ему не отказывала, и они втроем пошли на побережье. У них был зонтик, один на троих, который Тощий любезно отдал своим спутницам. Только это не помогло, из-за сильного ветра, предвещавшего грозу, Каштанчик очень быстро промокла до нитки и замерзла. Она злилась на Тощего, маму и весь белый свет.

А вот мама не злилась ни на кого. Она смотрела на Тощего с обожанием и ни разу не обернулась на дочь, которую чуть ли не силой волокла за собой. Возможно, она и рада была бы оставить ее дома, но после нападения Темного она на такое не решалась. Вот и приходилось Каштанчику становиться невольной свидетельницей того, что она в жизни видеть не хотела.

Где-то совсем близко играла музыка, и Каштанчик ненадолго оживилась, решив, что Тощий ведет их на какой-то карнавал. Но нет, это оказалась обычная дискотека, полная каких-то пьяниц и полуголых девиц. К счастью, там они задерживаться не стали… А может, не к счастью? Когда Каштанчик увидела, куда они направляются, ей стало не по себе.

Перед ними на холме у самого моря возвышалось здание, светлое, но откровенно заброшенное. Вокруг него все заросло деревьями, высокой травой и пышными кустами. Его стены были покрыты трещинами и кривыми надписями, целых окон не осталось, забор тут больше напоминал груду металлолома. Да, когда-то оно было очень красивым и даже напоминало сказочный замок. Но такой ночью, как эта, перед ними была плохая сказка! Черное небо, дождь, высокие волны и дом с битыми окнами – все это оставляло у Каштанчика гнетущее впечатление.

– Я хочу уйти! – жалобно сказала она.

Тощий наконец перестал виться вокруг мамы и посмотрел на нее. В ночной темноте его глаза казались черными и как будто пустыми.

– Не нужно бояться, маленькая.

– Это и правда было так срочно? – извиняющимся голосом спросила мама. – Может, лучше было прийти сюда завтра, когда не будет дождя?

– Но что плохого в дожде? – рассмеялся Тощий. – В нем своя романтика! Сейчас укроемся внутри, будете слышать только его мелодию!

– Что это вообще такое? – Каштанчик опасливо покосилась на массивное здание.

– Это бывший санаторий, но он ничей – уже много лет ничей.

– Не бывает ничьих зданий!

– Все-то ты знаешь! – улыбнулся Тощий, но эта улыбка была совсем не доброй. – Эх, дети, мне бы вашу уверенность в мире… Это удивительное место. Здесь растут самые красивые цветы, здесь все по-другому. Город отсюда очень хорошо видно, слышишь, даже музыка с пляжа доносится? Но в городе об этом месте не помнят, и мы тут совсем одни. Разве не чудесно?

– Не вижу в этом ничего чудесного!

– Давайте уже укроемся внутри, – вмешалась мама, украдкой пригрозив Каштанчику пальцем. – Кажется, гроза все ближе, и мне бы не хотелось встречать ее под деревьями!

– И то правда, – согласился Тощий.

Однако попасть на территорию бывшего санатория, где якобы росли самые красивые цветы, оказалось не так просто. Забор, проржавевший и потерявший форму, все еще исправно стоял на страже «ничьей» территории. Каштанчику он казался бесконечно высоким – до самого неба! Да еще и грязным таким, как будто скользким, ей не хотелось до него дотрагиваться. Да и потом, не видела она на той стороне никаких цветов, зачем туда лезть?

– Я сейчас найду, где нам войти, а вы ждите здесь, – велел Тощий.

Он побежал вдоль забора, высматривая подходящую лазейку. Он-то, пожалуй, мог бы перелезть где угодно – Каштанчик не раз убеждалась, что он ловкий. Но ему отчаянно хотелось затащить туда их.

Небо над морем полыхнуло белым – молнии разрастались, они казались драконами, готовыми броситься на берег и схватить первого, кто попадется в их когти. Каштанчик, испуганная, прижалась к матери и пискнула:

– Хочу домой!

– Не вредничай.

– Но мне здесь страшно!

– Да, это не самая удачная его идея, – согласилась мама. – Лучше бы он мне все рассказал, а то – сюрприз, сюрприз… Но он ведь для нас старается! Он нас любит, поэтому подыграй ему.

– Я не хочу ему подыгрывать, он ужасный, пойдем домой!

– Что за капризы? Успокойся, ты уже большая! И никуда мы не уйдем, гроза будет очень страшная, я даже предупреждение по телевизору видела. Ее нужно переждать внутри. Да не бойся ты, город близко, глупышка. Чего здесь бояться?

Причины для страха нашлись очень быстро. Каштанчик была уверена, что они здесь одни, но ошиблась. Темный вырвался из леса, скользнул к ним неслышной тенью, замер прямо перед ними – тут даже мама невольно вскрикнула. Зонтика у него не было, и ливень хлестал по нему ледяными струями, но его это совсем не беспокоило. Она казался таким же страшным и непонятным, как и раньше.

После той драки во дворе Каштанчик больше его не видела. Единственным достижением Тощего она считала то, что он отпугнул этого мерзкого типа. А Темный вернулся – и сейчас он был прямо перед ними, здесь, где никто не мог им помочь!

Мама тоже поняла это, она постаралась закрыть Каштанчика собой, хотя это было наивно – он бы добрался до них обеих, если бы захотел. Вот только Темный не спешил нападать. Присмотревшись к нему внимательней, Каштанчик обнаружила, что он кажется… испуганным?

– Вы должны уйти! – крикнул он.

– Кто вы такой и почему преследуете нас?! – спросила мама.

Но Темный будто не услышал ее.

– Вы должны уйти отсюда, сейчас же! Он уже начал… Последний шаг! Это у него последняя стадия… Я пытался предупредить вас пораньше, но он не позволял мне приближаться…

– Кто вы вообще такой?

– Я единственный, кто его знает! Я знаю о нем все… Он сделал то же самое с моей сестрой! Летом, но у другого моря… Он всегда нападает так! Привязывает к себе, заставляет полюбить, а когда все готово – уничтожает!

– Вы несете какой-то бред!

Первое волнение прошло, Темный успокоился. Его все еще трясло от холода и нервного перевозбуждения, но он уже пытался взять себя в руки.

– Послушайте… Человек, который привел вас сюда, – убийца. Я не знаю, что он вам наплел, но это ложь. Он выбирает такие места, где никто не услышит ваших криков!

– Вы сумасшедший!

– Если не хотите спасти себя – подумайте о дочери! – настаивал Темный. И, глядя в его глаза, Каштанчик сомневалась, что он действительно сумасшедший.

А вот мама была настроена решительно.

– Оставьте нас в покое!

– Я пытаюсь спасти вам жизнь! Он не даст вам уйти отсюда, люди далеко, вам не помогут! Он действует идеально, я пытался привлечь полицию, но у меня нет доказательств… Он все уничтожает! Он умен, но я не дам ему убить вас, как он убил мою сестру!

– Мы никуда с вами не пойдем!

– Если не хотите сами спасти свою жизнь, я заставлю вас выжить!

Он потянулся к маме, намереваясь схватить ее за руку так, как она держала за руку Каштанчика, но коснуться ее не смог. Темный крикнул, странно дернулся, потом – еще и еще, словно его били судороги. Его взгляд переметнулся на Каштанчика, отчаянный, полный ужаса и боли, а потом стал каким-то застывшим, будто и вовсе неживым.

Он начал заваливаться вперед, и мама испуганно отскочила в сторону, позволив ему упасть в грязь, лицом вниз. Они увидели спину Темного – и две раны с расползающимися вокруг них пятнами крови. Из третьей раны все еще торчал нож, оборвавший его жизнь.

А над телом стоял Тощий, небрежно вытиравший руки носовым платком. Он не пытался забрать нож – зачем? У него за поясом Каштанчик видела еще два.

Это был тот человек, который все эти дни оставался рядом с ними, но, вместе с тем, другой. Его осанка, его поднятая голова, его холодное лицо – все изменилось. Как будто в кожу Тощего влез кто-то другой, гораздо более опасный! А его глаза… Каштанчик никогда не видела у него таких глаз: злых, почти звериных, полных ненависти, но не к ней и маме, а ко всему на свете.

Хотя нет, один раз она все же видела эти глаза – в день, когда он дрался с Темным во дворе. Вот тогда он не смог сдержать себя, показал, что скрывается у него внутри, но только на секунду. Потом он услышал, что к ним спешат люди, и снова нацепил маску дружелюбного дурачка. Каштанчик была единственной, кто заметил это, но ей не хватило ни опыта, ни знаний, чтобы понять, кто перед ней.

Да она и сейчас не знала – хотя все маски были сброшены. Она лишь четко поняла, что чудовища – это не всегда те огромные хищные звери, которыми их описывают в сказках. Иногда чудовища ничем не отличаются от людей, и это худшие из них.

Тощий ухмыльнулся, глядя то на Каштанчика, то на маму, замершую от ужаса – на нее попали брызги крови Темного.

– Что ж, девочки… Пора нам с вами прогуляться в сказочный замок. Ведь приближается гроза!


Глава 11
Мэри Келли

Его мышцы были каменными от напряжения, все тело немело, и его сила воли уходила лишь на то, чтобы не двинуться с места. Леон рвался вперед – туда, где опасно, где страшно, но где он должен быть. В такие моменты он не думал о смерти, хотя и признавал, что она вполне возможна. Им полностью овладевал азарт охоты, которого Дима не мог ни понять, ни одобрить.

Но на сей раз от Леона ничего не зависело. Никакие связи и знакомства не помогли бы ему войти в группу захвата, готовившуюся к штурму здания. Он подозревал, что даже если бы оставался следователем, его бы туда не пустили, пока все не закончится. Ему нужно было радоваться тому, что ему позволили подойти так близко – признавая его заслуги в этом деле. Но Леону этого отчаянно не хватало, и выжидание, пронизанное чувством собственной беспомощности, причиняло ему почти физическую боль.

Не от него зависело, выживет Полина или нет. А он терпеть не мог, когда нечто столь важное зависело не от него.

Отпечатки пальцев дали лучший результат, чем следователи могли ожидать. На конверте они были смазанными, но их сравнили с отпечатками на почтовом ящике – и нашли нужные. Убийца слишком рано расслабился, позволил себе недопустимую небрежность. Однако так ли это странно, как считала Анна? Он не первый маньяк, который попался на глупости, не связанной с его главными преступлениями, да и не последний. Когда они начинают игру с письмами полиции, они уже ставят себя под удар.

Отпечатки легко обнаружились в базе данных, но не потому, что он был преступником. Напротив, он был полицейским – когда-то, задолго до того, как началась его охота.

Михаил Жаков недавно разменял шестой десяток, а в полиции он служил почти половину своей жизни назад. В первые годы он был отличным оперативником, он разбирался в сложных делах получше следователей и ни один преступник, столкнувшийся с ним, не мог от него уйти. Но постепенно в нем что-то ломалось – день за днем, год за годом. Плавность этих перемен усыпила бдительность его коллег, не позволила им вовремя заметить его прогрессирующую болезнь.

Он все чаще становился неоправданно жестоким при допросах, а позже – в обычном общении с людьми. У него начались беспричинные приступы агрессии, он страдал от паранойи и галлюцинаций, он больше не мог продолжать работу и был уволен. Бывшие коллеги и друзья пытались ему помочь, но сам он не считал себя больным. Им ничего не оставалось, кроме как отправить его на принудительное лечение.

В больнице Жаков провел два года, вышел оттуда присмиревшим и, как тогда казалось, образумившимся. Однако затишье длилось недолго, скоро он ушел из дома, ему, обладателю двухкомнатной квартиры в Москве, отчаянно хотелось стать бродягой.

Все, кто встречался с ним позже, говорили, что он опасен, но не брались сказать насколько. Периоды абсолютной ясности ума у него чередовались со вспышками агрессии и ненависти ко всему живому. Несмотря на возраст, Жаков все еще был силен, его хотели поймать, но он умело уходил от погони, а объявлять его в розыск было не за что.

Он вполне мог быть Джеком – Леон признавал это. В периоды просветлений Жаков был не просто вменяем, он был очень умен, он вполне мог спланировать сложнейшие преступления. Во время приступов ярости он не боялся крови и не был способен на жалость. И, что любопытно, до работы в полиции он полтора года учился на врача, быстро отчислился, осознав, что ему в больнице не место, но он узнал об анатомии достаточно. Он идеально подходил на роль убийцы.

Что же до его ненависти к проституткам, то раньше за ним такого не замечали. Однако все, кого сумели допросить следователи, знали Жакова больше двадцати лет назад. За это время могло измениться многое – могло измениться все!

Поэтому все, кто работал над этим делом, верили, что Михаил Жаков и есть загадочный убийца ночных бабочек. Кроме, пожалуй, Анны… Леон не сомневался, что она не права, но все равно жалел, что ее здесь нет. Было бы неплохо, если бы она взглянула на этого психа, подтвердила, что, да, это он, сомнений нет. Однако она осталась верна себе и не пришла.

А хуже всего то, что она повлияла на Леона. Когда он перечислял в уме все доказательства против Михаила Жакова, он убеждался, что перед ними тот самый Джек. Но потом в памяти всплывал голос Анны и указывал, что слишком идеальный подозреваемый подал им себя на блюдечке с голубой каемочкой.

Где тогда выход, где правильное решение? Недооценивать Жакова, считая, что его использует другой преступник? Или переоценивать его, веря, что откровенный псих так долго оставался незамеченным и только потом допустил ошибку, которую, со своим диагнозом, должен был допустить в самом начале?

Группа захвата наконец получила разрешение на начало операции, черные силуэты, таившиеся за машинами, беззвучно двинулись вперед. Леону даже дышать было тяжело от волнения, ожидание без действия было для него худшей пыткой.

Когда они определили имя подозреваемого, найти его оказалось не так уж сложно. Михаил Жаков скрывался от полиции, когда его никто особо и не искал. Но сейчас на это были брошены все возможности города – а это были немаленькие возможности. Опрашивали всех, кого можно, и определили, что бродяга, похожий на Жакова, частенько мелькает среди старых домов, расселенных и подготовленных к сносу.

Это было отличное место преступления: тихое, уединенное… Все было просчитано предельно точно, и оставался лишь один вопрос: хватало ли Жакову редких дней просветления для такого планирования?

Как он добрался до Полины Чивкиной, в общем-то, понятно. Ее друзья указали, что она часто вызывала машину ранним утром и всегда пользовалась одним и тем же приложением. В такое время отследить машину, направляющуюся на вызов, несложно – Жакову оставалось лишь заставить автомобиль остановиться, а потом убить водителя. С Анастасией Поворотовой и Валентиной Сурковой тоже все ясно – они были не слишком разборчивы, и если бы он подошел к ним в нормальной одежде, они бы взяли его деньги. Но Диана Жукова? Она и бродяга Жаков из разных миров. В чем же подвох, как он мог это сделать?

Из здания донесся шум, прервавший размышления Леона. Группа захвата работала быстро и четко, ни одного выстрела пока не прозвучало, а это оставляло надежду, что Полина еще жива. Вся операция длилась несколько минут – Леон понимал это, когда смотрел на часы. Но эти минуты для него превратились в вечность, неподвижность была слишком жестокой пыткой. Ему все казалось, что если бы он был там, если бы шел первым, все было бы проще.

Однако группа захвата обошлась и без него: очень скоро все было кончено.

Михаила Жакова взяли без труда: когда в здание ворвались оперативники, он сидел на полу, покачиваясь, и смотрел в стенку. Из-за седой бороды и всклокоченных волос он казался стариком, однако, если присмотреться повнимательней, было видно, что фигура у него крепкая, кожа – гладкая, старость пока была над ним не властна. Так что да, ему хватило бы силы на все эти убийства и подготовку к ним.

Ну а все остальное? Когда Жакова вели к машине, у Леона получилось заглянуть ему в глаза. Это были спокойные глаза, холодные и безмятежные, как северный океан в час затишья. В них не было ярости, но не было и раскаяния. Жаков прекрасно понимал, что происходит и что его ждет, но он, казалось, был не способен на раскаяние. Он вообще выглядел так, словно ему не за что раскаиваться.

Может, все-таки не он?..

Но скоро стало ясно, что он, все-таки он. Лучшим доказательством тому служило тело Полины Чивкиной, обнаруженное внутри.

– Она умерла еще этой ночью, – тихо сказал кто-то из экспертов. – Мы не опоздали, если бы приехали на час раньше, это ничего не изменило бы.

Не опоздали? Да конечно! Если бы они приехали на день раньше, она, возможно, выжила бы!

Ему не дали подойти близко к телу, однако Леон все равно успел взглянуть на него, стоя в коридоре. Он видел худенький силуэт, казавшийся детским в пустой комнате, и кровь, очень много крови. Он не мог разглядеть, что именно Жаков сотворил с ней, да и не хотел этого. Леон чувствовал себя опустошенным, словно из него одним движением вырвали остаток сил.

Может, это и было наивно, но когда они получили имя подозреваемого, он верил, что одну жертву им все-таки удастся спасти. Убийца держал Диану Жукову в плену месяц, может, и у Полины было в запасе хотя бы две недели? Неделя?..

Нет, не вышло, не в этот раз. Письмо служило лучшим доказательством того, что убийца ускорился, он начал срываться. Болезнь Михаила Жакова проявила себя, ярость приходила все чаще, побеждая здравый смысл. Он не собирался щадить Полину. Зачем? Если он сделал всю свою охоту крестовым походом против «падших женщин», Полина была его главным трофеем. Не важно, обслуживала она сама клиентов или нет, для него было принципиально лишь то, что она одобряла это перед аудиторией в сотни тысяч пользователей.

Жаков вряд ли понимал, что перед ним всего лишь двадцатисемилетняя девчонка – глупая, но не виновная ни в одном серьезном преступлении, не слишком развращенная, просто одна из многих. У него была своя система ценностей – и справедливости. Он начал приводить приговор в исполнение на проститутках, потом вышел на новый уровень. Сейчас, когда его поймали, он не выглядел ни удивленным, ни разозленным. Он получил, что хотел, теперь о нем будут говорить, о его миссии – тоже. А пожизненное заключение, маячившее перед ним, было просто сменой обстоятельств.

Но на него Леону было плевать, он даже не чувствовал ненависти к этому существу. Перед глазами у него стояло худенькое тело Полины в луже крови, и он не знал, когда этот образ исчезнет. Душу сжигала мучительная горечь: он проиграл, не смог, подвел ее, ничего не пообещав…

Он не знал, как с этим справиться. От него уже ничего не зависело: Жакова ожидал допрос, а его звериную нору – работа десятков экспертов. Среди них даже Димы не было, он не смог приехать, а может, не захотел, уже предчувствуя, чем все это обернется. Оставалось несколько часов до того, как будут известны хоть какие-то результаты.

Эти несколько часов ему нужно было как-то пережить. Леону полагалось ехать домой, где его ждала жена, присмиревшая после их последней ссоры. Но он чувствовал, что там он сорвется, Лидия не сможет отвлечь его, она даже молчать не сможет. Ему нужно было нечто такое, что сдержало бы его, не позволило натворить глупостей.

Он набрал номер, который давно уже запомнил наизусть, потому что его запрещено было сохранять в телефоне – Анна такое даже проверяла иногда.

– Что случилось? – спросила она.

– Полина мертва. Его взяли. Можно я приеду?

– Приезжай.

В глубине души он опасался, что Анна снова начнет спорить с ним, доказывать, что это не Жаков, что тут целый заговор. Леону это не помогло бы, только хуже сделало.

Анна, кажется, догадалась об этом. Когда он приехал, она улыбнулась и не сказала ни слова. Она дала ему то одиночество, которое было нужно Леону, но обезболенное ее присутствием. Она тренировалась в зале с лентами так, будто ее день шел по обычному графику и ничего особенного не случилось. Леон сидел на полу, прислонившись к стене, и наблюдал за ней.

Они не разговаривали до его отъезда.

* * *

Дмитрий Аграновский действительно не мог поехать туда, к этому проклятому дому, просто не нашел в себе сил. У него кружилась голова, сильно, до черных пятен перед глазами. Какая тут работа на месте преступления? Впрочем, в глубине души он подозревал, что это всего лишь психосоматика. Его тело реагировало на отчаянное желание отгородиться от всего происходящего, дать себе уважительную причину не лезть в грязь и остаться чистым.

Он так долго посвящал все свои силы тому, чтобы защитить Леона от прошлого, что порой забывал: ему тоже нужна защита. Потому что прошлое у них одно на двоих.

Впервые за долгое время он отпустил брата – пусть делает что хочет и сам справляется с этим. Дмитрий закрылся в своем кабинете, он работал с бумагами, потому что они, монотонные, безразлично пожиравшие время, успокаивали его. Он никого не звал и не ожидал, поэтому стук в дверь застал его врасплох. Его удивление лишь возросло, когда в его кабинет заглянула Лидия.

Жена его брата была красива – он всегда это знал и не уставал отмечать. Но сегодня она превзошла сама себя: костюм нежно-кремового цвета смотрелся элегантно, однако пиджак, надетый на голое тело, придавал ее образу почти вызывающую соблазнительность. Дмитрий давно уже не видел ее такой… да пожалуй, никогда не видел! Он понимал, что ему нельзя вот так засматриваться на жену младшего брата, однако он ничего не мог с собой поделать. Чтобы унять разбушевавшуюся совесть, он напомнил себе, что это всего лишь мысли, никто о них не узнает.

– Лида? Что ты здесь делаешь?

– К тебе пришла.

– Где Леон?

– Понятия не имею, я не видела его с самого утра.

У Дмитрия не было ни сил, ни желания говорить о брате. Последние несколько дней вымотали его, он плохо спал, у него кружилась голова, его нервы, обычно крепкие и никогда не подводившие его, были напряжены до предела.

Он устал заботиться о Леоне – особенно в ситуациях, когда его братец создавал проблемы на ровном месте. У него шикарная жена, одна на миллион, а Леон умудряется пренебрегать ею. Ну не дурак ли? И это вряд ли лечится.

– Лида, сейчас не очень удачный момент, чтобы обсуждать его, – вздохнул Дмитрий. – И у меня, и у него тяжелый период. Но если тебя это утешит, расследование завершилось, скоро все будет так, как раньше.

– Не думаю. Леон не говорил мне, куда уехал, но я, кажется, знаю, где его искать. У нее.

– Даже если так, это уже конец.

Дмитрий не мог поручиться, что все действительно закончится между теми двумя, но ему хотелось хоть как-то поддержать Лидию. Даже сейчас, утомленный и опустошенный, он не мог отвести от нее глаз. Он не позволил бы брату потерять такую женщину!

– Это будет конец, если все мы поверим, что жизнь пойдет по-прежнему, – сказала Лидия. – Сама она не исправится. Но я знаю, как ее исправить.

– Как же?

– Нам нужен ребенок. Только это сделает нашу семью полноценной.

– Я вам давно уже говорю, – усмехнулся Дмитрий. – Да я первым начал, а вы еще смеялись надо мной! Я рад, что ты созрела для такого решения. Ребенок – это удивительное счастье, которое и правда может вас спасти.

Он был рад за них, и все же в его душе мелькнула ревность, которой там не должно было появиться. Дмитрий даже сам себе не поверил: откуда ревность, к кому? Он должен радоваться, что Лидия родит ребенка его брату, все ведь правильно!

Вот только чувства отчаянно не хотели подчиняться разуму.

– Я это понимаю, а Леон – нет, – кивнула она. – Я ведь говорила тебе, он игнорирует меня.

– До сих пор?!

– Кажется, теперь это удается ему легче, чем раньше.

– Лида, мне жаль…

– Не нужно меня жалеть, – прервала его Лидия. Она и правда не выглядела ни подавленной, ни расстроенной. – Леон – мой, и он всегда будет моим. Даже если он заговорил о разводе.

– Что?!

– Как заговорил, так и забудет, не обращай внимания, – беспечно отмахнулась она. – Как только у нас появится ребенок, все решится само собой.

Дмитрию не слишком нравились такие рассуждения. Для него и Милы дети были подарком, настоящей радостью, но не инструментом. Да и потом, не похоже, что Лидия говорила о любви к мужу. Ее чувство было совершенно иной природы, и Дмитрий его не понимал. Он слишком устал, чтобы разбираться еще и в этом.

– Почему ты здесь? – утомленно поинтересовался он.

– Ради ребенка.

– Какого еще ребенка? При чем тут я?

Она не ответила ему, просто смотрела, и этот взгляд говорил больше любых слов. Дмитрий понял его сразу – но поверить не смог. Заставил себя не верить! Как это вообще возможно? Нет, он, должно быть, ошибся!

– Ты сошла с ума? – только и смог произнести он.

– Может быть, но ребенку это по наследству не передастся.

– Лида!

Она наклонилась вперед, облокотилась на стол; теперь ее лицо было совсем близко. Она продолжала смотреть ему в глаза, и этот взгляд гипнотизировал.

– Ты думаешь, я не знаю? – спросила она.

– Чего?

– Что ты влюблен в меня – еще со свадьбы.

– Что ты еще придумала?..

– Когда хочешь возражать, постарайся делать это уверенней, – засмеялась Лидия. – А лучше не трать время. Это было очевидно, ты плохой лжец. Но ты благовоспитанный лжец, ты никогда не позволял себе зайти слишком далеко. Да какое там! Ты и намека не бросил, думаю, ты даже свои мысли через цензуру проводишь. Я права?

Дмитрию хотелось сказать, что нет, все не так. Но он не проговорил ни слова.

– Вот видишь, – продолжила она. – Ты – вечный печальный рыцарь, оберегающий своего брата. И я уважаю это, всегда уважала. Но сейчас, чтобы помочь Леону, тебе нужно быть другим.

– Я не могу. Леон… И Мила…

– Хватит, а? Хватит думать о других. Ты только это и делаешь! Тебе еще не надоело? Хотя бы раз позволь себе жить так, как тебе хочется!

– Это неправильно…

– Правильно, неправильно, какая разница? Жизнь у тебя одна! Думаешь, когда ты станешь дедом, ты будешь подсчитывать, сколько раз ты поступил правильно, и гордиться этим? Да ты будешь сожалеть о каждом втором своем решении! Ты зациклился на правилах – и ты не живешь.

Лидия задела его за живое: он хотел этого, хотел ее. Он никогда не изменял своей жене, но… на его пути просто не появлялась женщина, с которой он захотел бы изменить ей. До сегодняшнего дня.

Но ведь это жена Леона, это брак Леона, который он оберегал так же старательно и преданно, как свой собственный!

– Лида, ребенок…

– Может, ребенка и не будет, – пожала плечами она. – За годы брака я никогда толком не предохранялась, а ребенка не было.

– Врачи ведь говорят…

Она снова не дала ему закончить:

– Мало ли, что говорят врачи. Природа говорит громче! Я не знаю, смогу ли я родить. А даже если смогу, разве ты будешь не рад ребенку, рожденному мной тебе?

– Леон…

– Леон ничего не узнает. Этот ребенок сделает его лучше! Леон срывается, ты это видишь. Чтобы он удержался, остался нормальным, ему нужна связь с миром, с семьей. Его нужно изменить, и ребенок изменит его в лучшую сторону. Опять же, забудь о ребенке, я просто хочу быть с тобой.

– У тебя есть муж! – Дмитрий держался за то, что казалось ему самым важным, до последнего, однако он уже тонул в ее светлых глазах.

– Леон первым начал. Я видела, как они встречаются с этой бабой! Думаешь, он еще не спал с ней? Леон? О, я его знаю! Он не интересуется мной только по одной причине: он все отдает ей, он думает лишь о ней. У меня сейчас два пути: развестись с ним или изменить ему, чтобы забыть про обиду и все было честно. Видишь? Ты не рушишь его семью, ты спасаешь ее, ведь я останусь, только если ты заставишь меня остаться!

Его ум, привыкший находить самые важные факты и анализировать их, подсказывал Дмитрию десятки причин отказать ей, выставить ее за дверь и никогда не вспоминать об этом разговоре. Во-первых, у нее есть муж. Во-вторых, у него есть Мила и дети. В-третьих, она не любит его, она не скрывает, что хочет остаться с Леоном. В-четвертых…

Да какая, к черту, разница, что там в‐четвертых? Она права: он постоянно отказывает себе, у него нет жизни, которую можно было бы вспомнить с удовлетворением, все слишком серое, правильное, образцовое – и безликое.

Если бы она пришла в другой день, он бы, пожалуй, отказал ей, глас рассудка смог бы победить. Но Лидия, случайно или намеренно, выбрала идеальный момент. Дмитрий устал, он хотел забыть обо всем. Леон исчез непонятно куда – возможно, опять уединился со своей псевдонапарницей, и это давало его жене немало новых прав. Лидия хочет этого, он хочет этого… почему нет? Почему всегда нет?

Словно почувствовав его сомнение, Лидия поднялась и, продолжая смотреть на него, медленно расстегнула пиджак, повела плечами, заставляя ткань скользнуть вниз, и замерла, позволяя Дмитрию рассмотреть себя. Она была даже прекрасней, чем он ожидал…

– Мы не одни здесь… – только и сказал он.

– Я заперла дверь, да и не бывает на твоем этаже никого.

– Лида…

– Хватит спорить, – усмехнулась она. – Сделаем просто: да или нет. Просто да или нет.

Она стояла перед ним, полуобнаженная, она предлагала ему себя так открыто, что, будь это кто-то другой, Дмитрий поразился бы такой наглости. Но Лидии, которая столько лет была в его сознании ангелом, наглость просто не шла, и он уже придумывал для нее оправдания – жажда мести, поруганная гордость… А потом он просто перестал думать. О причинах, принципах, грехах и обо всем на свете.

В этот момент он действительно любил ее и больше не обманывал себя. Если бы он отверг ее сейчас, она бы его не простила, ни одна женщина не простила бы на ее месте! Да он бы и сам себя не простил за такую глупость. В его размеренной жизни давно уже не было таких сильных желаний.

Как он мог сказать ей «нет»?..

* * *

Он был умен. Он был гроссмейстером, умевшим просчитывать на пару ходов вперед. Анна старалась отнестись к нему с должным уважением с самого начала, однако теперь она понимала, что даже так недооценила его.

Она все не могла понять: зачем он, столько времени скрывавшийся, подставил себя смертью Валентины Сурковой? Он знал, что случившееся с ней привлечет внимание. Он мог избежать этого, заперев ее в каком-нибудь дальнем хуторе и наблюдая за ее агонией там. Но тогда ее гибель была бы не такой эффектной, он хотел, чтобы Тина страдала в собственном доме, в месте, которое всегда дарило ей защиту. Поэтому он пошел на риск, но уже тогда он подготовил жертвенного козла, которого теперь заколол на алтаре прямо перед полицией.

Анна не верила, что Михаил Жаков – это их Джек. То, что он идеально подходил на роль убийцы, лишь доказывало, что Джек бросил им не первого встречного, он подыскал того, кто будет достаточно похож на него. Жаков был идеален еще и тем, что его больной разум давно был лишен нормальной последовательной памяти: свою жизнь он помнил обрывками и часто путал фантазии и настоящие события из прошлого.

Его допрашивали, он отвечал. Его путаные, несвязные речи охотно толковались как признание. Дело было закрыто, расследование прекратилось, и Анна, пожалуй, была единственной, кто знал, что Джек вышел сухим из воды. Теперь она хотела, чтобы Леон тоже понял это.

Она пыталась все ему объяснить, но он не желал слушать.

– Полину убил он, – указал Леон. – Это очевидно. Он был весь в ее крови. На ней его… генетический материал – он ее изнасиловал.

– Полину убил он. Это тоже было частью плана.

Полина, скорее всего, изначально похищалась именно для Михаила Жакова. Джек хотел ее – она была желанной добычей. Но он был достаточно умен, чтобы расставить приоритеты. Свобода все-таки важнее, чем одно убийство, ведь на свободе охота начнется заново.

История Полины была странной с самого начала. Убитый водитель, очевидный след… все это не вязалось с умениями и талантами Джека. А главное, Полина была убита быстро, пусть и кроваво – ей перерезали горло, других ран не было. Еще ее изнасиловали, и это тоже было несовпадением. Джек не нуждался в таком примитивном удовольствии, он был садистом, изнасилование ему попросту ничего не давало. Возможно, он даже физиологически не был способен на секс с женщиной.

Для Анны это было очевидно, как сюжет уже просмотренного фильма. Для Леона – нет.

– Тебе не кажется, что желание везде видеть теорию заговора смахивает на паранойю?

– Я вижу факты, а не теорию заговора. Это было убийство ради изнасилования. Джек убивает ради убийства, в этом его кайф.

– Не называй его Джеком, – жестко произнес Леон. – Теперь мы знаем его имя – Михаил Жаков.

– Мы знаем имя того, кого он использовал. Сам он по-прежнему в тени.

– Почему ты упрямишься?

Упрямился как раз он – но Анна не спрашивала почему, она и так это понимала. Это дело было тяжелым, сложным, и Леону хотелось чувства завершенности. Смерть Полины, которую он надеялся спасти, больно ударила по нему, и спасение он искал только в поимке Жакова. Да, Полина умерла – зато этот выродок больше никого не тронет.

Однако это было ложное спасение. Джек окончательно замел следы, вышел на новый уровень. Он не остановится – нет, теперь он будет убивать чаще, с возросшей жестокостью. Просто он больше не покажет им трупы, и его не будут искать.

Такие, как он, не останавливаются.

– Это не мог быть Михаил Жаков, – в который раз повторила Анна.

– Давай коротко: почему? Только из-за изнасилования и из-за того, что он не разрезал Полину на части? Да он просто не успел!

– Не только из-за этого. У Жакова не было машины. Куда бы он посадил Анастасию Поворотову в зимний день?

– Ее убили не в машине, а на обочине, он вполне мог напасть на нее там.

– Как он узнал, какую жизнь ведет Диана Жукова?

– Случайно – он мог увидеть ее с любовником, что-то услышать… Бомжи в городе невидимы, никто не обращает на них внимания, никто от них ничего не скрывает.

– Как он похитил Диану?

– Как и Полину – вместе с машиной, очевидно.

– Как он вошел в доверие к Ярославу Леско? Я видела фото Жакова в новостях – жуткий тип. Разве Леско повернулся бы к такому спиной, встретив его впервые?

– Ты сама говорила, что внешность не так важна, что серийные убийцы – отличные психологи, – напомнил Леон. – Прекрати придираться к мелочам, аргументы «не может быть» – это домыслы, на самом-то деле. Смотри на факты! Жаков использовал для ночлега несколько заброшенных домов, в них нашли следы крови Валентины Сурковой – возможно, именно там он и провел операцию. Не все образцы еще исследованы, но я не удивлюсь, если там найдутся следы Дианы Жуковой.

– Я тоже не удивлюсь, но это докажет лишь одно: его действительно использует Джек, это не совпадение и не два разных преступления.

– Тебя послушать, так этот Джек – какой-то всемогущий тип, который сумел влезть в голову Жакову и внушить ему свою волю!

– Ты не поверишь, но такое действительно возможно, – заметила Анна. – Помнишь, я указывала тебе на разницу между психом и психопатом? Джек – психопат, Михаил Жаков – псих. В моменты просветления Жаков может быть умнейшим человеком, но это не спасает его от болезни. Он не отвечает за свои поступки, его мысли, если можно так сказать, повреждены. Джек втянул его в эту историю именно потому, что им можно было манипулировать.

– Да нет никакого Джека!

Он повысил голос, и Анна знала, что он готов сорваться.

– Я понимаю, что тебе больно сейчас, – слабо улыбнулась она. – Но ты должен запомнить самое главное: не ты виноват в ее смерти. Виноват только тот, кто похитил и убил ее. Ты не виноват и в том, что не смог ее спасти, это не твоя личная ответственность. Прошу, только не позволяй боли обмануть тебя.

– Достаточно, – перебил ее Леон. – Ты зациклилась, это уже какой-то психоз. Я-то думал, ты тоже будешь рада тому, что он схвачен!

– Я не могу быть рада тому, что Джек тебя обманул.

– Так, ясно с тобой все…

Он ушел – сначала из комнаты, потом – из дома. Анна слышала, как хлопнула дверца автомобиля и завелся мотор. Она не преследовала Леона и не пыталась его остановить. В таком состоянии он все равно не был способен на здравое мышление.

Это не делало его слабым. Это лишь доказывало, что у него живая душа, только и всего.

Анна все понимала, все могла объяснить, но это почему-то не спасало ее от собственной боли. Как странно! Она давно уже не чувствовала ничего подобного… Не к кому было. Она знала, что если у тебя никого нет, никто не ранит тебя, потому что ранят лишь те связи, которые прорастают через душу. Она же окружила себя стеной, через которую не могло прорасти ничто – так она до недавних пор считала.

Тогда, получается, и к лучшему, что он ушел… Анна этого не хотела, но и отступать не собиралась.

Что бы там ни вбил себе в голову Леон, она не теряла связь с реальностью. Она знала, что преступник, которого они ищут, – не Джек-потрошитель. Он не копия и даже не подражатель. Но они похожи, и это сходство нужно использовать.

Поэтому Анна и не сомневалась, что Полина не была его жертвой, он просто бросил ее Михаилу Жакову как подачку. Убийства Джека-потрошителя с каждым разом становились все более жестокими и сложными, современного Джека – тоже. От ярости неконтролируемых ударов ножом он переходил к операциям, к постановкам, к играм со смертью. Так разве Потрошитель был другим? Разве с его жертвами происходило не то же самое? Исключением стала лишь Элизабет Страйд – точно так же, как у нынешнего Джека исключением стала Полина.

Но потом Джек-потрошитель вернулся на прежний путь. Свою последнюю жертву, Мэри Джейн Келли, он просто уничтожил. Она была самой молодой и красивой из всех, и ему хотелось это стереть. У полиции сохранился снимок места преступления, Анна видела его и понимала, что простой убийца просто не сотворит такое с человеком – не придумает, не сможет, ведь даже у него, жестокого циника, остаются хоть какие-то моральные ограничения. Но у Джека-потрошителя к тому моменту не было ничего, никакой связи с родом людским. В комнате, где он устроил свою последнюю расправу над Мэри Келли, деревянный пол на несколько сантиметров пропитался кровью. У нее, юной, а потому дорогой проститутки, была своя комната, Джек мог не сдерживаться, здесь в отличие от вечно неспящих улиц его никто бы не прервал, и он дал волю тому существу, что всегда жило в нем.

А после этого Джек-потрошитель исчез, словно и не было его. Мог ли он остановиться? Или его сожгла дотла собственная ярость? Анна сильно сомневалась, что кто-нибудь когда-нибудь узнает наверняка. Зато она была уверена в другом: этот Джек – другой, он более холодный и расчетливый. Он не испугается своих демонов и не остановится, если его не остановят. Но кто?..

Хотя понятно кто – она. Лишь она не поддалась на эту идеальную ложь. А Леон… одумается ли он, когда остынет? Или предпочтет вернуться к своей прежней жизни, такой правильной и хорошей, с любящей семьей и прекрасной женой? Анна не винила бы его за это. Ему было что терять, а мир таких, как Джек, требовал слишком многое поставить на кон. Пусть хоть один из них будет спокойным и счастливым!

Вот только Анна была совсем не уверена, что у нее хватит сил завершить эту охоту без Леона.


Глава 12
Монтегю Джон Друитт

Дмитрий сожалел о том, что сделал, понимал, что это было неправильно. Вместе с тем он с холодной обреченностью реалиста признавал, что ничего не изменил бы, если бы у него был шанс вернуться в прошлое. Он бы все равно выбрал Лидию, предпочел муки совести потере тех воспоминаний, которые она подарила ему. Потому что в самом главном Лидия была права: именно из чувств и воспоминаний соткана настоящая жизнь.

При этом ни он, ни она не собирались ничего менять. Какое там! Мысль о том, что его идеальная, правильная, отлаженная жизнь рухнет, приводила Дмитрия в ужас. Мила подарила ему образцовую семью и двух замечательных детей, они и были для него тем, что зовется зоной комфорта. Он и Лидия никогда не сошлись бы так, как он и Мила, это немыслимо. Лидия была идеальна для Леона – и вместе с тем Дмитрий хотел оставить за собой право видеть ее, быть частью ее жизни, а значит, ему нужно было во что бы то ни стало сохранить семью младшего брата.

Первый шаг к этому сделал сам Леон, когда поверил, что расследование завершено, что даже самый жестокий убийца способен попасться на глупой ошибке. Он вернулся к работе и, кажется, совсем перестал общаться со своей полубезумной подружкой, но Дмитрий не хотел рисковать. Ему нужно было убедиться, что Анна Солари больше никогда не появится в его жизни.

Он не знал ее телефона и не рисковал спрашивать у брата, чтобы не потревожить память о ней. Зато Лидии был известен ее адрес, и Дмитрий воспользовался этим. Он солгал Миле, что его срочно вызвали на работу, и в свой выходной отправился за город.

Дом Анны выглядел именно так, как описывала Лидия: какая-то невнятная развалюха, едва ли пригодная для нормальной жизни. Что ж, это было лишь одним из штрихов к портрету сумасшедшей, которой представлялась ему Анна. Направляясь к ее дому, он ожидал увидеть психопатку с синими волосами.

Дверь открылась до того, как он дошел до крыльца. На пороге стояла молодая женщина, стройная, не вызывающе красивая, как Лидия, но с запоминающимся лицом. Она была одета в строгий черный костюм, несмотря на теплую погоду, носила перчатки из тонкого шелка, а волосы у нее были не синими, а черными. Но больше всего Дмитрия впечатлили ее глаза: чайные, будто сделанные из янтаря, и слишком мудрые для такой молодой женщины.

– Прогуляемся? – предложила она.

– Я…

– Я знаю, кто вы. Вам не понравится мой дом – он вам уже не нравится. Во дворе вам будет проще.

На заднем дворе и правда было уютно. Здесь была установлена кованая мебель: небольшой столик и ажурные стулья с брошенными на них подушками. Вокруг шелестели деревья, пахло полевыми цветами, а нестриженая трава не создавала чувство заброшенности – напротив, она добавляла деревенского уюта.

Анна первой опустилась на стул, закинула ногу за ногу, словно пришла в дорогое кафе на деловую встречу. Она была собранна, улыбалась ему – вежливо, но холодно, и он понятия не имел, о чем она думает.

– Вы знаете, кто я? – на всякий случай уточнил Дмитрий.

– Дмитрий Аграновский, старший брат Леона, – ответила она. – Поверьте, если бы я не знала, кто вы, вы бы меня здесь не встретили.

– В вашем собственном доме?

– Бывает и так. Что привело вас сюда? Да еще втайне от Леона.

– Откуда вы знаете, что втайне? – вконец растерялся Дмитрий.

– Он позвонил бы мне – или вы бы позвонили. Он знает, что я терпеть не могу такие сюрпризы. Но раз звонка не было, он не в курсе. Откуда у вас адрес? От Лидии, полагаю. Мне не слишком нравится, что мой дом превратили в проходной двор, но этого, пожалуй, следовало ожидать после ее крайне эмоционального визита.

Вот теперь Дмитрий понимал, почему она так не нравилась Лидии. Ему она тоже не понравилась, но он никак не мог определить из-за чего: из-за надменности, умения заглянуть в его мысли, несвойственной женщинам уверенности или всего сразу.

– Да, Леон не знает, что я здесь, потому что я приехал поговорить о нем.

– Это понятно.

Понятно ей! Стерва, наверняка стерва…

Но, как бы он ни злился, внешне Дмитрий был так же спокоен, как и она. Он просто не мог позволить какой-то девице вывести его из себя.

– Мне нужно убедиться, что вы прервете с ним всякий контакт.

– Пока поводов для беспокойства нет: мы не общаемся с тех пор, как задержали Михаила Жакова, – указала Анна.

– Вы не спросите, как продвигается расследование?

– Рискну предположить, что по его делу уже найдены доказательства, связывающие его со всеми известными нам преступлениями и еще парочкой неизвестных. Вы ведь не ради Жакова сюда приехали, а ради Леона, давайте сосредоточимся на нем. Почему для вас так важно, чтобы мы больше не общались?

– Потому что ваш мир – это мир серийных убийц, – ответил Дмитрий. – Вы – хороший специалист, признаю и преклоняюсь. Но нельзя стать хорошим специалистом, не погружаясь в это с головой.

– Голову я стараюсь все же держать на поверхности – я брезглива.

– И тем не менее это ваша жизнь, в которой всегда будет место… вот этому. Им – этим существам. Это последнее, что нужно Леону, самая большая угроза для него.

– Так уж и самая большая? – удивленно приподняла брови Анна. – А не вы ли втянули его в это расследование, где с самого начала прослеживалось присутствие маньяка?

– Это другое – Леон должен был остановить его.

– Я, знаете ли, с серийными убийцами тоже на чашку кофе не хожу.

– В вашей жизни их все равно слишком много, – настаивал Дмитрий. – Я привлек Леона к расследованию, потому что это был разовый случай, с которым никто, кроме него, не справился бы.

– Но в итоге Жакова нашли эксперты полиции.

– Это детали, главное, Леон проявил себя, и для него все закончилось. Все, перед ним больше не должно быть напоминаний о таких людях, а вы – это вечное напоминание.

Он наблюдал за ней, следил за жестами, за взглядом и по-прежнему ничего не понимал. Он был старше Анны, это наверняка, и все равно чувствовал себя ребенком, отчитывающимся перед учительницей. Дмитрий подозревал, что она намеренно обставила все именно так.

Когда он закончил, она некоторое время молчала, размышляя о чем-то. Наконец Анна сказала:

– Вы боитесь.

– Что, простите?

– Вы боитесь, это точно, но я не могу понять: Леона или за Леона?

В этой догадке она тоже была права. Это не прибавило Дмитрию симпатии к ней, но показало: с ней можно говорить откровенно. Она поймет то, что другие не поняли бы.

– И то и другое. Я боюсь, что, приблизившись к этим чудовищам, Леон все-таки станет одним из них.

Она не засмеялась, и уже это было неплохим началом.

– «Все-таки»? – только и спросила Анна. – То есть однажды это уже было возможным?

– Это всегда было возможным, это у нас в крови. Наш отец – убийца, который не стал серийным лишь волею случая.

В его памяти для отца был отведен даже не уголок – клетка. Туда Дмитрий спрятал все воспоминания о нем, все счастливые дни, проведенные вместе, все образы высокого, сильного человека, который был для него героем.

В детстве у него не было ни одной причины не любить своего отца. Напротив, он восхищался им: отец был добрым гигантом, человеком сильным и рассудительным, человеком уважаемым. У него всегда было много друзей, к нему тянулись. Он был успешен и зарабатывал много денег. Он был красив и привлекал женщин, но всегда оставался верен своей жене. Он был идеалом!

Но, пожалуй, им сразу следовало догадаться, что идеальных людей не бывает, и чем ярче блеск, тем темнее грязь, скрывающаяся под ним. Дмитрию было шестнадцать лет, а его брату – одиннадцать, когда их отец наконец сорвался.

– Он просто исчез. В один день был, потом уехал, сказал, что вернется, и его не стало. Мать стала дерганой и странной, все вокруг мельтешили. Нас с братом отослали к дальней родне на год. На год! Мы ходили в другую школу, мы там жили, это уже не спишешь на небольшие трудности. А главное, никто не объяснял нам, что происходит. Весь этот год я не видел собственную мать, только говорил с ней по телефону, и каждый раз было слышно, что она плачет. Она не отвечала на мои вопросы и просила позаботиться о Леоне. Потом мы вернулись к ней, но поселились в другом районе. Отца больше не было, его запрещено было даже упоминать – это могло вызвать у нашей матери истерику. Старшим в доме стал я, а она… она начала пить и с тех пор уже не прекращала.

Обычно Дмитрий старался не касаться этих воспоминаний, не опускаться слишком глубоко, однако полностью умолчать о них не мог. Если он хотел, чтобы Анна поняла всю серьезность случившегося и свою опасность для Леона, он должен был сказать ей правду.

– Так мы и жили. Мать старалась не напиваться при нас, сохранять хоть какую-то видимость приличия, но получалось все реже. Именно в пьяном угаре она и рассказала нам, что случилось с отцом.

– И что же? – спросила Анна. Она умела слушать: ей не нужно было кивать или сочувствующе угукать, хватало одного взгляда, чтобы понять, как ей важны его слова. Она, изначально взбесившая его, теперь была ему почти симпатична.

– Он убил. Отправился на охоту – он всегда был увлеченным охотником. Но на этот раз он стрелял не по зверям. Он напал на туристов, семейную пару, разбившую в лесу палатку. Он загонял их, как зверей, мог застрелить сразу, а вместо этого устроил себе развлечение на несколько дней. Он не пощадил ни мужчину, ни женщину. Я до сих пор не знаю, что именно он сделал с ними – и не хочу знать. Но судили его за убийство с особой жестокостью и приговорили к пожизненному. Оттуда он писал матери письма – и она показала их нам. Отец признавался, что он всегда таким был – сколько себя помнил. Ему всегда хотелось убивать, видеть кровь – живую, пульсирующую. Он понимал, что это плохо, и пытался остановиться. Он занялся охотой, чтобы получить право убивать, и на время это помогло – но лишь на время. Ему было недостаточно, он хотел большего. Уезжая на охоту в тот день, он не планировал убить. Но когда он нашел тех людей в лесной чаще, разница между ними и животными просто стерлась. Только когда все было кончено, он до конца понял, что сделал. Он не пытался удрать, он хотел, чтобы полиция его поймала. В письмах матери он признавался, что это был единственный способ остановить его и избежать новых жертв.

С тех пор прошло много лет, но Дмитрий так и не смирился с непередаваемым контрастом между отцом, которого он знал и любил, и тем монстром, которым его отец оказался на самом деле. Они жили рядом с ними – и никто не догадывался, что творится у него в голове! Или в душе? Да, скорее в душе.

Их отец казался нормальным, он был любимым, да он без труда получил лицензию на охотничье ружье! Дмитрий был в ужасе от такой животной способности к маскировке. Отец был хамелеоном, сама природа подарила ему дар становиться кем-то другим, это даже не требовало от него особых усилий.

Когда Дмитрий узнал правду, в его душе навсегда поселился навязчивый страх. Он боялся, что он сам или Леон рано или поздно станут такими, как отец. Да, пока их не тянуло к убийствам и жестокости. Но вдруг это однажды изменится? Кровь – не водица, гены определяют многое.

– Я всегда верил, что ребенок чудовища – это хотя бы наполовину чудовище, – признал Дмитрий. – Мне нужно было, чтобы и во мне, и в Леоне победила человеческая половина, а не то, что в нас от отца.

– Это так не работает, – покачала головой Анна.

– Что?

– Генетика. Да, вы могли что-то унаследовать от отца, но…

– Мне этого достаточно, – прервал Дмитрий. – Это есть в нас. Это всегда будет в нас. Моя задача – сделать так, чтобы оно не проснулось.

– Я понимаю ваше беспокойство, но врожденная социопатия…

– Я приехал сюда не для того, чтобы слушать лекции. Я знаю все, что мне нужно знать. Я рассказал вам о нашем с Леоном прошлом не ради бесплатной консультации. Вы должны понимать, почему вы можете стать катализатором для худшего, что есть в нем. Следить за собой мне проще: я знаю, что я чувствую, я спокойней, но Леон… для него риск всегда был выше.

– Почему?

– Он был у отца любимчиком, – усмехнулся Дмитрий. – Так уж сложилось. Тогда это меня не беспокоило, но… все это знали. Леон был больше похож на отца – и внешне и характером. Я отцу казался сонным и пугливым, а Леон был таким же неугомонным и даже диковатым, как и он сам. Отец проводил с ним больше времени, а главное, брал с собой на охоту. Они могли шататься по лесам много дней, все говорили о чем-то… Я спрашивал Леона о чем, но он утверждает, что не помнит.

– Возможно, он и правда не помнит, детская память пластична.

– А может, не хочет меня беспокоить. Но факт остается фактом: отец влиял на него и видел в нем свое отражение. Моя задача – сделать так, чтобы Леон действительно не стал его отражением.

– Это было актуально, пока Леон оставался ребенком, – отметила Анна.

– Это будет актуальным всегда. Залог нормы – это здоровые условия для жизни. Семья, жена, дети… Хорошая работа. Никакой агрессии, никакого риска! Да, я привлек Леона к расследованию. Пусть использует худшее, что получил от отца, в лучших целях! Я хотел, чтобы он видел, какой вред наносят уроды, подобные нашему отцу, нормальным людям, и никогда не был таким.

– То есть это в вашей системе ценностей допустимо, а мое присутствие в жизни Леона – нет?

– Ваше присутствие – это разговоры о вещах, о которых не нужно даже думать. Это воспоминание о расследовании, которое зашло слишком далеко. И, наконец, это угроза его семейной жизни, которая не позволяет ему опуститься на дно.

Наблюдая за ней, он думал, как отреагировала бы на этот разговор обычная женщина – да та же Лидия! Она бы посмеялась над ним или попыталась оскорбить, она бы злилась на него за то, что он пытается диктовать ей свои условия.

Но Анна Солари не злилась. Умела ли она вообще это делать? Она смотрела на него с таким сочувствием, будто это он нуждался в помощи, а не Леон!

– Вы во многом не правы, – заявила она. – В том числе и в глобальных вещах. Но если я попытаюсь объяснить их вам, вы не будете слушать. Уже сейчас вы по умолчанию настроены на недоверие.

– Потому что я пришел сюда не за объяснениями! – Дмитрий повысил голос. Он не хотел, так получилось. – Простите, вышло резковато. Но и вы должны понять…

– Я все понимаю. Вы любите брата. Только вот любовь не защищает вас от ошибок. Вы вредите ему.

– Я слежу, чтобы он не навредил себе!

– О чем я и говорю: вы не будете меня слушать, – вздохнула Анна. – Хорошо, я пообещаю вам, раз уж вы проделали такой путь и рассказали мне все. Я, кстати, благодарна за этот рассказ, он многое ставит на свои места. А я-то все не понимала почему… Впрочем, ладно, не буду тратить на это ваше время, Дмитрий. Вы ждете обещания? Пожалуйста: я обещаю, что не буду звонить ему, ездить к его дому, пытаться заговорить с ним или его женой. Этого достаточно? Или мне дать торжественную клятву?

– Не нужно клятвы, – смутился Дмитрий. – Что вы, в самом деле? Я вам верю!

Он действительно верил. Он чувствовал, что Анна не лжет ему. Он получил то, ради чего сюда приехал, и должен был гордиться этим легким успехом.

И все же он не мог избавиться от ощущения, что Анна Солари, подчинившись, все равно обвела его вокруг пальца.

* * *

Не было чувства завершенности. Раньше оно никогда не подводило Леона: справившись со сложным заданием, он точно знал, что это конец, последняя точка поставлена и дальше уже ничего не будет. А здесь – нет, не так.

Они некрасиво расстались с Анной, и он пока не знал, как это исправить. Для начала ему предстояло разобраться, кто из них был не прав. Все по-прежнему сводилось к Михаилу Жакову – и к этому проклятому Джеку.

Леон делал все, чтобы его жизнь покатилась по накатанной колее. Он вернулся на работу – просто чтобы меньше сидеть дома. Он старался быть приветливым с Лидией, но пока не получалось, его по-прежнему не тянуло к ней. Он повторял себе, что расследование завершено, но в минуты затишья все равно ловил себя на чтении статей о Джеке-потрошителе.

Это было не так страшно, как проверять по десять раз улики против Михаила Жакова. Исследуя прошлое, он вроде как не отрицал, что расследование в настоящем закончилось. Он просто интересуется детективными легендами, что тут такого?

Он проверял, кого считали подозреваемыми больше века назад. Анна сказала верно, их было чертовски много. И такие типажи, как Жаков, тоже встречались – сумасшедшие, ненавидящие женщин и людей, легко попадающие в плен своей собственной ярости. Среди подозреваемых даже был эмигрант из России – врач Михаил Острог. Тезка Жакова, значит… Что, если у него осталась родня здесь? А она, скорее всего, осталась. Получается, Жаков может быть его потомком и нести в себе тот же ген?

– Да ну, бред, – пробормотал Леон себе под нос.

– Что? – удивленно спросил охранник, обходивший территорию загородного дома вместе с ним.

– Ничего, это я о своем…

Еще одним подозреваемым был Монтегю Джон Друитт – молодой человек из обеспеченной семьи, прекрасно образованный, не отличавшийся безумием других подозреваемых. Но это лишь давало дополнительные причины подозревать его: ум в таких делах важнее гнева. Сумасшедшие, убивающие по первой прихоти, не готовятся и не заметают следы – и легендами они тоже не становятся.

А вот Друитт справился бы с такой задачей. Чем не маньяк: обаятельный и очаровательный при людях, согревающийся чужой кровью по ночам. Глядя на него, никто не догадался бы, кто он такой на самом деле. Но Леон знал, что даже самые близкие порой не подозревают о природе серийных убийц… Он так точно не подозревал.

Зато семья Друитта оказалась проницательней. Некоторые его родственники верили, что именно он и был Джеком-потрошителем, и не преминули сообщить об этом полиции. Так это или нет, никто не узнал. Друитт исчез после убийства Мэри Келли, а позже его тело обнаружили в Темзе.

И вот теперь на своей мирной высокооплачиваемой работе, казавшейся такой унылой после событий последних дней, Леон думал о Монтегю Джоне Друитте. Сам он бросился в реку или нет? А если сам, если он действительно был убийцей, то неужели он мог раскаяться, испугаться того, что сделал со своей последней жертвой? Ведь в убийстве Мэри Келли Джек превзошел самого себя. Могло ли это стать нужным толчком, чтобы пробудить в нем искру человечности?

Темза смыла все следы, прошло больше века, никто уже ничего не узнает. Вот только… Друитт был чем-то похож на того «уважаемого человека», которого Анна считала главным подозреваемым – любовника Дианы Жуковой. Возможно, это не совпадения, а просто такая порода людей: они кажутся лучшими, солью земли, но только на первый взгляд. Анна в это верила…

Опять Анна! Он пока не придумал, что делать с памятью о ней. Да он и во всей своей жизни был уже не так уверен, как раньше.

Пока он старался поступить правильно и забыть обо всем, судьба решила проявить свою фирменную иронию. Тот самый подозреваемый, до которого Леон никак не мог добраться, когда это было нужно, сам пришел к нему.

Точнее, не к нему. Клиентом Леона был уважаемый бизнесмен, у которого были связи везде – в политике тоже. Загородное поместье часто посещали высокопоставленные гости, и тогда Леону приходилось налаживать работу двух команд охраны. Но сейчас сложность была даже не в том, чтобы найти общий язык со снобами в дорогих костюмах, а в возможности при всем этом понаблюдать за их подопечным.

Леон не говорил с ним. Но он был близко, и он смотрел: следил за взглядами, за манерой общения с подчиненными. Это давало ему больше, чем прямой разговор, при упоминании Дианы Жуковой ее любовник все равно не был бы честен. А вот оставаясь собой и считая, что за ним не следят, он был любопытен.

Сейчас, когда Леон мог сосредоточиться лишь на слежке, в памяти снова пробивался голос отца.

Смотри на зверя и думай о звере. Наблюдай: это ли твоя добыча? Или просто зверь, который бежит по лесу? Ты узнаешь свою добычу, уж поверь мне. Нет определенного принципа или уравнения, это тебе не математика! Это чувство, инстинкт. Его нельзя объяснить, но, ощутив его один раз, ты уже никогда не забудешь и не перепутаешь. Глядя в глаза своей жертве, ты будешь точно знать: да, вот это создание, которое я убью.

Теперь, когда он знал об отце гораздо больше, чем тогда, его уроки обретали совсем другой смысл. Леон не хотел к ним прислушиваться – мог ли психопат научить его хоть чему-то хорошему? Но иногда они помогали.

Вот и сейчас он, подготовленный теми уроками, знал, на что смотреть и как увидеть истинную сущность. Политик был властным человеком, жестоким, грубым – да он и не скрывал этого. Он всегда, всю свою жизнь, был богат и привык к тому, что люди – это ресурс или инструмент, но уж никак не ровня ему.

Мог ли он убить Диану? Да, если бы она стала угрозой. Мог ли он убить другую проститутку, которая попыталась шантажировать его? Легко. Но для него это было просто одним из способов достижения цели, причем вряд ли первым. Для начала он попытался бы обойтись малой кровью и просто дать своей любовнице денег. Диана бы их приняла – она была слишком умна и практична, чтобы рисковать. Да и потом, если бы он захотел избавиться от нее, он бы не делал это своими руками.

Ему вообще сложно было сделать что-то одному или остаться в одиночестве – при таком штате прислуги и вечно следящих за ним журналистах. А уж о том, чтобы проводить операцию по пересадке почки, и речи быть не может. Этот человек жесток, но его жестокость на виду, она понятна и проста.

Он не может быть Джеком, Анна ошиблась. Она бы и сама поняла это, если бы встретилась с ним. Получается, убийцей все-таки был Михаил Жаков, нет тут ни ошибки, ни обмана!

«Выдаешь желаемое за действительное, – раздраженно подумал Леон. – Яблоки зеленые, потому что они круглые – тот же принцип. Этот тип – не убийца, но это никак не связанно с Жаковым. Нужно все-таки поговорить с Анной…»

Или лучше не говорить? Дима считал, что это не лучшая идея. Леон был с ним даже согласен – пока. Вот только в глубине души он уже подозревал, что так и не сможет поставить точку, которую считает давно поставленной.

Ему было даже любопытно: сколько он сумеет продержаться без нее?

* * *

Было плохо – так, как никогда раньше. Прошлой зимой Каштанчик заболела гриппом, и в те дни ей казалось, что хуже уже не будет. Она тогда была слабенькой, как новорожденный котенок, у нее ломило все тело, она дышать толком не могла. Разве можно даже придумать что-нибудь ужасней?

Оказалось – можно. И придумать, и пережить… По крайней мере, сейчас она была жива, но Каштанчик не бралась сказать, сколько это продлится.

Она помнила, что с ней случилось, помнила ясно, несмотря на жуткую головную боль. Тощий прямо перед ними убил кого-то! Человека, который всего лишь пытался их предупредить, спасти… Потом мама крикнула Каштанчику, что нужно бежать, и Каштанчик честно попыталась. А потом был сильный удар в затылок – и темнота.

Теперь на нее больше не лился холодный дождь, хотя Каштанчик все еще слышала его шум: здесь он был громким и гулким, не удары по земле, а удары по крыше. Они лишь усиливали головокружение и тошноту, ей казалось, что все ее тело болит как одна большая ссадина, а особенно – руки, которые она едва чувствовала.

Ей не хотелось открывать глаза. Хотелось сидеть, плакать и ждать, пока все закончится. Вот только какая-то часть Каштанчика была настолько зла на Тощего, который обманул и ее и маму, что она не поддалась страху. Эта часть давала Каштанчику сил и не позволяла сдаться. Тощий ведь наверняка хочет, чтобы она сидела тут с закрытыми глазами и рыдала! Но так не будет, он не победит, только не в этом.

Открыв глаза, Каштанчик обнаружила, что находится в большом зале. Вокруг было пусто, пол оказался грязным, стены – покрытыми какими-то надписями. Впрочем, рассмотреть все детали она не могла, вокруг было слишком темно, свет шел из единственного окна с выбитыми стеклами, остальные окна были кое-как заколочены досками. Должно быть, Тощий все-таки затащил ее и маму в то ужасное заброшенное здание!

Каштанчик была привязана к стулу, старому, но крепкому. Сидеть на нем было неудобно из-за трещин в досках, так разве Тощего волновало, удобно ей или нет? Он так перетянул ей руки тонкой веревкой, что они сейчас пульсировали болью. Из разбитого окна дул холодный ветер, гроза ревела и выла прямо над ними, и Каштанчику было холодно.

– Мама… – испуганно всхлипнула она.

Но вместо мамы ей ответил Тощий:

– Ха, смотри, проснулась! Я ж говорил, что она крепкая девка!

Его голос звучал иначе, не так, как все эти дни. Раньше Тощий говорил очень мягко, ласково, она была для него «милой девочкой», а вовсе не «крепкой девкой». Хотя стоило ли удивляться этому? Он врал им обо всем, даже о том, что он человек. Ведь на самом деле он – чудовище, которое очень ловко притворяется человеком… Теперь он похитил их, уволок в свое логово – и ее и маму.

Мама тоже была здесь, ее голос прозвучал через мгновение после Тощего.

– Не смотри сюда! Все будет хорошо, малышка, не бойся… Но не смотри сюда!

Голос звучал как-то странно: хрипло, сдавленно, а еще так, будто мама много-много плакала. Но сама Каштанчик была слишком напугана, чтобы разбираться в этом. Несмотря на запрет, она все равно вглядывалась в темноту, стараясь понять, что она скрывает. Мама и Тощий были в дальней части зала, не стояли, а как будто лежали на чем-то и странно копошились, но больше Каштанчик ничего разглядеть не могла.

– Мама! – снова позвала она. Каштанчик уже не могла сдержать слез, ей было все равно, накажут ее или нет. Ей просто хотелось уйти!

– Не смотри! – крикнула мама.

А потом из той части зала послышались странные звуки, и больше мама ей не отвечала.

Каштанчик понятия не имела, что происходит. Эти звуки, шум грозы, боль, все это сбивало ее с толку, и ей казалось, что она попала в другой мир. Из реальности – в страшную сказку, одну из тех, которые мама никак не хотела читать ей на ночь, но Каштанчик, став постарше, читала их сама.

Ей хотелось вырваться из этой сказки. Но как? Просить маму бесполезно, просить Тощего – бесполезно и унизительно. Так что же? Остаться здесь и делать то, что он прикажет? Подчиниться ему – или даже стать его ручным зверьком? Чем больше она думала об этом, тем больше злилась, а злость…

Злость неожиданно оказалась ее подругой – неизвестной, но удивительно преданной и надежной. Злость высушила ее слезы, приглушила боль, наполнила ее худенькое тело силой, а скованное ужасом сознание – решительностью. Каштанчик никогда раньше не думала о смерти, не верила даже, что ее собственная смерть возможна. Ее обязательно защитят или она убежит – она так хорошо бегает!

Но вот ее некому защищать, убежать она не может из-за веревок, а смерть перед ней. Смерть – это Тощий, это чудовище, которое умеет притворяться человеком, но рано или поздно показывает свою истинную сущность. Его секрет в том, что притворяется оно очень хорошо, так, что все те люди, с которыми мама и Тощий общались в эти дни, ни о чем не догадались. Кроме Темного… но Темный мертв. Отныне только Каштанчик и ее мама знают правду.

Поэтому Каштанчик обязана была спастись, вырваться и сбежать отсюда. Если бы она рассказала миру правду, Тощий испугался бы и не посмел тронуть маму! От нее теперь так много зависело… От нее зависело все.

Она должна была выбраться, и она даже знала как. Чуть оправившись, она начала ощупывать веревки, сдерживавшие ее руки. Похоже, Тощий использовал старую веревку, одну из тех, что были развешаны в местных дворах. А эти веревки не очень прочные!

Прошлое лето Каштанчик провела в деревне у бабушки. Тогда она и другие дети решили, что это очень весело: лазать по натянутым веревкам, как маленькие обезьянки. Но выбежала бабушка и оборвала забаву, всем тогда досталось. Она сказала, что с веревками нужно обращаться осторожно, если их дергать и тереть, они станут тонкими и порвутся.

Теперь эти слова всплыли в памяти Каштанчика сами собой. Она не могла дергать веревки, слишком уж плотно они впивались в ее кожу. Но она могла их тереть! Часть веревки прижималась к острой ножке стула, и Каштанчик быстро наловчилась двигать руками так, чтобы веревка терлась, как пила по дереву.

Тощий ничего не замечал. Он был полностью сосредоточен на маме, и Каштанчик не знала, что они делают, не понимала, однако звуки, долетавшие с той стороны, отзывались морозом на ее коже. А еще в воздухе пахло не только морем и грозой, но и почему-то металлом – так пахнут руки, когда долго катаешься на железных качелях. Каштанчик не знала почему.

Она боялась за маму, но это был новый страх, не ослаблявший ее, а придававший ей сил. Все ее мысли, все желания, все усилия были направлены на эту проклятую веревку, от которой сейчас зависело все.

И веревка поддалась! Это произошло настолько неожиданно, что Каштанчик просто застыла с освобожденными руками. Что, правда, что ли? Она свободна? Эта свобода не продлилась бы долго, если бы Тощий заметил, что происходит, однако он по-прежнему смотрел только на маму.

А потом Каштанчик опомнилась и бросилась прочь. Куда-то исчезли и головная боль, и усталость, и тошнота, она была как будто не собой, а маленьким зайчиком, только на этот раз она не играла, она действительно чувствовала себя зверьком, за которым гонится голодный хищник.

Тощий наконец-то заметил, что она сбежала, крикнул что-то, но она не слушала его. Зачем слушать? И так понятно, что ему нужно! Нет, у нее была одна цель: найти дверь, выход из этого кошмара.

Но выхода не было. Из зала она попала в темный коридор, потом – в другой зал. Тут было непонятно, где дверь, а где – пробоина в стене. Каштанчику мешал мусор, обломки кирпичей и битые стекла, а еще мешала темнота, она не представляла, куда бежать.

У Тощего сейчас было огромное преимущество: он знал это место. Он принес с собой фонарик, он мог не бояться ловушек, которые таил в себе мрак. Но Каштанчик все равно не собиралась сдаваться: подруга-злость оказалась сильнее подлого слабого страха, а теперь ей помогала еще и жажда справедливости.

Когда она оказалась перед лестницей, Каштанчик решила, что ей наконец-то повезло, но радость эта была недолгой. Часть лестницы, те самые заветные ступеньки, которые вели вниз, завалило какими-то трубами и металлическими брусьями, даже маленькая худенькая девочка не смогла бы пробраться через них. И не похоже, что все это оказалось здесь случайно… Тощий хотел остановить ее или того, кто осмелился бы прийти ей на помощь! Но так не будет, нет, и чтобы не сдаваться, Каштанчик не замедлилась даже на секунду, она продолжила бежать – вверх.

Она не знала, что находится наверху и что она будет там делать. У нее не было времени думать об этом. Каштанчик была уверена лишь в одном: пока она не останавливается, у нее еще есть шанс спастись. Смерть ее не догонит!

А наверху была крыша. Неровная, полупросевшая, такая хрупкая, что на нее страшно было шагнуть. Здесь все еще шел ледяной дождь, а гул грозы был страшным, как рычание монстра. Но Каштанчик все равно не остановилась, она выбежала на крышу, стараясь найти другую дверь, да хотя бы окно, любой путь, который увел бы ее подальше от Тощего. Он шел за ней – и он этого не скрывал.

– Каштанчик! Ну куда ты выбежала под дождь? Ты только высохла! Вернись сюда, и я отведу тебя к маме!

Он снова был ласковым, но Каштанчик ему больше не верила. Каждое его слово – ложь, можно на него не отвлекаться, если она спасется, то только сама.

Но напрасно она отчаянно вглядывалась в темноту и искала выход. Перед ней была только крыша, которая этой ночью напоминала остров, затерянный в самом кошмарном из миров. По одну сторону Каштанчик видела разъяренное море, по другую – лес, извивающийся под порывами ветра. Город тоже был, и даже близко, но стена дождя скрывала его золотые огни, и казалось, что города больше не существует, как и людей. Не зная, что делать, что вообще можно сделать в такой ловушке, Каштанчик добралась до края крыши, да так там и осталась.

Тощий уже был совсем близко, луч фонаря бил ей по глазам. Ее преследователь больше не спешил, он и так видел, что Каштанчику некуда деться. Мокрая крыша, поросшая мхом, была предательски скользкой, и удержаться на краю Каштанчику удавалось, лишь удерживаясь одной рукой за какую-то ржавую покосившуюся железяку – в прошлом, наверное, антенну. Второй рукой она заслонялась от Тощего… как будто это могло что-то изменить!

– Ну что, идиотка мелкая? – усмехнулся Тощий. – Все, некуда больше бежать? Этими гонками ты себе жизнь не облегчила, уж поверь мне!

Он и правда был зол на нее, очень зол за то, что она заставила его побегать. Каштанчик не представляла, что он собирается делать с ней, но смутно чувствовала, что что-то очень, очень плохое.

Выхода не было. Внизу шелестели какие-то кусты, но и они терялись во тьме, и Каштанчику казалось, что она стоит над бездной. Море, еще недавно такое красивое, бесконечное, как мечта, словно перешло на сторону Тощего. А может, морю было все равно? Оно рычало штормом на любого человека, который рисковал приблизиться к нему. Небо то и дело рассекали огненные трещины молний, белых и фиолетовых. Каштанчик чувствовала себя совсем крохотной перед стихией – и перед чудовищем, медленно приближавшимся к ней. Тощий не спешил, он осторожно проверял крышу перед каждым шагом, чтобы не провалиться. Да и куда ему спешить? Здесь все в его власти! В одной руке он держал фонарик, в другой – нож, с которого дождь смывал что-то темное…

Некуда бежать.

Негде спастись.

Никто не поможет.

Кого она могла позвать сейчас? Маму? Но маме самой нужна помощь. Каштанчик понимала, что мама такого не хотела, она ни в чем не виновата, и все же сейчас, на этой холодной мокрой крыше, она не могла избавиться от чувства обиды. Почему мама не поняла, что перед ними чудовище, раньше? Она позволила ему привести их сюда, и теперь… Теперь – все. Все закончится.

Но если это злая сказка, разве не должно тут быть героев или волшебников? Каштанчик в отчаянии пыталась вспомнить имя хоть одного волшебника, чтобы позвать его и попросить о помощи, но мысли путались и нужных слов не было. Кто тогда остается? Бабушка как-то пыталась научить ее молиться, но мама быстро пресекла это. Мама не верила в Бога – и Каштанчик не верила, потому что она верила в маму. Но вот мама ошиблась, так, может, бабушка была права?

«Боженька, если ты слышишь, если ты вообще есть… Сделай же что-нибудь! – отчаянно подумала она. Тощий приближался, отступать было некуда. – Спаси меня!»

В этот миг она была готова поверить во что угодно, призвать кого угодно, лишь бы существо, приближавшееся к ней, не сумело ее коснуться. Однако ответа не было, было только рокочущее черное небо.

Тощий понимал, что победил. Он был так близко, что вот-вот должен был дотянуться до нее…

А потом мир вздрогнул, и все вокруг поглотил белый свет.


Глава 13
Чарльз Кросс

Противоречие в психологическом портрете похоже на фальшивую ноту в прекрасной симфонии: не трагедия, и всякое случается, но… так не должно быть. При всей непостижимости и уникальности серийных убийц каждый из них все равно подчинялся строгой внутренней логике – если говорить об организованных преступниках, потому что неорганизованные оставались загадкой даже для себя. Когда портрет сложился больше чем наполовину, в нем не должно быть резких контрастов, это недопустимо. Раз противоречие появилось, у него есть причина, зачастую – очень важная.

Все это не давало покоя Анне Солари. У нее был подозреваемый в этом деле – любовник Дианы Жуковой, однако она пока не могла к нему подобраться. Тогда она начала снова просматривать собственные воспоминания, изучать то, чего они с Леоном успели достигнуть. Ведь очень часто убийца держится поближе к следователям, он проверяет, не подобрались ли они к нему. Подставив Михаила Жакова, Джек пошел на наглый и отчаянный шаг. Почему? Потому что он готовился к этому с самого начала? Или потому что они, даже не подозревая об этом, задели его, подошли слишком близко, посмотрели ему в глаза? Вот тогда Анна и стала перебирать все встречи и разговоры.

Только один из них не позволил ей сделать выводов, только один был полон противоречий и, не будучи откровенно подозрительным, все равно оставил странное ощущение… Разговор с супругами Лириными. У Алексея были опыт и знания, чтобы устроить такие сложные убийства. Но у него не было денег – и он был женат, давно и, кажется, счастливо.

Такие, как Джек, не женятся, это просто против их правил. Сливаясь с толпой, они тем не менее не могут пойти на такой банальный шаг, как женитьба, они слишком ненавидят женщин. При этом квартира Лириных была полна домашнего уюта, ничто в ней не указывало на то, что два человека здесь живут порознь. Что важнее? Что имеет больший вес?

Да и сам Алексей Лирин был странным. Добродушным и внушающим доверие – да, причем не фальшиво, а так, что многие наверняка поверили бы ему. Например, Ярослав Леско, которого он убил одним четким, безжалостным ударом.

Елена Лирина была проще своего мужа, она точно не была связана с теми убийствами. Но она нервничала – причем очень сильно. Да, у нее были основания: ее муж стал подозреваемым в убийстве! Но если учитывать, что против Алексея не было толковых улик, была ли ее истерика объяснимой и оправданной?

Поразмыслив, Анна решила снова встретиться с ней, причем встретиться наедине. Она допускала, что Елена паниковала лишь потому, что побаивалась посторонних, не могла откровенно говорить при мужчинах. Если так, то наедине с молодой девушкой она будет гораздо откровенней. Да и потом, Анна не боялась с ней встречаться. Без Леона она и сама не хотела лезть в это дело, риск слишком велик, но такая встреча точно не несет никакой угрозы.

Она не предупреждала Елену и не назначала встречу – ей не хотелось, чтобы об этом узнал Алексей. Анна просто направилась в офис их компании в разгар дня. Если хотя бы часть показаний супругов Лириных была верна, там постоянно находилась только Елена, Алексей или возился с машинами, или общался с клиентами. Это все равно оставляло шанс, что Анна столкнется с ним, но уже не такой значительный.

Для своей компании Лирины выкупили и привели в порядок бывшую станцию технического обслуживания. Теперь по разные стороны просторной, покрытой ровным асфальтом парковки стояли гаражи для ремонта и аккуратный маленький домик, служивший офисом. Гаражи впечатляли: через открытые ворота Анна видела, что там хватит места чуть ли не для самолета, там было оборудование, назначение которого она не понимала. Зато она знала: всего этого хватило бы с лихвой, чтобы привести в нужное состояние машину Дианы Жуковой.

«Не ищи совпадения с тем делом, их и так хватает, – раздраженно подумала Анна. – Ищи объяснение несовпадений».

На самой парковке стояли машины, которые Лирины сдавали в аренду – не слишком много, значит, дела у компании шли неплохо. Здесь был старый грузовичок, пара легковых автомобилей и даже роскошный белый лимузин. Возле него Анна остановилась, нахмурилась, изучая полированные бока. Что-то в этом лимузине было не так… но что? Иногда с ней такое случалось: маленькая деталь цеплялась за ее сознание, как сухой репейник, и никак не оставляла в покое. Анна хотела подобрать для этого лимузина роль, но, конечно же, не могла – при чем тут вообще лимузин?

Так и до паранойи недолго, поэтому она заставила себя отстраниться от лимузина, оставить его в покое и двинулась к офису. Явившись без предупреждения, она могла и не застать Елену, но это было не слишком вероятно: она типичная офисная сотрудница. Расчет Анны оказался верным, Лирина была на месте.

Доблестная секретарша, женщина в годах, которой больше подошла бы должность вахтерши в студенческом общежитии, пыталась не подпустить незваную гостью даже близко к обожаемой начальнице. Но, услышав ее возмущения по поводу того, что «нечего тут ходить без записи», Елена сама выглянула из кабинета.

Она мгновенно узнала Анну – и вздрогнула, словно испугавшись. Что ж, еще одно доказательство, что она рассказала им не все. Но из-за кого – из-за Леона или своего мужа, который тогда не отпускал ее руку? Это был типичный жест поддержки – однако он мог превратиться в жест угрозы, чтобы определить разницу, нужно было знать историю этой пары.

Все должно было решиться за пару секунд. Если бы Елена сослалась на занятость, разговор бы никак не получился. Но она сама отогнала свою секретаршу, метившую на звание почетного Цербера офисного масштаба, и пригласила Анну в кабинет.

«Муки совести, – мгновенно определила Анна. – Надо же, как любопытно… Нужно было прийти сюда раньше».

Она все никак не могла определить, почему так легко отпустила версию с Лириным, почему закрыла глаза на противоречия. А потом в ее мыслях мелькнуло имя, – Чарльз Кросс, – и все стало на свои места.

Офис у Елены Лириной был светлый и уютный, совсем как ее квартира. Но здесь, в отличие от квартиры, не было ни одной совместной фотографии с мужем.

– Это неофициальный визит, – предупредила Анна, опускаясь в гостевое кресло.

– Почему? – тихо спросила Елена.

– Потому что я считаю, что вы – хороший человек, который оказался втянут во все это случайно.

– Не уверена, что понимаю вас…

– Я – судебный психолог, – пояснила Анна. – Я работаю очень много лет и видела разных людей. Вы тут ни при чем.

– А Леша… Леша, по-вашему, связан с этим ужасом?

Дрожь в голосе. Еще один знак.

– Может быть, связан. Но, думаю, вы знаете об этом больше, чем я.

– Я рассказала полиции все, что знаю…

Отведенный взгляд, пальцы нервно сжимают юбку – все новые и новые знаки, которые Анна, не сводившая глаз с собеседницы, не упускала. Эта женщина плохо врала. Алексей Лирин знал об этом, он знал, что она, его алиби, – еще и серьезная уязвимость. Поэтому во время допроса он оставался с ней рядом. Он пригласил следователей в свой дом не потому, что был так уж открыт и им, и всему миру. Он просто не хотел, чтобы Елену допрашивали отдельно от него.

– Вы рассказали полиции то, что должны были рассказать, – мягко произнесла Анна. – Этим вы остановили расследование. Но вы уверены, что поступили правильно? Абсолютно уверены, что вашему мужу нечего скрывать?

Елена молчала; все шло даже лучше, чем ожидала Анна. Похоже, Лирину и саму утомила необходимость постоянно скрывать правду. Человек, неспособный на ложь, боится ее и всегда видит в ней бо́льшую угрозу, чем следовало бы.

– Елена, послушайте, это важно, – продолжила Анна. – Я не говорю, что Алексей точно причастен к чему-то плохому. Но я вижу, что он что-то прячет от нас. Что, если это именно связь с преступлениями?

– Я не знаю… Не думаю, что Леша способен на такое… Он очень хороший человек!

– Елена, погибла еще одна женщина, – произнесла Анна уже чуть жестче. – Ей было всего двадцать семь лет, и она ничем не заслужила смерти.

– Та девочка из Интернета? Но в новостях сказали, что ее убийцу уже нашли!

– Это сказали, чтобы успокоить людей, никого на самом деле не нашли. И не найдут – если вы уже сбили следствие. Послушайте… Я ведь сказала, что пришла сюда неофициально, никто даже не знает, что я здесь. Я могу точно так же уйти, я оставлю вас в покое – а ваша совесть оставит? К тому же, раз это не официальный допрос, я не смогу нигде использовать ваши показания, они не навредят Алексею.

– Тогда зачем вам все это? – удивилась Елена.

– Чтобы проверить. Если его секреты никак не связаны с этим делом, его оставят в покое, каждый имеет право на личную жизнь. Ну так что, Елена? Мне уйти или остаться?

Лирина покраснела, на ее лбу проступила испарина, хотя в офисе было совсем не жарко. Похоже, тайна, которую она хранила, оказалась даже важнее, чем предполагала Анна. Но именно тяжесть этой тайны и сломала Елену.

– Мы с Лешей не живем как муж и жена, – еле слышно проговорила Лирина. – И никогда не жили.

– Фиктивный брак?

– В некотором смысле, но не ради выгоды.

Елена поднялась, подошла к двери и заперла ее на замок. Теперь, когда она наконец решилась говорить, она выглядела гораздо более уверенной. Вернувшись в свое кресло, она продолжила:

– Мы пошли на этот шаг, чтобы спасти друг друга. Леша – очень хороший человек, я знаю его много лет, и если бы не он, не представляю, что бы со мной случилось. Но ему очень сильно не повезло… даже больше, чем мне.

– Почему вы так говорите?

– Его родители погибли в пожаре, когда он был подростком. Вот представьте: хорошая, замечательная семья вдруг исчезла. Дом вспыхнул, как спичка! Пожарные подозревали поджог, но подозреваемого так и не нашли. Мой отец был другом отца Леши, он взял его в свою семью. Наверное, тогда Леша был благодарен ему за это, но, честно, в приюте ему было бы лучше…

– Ваш отец был не очень хорошим человеком? – вкрадчиво спросила Анна.

– Это еще мягко сказано! – невесело рассмеялась Елена. – Он избивал меня с тех пор, как мне исполнилось лет девять, точно не помню. Он и маму избивал, так что жаловаться мне было некому. Она так боялась его потерять, а я… Я была слишком мала, когда это началось, и через несколько лет верила, что это почти нормально. Он всегда находил причину, по которой я заслужила это: плохая оценка, неубранная кровать, сломанная кукла… Я так стыдилась того, какая я кошмарная девочка, что мне и в голову не приходило рассказать кому-то, что творится в нашем доме.

Анна только сочувствующе покачала головой. Отец Елены был настолько типичным бытовым агрессором и манипулятором, что его пример вполне можно было ставить в учебники психологии.

– Дальше было только хуже, – добавила Елена, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев. – Я стала старше, а мама для него стала старой. Я начала интересовать его… Так, как дочь не должна интересовать отца. Трезвым он никогда не трогал меня вот так, только бил. Но когда он напивался, он больше меня не бил. Хотя лучше бы ничего не менялось!

– Он изнасиловал вас?

Спрашивать об этом было трудно, но необходимо.

– Нет, до изнасилования, если говорить о сексе, дело не дошло, – с горечью ответила Елена. – Но того, что он делал, было достаточно, чтобы внушить мне отвращение к мужчинам на всю жизнь. Потом в нашем доме появился Леша, и мне стало чуть легче, потому что он заступался за меня, при нем отец меня не лапал, хотя все равно выискивал любую возможность для этого. Леша знал, что происходит, пытался говорить с отцом, но за это получал еще сильнее – однажды отец избил его так, что Леша оказался в больнице. Наши мучения закончились года через три, когда отец разбился в аварии. Знаете, это прозвучит ужасно, но его смерть была для меня настоящим подарком небес. Отец очень хорошо водил машину, никто не ожидал, что он может разбиться. Разве не чудо? Для меня это было чудом. Но, увы, свой след в моей жизни папочка уже оставил.

Елена получила в наследство то, что чаще всего достается детям мелких тиранов и садистов: букет психических расстройств, комплексы, неуверенность и абсолютное презрение к сексу. Она боялась мужчин, незнакомцев, громких звуков и яркого света… она боялась жить.

И вот тогда Алексей из защитника превратился в спасителя.

– Он предложил мне этот брак, – объяснила Елена. – Только он понимал, через что я прошла. Он хотел, чтобы мы и дальше остались вместе. Это сделало бы меня приличной женщиной перед лицом общества…

– Разве это не принесло бы больше сложностей? – изумилась Анна. – Ведь для всех, кто вас знал, вы были братом и сестрой.

– Да, определенные сложности это принесло. Но, знаете, когда люди делают выбор, они взвешивают все плюсы и минусы. Наши плюсы весили больше. Какие там были минусы? Потеря старых связей? Но эти родственники и якобы друзья уже не смогли защитить меня от отца! – На глазах Елены блеснули слезы. Похоже, призрак отца не оставлял ее даже сейчас, много лет спустя. – Я хотела никогда больше не видеть их. Для них мой отец был несчастной жертвой, они болтали про него только хорошее… Ложь, сплошная ложь! А Леша знал мою правду. Поэтому мне было проще потерять всех, но остаться с ним. Мы начинали с нуля, но мы не боялись. Он поддерживал меня, оберегал от мужчин, но всегда относился с большим уважением к тому, что я не хочу даже целовать его. Старая дева, так это называется, да? Так вот, я уже с молодости знала, что буду старой девой, я приняла это, потому что иначе и быть не могло. Решение приняли за меня – спасибо папочке!

Вот и открылось первое противоречие. У такого убийцы, как Джек, не могло быть семьи – так у Алексея Лирина ее и не было. Он создал идеальную маску семьи, такую же, как его собственная маска законопослушного горожанина. Он нашел единственную женщину, которая не задавала бы ему лишних вопросов и позволяла ему все на свете. Ему не нужно было любить Елену и ему несложно было ее терпеть – в награду за это он получал идеальное прикрытие, выходя из образа типичного серийного убийцы.

– Ну а Алексей что же? – поинтересовалась Анна. – Он тоже не интересуется женщинами?

– Этого я, если честно, не знаю…

– Неужели?

– Леша не откровенничает со мной на эту тему, да я и не хочу, чтобы откровенничал, – вздохнула Елена. – Для меня все, что связано с сексом, отвратительно. Я не хочу представлять Лешу в этой роли – любовника, самца… Он знает об этом и щадит меня. Что же до полноценной семьи, а не такой, как у нас, то он ее никогда не хотел, мне так кажется.

Еще бы он ее хотел! Настоящая жена не стала бы терпеть его побеги в ночь.

– Вы ничего не замечали, живя с ним в одной квартире?

– Мы никогда не жили вместе, – отозвалась Елена. – И за это я тоже благодарна Лешеньке.

– То есть?

– Квартира, в которой вы были, – моя, и только моя. Мне всегда нужен был мой личный дом, мое убежище, моя крепость, где меня никто не тронет. Леша подарил мне это: помог купить квартиру и выплатить кредит.

– Но там же его вещи!

– Мы оба хотели, чтобы так было. Для него это вроде как символ семьи, его нормальной жизни. Стена, которой он закрывается от общества, – как и я. А для меня его вещи и фото – символ защиты. Я знаю, что я не одна, мне есть кого позвать на помощь.

И вот пало второе противоречие. Квартира, которая сбила Анну с толку при первом разговоре, и правда не была фальшивкой. Она действительно принадлежала настоящей семье – но самодостаточной семье из одного человека, бывает и так.

Если Алексей был похож на Джека, он не любил Елену и даже не симпатизировал ей – он просто не способен на такие чувства, природа не дала их ему. Но он был великолепным психологом и видел выгоду в этом простодушном, любящем его существе. Из-за полного отсутствия интереса к сексу Елена не была для него женщиной, а значит, не входила в список тех, кого он хотел уничтожить.

– Если он не живет с вами, то где он тогда живет?

– Я не знаю, – пожала плечами Елена. – Это его дело. Иногда он приезжает, иногда – пропадает целыми днями… Я не требую у него отчета. Это его жизнь, а у меня – моя. Мы так много лет вместе, потому что мы уважаем желания друг друга.

Да, только в одном случае это желание жить тихо и мирно, а в другом – убивать женщин.

Итак, два главных противоречия устранены, осталось третье – десять тысяч долларов. Но из-за него все остальное могло оказаться лишь домыслами и совпадениями.

– Скажите, а как у вас с финансами? – спросила Анна. – У вас и Алексея… Бизнес тоже только ваш?

– Нет, бизнес мы ведем вдвоем. Это было очень трудно – начинать все с нуля. Потребовались все силы, и мои и Лешины. По правде говоря, Леша сделал для компании гораздо больше, это он должен был стать директором, он просто этого не захотел.

Еще бы он захотел! Такие, как он, любят оставаться в тени, а роль управляющего не самой мелкой компанией привлекла бы к нему неизбежное внимание. На директора направлено больше взглядов, чем на механика. К тому же, ему нужен был свободный график, а не эти четыре стены. И вот он получил все, чего хотел, посадив в офис единственного человека, которому мог доверять.

– Раньше было трудно – но сейчас-то все хорошо? – уточнила Анна.

– Да как вам сказать… Мы не бедствуем и с кредитами потихоньку разбираемся, но такого, чтобы в деньгах купаться… Нет, этого нет.

Что ж, десять тысяч долларов по-прежнему под вопросом. Даже если бы Алексей завел свой собственный счет, он не увел бы такую сумму незаметно, на счетах компании ее просто нет. И опять же, это заметила бы полиция, проверявшая его. Но как же тогда, как?

Взгляд Анны снова упал на лимузин, стоящий за окном. Навязчивое чувство, что он важен, вернулось.

– Скажите, а вы храните записи о клиентах, которые арендуют у вас машины?

– Конечно, – кивнула Елена. – Мы работаем по закону, нам нечего скрывать!

Смотря кому…

– Сколько хранятся такие записи?

– Примерно год… А что?

– Могу я посмотреть записи по аренде вон того лимузина?

Вот тут Елена как раз могла бы отказать – и наверняка отказала бы, если бы Леон или любой другой мужчина был рядом. Она и правда боялась их, в присутствии мужчин в ее душе просыпалась застаревшая ненависть, вынуждавшая ее быть замкнутой и подозрительной.

Однако Анна была женщиной, а женщинам Елена доверяла.

– Как хотите, говорю же, скрывать нечего.

В углу недовольно заурчал принтер, и очень скоро у Анны в руках оказались несколько листов с таблицами – лимузин арендовали не слишком часто, и даже за год имен было не очень много.

Это был выстрел вслепую, который мог ни к чему не привести. Возможно, те, о ком думала Анна, вообще не имели к этой машине никакого отношения или сняли ее через подставное лицо, что тоже было вполне вероятно. Но почему бы не проверить, если это так просто?

Ей повезло даже больше, чем она ожидала…

Диана Жукова. За четыре месяца до смерти Валентины Сурковой. Соответственно, примерно за два месяца до своего исчезновения.

– Почему вас так интересует этот лимузин? – настороженно спросила Елена.

– В деле была упомянута похожая машина, но теперь я вижу, что это не она, – солгала Анна. Она не сомневалась, что рано или поздно Алексей узнает об этом разговоре. Вряд ли он купится на такой примитивный обман, но попробовать стоило. – Любопытная машина! Ее, должно быть, тяжело водить по городу?

– Очень! Поэтому у нас проблемы со сдачей этого лимузина. Все требуют к нему водителя, а мы не подбираем персонал, мы просто сдаем в аренду машины. Да и где такого водителя взять? Половина наших умельцев застрянет в первом же дворе! Так что заявок по этому лимузину очень много, мы и половины удовлетворить не можем. Думаю, будем продавать его.

– Но иногда его все-таки берут. – Анна указала на список.

– Это когда у Леши получается. Он эту горгулью водить умеет! Леша вообще водитель от Бога: он может управлять любой машиной.

Вот и найден пропавший кусочек головоломки, самый сложный и самый важный. То, что Анна узнала здесь, отвечало сразу на несколько ключевых вопросов.

Диана Жукова нигде не кричала о том, что она – содержанка, напротив, она скрывала, откуда на самом деле берутся ее деньги. А уж ее любовник был заинтересован в гласности даже меньше, чем она. Но Джеку нужны были основания, чтобы причислить ее к проституткам, он знал наверняка. Как? О таком не говорят, да и сказать бы смогли немногие.

Другое дело – если бы он увидел все своими глазами. Для кого Диана арендовала лимузин? Уж точно не для себя одной. Это очень похоже на очередное любовное приключение, с помощью которых она, стремительно поддающаяся ходу времени, удерживала при себе влиятельного спонсора. В ее понимании, в этом лимузине были только двое: она и он. Для таких, как Диана Жукова, обслуживающий персонал – это не люди, это инструменты, выполняющие определенную функцию, не более. Поэтому водитель, скрытый за зеркальной перегородкой, так и остался для нее невидимкой.

А водитель не только видел. У него, фактического владельца лимузина, была отличная возможность установить там камеры, получить и фото и видео, чтобы потом шантажировать. Но кого? Любовника? Нет – и не только потому, что он мужчина. Лирин просто не посмел бы противостоять человеку, который от проблем не только откупается, но и зарывает их в земле, если надо.

Диана – другое дело. Конечно, оставался риск, что при попытке шантажа она пожалуется любовнику, но риск этот был невелик. Ведь это она арендовала лимузин и уговорила своего спутника на такую авантюру. Как ей потом доказать, что шантаж не входил в ее планы, что она не заодно с Лириным? Да никак – шах и мат.

Он нашел Диану, он показал ей фото, он шантажировал ее. Он получил от нее деньги – скорее всего, это были те самые десять тысяч долларов. Вот почему Диана показалась своей ассистентке взволнованной, вот почему она вела себя нервно незадолго до исчезновения – ей угрожали, в ее жизнь вторглись, такого еще не случалось.

И тем не менее она наверняка была уверена, что все сводится именно к деньгам. Разве не на этом была построена ее жизнь? Все покупается, все продается. Она не ожидала двойного подвоха от и без того незаконной ситуации. А зря – Лирин похитил ее во время передачи денег, заманил подальше и забрал вместе с машиной.

Деньги… деньги тоже были лишь ресурсом, они не вызывали у него такого искреннего желания обладать ими, как у большинства людей. Скорее всего, он даже презирал их, как презирал женщину, заплатившую ему. Поэтому он и отдал всю сумму Валентине: чтобы подчеркнуть продажность, и ее, и Дианы.

Все сошлось, все стало на свои места. Сначала он испытывал себя, давая волю своей ярости, на Анастасии Поворотовой – и, скорее всего, других таких же проститутках, которых не нашли и не хватились. Потом это ему наскучило, его жажда крови возрастала, он хотел получать все больше удовольствия.

Тогда он и вышел на уровень «уважаемых женщин» – и в этом превзошел Джека-потрошителя, который, впрочем, с уже немолодых леди ночи тоже переключился на более юную, красивую и дорогую Мэри Келли. Но для нового Джека все они были на одно лицо, что он и подчеркнул, «объединив» Диану и Тину кровью и деньгами. Ну а Полина Чивкина… она наверняка была бы для него привлекательной добычей, но ею пришлось пожертвовать, чтобы завершить расследование и выйти сухим из воды. Он, работающий с машинами и знающий все в этом бизнесе, наверняка нашел бы способ отследить, когда и как она вызывала такси, и Ярослав Леско на этом фоне стал лишь случайной жертвой.

Анна не сомневалась, что теперь он будет осторожней. Он уже поиграл с полицией, больше не станет, это слишком дорого ему обошлось. Теперь он наверняка начнет охотиться в разных городах и тщательно заметать следы. Почему нет? Его график и его финансы это позволяют, а главное, этого будет требовать его природа зверя.

Он не остановится, если его не остановить. Но именно этим Анна и собиралась заняться.

Ей едва хватило выдержки, чтобы скрыть свое истинное настроение от Елены – с ней следовало оставаться мягкой и нейтральной, потому что она сейчас была глазами и ушами Алексея Лирина.

– Спасибо за откровенность, вы поступили правильно, – улыбнулась Анна. – Знаете, ваше молчание было бы хуже для вашего мужа. Когда что-то скрывают – это видно, и сразу начинаешь подозревать худшее. Но у вас совсем другая история, ваши тайны – это личное.

– Я бы не хотела повторять все это… ну… официально.

– Я постараюсь сделать так, чтобы вам и не пришлось. Я не думаю, что Алексей действительно связан с этим делом, мне просто нужно было закрыть для себя кое-какие пробелы, и я их закрыла. Теперь я могу полностью сосредоточиться на других подозреваемых.

– Спасибо вам! – обрадовалась Елена. – Знаете, мне тоже стало легче!

Анне было даже жаль ее: все, что произойдет дальше, Елена наверняка воспримет как свою вину. Но рано или поздно она смирится с этим и поймет, что так лучше для всех.

Анна вышла из офиса и снова посмотрела на лимузин. Она достала телефон, набрала номер Леона, выждала секунду и отключила вызов – столько времени хватило бы, чтобы сигнал прошел, но не хватило бы, чтобы ответить.

Он перезвонил ей мгновенно – даже раньше, чем она ожидала.

– Что это было? – недовольно поинтересовался Леон. Недовольство, впрочем, было напускным. Он наверняка был рад, что из них двоих она первой прервала молчание, иначе и быть не могло.

– Это было сдержанное обещание.

– Ты звонишь поговорить загадками, сфинкс?

– О нет, все банально донельзя. Твой брат выудил из меня обещание, что я не позвоню тебе, не заговорю и не приеду первой.

– Дима говорил с тобой?!

– В последнее время у меня больше гостей, чем хотелось бы. Я не в обиде на него, мне понятна и даже приятна его забота о тебе.

– Что он тебе наболтал? – насторожился Леон.

– Не суть важно. Целью его визита было мое обещание – и он его получил.

Как она и ожидала, Леон догадался обо всем мгновенно.

– Ты пообещала ему не говорить со мной первой, но не обещала не отвечать, если я захочу поговорить с тобой.

– Естественно.

– Детская хитрость.

– Но она ведь сработала, – указала Анна. – Если присмотреться, величайшие аферы истории строятся на детской хитрости: непонятое слово, неоговоренное условие…

– Но ты звонишь мне не ради этого.

– Нет. Мне нужна твоя помощь.

Это не было предлогом для встречи, Анна и правда не рискнула бы продолжать расследование без него, даже видя перед собой цель. В этой охоте она стала собакой, натренированной лишь находить зверя – по запаху, по следу, по его дыханию во мраке. Но она не могла загонять его на охотника, просто не была способна, она всегда здраво оценивала свои возможности.

Поэтому ей нужен был Леон – а Леону нужно было завершить все это, и все теперь оказались на своих местах.

* * *

Две полоски…

Две полоски!

Господи, как же это банально – но как идеально! Лидии казалось, что она стала героиней какой-то романтической мелодрамы, очень уж киношным был этот момент в ванной, когда она смотрела на результаты теста.

Лидия знала, что рано или поздно у нее получится, однако она не ожидала, что ее «рано» будет таким. После первого же раза! Судьба, похоже, решила сделать ей подарок – в награду за все недавние неприятности.

Оно и к лучшему, потому что Дима и после первого раза вел себя как соблазненная школьница: краснел и заикался. Хорошо хоть плакать не пошел! Лидия не сомневалась, что при должных усилиях ей удастся затащить его в постель и второй, и третий раз, но это постоянное преодоление его надуманной верности жене раздражало. Теперь же она могла расслабиться: у нее получилось, ребенок уже есть, и все отныне будет по-другому.

Она хотела побыстрее сказать об этом Леону. После того как завершилось расследование, он угомонился, но он стал сонным, как будто безжизненным, и он по-прежнему не касался ее… Так, стоп, а не будет ли это проблемой?

Радость Лидии, только что такая яркая, чуть померкла. У них с Леоном слишком давно не было секса, если она сейчас хоть слово скажет о своей беременности, все станет очевидным. Нужно срочно прятать тест на беременность, упаковку, чеки из аптеки! Сначала ей нужно было соблазнить собственного мужа, – как бы глупо это ни звучало, – а только потом объявлять ему о беременности. Причем, чтобы сроки совпали, нужно было заняться этим немедленно.

Она завернула тест и упаковку в туалетную бумагу, выбросила и только после этого вышла из ванной. У Леона был выходной на работе, он собирался весь день провести дома, все шло идеально, судьба продолжала ей покровительствовать. Теперь нужно лишь постараться, и ее марафон по сохранению семьи закончится здесь и сейчас – победой и над Леоном, и над его страшненькой любовницей с синими волосами.

Вот только очень скоро Лидия обнаружила, что удача не так верна ей, как хотелось бы. Когда она вышла из ванной, Леон уже стоял в прихожей.

– Ты куда? – поразилась она, совершенно позабыв о своих планах.

– Мне нужно уехать, – ответил Леон, окинув ее равнодушным взглядом.

– Ты же собирался сегодня быть дома!

– Появились новые обстоятельства.

Его безразличие к ней, его холодность, его спешка… Он не ответил Лидии, куда едет, но догадаться было несложно.

– Ты к ней, да?

– Это по работе.

– По какой еще работе? – нахмурилась Лидия. – Хочешь врать, так хоть ври красиво! Подумать только… Она позвала тебя, поманила пальчиком, и ты, как послушный песик, тут же бежишь к ней! «Да, хозяйка, я к вашим услугам!»

– Не говори о том, чего не знаешь, – посоветовал Леон.

Он не был задет, и это бесило Лидию еще больше. Значит, она стала ему настолько безразлична, что даже откровенное хамство с ее стороны он пропускал мимо ушей. Кого вообще интересует, что там болтает посторонняя тетка, по странному стечению обстоятельств оказавшаяся в его квартире?

– У вас с ней никогда не было никакой работы, и даже та дурацкая пародия на расследование закончилась!

– Лида, угомонись.

– Нет!

– Тогда продолжай психовать, если тебе так легче.

– Я поеду с тобой!

– Исключено.

– Тогда я поеду за тобой!

Он наконец повернулся к ней и посмотрел ей в глаза.

– Не смей. Оставайся дома и делай то, что и хотела. Я скоро вернусь.

Он умел приказывать. Леон делал это так редко, что Лидия порой забывала, как меняется его голос, каким ледяным становится взгляд. Но он напоминал ей – и она мгновенно смущалась. Не от любви или природной скромности, просто было в нем что-то такое, что пугало ее, слишком уж непонятным оно казалось.

Обычно оно спало, скрываясь за его апатией, но в такие моменты просыпалось – и Лидия уже знала, что не рискнет преследовать его.

Он ушел, а она осталась. Плакать не хотелось – хотелось вопить от злости, а еще хотелось напиться, но – нельзя, уже нельзя. Потому что внутри ее был ребенок, который должен был стать ее главным козырем против этого упрямца.

Сейчас, когда Леон снова ушел к своей любовнице, Лидия с предельной четкостью понимала: она его не любит, да и никогда не любила. Но желание отомстить ему было гораздо сильнее, чем любовь. За что отомстить? Да за то, что унизил ее, предпочтя ей другую женщину, за потраченное на него время, за эту его непробиваемую свободу – причин хватало. Лидия пока не могла точно сказать, к чему именно она идет, чего хочет. Но ее желания на ближайшее время были четкими и ясными: забрать Леона у этой девочки-фрика, привязать его к себе, а потом все равно бросить, но уже на своих условиях.

* * *

Они не договаривались, что будут обсуждать, что – нет, но Леону казалось, что договорились. По идее, Анна должна была хотя бы намеком, легкой шуткой упрекнуть его за напрасную веру в виновность Михаила Жакова – и ему было бы неприятно даже это. Но она просто не касалась того дела, как и нелепой ссоры между ними. Она делала вид, что ничего не случилось, что они мирно расстались только вчера, а сегодня продолжили расследование. Не похоже, что смакование его ошибок и своей победы могло доставить ей хоть какое-то удовольствие.

Да и какой победы? С этим делом по-прежнему все было неясно.

Анна рассказала ему свою версию и то, что узнала от Елены Лириной. Спорить с ней было очень сложно, она все выстроила идеально, вот только…

– Поверить не могу, что мы сразу не поняли, что это он, – признал Леон.

– Мы и сейчас не можем быть уверены на сто процентов, что это он.

– Да понятно, но… в какой-то момент мы ведь вообще его не подозревали, правильно? Он стоял прямо перед нами и сумел обмануть меня, тебя… Мне казалось, что я узнаю его, как только взгляну ему в глаза.

– Наивно и неоправданно пафосно.

– Ты думаешь? Когда я работал следователем, я мог определить, убийца передо мной или нет, по одному взгляду на человека, а потом только собирать доказательства.

– Потому что ты смотрел на обычных убийц, вернее, на обычных людей, – напомнила Анна. – В мире обычных людей убийство противоестественно. Часто оно совершается под властью ярости, которая потом отступает и вмешивается сожаление. Это отражается во взгляде – и взгляд выдает. Но Джек – из другой породы. Для него убийство так естественно, что покой в его глазах – это не игра, это его нормальное состояние. У него другая норма, понимаешь?

– Да уж, и эта норма ему нехило помогает! Настоящий Джек-потрошитель остался безнаказанным…

– Не только из-за своей гениальности, уж поверь мне. Не нужно забывать, что только-только завершался девятнадцатый век. Методы расследования уголовных дел прошли определенную эволюцию, и очень важную, но они были далеки от того, чем мы обладаем сегодня. Даже так, следственная группа, работавшая над делом Джека, не пользовалась всеми возможностями своего времени. Представь: нет заключений экспертов, нет отпечатков пальцев. Фото? Фото уже были. Но как они использовались? Какие-то невнятные, фрагментарные снимки трупов – и только. Месту преступления не уделялось должного внимания, уликам – тоже, не все свидетели считались достаточно важными. Зато знаешь, до чего додумались? Снимали крупным планом глаза жертв, чтобы посмотреть, не отпечаталось ли на сетчатке изображение убийцы. Все это сослужило Джеку добрую службу и обеспечило ему свободу так же, как его собственные усилия. Но сегодня – другое время, это уже не тот Джек, и его преследуем мы, а не полиция девятнадцатого века.

– И зачем я вообще пытаюсь с тобой спорить, если меня в итоге все равно задавят фактами?

Он не был раздражен – он понимал, что это и не спор на самом деле. Анна не пыталась во что бы то нистало переубедить его, она всего лишь хотела его поддержать.

Однако ему по-прежнему было сложно думать об Алексее Лирине как о том самом убийце. Леон видел за свою жизнь немало убийц, и Лирин был предельно далек от них всех. Да и потом, его сто раз проверяла полиция!

– Он стоял у всех на виду – и все равно остался незамеченным?

– Ты упрямишься, – мягко указала Анна.

– А что делать? Джек, как ты его называешь, не мог находиться так близко!

Она задумалась, отвернулась к окну, но ее молчание все равно не было тяжелым.

Они встретились в городе, где Анна рассказала ему правду. Она была уверена, что у Алексея Лирина есть дом, вот только где он? На нем ничего не числилось, все имущество семьи было зарегистрировано на жену. Простого запроса в Интернет тут не хватит! Оставалось надеяться лишь на возможности полиции.

И Леон, даже не веря ей до конца, помог. Через знакомых он выяснил, что на покойных родителей Лирина, помимо сгоревшего дома, был оформлен и небольшой домик в деревне. А теперь он как будто исчез – формально он не принадлежал никому, его словно и не было.

Это оказалось достаточно подозрительно, чтобы отправиться туда.

– Ты знаешь, кто такой Чарльз Кросс? – спросила Анна после долгого молчания.

– Журналист, – буркнул Леон.

– Что?.. Нет, не этот Чарльз Кросс!

– Да я как-то сообразил уже, что не этот, у тебя ведь сейчас все к Джеку сводится. Кем он был? Подозреваемым?

– Нет, он был свидетелем, и это проблема.

– С чего это?

– Чарльз Кросс нашел первую жертву – Мэри Энн Николз. Но вот ведь какое дело… Он не то чтобы нашел ее и закричал, позвал полицию, впал в панику. Нет, его рядом с телом увидел второй свидетель, и только тогда Кросс сказал, что нашел ее. Так, конечно же, поступил бы добропорядочный свидетель – но так бы поступил и убийца, согласись.

– Соглашусь, – кивнул Леон. – А еще соглашусь с тем, что это никак не дает повода подозревать его.

– Да, полиция и не подозревала. Но посмотри, как много любопытного было в этом джентльмене. – Анна начала загибать пальцы. – Он при первом допросе назвал не свою настоящую фамилию. Кросс – фамилия его отчима, которую он так и не принял. Его отчим был полицейским, что давало Чарльзу свободный доступ к информации о полиции, методах расследования, патрулях и так далее. Сам он работал извозчиком, возил товары, и среди его клиентов нередко были мясные лавки.

Он не перебивал ее, а она не пускалась в слишком детальные объяснения, однако Леону это было и не нужно. Что тут объяснять? Работая с мясниками, Чарльз Кросс мог изучить, как разделываются тела. А если бы полицейский патруль застал его заляпанным кровью, он бы легко это объяснил – джентльмены, я просто грузил свежее мясо!

– Еще нужно отметить, что Джек-потрошитель убивал только ночью, ранним утром или по выходным, – продолжила Анна. – Уже тогда следователи догадались, что это признак постоянной работы – утро работающего человека тогда было гораздо более ранним, чем в наше время.

– Он мог убивать до работы?

– Или после, или даже во время. Рабочий маршрут, по которому ездил Чарльз Кросс, неким непостижимым образом совпадал с местами канонических убийств. Единственным исключением стала смерть Элизабет Страйд, но я рассказывала тебе, как много там было странностей. Зато в его маршрут попадала смерть Марты Тэбрем – с ее тридцатью девятью ударами ножом и гораздо большим сходством с жертвами Потрошителя, чем у Страйд.

И снова он понял ее. Если убийцей действительно был Чарльз Кросс, это объясняло мистическую способность Джека-потрошителя просто испаряться с улиц. Он никуда не исчезал, он все это время оставался на виду. Просто из демонического убийцы он превращался в угрюмого извозчика, мимо которого проходила полиция. Он был к месту на улицах Лондона, он был частью пейзажа.

Но все убийцы порой допускают ошибку – и он допустил ее с Мэри Энн Николз, как Алексей Лирин, возможно, допустил ошибку в убийстве Тины. Вот только ошибка Чарльза Кросса осталась незамеченной, он сделал выводы и больше не попадался. А Лирин?..

– Слушай, если в деле этого Чарльза Кросса все было так очевидно, почему его не поймали? – поразился Леон. – Или хотя бы не сделали подозреваемым номер один?

– Сейчас, сто тридцать лет спустя, уже сложно сказать. Возможно, потому, что у него были связи в полиции. Возможно, потому, что убийство Мэри Энн Николз стало первым из пяти канонических убийств. Не забывай, на тот момент еще не было никакого Джека, не было демона-легенды, и расследование велось не так усердно и не теми силами. А возможно, потому, что многие факты о Кроссе стали известны позже, когда это перестало быть важным. Для нас это уже не так существенно. Был Чарльз Кросс Джеком или нет – мы не узнаем никогда. Я упомянула его не для этого. Я просто хотела показать, что иногда очевидные подозреваемые упускаются. Не мы в этом первые, не мы последние. В нашем случае была причина… Но, думаю, рано или поздно ты или я вернулись бы к Лирину.

– Почему ты в этом уверена?

– Потому что он подставил Жакова вскоре после того, как мы с тобой встретились с ним, – напомнила Анна. – Хотя нет, «подставил» – неправильное слово. Жаков не невиновен, думаю, Полину убил именно он. А вот Лирин сделал все, чтобы это стало возможным.

– В периоды просветления Жаков очень умен.

– В периоды просветления Жаков не хочет убивать. Серийные убийцы делятся на организованных и неорганизованных. Жаков, даже будь он серийным убийцей, был бы неорганизованным, стихийным. Но Лирин другой, и нам нужно спешить.

– Почему? С чего вдруг спешка? С Жаковым у него все получилось идеально, он сейчас должен быть спокоен, – указал Леон.

– Он-то спокоен, но ровно до тех пор, пока его фиктивная жена не признается ему в нашем разговоре. А она признается, уж поверь мне.

– Потому что хребта нет?

– Потому что ее хребет – это он. Елена сама по себе – неплохой человек, но она полностью зависит от него. Он пришел в ее жизнь, когда она была на грани, и удержал ее. Не от доброты душевной, а чтобы позже использовать. Они – паразит и носитель, которые срослись так плотно, что никто их уже не разделит. Она не привыкла к самостоятельным решениям, она признается ему, даже если он не будет ее спрашивать.

– Но он ведь не убьет ее?

– Не думаю. По крайней мере, не сразу. Сначала он бросится заметать следы, а только потом примется за Елену. Но добраться до нее он не успеет, потому что для него все закончится.

Закончится – если они найдут в его домике хоть какие-то доказательства. Потому что версия Анны, какой бы идеальной она ни была, ничего не значила бы для полиции. Как, пожалуй, не значили все улики против Чарльза Кросса – они были слишком косвенными и надежно скрытыми.

Так что их ожидал долгий путь: проверить дом, отыскать улики, потом через Диму устроить, чтобы туда пожаловали следователи с ордером, и только тогда это будет законным. И все же они теперь знали имя, их Джек не был больше безликой тенью, и им нужно было успеть – до следующей жертвы.


Глава 14
Кэтрин Эддоус

Отправляясь туда, они давали зверю шанс и даже, в некотором смысле, право напасть на них, Анна прекрасно это понимала. В других обстоятельствах он бы держался от них подальше: она, пусть и женщина, никак не тянула на проститутку, Леон и вовсе должен был испугать его. Они бы не стали случайными жертвами, как несчастный Ярослав Леско, убийцы такого уровня видят свою породу и стараются лишний раз не пересекаться с ней.

Однако теперь они провоцировали, отправляясь на его территорию, в его логово. Зверь, загнанный в угол, нападает, а они загоняли его все дальше.

– Ты нервничаешь, – тихо заметил Леон. – Не припомню такого. Наши дела настолько плохи?

– Скажем так, когда играешь с огнем и при этом подкладываешь все больше дров, есть повод задуматься. Что, так сильно заметно, что я нервничаю?

– Нет. Но я вижу.

Это было любопытно. Она и правда нервничала – не настолько, чтобы потерять над собой контроль, от этого Анна была далека. Однако сердце билось в груди быстрее, чем обычно, и ощутимо побаливала рука, хотя никакого дождя на сегодня не обещали. Но дождь не всегда нужен, от нервов такое бывает…

И все же она знала, что не всякий наблюдатель заметил бы перемену ее настроения. Да она годы посвятила тому, чтобы это не было заметно! Получается, все то время, пока она изучала Леона, он изучал ее. Интересно, как далеко он продвинулся?

Впрочем, у нее было огромное преимущество – откровенность его брата, которая очень многое объясняла. Когда Леон приехал за ней, он успокоился, он больше не спрашивал о разговоре с Дмитрием. Должно быть, решил со всем разобраться сам, это и правда было их семейное дело, а у нее сейчас появились заботы поважнее.

Дом, который мог принадлежать Алексею Лирину, а мог не принадлежать никому, располагался не слишком далеко от города – и близко к шоссе, на котором позже нашли машину Дианы Жуковой. Он не прятался за расстоянием, зато прятался за плохими дорогами, глухими лесами и общим запустением. Деревня не умерла, но современных или хотя бы хорошо отремонтированных домов здесь не было. По одну сторону от нужной им хижины стоял полуразвалившийся, обгоревший дом, по другую раскинулся захламленный каким-то мусором двор, возле которого, судя по траве перед воротами, давно уже не останавливались машины.

А вот домик Лирина определенно не пустовал, но при этом выглядел странно. Территория по обе стороны ворот была расчищена, Алексей сделал все, чтобы сюда можно было загнать автомобиль. Но в остальном ни за двором, ни за домом он не ухаживал: все вокруг поросло травой и потерявшими форму кустами, окна были заколочены досками, на двери висел массивный замок, завернутый в целлофан от сырости.

– Думаешь, это здесь? – засомневался Леон. – Прямо посреди деревни?

– Я думаю, что здесь он вполне может бывать, остальное лучше не угадывать, а пойти и проверить.

Они обошли вокруг дома, но нигде не было ни одной щели, позволяющей заглянуть внутрь. Анна то и дело оглядывалась по сторонам, однако во дворе с развалившимся зданием никого не было, а из захламленного двора их вряд ли увидели бы через горы мусора.

Да и не только их. Тут было тихо, пусто, тут никто не смотрел и не задавал лишних вопросов. Если бы сюда, например, прибыла Валентина Суркова, согласившаяся на операцию, этого бы никто не заметил.

Анна не представляла, как попасть внутрь так, чтобы не оставить следов, а вот Леон над этим даже не задумывался. Закончив осмотр дома, он подобрал с земли проржавевший топор и без особого труда отогнул одну из досок на окне.

– Очень незаметно, – фыркнула Анна.

– Тут нужно делать или очень незаметно, или совсем заметно, а не вышибать стену и прикрывать дыру картиной. Очень незаметно у нас не получится – навыков взломщиков не хватает. Тогда будем делать так, чтобы получилось совсем заметно, будто нас это и не волновало.

– Как сделал бы это бродяга, искавший место для ночлега?

– Именно.

Что ж, неплохо. Они могли осмотреть все внутри, потом устроить небольшой показательный погром и даже забрать что-нибудь ценное, если бы таковое нашлось в доме. Вряд ли это обмануло бы Лирина, но попробовать стоило.

Анна знала, что они сразу поймут, ошиблись они в своем предположении об этом доме или нет, и не прогадала. Если бы дом был откровенно заброшенным, с гнилыми досками вместо мебели и сантиметровым слоем пыли на полу, можно было бы сразу уходить.

Но вместо разрухи они увидели крепкий дом, да еще с относительно свежим ремонтом, однако ремонт этот делался не ради красоты, а ради практичности: чтобы не рушились стены, не проламывались доски пола. В остальном же это было невзрачное жилище, рассчитанное на одного человека. А главное, здесь не было совершенно ничего подозрительного.

Обычная мебель, обычные вещи – от вешалки в прихожей до зубной щетки возле умывальника. Все в порядке, но не в стерильности, как и бывает в обычных домах. Анна и не ожидала, что они мгновенно обнаружат моря крови и фотографии всех жертв. Но что-то же должно быть! Время истекает, и если они ничего не найдут, Лирин сбежит, его даже искать не будут. А убивать он не прекратит – это не в его власти.

Поэтому они должны найти улики, иначе его новые жертвы будут и на их совести.

– Зря мы, похоже, не начали с полиции, – указал Леон, рассматривая грубо сколоченные книжные полки.

– На полицию не было времени. Ты знаешь, что никаких связей твоего брата не хватило бы, чтобы собрать группу и получить ордер так быстро. И это при условии, что он согласился бы нам помогать: он, как и ты раньше, убежден, что преступник уже схвачен.

– Это все понятно, но полицейские эксперты нашли бы тут то, что в жизни не найдем мы: следы ДНК, например…

– В деле Кэтрин Эддоус тоже было ДНК, и кому это помогло? – проворчала Анна.

– Ты во всех ситуациях занимательные факты о маньяках приводишь?

– Нет, преимущественно когда нахожусь в логове маньяка.

– Справедливо. Но разве в те времена был тест ДНК?

– Смеешься, что ли? Отпечатки пальцев не использовали, а с ДНК уже игрались? Нет, это сделали позже. После Кэтрин Эддоус осталась шаль – предположительно, ее забрал с места убийства один из полицейских, чтобы подарить жене.

– Какой замечательный супруг, – усмехнулся Леон.

– Ага, все в дом. Но не суть. Позже эта шаль нашлась в анналах истории, ее изучили и обнаружили на ней ДНК, совпадавшую с ДНК потомков одного из подозреваемых.

– Ничего себе, озадачились! Ну и кто это был?

– Аарон Косминский, – пояснила Анна. – Личность не слишком приятная, агрессивная и опасная. Однако на роль тихого убийцы он никак не подходил – я читала отчеты детективов того времени о нем. Откуда взялась ДНК на шали? Да очень просто: Кэтрин Эддоус была проституткой, она и Косминский жили в одном районе. Шансы того, что они пересекались, причем не из-за убийства, крайне высоки.

Она знала, что Леон догадается. Он мгновенно понимал такие намеки, и Анне это нравилось, хотя она не призналась бы ему; это была одна из тех связей между ними, которые приводили в ужас Дмитрия Аграновского.

– Здесь ДНК нам тоже дало бы не так уж много, – задумчиво произнес Леон. – Учитывая, что Тина была проституткой… Он просто сказал бы, что приводил ее сюда как клиент.

– Именно. «Каюсь, грешен, плохой муж, но никого не убивал». Поэтому нам нужна не просто ДНК, не какой-нибудь волосок, который мог появиться тут как угодно. Нам нужна ее кровь.

Но крови тут не было. Дом не был стерильным – однако он был вполне чистым и опрятным, особенно для жилища холостяка. Нет, их Джек не попался бы так легко, он не доверился бы заколоченным окнам и навесному замку. Этот дом – тоже препятствие на пути тех, кто придет охотиться на него, маскировка и не более того.

– Пора в подвал, – объявила Анна.

– С чего ты взяла, что он тут вообще есть?

– Он в таких домах всегда есть.

Люк в подвал и правда нашелся, но не в прихожей или на кухне, как следовало бы ожидать, а в единственной комнате. Похоже, Лирин переделал его, переместил и обновил, и это было неплохим подтверждением теории Анны.

Люк открывался свободно, за ним начинались новые деревянные ступеньки.

– Тут замка нет, – отметил Леон. – Не слишком похоже на секретное хранилище.

– Замок вызывал бы лишние подозрения. Во всем, что он делает, он не демонстративен, он хочет, чтобы его дом казался обычным, нормальным.

– Возможно, он такой и есть.

– Это вряд ли.

Чем больше времени они проводили здесь, тем сильнее становилась уверенность Анны: да, это оно, ошибки быть не может. Лирин живет здесь, его убийства слишком масштабны, в них он превзошел Джека, однако для таких убийств необходимы определенные инструменты, которые необходимо где-то хранить.

Они спускались вниз, пока не включая свет, подсвечивая себе путь фонарями мобильных. Анна опасалась, что здесь будет сигнализация, однако нужных проводов она нигде не видела. Из подвала шел застоявшийся воздух, вентиляция здесь оказалась слабовата, зато сырости не было – хотя должна была появиться.

– Знаешь, а ведь это место чем-то похоже на твой дом, – задумчиво произнес Леон. – Далеко, выглядит невзрачно…

– Это самая обычная нора или, если угодно, убежище. Не я до этого додумалась первой и уж точно не Лирин.

– И ты сразу подумала, что что-то важное под землей. Значит?..

Он остановился и обернулся, чтобы посмотреть на нее. Анна улыбнулась.

– А ты всерьез верил, что я живу вот прямо в том доме-развалюхе?

– Но зачем тебе нора как у серийного убийцы? Для понимания?

– Для безопасности, – отрезала Анна.

Она не хотела больше говорить об этом, и Леон, кажется, понял. Сейчас им нужно было сосредоточить все внимание на доме Лирина.

Подвал был таким же банальным, как и комната наверху – но иначе и не могло быть, поэтому Лирин и не оставил на люке замка. Он прячется не за запорами, а за масками, и масок у него много.

Подвал был просторным, хотя темным и явно нежилым. Тут царил поразительный для деревни порядок, все лежало точно на своих местах: садовые инструменты – в одном углу, ящики с какими-то банками и склянками – в другом, старый шкаф – у стены… Но именно этим порядком Лирин и выдавал себя. Зачем ему столько новых садовых инструментов, если сад в запустении? Зачем ему весь этот хлам для закаток, если он живет один? Нет, он создал эдакий натюрморт для случайных гостей, на самом деле это его территория.

Анна снова вспомнила Кэтрин Эддоус. Когда Джек развлекался со своей четвертой жертвой, его спугнули – на улицах царило непривычное оживление из-за смерти Элизабет Страйд часом ранее. Он вынужден был бросить все и бежать, найти удалось только обрывок мясницкого фартука, но уже это многое объясняло.

Его убийства были кровавыми, и фартук оказался удобен. Об него можно было вытереть нож и руки, а потом скрыть это длинным плащом, надвинуть шляпу на лицо, опустить голову пониже и стать невидимым, одним из многих на улицах. Джек-потрошитель сделал все, чтобы ему было просто и удобно. Чем Алексей Лирин лучше или хуже? Это его святая святых, здесь все подчинено главному развлечению его жизни.

Поэтому Анна направилась к пыльным склянкам, чтобы осмотреть их, не касаясь. И не зря – в тех, что стояли подальше, обнаружились мутные жидкости и порошки. Здесь не было ни этикеток, ни подписей, не было даже запахов – их надежно скрывали крышки. Но бледный свет фонарика показывал, что непонятных веществ в этом подвале хватало.

Леон, подойдя ближе, тоже заметил их.

– Что за оно? – нахмурился он.

– Если бы сюда пришли посторонние, Лирин сказал бы, что забродивший рассол или что-то вроде того.

– А что обнаружили бы эксперты?

– Думаю, лекарства, помогающие провести смертельную операцию, после которой пациентке предстояло прожить еще несколько часов.

– Но где? – Леон огляделся по сторонам. – Не на полу же при лучине!

– Пока не знаю. Отодвинь, пожалуйста, вон тот шкаф… хотя нет, он не стал бы его двигать, слишком долго и утомительно. Надо проверить, что внутри.

– При чем здесь шкаф?

– При том, что тут больше инструментов, чем в магазине «Начинающий садовод», – пояснила Анна. – На многих из них земля, они не совсем новые. А наверху не копали уже лет сто.

Старый шкаф, сделанный, похоже, из добротного дуба, изнутри был завешан непонятной ветошью, которую Анна без сомнений отбросила в сторону. Она осмотрела заднюю панель шкафа – простукивать не было смысла, дерево при любых обстоятельствах издавало бы гулкий звук. Нет, нужно помнить о том, что ему должно быть удобно… Вот он одной рукой держит потерявшую сознание или вырывающуюся жертву. Получается, у него в распоряжении остается только одна рука, и действовать надо быстро. Что бы он сделал?

Просветив шкаф фонариком, она нашла то, что искала: пружинный замок. Нажимаешь на него – и безупречно плоская панель чуть приоткрывается, а дальше несложно открыть ее еще шире.

– Ничего себе! – присвистнул Леон. – Похоже, он тут обосновался давно и надолго!

– У него было время на подготовку. Такие, как он, не действуют опрометчиво.

За панелью скрывался выход в тоннель – узкий, но при этом аккуратный и хорошо укрепленный. Лирин не просто выкопал тут себе крысиный лаз, он обустроил полноценный коридор – с проводами под потолком и лампочками, висящими друг от друга на равном расстоянии. Вот только куда этот коридор вел? Они сейчас находились у границы подвала, а значит, и дома Лирина. Не мог же он тут лабиринт под деревней выкопать! Он не строитель, он механик, а еще он один. У него не хватило бы ни знаний, ни сил, чтобы сделать себе полноценное безопасное убежище, он должен был использовать что-то как основу.

Им нужно было проверить, и на сей раз Анна пошла первой. Она точно знала, что впереди Лирина нет, и ей было спокойней, если за спиной у нее оставался Леон, а не пустота.

Тоннель оказался на удивление длинным – около десяти метров, и это поражало, у Лирина ушел бы на это не один год, если учитывать, что он вряд ли мог работать зимой. Получается, он давно уже поддался своей природе и много лет готовился к тому, что позволил себе только сейчас.

Наконец тоннель закончился, уперся в металлическую дверь. Ее бы они не взломали – но это оказалось и не нужно: на вбитом в стену гвозде висели ключи. Эта дверь предназначалась, чтобы удержать кого-то внутри, а не снаружи.

Анна взяла ключи правой рукой, той, что в перчатке, чтобы не оставлять отпечатков, и отперла замки. Леон не останавливал ее; он, скорее всего, понимал, что это очень плохая идея – как понимал и то, что останавливаться на полпути нельзя.

За дверью скрывалось просторное помещение – подвал, равный по размеру тому, из которого они только что пришли. И Анна наконец поняла, где они находятся.

– Мы под тем полуразвалившимся домом!

Лирин наверняка быстро сообразил, что хозяева в ту развалюху больше не вернутся, а может, и вовсе выкупил у них этот набор досок. Он довел дом до такого состояния, что даже бомжам не захотелось бы лезть в него, частично сжег – и вот уже кажется, что это самые обычные руины, в которых вход в подвал надежно завален.

Но сам подвал цел – он большой, надежный, он прослужит еще долго. Он и стал той основой, в которой нуждался Лирин.

Он обустроил здесь и камеру, и рабочий кабинет. Зал разделяли на части железные решетки. По одну сторону от них располагалась металлическая койка, окруженная вбитыми в стены цепями, по другую – большой стол с подвешенными над ним лампами.

Операционный стол, или то, что служило ему заменой.

В воздухе пахло гнилью и отходами, в клетке и на столе сохранились следы крови и пряди волос, чуть поодаль стояли банки, заполненные мутной жидкостью. Лирин прекрасно понимал, что все это он скрыть не сумеет, поэтому не мельтешил. Если бы кто-то нашел подвал, его бы все равно разоблачили, так зачем дергаться? Нет, он все обустроил так, как ему удобно.

И вот подвал нашли.

Леон подошел ближе к металлическим прутьям, заглянул за них и поморщился:

– Похоже, тут он и держал Диану целый месяц после ее исчезновения.

Анна лишь кивнула, ей не хотелось даже представлять, что чувствовала женщина, заточенная здесь на целый месяц. Тьма, тишина, пустота – но только если его нет рядом. А когда появляется он, становится только хуже. Постепенно прошлое забывается, чувство реальности стирается, и кажется, что весь мир принадлежит ему.

Не важно, какой была Диана Жукова – жестокой, поверхностной, грешной. Лирин точно не имел права ее судить! Да и не важно, какими были другие его жертвы. Никто и никогда не заслуживает такой участи, на которую он их обрек.

Вот поэтому Анна отдала все, чтобы изучать таких существ, поэтому рискнула многим, чтобы их остановить.

С Лириным все уже сложилось, ее теория подтвердилась, оставались только формальности – и он будет заточен навсегда. И все же Анну не покидало чувство, что здесь что-то не так.

Они слишком легко попали в этот подвал – его святая святых. Мог ли Лирин, создававший идеальные картины преступления, быть так беспечен? Или, может, беспечны были они, когда поверили, что превзошли его?..

– Выключи свет! – поспешно велела Анна.

Вряд ли Леон понял причину ее беспокойства, однако соображал он быстро и достаточно доверял ей, чтобы подчиниться. Он закрыл фонарик ладонью, Анна сделала то же самое, и они погрузились во тьму.

Однако эта тьма не была кромешной. Когда глаза адаптировались после резкого исчезновения света, Анна обнаружила то, что больше всего боялась увидеть – маленькую красную лампочку, скрытую среди инструментов.

– Дьявол, – процедила она сквозь сжатые зубы. – Уходим, быстро!

– В чем он нас провел?

– Камера наблюдения! Уверена, прямого!

Алексей Лирин не доверял замкам – но он доверял своим глазам. Он наблюдал за своим убежищем, чтобы быть уверенным: там не подготовят западню, можно везти новую жертву. Скорее всего, камеры были установлены по всему дому, не только в его норе. Получается, он уже знает о том, что они здесь, даже если предполагаемая жена ему ничего не рассказала.

И он, конечно же, помнит, кто они такие, он сделает правильные выводы. Их единственное преимущество было в том, что он, вероятнее всего, в Москве. Хотя… если он увидел их сразу, когда они подъехали к дому, у него хватило бы времени, чтобы добраться сюда. Только что он сделает? Нападет или сбежит?

Они не могли допустить прямое столкновение. Да, их двое, а он один, да и Леон наверняка сильнее его. Но это ничего не значит, пока они на его территории. Поэтому им нужно было выбраться из подвала и из дома, закрыться в своей машине, отъехать от деревни, снова стать для него невидимыми и уже тогда решать, как быть дальше.

Они пересекли тоннель за минуту, вернулись в подвал под домом Лирина, но там никого не было. Анна почти поверила, что у них все получится, даже несмотря на эту глупую ошибку, – и напрасно. Судьба не прощает ошибок.

Они поспешили подняться наверх: Леон шел первым, она – сразу за ним, узкая лестница не позволяла им двигаться рядом. Поэтому Анна не видела, что именно там случилось. Она только слышала странный свист, заметила, как Леон, только что выбиравшийся из люка, вздрогнул всем телом и начал отступать.

Дальше все происходило за секунды, которые для Анны замерли, как в замедленной съемке, и показались вечностью. Она видела, как Леон оборачивается, видела странный тонкий прут, торчащий из нижней части его груди, и расползающееся вокруг этого прута алое пятно, видела первые капли крови, скользнувшие по его губам, видела его глаза – шокированные, злые от того, что кто-то так подло превзошел его.

А потом секунды закончились, и время вернуло свой прежний ход. Леон упал вниз с лестницы, обратно в подвал, и она не смогла удержать его. Анне отчаянно хотелось броситься за ним, помочь, убедиться, что он хотя бы жив – сама мысль о том, что он может погибнуть, наполняла ее сердце звериным ужасом.

Но именно из-за Леона она не могла поддаться. Ее мозг, натренированный сотнями книг и историй преступлений, даже на грани паники работал не хуже компьютера, анализируя все возможные ситуации. Если она побежит вниз, Лирин спустится за ней, и все трое будут отрезаны от мира. Леон ранен, он ничего сейчас не сможет, и все зависит от нее. Поэтому она должна была отвлечь Лирина, давая Леону шанс выбраться или хотя бы позвать на помощь.

Собрав всю силу воли, что у нее оставалась, Анна двинулась не вниз, а вверх.

Оказалось, что Лирин не стрелял в Леона. Он просто установил наверху ловушку – пружинный механизм, спустивший три дротика с деревянными ручками и металлическими наконечниками. Два из них попали в пол и в стену, но один угодил точно в цель.

Алексей Лирин, впрочем, тоже был в комнате. Он стоял, прислонившись к стене, и наблюдал за люком. Маски были сброшены, и на Анну смотрел не тот человек, которого она видела при первой встрече. Да вообще не человек! В нем все осталось прежним – и вместе с тем все изменилось. Осанка, выражение лица, его взгляд… особенно взгляд.

Анна не впервые смотрела в глаза безумия, но впервые – без слез.

– Надо же, еще одна крыска вылезла, – усмехнулся Лирин.

– Не ломай комедию, ты знал, что мы оба там.

– О, а крыска с язычком!

Она знала, что раздражает его. Его злили все женщины, а те, что смели считать себя равными ему, – особенно. Однако Анне нужны были его гнев и злость, они затуманивали его разум.

– Дротики? – Она кивнула на стену. – Какое Средневековье!

– Ну, кишки твоему дружку такой дротик пробуравил неплохо, так что не все старые традиции так уж плохи.

– Неужели? Или это просто показатель того, что ты не можешь придумать ничего нового?

Ей нужно было больше его ярости, чтобы он сосредоточил на ней все свое внимание и хотя бы ненадолго позабыл о Леоне. Лирин умен, если он останется спокоен, он сообразит, что правильнее всего сейчас спуститься вниз и добить Леона, сильного, хотя и раненого мужчину, а потом уже развлекаться с женщиной.

Поэтому она должна была стать для него всем миром. Это гарантировало ей долгую и мучительную смерть, если бы Лирин все-таки поймал ее. Но Анна готова была рискнуть, чтобы спасти Леона, дать шанс ему – и самой себе.

Никто из жертв Джека-потрошителя не выжил. Но наступил новый век – и многое могло измениться.

* * *

Дмитрий Аграновский уже и не помнил, когда последний раз общался с Сергеем Аркадьевичем Пыреевым. Они не ссорились, и все же доктор Пыреев был живым воплощением всего, что Дмитрий хотел бы навсегда оставить в прошлом. Еще недавно он был уверен, что у них больше не будет причин видеться, а теперь вот сам назначил встречу.

Пыреев легко согласился, и скоро они уже сидели в кафе при клинике, в которой работал психотерапевт.

– Зачем вы их свели? – спросил Дмитрий, когда с формальными приветствиями было покончено. Он был не в том настроении, чтобы тратить время на любезности.

Сергей Аркадьевич, к его чести, не стал изображать удивление и спрашивать, о ком речь.

– Я никого не сводил. Не представляй это так, будто я начал названивать Леону и настаивать, чтобы он познакомился с ней. Он пришел ко мне и попросил о помощи. Я предоставил ему единственную помощь, которую мог.

– Познакомив его с сумасшедшей?

– Дима, прошу, выбирай слова. Во-первых, Анна Солари не сумасшедшая, это мое профессиональное мнение. Во-вторых, она мне дорога, я знаю ее дольше, чем тебя и Леона, и, если ты намерен ее оскорблять, нам лучше разойтись сейчас.

Выбирать слова было не так уж просто – после всего, что Дмитрий узнал сегодня. Ему позвонила Лидия; она, рыдая в трубку, сообщила, что Леон снова бросил все и уехал, когда Анна Солари позвала его.

Дмитрий раскаивался за то, что случилось между ним и Лидией. В то же время ему сложно было обманывать себя, продолжая верить, что он ничего не чувствует к ней. Приходилось признать: он влюблен в жену собственного брата. И единственным правильным поступком было сохранение двух семей: его и своей. Он не мог допустить, чтобы Леон и дальше пренебрегал ею!

Говорить с Леоном было бесполезно, с Анной, как оказалось, тоже, эта мелкая дрянь просто обманула его. Теперь он надеялся, что хотя бы Пыреев даст ему подсказку.

– Вы прекрасно знаете Леона, – указал Дмитрий. – Его прошлое, тех чертей, что живут у него в голове. И вы свели его с такой женщиной!

– Насколько мне известно, расследование, которое вел Леон, было твоей инициативой.

– Да, но я же не думал, что все зайдет так далеко!

– Любое дело, в которое вовлечен серийный убийца, не может идти по правилам настольной игры, – вздохнул Пыреев. – Твоя беда в том, что ты делаешь из брата фигурку на шахматной доске. Это срабатывало, пока он был мал и зависел от тебя. На мой взгляд, эта зависимость даже затянулась, доставив ему определенные сложности. Но по своей природе Леон не ведомый, а ведущий, ты не можешь вечно управлять им – и давно уже не управляешь.

Дмитрий лишь досадливо поморщился:

– Да дело не в управлении! Я просто пытаюсь уберечь его.

– От жизни?

– От соблазнов, и вы прекрасно знаете каких!

– Я бы не назвал это знанием. Как и в этом расследовании, ты пытаешься строить точные прогнозы. Напрасно, Дима. Это жизнь, да еще и не твоя. Признай это и отступи.

– Да вы что, не понимаете, во что может превратиться Леон, если я отступлю?! Вы что, не помните, чем был наш отец?!

Обычно Дмитрий контролировал себя лучше – для него это было важно, он гордился таким умением. Но последние дни измотали его, довели до предела, и даже перед Пыреевым, невозмутимым, как скала, ему было сложно держать себя в руках.

Сергей Аркадьевич сделал вид, что не заметил его повышенного тона.

– Оставь своего отца в покое, он мертв, из могилы он не доберется ни до тебя, ни до Леона.

– Ему и не нужно добираться, он уже в нас! И если в себе я уверен, то Леон… Недавно я был уверен и в нем, именно поэтому я рискнул привлечь его к этому делу. Но теперь все полетело к чертям! Вы не понимаете, что она погубит его? То, что ему досталось от отца, могло не проявиться никогда – а при ней проявится, и еще как!

Опасность была велика, риск – огромен, а Пыреев продолжал наблюдать за ним так, будто не происходило ничего особенного.

– Нет, – просто сказал он.

– Что – нет?

– Анна не позволит ему стать копией отца.

– Почему вы так уверены?

– Потому что, если бы существовала хотя бы крошечная вероятность того, что Леон пойдет по его стопам, Анна бы и на километр к нему не приблизилась. Она разбирается в таких людях, как твой отец, гораздо лучше, чем ты, Леон или даже я. Она их чувствует на каком-то животном уровне, это невозможно объяснить. Но если она села с Леоном в машину, пустила его в свой дом, улыбалась ему и привязалась к нему, ты можешь спать спокойно: того, чего ты боишься, в нем нет.

– Нет, – упрямо повторил Дмитрий. – Она его погубит.

Он слишком устал и слишком не любил Анну Солари, чтобы прислушиваться к доводам разума.

Однако Пыреев, с этой его безмятежностью, будь она неладна, лишь покачал головой:

– Нет, не погубит. Но, возможно, она научит его жить.

* * *

Она была мертва.

Она прекрасно помнила, как это произошло. Она стояла на темной крыше, по которой хлестал ледяной дождь, смотрела в глаза чудовища, а потом умерла. От страха, должно быть, потому что чудовище так и не успело ее коснуться. Но она приняла свою смерть, она поверила в это, и теперь даже не помнила, кем она была раньше.

Кто она такая?

Как ее зовут?

Сколько ей лет?

Поначалу это было лишь пустыми вопросами, на которые она не могла найти ответ. Да и не искала: если она уже мертва, то какая разница? Но время шло, и то, что с ней происходило, было не слишком похоже на загробную жизнь, о которой рассказывала бабушка.

Начать хотя бы с того, что ей было больно. Если смерть освобождает от любого страдания, то почему ей так плохо сейчас? Ее тело было слабым и будто онемевшим, а когда она пыталась двинуться, резкая боль мигом заставляла ее прекратить. Правая рука, лежащая то ли на подушках, то ли на валиках, и вовсе постоянно пульсировала болью, этой рукой она не могла даже пошевелить. Ей было тяжело дышать, у нее кружилась голова, она не понимала, что происходит, и не могла открыть глаза.

Но в этом вынужденном ожидании к ней и возвращались воспоминания обо всем, что случилось. О тех днях, когда она была счастлива и все вокруг звали ее Каштанчиком… Даже вспомнив это, она все равно не могла понять, как осталась в живых.

Прошла целая вечность, прежде чем связь между ней и внешним миром восстановилась. Сначала были молчаливые врачи и медсестры, кудахтавшие вокруг нее, как наседки. Она не обращала на них внимания и не слушала, что они говорят; они не могли сказать ей ничего ценного.

Потом пришла женщина-следователь, и это давало хоть какую-то надежду на правду.

– Привет, малышка, как ты? – нервно улыбнулась ей следователь.

Она старалась быть жизнерадостной и искрящейся оптимизмом. Наверное, так было положено. Но ей отчаянно не хватало артистизма, и то, что она видела перед собой, наверняка было не лучшим вдохновением для лжи о том, что все будет хорошо.

– Где моя мама?

– Она… она в порядке!

Следователь запнулась, покраснела и быстро отвела глаза. И это, как ни странно, значило гораздо больше, чем ее ответ.

– Моя мама умерла?

Она и сама удивилась тому, как ровно и безжизненно звучал ее голос.

– Нет, что ты, все хорошо! Но мама пока не может прийти… Не сможет… Потому что… Давай лучше поговорим о тебе!

Наверное, ей нельзя было говорить о смерти мамы. Это сделает кто-нибудь другой, тот, кто умеет или думает, что умеет.

– Почему я жива?

– Потому что ты очень сильная и смелая маленькая девочка! – Следовательница постаралась улыбнуться еще шире.

– Нет. Почему я жива на самом деле? Я помню только, как была на крыше… Что со мной случилось?

Молодая следовательница была на грани паники, она готова была расплакаться, маленькая пациентка – нет. На ее глазах не было ни слезинки, в ее сердце – ни тени чувства, только пустота.

Ей нужно было время, чтобы понять, жива она все-таки или мертва.

– Тебе об этом расскажут позже, – неловко ответила следовательница. – Как ты себя чувствуешь? Ты можешь сейчас говорить со мной?

– Я же говорю.

– Да, да… конечно… Ты помнишь его? Того человека, который… который напал на тебя?

– Это он столкнул меня с крыши?

– Нет, но… Давай ты лучше поговоришь об этом с кем-нибудь другим?

Как странно… умерла она – а страшно было следовательнице. Ну да ладно. Пусть будет так, как она хочет.

– Хорошо.

– Вот и решили, – кивнула следовательница. – А теперь скажи, ты помнишь его?

– Да.

Она не забыла бы его, даже если бы хотела. Стоило ей закрыть глаза – и его образ появлялся в памяти, четкий и яркий, как фотография. Его глаза, его лицо, слова; она помнила каждую родинку, каждый крохотный шрам.

– Ты можешь описать его?

– Да.

Она не только могла – она хотела описать его. Если ее спрашивают об этом, его не поймали и даже не приблизились к этому. Он убил ее, убил ее маму, убил того, Темного, и все равно ушел – не первый раз, похоже.

Но последний. Теперь они все услышат, кто он такой, как он выглядит, его везде узнают, и он больше не сможет сбежать!

Говорить все еще было трудно, она уставала, но она заставила себя преодолеть это. Ей нужно было рассказать им.

– Он очень высокий и тощий… У него темные волосы и черные глаза… Когда он хочет идти быстрее, он чуть прихрамывает на левую ногу…


Глава 15
Фредерик Абберлайн

Он знал, что проиграл, но это произошло так неожиданно, быстро и глупо, что он никак не мог поверить. Судьба не оставляла ему выбора: он лежал на холодном полу подвала, среди пыли, грязи и собственной растекающейся крови и уже не мог подняться. Сначала была боль в груди, потом – падение, и вот у него уже не осталось сил, зато полно горечи и злости.

Леон понятия не имел, смертельно ли ранение, которое он получил, но точно знал, что оно тяжелое. Похоже, повреждены ребра, пробито легкое: дышать больно и трудно, во рту и горле кровь. Падение с лестницы… Оно само по себе было не слишком опасным, оно просто загнало поглубже дротик. Леон не умер и не потерял сознание, однако он чувствовал, что это лишь вопрос времени.

А вот Анна молодец, не растерялась. Он надеялся, что она сумеет сбежать, и это было его единственной отрадой перед смертью. Хотя справится ли она? Может ли справиться? Леон хотел покоя, но перед глазами снова и снова вставали кровавые картины прошлых преступлений. Погибшая жуткой смертью молодая проститутка, изуродованное тело Дианы Жуковой, беззащитная Полина… Его угасающее сознание играло с ним, словно издеваясь, и на изображения жертв Лирина накладывались фотографии жертв Джека-потрошителя, которые показывала ему Анна.

Особенно сильное впечатление производил снимок того, что осталось от Мэри Келли. Джек не просто убил ее, он уничтожил ее, он словно старался стереть все человеческое, что в ней было. Вдруг Лирин сделает это с Анной? Вдруг он делает это прямо сейчас?

Мысли о ней отозвались неожиданной вспышкой энергии в его умирающем теле. Леон, как ни странно, мог принять свою смерть, особенно такую: заслуженную глупостью, быструю, не слишком унизительную. Но Анна… Лирин не должен коснуться ее!

Только как ей помочь? Что он вообще может в таком состоянии? Леон четко ощущал дротик, вошедший в его тело – не как источник боли, а просто как посторонний предмет, который отчаянно хотелось вытащить. Но вытаскивать нельзя, нет, потому что, по иронии судьбы, именно эта дрянь, которой предстояло убить его, сейчас поддерживала в нем остатки жизни.

И все равно он слабел, он поддавался темноте. Теперь, когда его силы были на исходе, ему было все сложнее контролировать свои мысли, и он снова слышал голос, от которого никак не мог избавиться, – голос отца.

Ты думаешь, что охота – это игра? Что тебе всегда будет весело и ты всегда будешь в безопасности? Ты ошибаешься, Леон. Охота как стрельба с вышки по беззащитным зверям – для неудачников. В ней нет противостояния, а значит, нет силы. Но только она дает тебе гарантию, что ты вернешься домой. Любая другая охота – это игра на грани. Охотник и жертва в любой момент могут поменяться ролями, потому что роли никому не подарены и не закреплены. Помни об этом.

В обычной жизни его отец был не слишком разговорчив. Но когда они отправлялись на охоту и оставались одни в лесу, он преображался – он становился таким сильным, смелым, мудрым… Леон слушал его, запоминал каждое слово и гордился им.

Позже, намного позже, когда он узнал всю правду, те слова приобрели совершенно иной смысл. Похоже, отец, сам того не желая, исповедовался перед ним, признавался ему, маленькому ребенку, в своей постоянной борьбе – которую он в итоге проиграл.

Но тогда до итога было далеко. Мир Леона был лесом, тишиной и голосом отца.

Иди на зверя, только если намерен его убить и знаешь, что сможешь. Потому что он точно будет пытаться убить тебя. И бойся, больше всего бойся раненого зверя! Перед смертью душа любого живого существа очищается, в ней остается только самая суть, единственное важное желание. Уходит все лишнее – вроде страха и сомнений. Остается только желание, которое дает силы для борьбы. Знаешь, если ты однажды станешь раненым зверем, у тебя тоже будет это преимущество.

Что ж, похоже, отец не во всем был не прав. Смерть действительно очищала: от сожалений, сомнений, стыда. Было бессмысленно думать о том, какую ошибку он совершил, связав свою жизнь с Лидией, или обижаться на Диму за то, что брат постоянно подталкивал его не туда. Все уже завершилось, и так или иначе он пришел в этот день своей жизни – день, где все заканчивается.

Теперь важно только одно: спасти. Но не себя, нет, и в этом было его отличие от раненого зверя. Зверь сражается за себя. Леон хотел спасти ее. Только как? Как сделать это, если у него сломаны ребра и разворочено легкое? Ради Анны он готов был отдать все – но ему нечего было отдавать.

Смотри, Леон: твое тело похоже на машину. Да, на нашу машину, на которой мы ездим в этот самый лес. Как думаешь, если лопнет одно колесо, мы куда-нибудь доедем или мне придется обязательно его менять? Нет, конечно, заменить – оно всегда лучше. Но если нет, мы все равно не станем посреди леса. Мы доедем на трех колесах, мы доедем с погасшими фарами и выбитыми стеклами, мы доедем, если отвалится дверца, а крыша будет пробита. Это уже будет не та машина, но она выполнит свою роль.

Твое тело может еще больше, мелкий. Смотри, как природа хитро задумала: она почти всего дала тебе по два. Знаешь, для чего? Нет, не для красоты, тебе лишь бы посмеяться, пацан! Хотя для красоты, пожалуй, тоже. Но природа думала о том, чтобы подготовить тебя ко всему, чтобы ты выжил. Половина твоего тела – запасной материал. Ты можешь потерять половину всего, что у тебя есть, и все равно остаться в живых.

А теперь представь, что ты не должен оставаться в живых. Да не бойся ты, только представь! Это как с машиной: если тебе нужно доехать куда-то любой ценой, ты не очень-то ее щадишь. С телом та же история. Когда ты знаешь, что оно погибнет, нет смысла сдерживаться, бери все, что у него осталось, используй все, но добейся своей цели и умри красиво! Я напугал тебя? Прости… Только не говори об этом маме и Диме, они не поймут…

Леон тоже не понял его тогда – но понял сейчас. Действительно, какое значение имеют сломанные ребра и порванное легкое, если он все равно собрался умирать? Можно, конечно, валяться тут и жалеть себя. А можно сделать последний рывок и добиться самого важного: спасти Анну и отомстить ублюдку, который сделал с ним это.

Теперь, когда Леон наконец принял решение, подняться оказалось легче, чем он думал. Ярость, кипевшая в его крови, отгоняла боль в сторону, превращая ее в слабую пульсацию в груди. Он все еще был слаб, он задыхался и захлебывался, и потому не мог идти слишком быстро, но он не был беспомощен.

Он, научившийся ненавидеть своего отца, впервые не побрезговал его уроком, потому что перед смертью действительно многое обнуляется.

Каждая пройденная ступенька давалась ему с трудом, каждая была маленьким подвигом, и скоро, поднимаясь, он начал различать голоса Анны и Лирина.

– …Не ты первый, кто пошел на это, и не ты последний, – заявила Анна. Ее голос звучал твердо и уверенно, и Леон гордился ею за это. – Все, что ты делаешь, и все, что ты есть, – это даже не достижение. Это просто твоя болезнь, которой ты не можешь сопротивляться.

– Ты все-таки любопытная, – хохотнул Лирин. – Но это приятное разнообразие по сравнению с обычным «Пожалуйста, не надо!» и «Нет, мне больно!».

Он только изображал веселье, Леон понимал это, даже не видя его. Анна сумела его задеть – да и не удивительно, ведь это она на него вышла. Она видела его насквозь, и Лирин понимал это.

– Тебе нужно, чтобы тебя боялись, и тебя раздражает, что я тебя не боюсь. Но чего мне бояться? Таких, как ты, я видела раньше. Вы существуете испокон веков.

– И кто же мы?

– Отбросы. Генетический мусор, неспособный на гармоничное существование в обществе. Ваши интересы примитивны и просты: убивать, причинять боль, разрушать то, что создано без вашего участия. Вас, по идее, вообще не должно быть, но природа умеет шутить – или, вернее сказать, насмехаться.

Она отступала, а Лирин шел за ней. Он уже ненавидел ее – но не как одну из своих жертв, они для него были безликими. Нет, Анна сумела спровоцировать его, направить всю злость, что у него была, на себя, и только этим объяснялось то, что он не добил Леона. Надо же… Пока Леон хотел спасти ее, она делала то же самое для него.

Но продвинуться слишком далеко Анна не могла, не в этом доме, не против такого противника. Послышались быстрые шаги, шум борьбы, крик – ее крик! И Леон понял, что медлить больше нельзя.

Он прекрасно знал, что такое состояние аффекта. Он читал об этом, изучал, видел людей, которые через него проходили. Но сам Леон не испытывал ничего подобного: вопреки опасениям брата, он прекрасно владел собой и держал злость на коротком поводке.

Сегодня все было по-другому. Когда он понял, что Анна может превратиться в новую кровавую фотографию в полицейском отчете, боль отступила. Его тело снова было сильным, он даже не помнил, куда его ранили. Он ничего не помнил, кроме того, что должен ее защитить.

Когда он выбрался из подвала, они были в прихожей. Лирин поймал ее, сшиб с ног, навалился сверху; он уже занес руку с ножом и готовился ударить. Этот удар не убил бы ее, нет, он и не должен был убить – слишком быстро. Но он ранил бы ее, а Леон не мог допустить даже этого.

Спустя мгновение он уже был рядом с ними. Он выбил нож из рук шокированного Лирина и сбросил этого психа с Анны. Однако Лирин пришел в себя быстро – он не был обычным человеком и даже обычным убийцей. Животное реагирует на самую серьезную угрозу, и Алексей Лирин реагировал.

Они сцепились, сплелись, покатились по полу. Возможно, в другом месте и в другое время Леону было бы проще. Но сейчас он держался лишь за отчаянное желание спасти Анну: повреждения, полученные его телом, давали о себе знать даже через мутную пелену аффекта. Лирин еще и пользовался этим, старался ударить по ране, расширить ее. И все же его злость была привычной и не связанной с Леоном, а для Леона он был единственным врагом, которого нужно было уничтожить до того, как все закончится.

Вот только как? Леон был лучше подготовлен – но Лирин был сильнее, тяжелее, и он был здоров. У обоих не было оружия, однако хозяин дома наверняка знал, где оно спрятано, а Леон – нет, и он не должен был давать сопернику ни секунды покоя.

Если бы он хотел выжить, он бы, пожалуй, вел себя иначе, но отчаяние давало ему нужную решимость. Все ради Анны, и она должна понять это, должна убежать – иной благодарности он и не хотел. Леон сказал бы ей об этом, попросил бы, освободил бы ее от будущих мук совести, однако он не мог – не хватало дыхания и рот заполняла кровь.

Он хотел не победить даже, а просто забрать Лирина с собой, потому что такие существа не должны жить. Но у него не получилось: одно неправильное движение, одна ошибка – и он проиграл. Лирин оттолкнулся от пола, резко встал, а Леон встать уже не мог.

– Похоже, это будет интересны… – начал было Лирин и запнулся.

Анна не дала ему договорить. Она налетела на него маленьким коршуном, быстро коснулась его шеи и отскочила. Но судя по тому, как скривился Лирин, прижимая к шее руку, это было не простое прикосновение.

– Сука! – прорычал он. – Ты никак не угомонишься?!

Он отбросил что-то в сторону, и Леон разглядел на полу медицинский шприц, теперь уже пустой.

– А какая мне разница? – зло спросила Анна. Она выдерживала его взгляд, полный безумия, так легко, как не каждый подготовленный мужчина смог бы. – Ты уже хочешь меня убить, но ты не можешь убить меня дважды, я ничего не теряю.

– Смерть смерти рознь!

– Ты и до этого не собирался делать ее быстрой. Так почему бы мне не поступить с тобой так же?

– Что? – Лирин был зол, но и растерян.

Он, как и Леон, чувствовал, что Анна не блефует, она не отвлекла его, она и правда что-то изменила.

– Такая доза убила бы человека моего веса почти мгновенно, – спокойно пояснила Анна. – Но ты больше и тяжелее – раза в два, если не в два с половиной. Тебе придется покувыркаться.

– Что ты несешь?! Я тебя…

Однако очень скоро он понял, что имела в виду Анна – безо всяких слов. Лирин, рванувшийся к ней, вдруг замер и странно изогнулся. Его тело била дрожь, с каждой секундой становившаяся все сильнее. Он повалился на пол, и конвульсии не дали ему подняться. Лирин хрипел, прижимая руки к горлу, он не мог дышать, а его глаза будто остекленели, потеряв остатки разума.

Леона это шокировало, Анну – нет, она прекрасно знала, что здесь происходит. Секундой позже она была рядом с Леоном, она помогла ему отдалиться от Лирина, которого, похоже, уже ничто не могло спасти.

Как и Леона. Теперь, когда нервное напряжение отступило, он чувствовал себя бесконечно слабым, он не мог пошевелиться, и ему повезло, что Анна осторожно поддерживала его за плечи.

Она сама позвонила всем, кому нужно: и в «Скорую», и в полицию, и Диме. Диме, пожалуй, было надежней всего, потому что он мог поторопить всех остальных. Когда она закончила, Алексей Лирин, так и не ставший новым Джеком-потрошителем, был мертв.

– Что произошло? – с трудом произнес Леон. Изо рта вырывалось что-то горячее и лилось вниз по подбородку и шее.

– Не болтай!

– Какая разница? Я уже не жилец…

– Очень даже жилец, – прервала Анна. – Я не врач, но кое-что о медицине знаю. Ты серьезно ранен, это правда, однако тебя можно спасти – и тебя спасут. Все будет хорошо!

– Что случилось… с ним? – Леон взглядом указал на окоченевшее тело Лирина.

– Стрихнин еще никого не помиловал, – криво усмехнулась Анна. – Леон, послушай, я знаю, что тебе плохо, но постарайся запомнить все, что я скажу. Ты обязательно выживешь, и, когда ты придешь в себя, тебя будут допрашивать о том, что здесь случилось. Так вот, шприц со стрихнином был у Лирина. Он хотел вколоть его тебе, я помешала. Завязалась драка, и я, чтобы спасти нас обоих, сделала укол ему. Дальше случилось то, что случилось.

Ловко она придумала… Вот только Леон сомневался, что ему доведется кому-то о чем-то говорить.

Впрочем, он не хотел расстраивать ее напоминанием об этом.

– Я все скажу… но откуда… стрихнин?

– Да какая разница?

– Откуда у тебя стрихнин, Аня? Зачем? И эта доза… Ты сказала…

Она мягко коснулась пальцем его губ, призывая его замолчать.

– Да не болтай ты, боже! Если мне обязательно говорить, чтобы ты пощадил себя, то ладно. Да, эта доза была рассчитана на то, чтобы убить меня мгновенно. Я ношу ее вот здесь. – Анна показала на потайной карман в манжете перчатки, закрывавшей ее правую руку.

– Зачем?..

– Я ведь специалист по маньякам, забыл? Я слишком хорошо знаю, что они делают с женщинами. Вступая в охоту, я рассматриваю все варианты, в том числе и самый худший. Думаешь, я позволила бы этому выродку пытать меня? Ну уж нет! Если бы другого выхода не осталось, я бы сделала себе укол.

– Но ты… не сделала… Почему?

– Даже не знаю… Наверное, потому что не прекратила ждать тебя.

Он почувствовал, как она берет его за руку, но между ними по-прежнему была черная кожа ее перчатки.

– Что… с рукой?

Он хотел спросить ее раньше, много раз хотел. Леон давно уже не верил, что это просто причуда или дань моде. Но он знал, что раньше она бы не ответила.

А теперь должна была ответить. Они оба прекрасно понимали, что, если он потеряет сознание до приезда медиков, для него все закончится. Анна была готова на все, лишь бы удержать его в мире живых. Было ли это шантажом с его стороны? Может быть. Однако Леон сейчас был не в том состоянии, чтобы сожалеть или сомневаться.

– Леон, это правда не важно… В этом нет ничего хорошего…

Он уже не мог говорить, пока не мог. Он просто приподнял ее правую руку повыше.

– Ладно, – закатила глаза Анна. – Какой же ты упрямый!

Она подтянула рукав тонкого черного свитера повыше и сняла перчатку, позволяя ему разглядеть ее правую руку.

Сама по себе рука была вполне нормальной: маленькая изящная ладонь, длинные тонкие пальцы. Но ее кожа… Леон в жизни такого не видел. Бледная, явно давно скрытая от солнца, она была исчерчена тончайшим узором из красных линий. Они напоминали Леону водоросли, или морозные узоры на стекле, или ажурные листья какого-нибудь экзотического цветка. Линии разветвлялись, тянулись друг к другу и уходили вверх, туда, где все еще была ткань рукава.

– Это шрам, – сказала Анна, не дожидаясь его вопроса. – Он на всю руку, от ладони до плеча. Я его обычно прячу, потому что он, знаешь ли, не очень-то красивый, да и болит, зараза, иногда. Помнишь, я была ведьмой, умеющей предсказывать дождь? Так вот, это он делает меня ведьмой. Перед дождем, а особенно грозой, он болит сильнее всего.

– Впервые… вижу…

– После такого обычно не выживают… Но мне, видимо, очень нужно было выжить.

Леон не представлял, что могло оставить такой шрам, однако не это было важно для него сейчас. В его сознании, утомленном болью и потерей крови, мысли текли не так, как при полной ясности, и приоритеты расставлялись сами собой.

Он все еще поддерживал ее правую руку, а теперь осторожно поднес к лицу и коснулся губами. Когда слов не остается, но очень нужно что-то сказать, приходится искать новый язык. Леон хотел показать ей, что в этом шраме нет ничего некрасивого – скорее, наоборот. Ему было жаль, что Анна все еще чувствует боль, но стесняться этого она точно не должна.

На ее светлой коже остался алый след крови, однако руку Анна не отдернула, она только тихо попросила:

– Леон, не нужно…

Он улыбнулся ей, слабо – так получилось. Он уже слышал приближающийся вой сирен.

Они все-таки дождались.

* * *

Дмитрий сидел напротив нее за столом, смотрел прямо ей в глаза – и не мог понять. Во время их прошлого разговора ему казалось, что он хотя бы частично разобрался в том, кто такая Анна Солари. Теперь же ему казалось, что перед ним инопланетянка, и из-за этого у него не получалось даже злиться на нее. А ведь причин хватало!

– Меня не пускают к Леону, – спокойно произнесла она.

На этот раз она пришла к нему не в безупречном деловом костюме, а в свободном длинном платье и ботинках на плоской подошве. Ее волосы чуть заметно вились, они утратили насыщенно-черный цвет, став, скорее, темно-серыми, и несложно было догадаться, что это вымывается тонер. Ну и конечно, левая рука была открыта до локтя, а вот правую полностью скрывали эластичные повязки и перчатка; Дмитрий усвоил, что иначе у нее не бывает.

– Конечно, тебя к нему не пускают, он же в реанимации.

– А тебя пускают.

– Я врач, – напомнил Дмитрий. – А ты ему – никто.

Она пропустила колкость мимо ушей.

– Сделай так, чтобы пускали и меня.

– С чего это?

– Потому что иначе я сама найду путь, и он может тебе не понравиться.

Ему хотелось посмеяться над такой нелепой угрозой, а не получилось даже улыбнуться. Светлые чайные глаза смотрели на него, не моргая, гипнотизировали, как взгляд змеи.

– Ладно, я посмотрю, что можно сделать, – вздохнул Дмитрий. – Но с ним пока нужно осторожно. Жизни уже ничто не угрожает, и это хорошо, однако легкое было повреждено очень сильно. Для заживления требовались спокойствие и неподвижность, поэтому врачам пришлось ввести его в искусственную кому.

– Все это я знаю, добывать информацию я умею. Меня только раздражает, что я не могу его видеть. Исправь это.

Вот ведь наглая девица! Еще во время первого разговора Дмитрий послал бы ее подальше. Но после того, что сделали она и Леон, он уже не знал, во что верить, что думать. Они ведь действительно нашли настоящего убийцу, а значит, спасли всех его возможных жертв! Леон не смог бы сделать это без Анны Солари, но и она без него – тоже.

– Расскажи мне, что полиция выяснила об Алексее Лирине, – попросила Анна.

– Мне казалось, ты сама умеешь находить информацию! – язвительно заметил Дмитрий.

– Да. Но в последние дни моя способность находить информацию была сосредоточена на другом.

Справедливо. Да и потом, разговаривать о Лирине было не так сложно, как о Леоне, поэтому Дмитрий рассказал ей все, что узнал сам.

Семья Алексея Лирина, его настоящая семья, была самой обычной, благополучной. Там никто не пил, не отличался излишней жестокостью, мать и вовсе сдувала пылинки с единственного ребенка. А вот отец был к нему строже. Он старался занять все время сына: отдавал его в секции, отсылал в летние лагеря, записал в военную школу. Словом, он делал все, чтобы у Алексея не было возможности побыть одному.

– Он почувствовал что-то, – задумчиво произнесла Анна. – Возможно, излишнюю жестокость сына. Очень часто такие отклонения, как у Лирина, проявляются в раннем детстве, и достаточно внимательный родитель может их заметить и исправить.

У Лирина-старшего, похоже, ничего не получилось: в итоге он и его жена погибли в загадочном пожаре, так и оставшемся нераскрытым. Дмитрий подозревал, что в то время никому и в голову не пришло подозревать якобы убитого горем подростка.

Но не повезло и Алексею, из хорошей семьи он попал под опеку доморощенного тирана.

– Только не думаю, что это так уж повлияло на него, – указал Дмитрий.

– Вообще не повлияло. Во-первых, к тому моменту он был уже полностью сформировавшейся личностью. Возможно, задумавшей убийство и совершившей убийство. Во-вторых, жестокость родителей – это катализатор, а не первопричина. Многих детей, увы, бьют родители, немногие становятся маньяками. Думаю, в проигрыше все-таки остался папочка-опекун, получивший от пасынка неожиданную смерть.

Во время жизни в приемной семье Алексей сблизился со своей сводной сестрой Еленой. Ему по-прежнему были чужды любые эмоциональные связи, но он уже усвоил, в каком мире он живет. Здесь нужна хотя бы видимость семьи, чтобы тебе задавали поменьше вопросов. Неважно, что происходит внутри этой семьи, главное, что она есть и общество довольно.

Поэтому он использовал Елену, привязал ее к себе, предложил ей брак, который якобы выгоден им обоим, вместо того что помочь ей найти хорошего психотерапевта и преодолеть травму, оставленную отцом. Она почти половину жизни провела в зависимости от своего «спасителя».

Но она не была жестока и кровожадна. Елена не знала о том, что доставляет истинное удовольствие ее фиктивному мужу, да и не должна была знать. Она мирно жила своей жизнью, развивала бизнес и обожала Алексея – как брата и друга.

Он же, по предположениям полиции, начал убивать довольно рано. Он много путешествовал по стране, и в тех местах, где он бывал, нередко пропадали люди. Женщины из неблагополучных семей, пьяницы, наркоманки – словом, те, чье исчезновение и последующая печальная участь казались обществу объяснимыми и если и неправильными, то закономерными. Действовал знаменитый аргумент: «А чего ж она хотела, так жить-то?» – и жертва в глазах мира была виновата не меньше, чем преступник.

Да и потом, у Лирина тогда еще не было кровавого почерка. Он убивал нервно, быстро и больше времени тратил на избавление от тела. Он учился, он становился умнее и наглее, обретая нужную жестокость.

Анастасия Поворотова не была его первой жертвой, но она была одной из самых кровавых, ее смерть позволила ему понять, чего он хочет. Он рвался поднять ставки, получить новых жертв, доказать им, что они так же ничтожны, как придорожные проститутки, и Диана Жукова стала важнейшим шагом к этому.

– В остальном же полиция согласна с твоей версией, – признал Дмитрий. – Про шантаж, и деньги, и все остальное.

– Потому что это правильная версия.

– Судить все равно некого. Так откуда там взялся стрихнин?

Смерть Лирина до сих пор не давала ему покоя. Дмитрий не жалел его и был даже доволен, что все сложилось именно так. Но метод убийства… Он не мог избавиться от ощущения, что все это связано с Анной. А если так, ему нужно было знать наверняка, раз уж она подобралась так близко к Леону.

Но ее голос звучал все так же ровно и бесстрастно.

– Так в том шприце был стрихнин? Как удивительно!

– Ой, только не делай вид, что ты не знала!

– Откуда мне знать? – пожала плечами Анна. – Но я догадывалась, что там не витаминный раствор. Лирин пытался вколоть эту дрянь мне, потом, когда Леон отвлек его, – Леону. Что я должна была сделать? Что бы ты сделал на моем месте?

– Очень уж у тебя все это ловко и профессионально получилось!

– Не профессионально, не выдумывай. Ловко – да. Ну так что с того? Я была в отчаянии, а у отчаяния свои преимущества. Послушай, мы с Леоном пришли туда не для того, чтобы его убить, у нас не было такой цели. Мы просто хотели убедиться, что это действительно он, и вызвать полицию. Мы не ожидали, что он вот так набросится на нас. Зачем нам тащить с собой стрихнин?

– А откуда он взялся у Лирина? – парировал Дмитрий. – Он предпочитал холодное оружие, всегда, ему нравился прямой контакт с жертвой и вид крови. Смерть от стрихнина – жуткая, болезненная, но не слишком кровавая. Я, конечно, не профайлер, но и я могу сказать, что поведение преступника не может измениться так кардинально!

– Ты уверен? В его подвале хватало химии и лекарств, он провел операцию по пересадке почки, пусть и кустарную. Кто знает, чего еще от него ожидать? В любом случае все уже закончилось.

– Да уж… Расследование еще продолжается, но какая разница, если приговор приведен в исполнение?

Дмитрий знал, что стрихнин был связан не с Лириным. Анна знала, что ему это известно. Но они словно шли параллельными дорогами: он не мог ничего доказать, а она не желала помогать ему.

Он не собирался настаивать. Если бы Анна и Леон связали Лирина и хладнокровно привели приговор в исполнение – это одно. Но там творилось черт-те что, вся комната была залита кровью… кровью его брата! Поэтому Дмитрий не смог бы осуждать Анну, даже если бы очень захотел.

– Это дело можно считать закрытым, мне в нем все понятно, а вот кое-что другое меня по-прежнему интересует, – задумчиво произнесла она. – Расскажи мне про вашего отца.

– Что? – опешил Дмитрий. – При чем тут наш отец?

– Ты начал этот разговор, но, думаю, не закончил.

– Тебя это не касается!

– Даже если я скажу, что могу помочь Леону?

– Ты-то? Да ты только навредишь ему!

– Нет, – холодно усмехнулась Анна. – Это ты уже навредил ему, пытаясь помочь. Ты придавил его грузом, который теперь мешает ему жить, ты перевалил на него те самые грехи отцов, которые, вообще-то, никому не полагается трогать. Я хочу это исправить.

– Наш отец мертв.

– Да, мне известно, что он совершил самоубийство – и это тоже о многом говорит. Но при этом он остается призраком в твоей голове – и в жизни Леона. Я хочу, чтобы вы оба отпустили его. Но тебя я трогать не буду, ты слишком упрям, и мне неохота с тобой возиться. А Леон… с ним нужно поработать.

Как же ему хотелось отказать ей! Поставить ее на место, сказать, что она – чужая для их семьи… Но сквозь неприязнь к Анне он вынужден был признать, что она все равно великолепна в своем деле, да и Пыреев это подтвердил, а еще она искренне заботится о Леоне. Само по себе это не очень хорошо, особенно для сохранения нормальной, здоровой семьи брата, и все же… вдруг у нее были те ответы, которые Дмитрий не мог найти много лет?

– Я не хочу говорить об этом подонке, – признал он, устало откидываясь на спинку кресла. – Но у меня есть его письма.

– Даже так?

– Батя был красноречив, – хмыкнул Дмитрий. – Он за всю жизнь столько не говорил, сколько в этих письмах! По крайней мере, мне, с Леоном он общался больше. Когда его закрыли далеко и надолго, он принялся писать маме, изливая душу. И что в итоге? У нас еще и мать-алкоголичка! А потом он просто избавил мир от себя.

Дмитрий и сам не брался сказать, зачем хранит те письма. Он ведь даже не перечитывал их: просмотрел один раз и убрал подальше. Пожалуй, следовало вообще сжечь эту дрянь, но у него почему-то не получалось.

– Я заеду за этими письмами завтра, сюда, – предупредила Анна. – Подготовь все, что считаешь нужным.

И снова она говорила с ним так, словно это дело решенное, а он ей чем-то обязан! Однако и на сей раз Дмитрий не смог отказать ей. Он уже знал, что привезет сюда коробку с этими письмами – может, оно и к лучшему? Он хоть так избавится от них!

Анна поднялась с кресла, собираясь уйти, и он был даже рад этому, но сам окликнул ее, когда она была у двери.

– Подожди! Так что же, твоя теория с Джеком-потрошителем не оправдалась?

– Боюсь, ты неправильно понимаешь эту теорию: я никогда не верила, что мы тут ловим Джека-потрошителя из девятнадцатого века, – тихо рассмеялась Анна.

– Да знаю я, что ты думала – что он похож. Но он ведь не похож!

– Отчего же? Общих черт хватает.

– Но его поймали, а Джека – нет.

На сей раз она задумалась, а потом спросила:

– Фредерик Абберлайн – тебе известно это имя?

– Я читал о нем, когда Леон сказал мне, что ты сравниваешь нынешнего убийцу с Джеком, – кивнул Дмитрий. – Абберлайн был полицейским, охотившимся на Джека.

– Причем очень хорошим полицейским, пришедшим в эту профессию по призванию, а не по семейной традиции или потому, что это выгодно. За свою карьеру Абберлайн поймал многих преступников, он распутывал сложнейшие дела и работал до самой смерти – которая нашла его на девятом десятке. Но в деле Джека история была к нему не слишком милостива: его либо вообще не помнят и не знают, либо считают неудачником. Глупым псом, которого обманул хитрый лис. А уж Джека помнят все! И феномен Абберлайна – не исключительный случай, скорее, это хрестоматийный пример. Серийных убийц помнят, знают по именам, изучают. А те, кто их поймал, вызывают куда меньше интереса и, если угодно, благоговейного ужаса.

– Потому что очень часто серийных убийц ловят по чистой случайности.

– Не так уж часто. Да, иногда помогает случай, иногда – преступник хватает жертву не по зубам. Но все же очень многие истории закончились потому, что пес оказался умнее лиса. Только кого это волнует? В легенду превращается только один из них.

– Разве для тебя это важно? – удивился Дмитрий.

– Для меня – нет, я просто обозначаю факт. Но вернемся к Абберлайну. Все знают, что он не поймал Джека. Но Джек все равно остановился. Тот, кто убивал жестоко, кроваво, безжалостно, взял и остановился. Мог ли он сделать это сам, по своей воле? Теоретически да, но причин нет. Такие, как он, да и как Лирин, зависят от жажды крови, как наркоман – от дозы. Поддавшись ей, они уже не могут остановиться. А Джек исчез, все, тишина, пустота… И это, знаешь ли, наталкивает на одну любопытную мысль.

– Какую же? – поинтересовался Дмитрий.

– Возможно, Фредерик Абберлайн или кто-то еще все же остановил его? Просто не тем способом, о котором стал бы говорить уважаемый полицейский.

* * *

Сергей Аркадьевич Пыреев сделал глубокий вдох, выждал три секунды и медленно выдохнул. Он старался успокоиться, настроиться на то, что ему предстояло сделать. Он проходил через такое уже десятки раз, но легче не становилось, да и вряд ли когда-нибудь станет. Каждый случай был слишком уникален, каждая боль – неизмерима, каждая сломанная жизнь – бесценна.

Он был одним из немногих в стране детских психотерапевтов, специализировавшихся на случаях криминального насилия над ребенком. Чаще всего дети страдали от жестокости собственных родителей, реже – от нападений сексуальных извращенцев, от которых их не уберегли самые дорогие люди. Но были и уникальные случаи, когда дети сталкивались с монстрами. Кто-то должен был помочь им, поддержать, спасти от безумия, которое их коснулось, и, возможно, не дать им вырасти новыми монстрами.

Случай этой девочки был одним из самых сложных в его практике. Полиция понятия не имела, как к ней подступиться, больничный психолог, кажется, побаивался ее. Они получили от нее нужные показания и оставили в покое, им так было легче. Всю ответственность за ее будущее они переложили на психотерапевта, вызванного из Москвы.

И вот Сергей Пыреев стоял перед дверью ее палаты. Ее держали отдельно от других маленьких пациентов: врачи не знали, что может ей навредить, как отнесутся к ней другие дети. Они подходили к ней только по необходимости, а она больше не задавала им вопросов. Сергей понятия не имел, что его ждет.

Он постучал, вошел – и сразу увидел ее, кровать располагалась прямо напротив двери. Он старался подготовиться ко всему, обещал себе ничему не удивляться, однако сердце все равно болезненно сжалось.

Комната была залита солнечным светом, и на большой кровати среди белоснежных простыней маленькая худенькая девочка просто терялась. Она была бледной и изможденной, ее правая рука полностью скрывалась под свободно наложенными повязками. Но больше всего Пыреева поразило лицо: кукольное, совсем детское, оно застыло, как восковая маска, и на нем лишними и чужеродными казалась взрослые глаза.

Глаза человека, пережившего смерть, на лице маленького ребенка. Неправильно, противоестественно… Но какой толк возмущаться и грозить кулаком небу? Все уже случилось, и обратной дороги нет.

За много лет работы Сергей Пыреев усвоил, что процесс не всегда необратим. Детская душа гибкая, полная жизни, ее можно исцелить – и ребенок останется ребенком. Но, глядя на эту девочку, он понимал, что для нее все не так. У нее детство украли, вырвали, и сложно сказать, что с ней будет дальше.

Миловидное личико обрамляли седые волосы – серебристые с легким пепельным отливом. Среди них еще сохранились отдельные пряди чудесного темно-каштанового цвета, однако Сергей с грустью признавал, что и они, скорее всего, скоро исчезнут.

Он сел на стул возле кровати. Взгляд светлых глаз устремился на него, и Сергею вдруг показалось, что в комнате холодно.

– Здравствуй, – улыбнулся он. – Как ты себя чувствуешь? Хочешь поговорить со мной?

– Если вы действительно будете говорить, а не отводить взгляд и бормотать какую-то ерунду.

Речь тоже взрослая, без детской наивности. Хотя какая может быть наивность? Нет, только не теперь – после того, что она видела и пережила.

Невинность ребенка таится не только в неприкосновенности тела, но и в сохранности души. Ребенок закрыт от худшего, что есть в мире, от грязи, страха, унижения и ужаса умирания. Десятилетнюю девочку нельзя было погружать во все это с головой, однако это сделали, и Сергею оставалось лишь каким-то чудом склеивать осколки, если такое вообще возможно.

– Я готов ответить на любые твои вопросы.

– Моя мама умерла, не так ли? Он убил ее?

Вот как она спросила. Сергей знал, что врачи давно и упорно врали ей, что ее мать пережила ту страшную ночь. Они просто боялись, что она не выдержит еще и этого удара, и не понимали, что наносят ей худший – обманутое ожидание может уничтожить.

Но она оказалась умнее. Взгляды и выражения лиц означали для нее больше, чем слова. Скорее всего, она еще до трагедии была развитым ребенком, а теперь ее ум изменился так же, как ее душа. Это было тревожным знаком.

– Мне очень жаль, но это так. Все было быстро, она не страдала.

Он не отводил от нее глаз. Во время этого разговора ему важно было понять, в каком она состоянии. Да, она травмирована – но сломана ли? Станет ли сумасшедший дом единственной дорогой ее будущего, как считают некоторые врачи?

Она не плакала, янтарные глаза оставались мудрыми и спокойными.

– Расскажите мне все, что со мной случилось. Я должна была умереть. Почему я не умерла?

И еще один ответ, который от нее скрывали, потому что во всех методичках значилось, что такое ребенку знать не полагается. Но каждый случай неповторим, а еще… Она уже не была ребенком, не так, как раньше. Перед ним была маленькая взрослая душа, и Сергей, оказавшись на ее месте, хотел бы знать правду, неизвестность мучила бы его куда больше.

Поэтому он все рассказал ей.

Человек, убивший ее мать и едва не убивший ее, был серийным убийцей, охотившимся уже много лет. Он, получивший прозвище Приморский Мясник, нападал только летом и только в курортных городах. Он находил жертву, ухаживал за ней, входил в доверие, а потом заманивал туда, где ему удобно было последний раз развлечься с ней. Но не слишком далеко от города, нет – его жертва должна была знать, что спасение близко, и надеяться до последнего, потому что смерть ее веры в спасение была для него таким же наслаждением, как смерть ее тела.

Так он убил семь наивных женщин – и эта жертва стала восьмой. Он впервые выбрал женщину с ребенком, его жестокость лишь увеличивалась. Ведь ребенком была маленькая красивая девочка, и неизвестно, кто больше привлекал его: мать или она.

Правда, он не учел, что его будет выслеживать брат предыдущей жертвы. Однако это ничего не изменило, лишь добавив жертв убийце. Когда со случайным свидетелем было покончено, он отвел девочку и ее мать в здание заброшенного санатория, откуда, по его фирменной традиции, открывался великолепный вид на город.

Он оглушил малышку, чтобы она не кричала и не вырывалась, пока он привязывал ее. Когда она очнулась, он уже сосредоточил все внимание на ее матери. Девочке удалось освободиться и бежать, убийца бросился за ней. Она заблудилась в коридорах старого здания, попала на заблокированную лестницу, и оставался только один путь – на крышу.

Но и там ее ждал тупик. Не зная, куда идти, она оказалась на краю, от падения ее удерживала только старая антенна, за которую девочка отчаянно удерживалась правой рукой. Само по себе это ничего не изменило бы: она бы не решилась прыгнуть, и убийца затащил бы ее обратно. Однако и ему, и ей судьба не оставила выбора.

Над санаторием бушевала сильная гроза, и одна из молний ударила прямиком в антенну. Убийцу она не задела, а девочку поразил ток, ее откинуло в сторону – в темноту ночи. Ее преследователь, убежденный, что она мертва, лишь разозлился, что не смог убить ее сам, а потом вернулся обратно в зал.

В чем-то он был прав, девочка действительно умерла. Она не разбилась: ветви пышных кустов без труда удержали ее худенькое тело, не дав ей коснуться земли. Но еще до падения молния остановила ее сердце, все закончилось… закончилось бы, если бы ее падение никто не увидел.

На ее удачу, если хоть какой-то удаче было место в этой истории, незадолго до ее падения по побережью прогуливалась молодая пара. Им показалось, что это будет очень романтично: целоваться под дождем на морском берегу. Вот только они явно недооценили масштаб шторма и теперь вынуждены были спасаться в первом попавшемся здании, которым и оказался санаторий.

Они как раз приближались к нему, когда с крыши упала маленькая девочка. Мужчина из этой пары был студентом-медиком, он сумел запустить ее сердце, а потом он и его возлюбленная доставили девочку в больницу. Это, возможно, спасло их самих от гибели – убийца не заметил их, не столкнулся с ними. Полиция прибыла туда лишь наутро и обнаружила в одном из залов мертвую женщину.

Приморский Мясник снова сумел уйти, но на сей раз не слишком далеко. Очнувшаяся девочка дала такое точное и детальное описание, что скоро он был перехвачен в одном из поездов. Теперь его ожидал суд – и наказание.

Только это ничего не могло обратить вспять – вернуть ей мать… или ее потерянное детство. Пыреев это знал, знала и его маленькая собеседница.

– Значит, меня убила молния? – еле слышно произнесла она.

– Не убила.

Но она продолжила так, словно и не услышала его.

– А я все думала: что же у меня с рукой? Она выглядит так странно!

– Ты снимала повязки?

– Я заглянула под них, они свободные. Думаю, на самом деле повязки не нужны, ведь у меня нет открытых ран. Меня просто не хотят пугать. Тут все делают, чтобы меня не пугать, а этим пугают еще больше. Они намотали на меня эти бинты, потому что у меня теперь страшная рука.

Она приподняла руку, заметно поморщившись – движения причиняли ей боль. Но она все равно не остановилась, убрала в сторону часть повязок, и Сергей увидел, что рука и правда выглядит удручающе. Здоровой кожи там почти не осталось, все покрывали странные багрово-черные линии, синие и желтые синяки.

– Это пройдет, – пообещал он. – По крайней мере, частично. Синяки полностью заживут, и рука уже не будет так болеть, я говорил об этом с докторами.

– Но что-то останется?

– Останется шрам, тут ты права. Но он будет очень необычный, как… как цветочек!

Янтарные глаза посмотрели на него со взрослой строгостью.

– Не сюсюкайте, вам это не идет. Вы не такой глупый, как они.

– Ты права, прости, – смутился Сергей. Впервые в жизни его отчитывал ребенок – и этот ребенок был прав. – Но шрам и правда будет необычный. Это называется фигура Лихтенберга, их оставляют молнии, могут оставить везде – на дереве, на земле…

– И на людях?

– На людях – большая редкость, и я бы на твоем месте гордился ею.

– Почему это выглядит вот так? – спросила она, рассматривая свою руку.

– На этот вопрос тебе даже медики не ответят, но есть предположение, что мощнейший заряд тока от молнии вредит в первую очередь кровеносным сосудам, травмирует их, и они проявляются на коже – вот как у тебя. Это твоя личная молния, Каштанчик, она будет беречь тебя.

Он впервые назвал ее ласковым прозвищем, о котором рассказывала ее бабушка. Сергей знал, что это вызовет сильную реакцию, и не ошибся.

Если бы в ней осталось хоть что-то наивное, детское и беззащитное, она бы расплакалась. Если бы убийца сломал ее разум, она впала бы в ступор. Но она смотрела на него зло, как маленький хищный зверек, загнанный в угол.

– Не называйте меня так!

– Прости, пожалуйста, но мне сказали, что тебя так зовут все.

– Меня так звала мама, а мамы больше нет. Да и какой я теперь Каштанчик? – Она провела левой рукой по волосам, она вряд ли успела привыкнуть к их серебристой белизне. – Без мамы это все не то. Если вам так проще понять, Каштанчика он убил. Поздравьте его.

– Мы теперь с тобой будем видеться часто, – сообщил Пыреев. – Будем говорить, я буду помогать тебе… я постараюсь помочь. Но мне нужно как-то обращаться к тебе, правда? Так как ты позволишь мне тебя звать?

– Это глупый вопрос. У меня есть имя – его и используйте. Думаю, вы его уже знаете, но если хотите, я скажу. Меня зовут Анна.


Глава 16
Уильям Джон Бернс

Анне