Джеймс Паттерсон - Президент пропал

Президент пропал [The President is Missing ru] 2M, 255 с. (пер. Молчанов, ...)   (скачать) - Джеймс Паттерсон - Билл Клинтон

Джеймс Паттерсон, Билл Клинтон
Президент пропал

James Patterson and Bill Clinton

The President is Missing Copyright

© 2018 by James Patterson and William Jefferson Clinton This translation published by arrangement with The Knopf Doubleday Group, a division of Penguin Random House LLC and Little, Brown and Company, a division of Hachette Book Group, Inc.


© Абдуллин Н., Молчанов М., перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Особая благодарность Роберту Барнетту – нашему юристу и другу, который свел нас для работы над этой книгой, помогал советом, умасливал нас, а время от времени щелкал кнутом.

Спасибо также Дэвиду Эллису – неизменно терпеливому и мудрому, постоянно помогавшему нам в исследованиях, с первым и вторым планами книги и бесчисленными черновиками. Без помощи и вдохновения Дэвида эта книга не получилась бы такой, какая она есть.

Хиллари Клинтон, которая жила и боролась с этой угрозой и последствиями тайных предупреждений, – за ее постоянную поддержку и напоминания быть собой.

Сью Соли Паттерсон, освоившей искусство критики и поддержки, порой одновременных.

Мэри Джордан, которая сохраняет присутствие духа в те моменты, когда все кругом теряют голову.

Денин Хоуэл и Майклу О’Коннору, которые всех нас держат в узде, чтобы мы не отвлекались и не опаздывали.

Тине Флорной и Стиву Райнхарту – за то, что помогали моему неопытному напарнику исполнять свою часть сделки.

А также сотрудникам и сотрудницам Секретной службы Соединенных Штатов и прочих органов защиты права и порядка, военным, разведчикам и дипломатам, посвятившим жизни нашему спокойствию и безопасности.


Четверг, 10 мая


Глава 1

– Специальный комитет палаты представителей начнет заседание…

Почуяв кровь, в воде кружат акулы. Их тринадцать: восемь из оппозиционной партии и пятеро – из моей. Я с адвокатами и советниками готовился защищаться от хищников, но на горьком опыте убедился: против них мало что помогает. Рано или поздно наступит момент, когда останется лишь вскочить на ноги и отбиваться.

«Не делайте этого, – умоляла меня вчера, как и много раз до того, Кэролайн Брок, глава моей администрации. – Сэр, вам нельзя идти на слушание. Ничего не добьетесь, только всё потеряете. Вы не ответите на их вопросы, сэр. Как президента вас уничтожат».

Внимательно изучаю лица тринадцати человек, сидящих передо мной за длинным столом, – этакая современная испанская инквизиция. Тот, что в середине, седовласый, откашливается. Табличка перед ним гласит: «Мистер Роудс».

Лестер Роудс, спикер палаты представителей, обычно не участвует в слушаниях комитета, но сейчас сделал исключение – набрал сторонников, которые, похоже, спят и видят, как бы сорвать мою программу и уничтожить меня. Кровавая борьба за власть – древнее самой Библии, а кое-кто из собравшихся питает ко мне искреннюю ненависть. Моей отставки им будет мало. Они успокоятся, лишь засадив меня за решетку, утопив и четвертовав, стерев мое имя из истории. Черт возьми, да будь их воля, они и мой дом в Северной Каролине спалили бы и на могилу моей жены наплевали.

Вытягиваю гибкую ножку микрофона на всю длину. Неохота подаваться вперед, общаясь с членами комитета – они-то сидят в кожаных креслах с высокими спинками, прямо что твои короли и королевы. Наклониться сейчас – это как признать их власть надо мной, отдать себя на их милость.

Я один. Ни помощников, ни юристов, ни заметок. Американский народ не увидит, как я перешептываюсь с адвокатом, накрывая микрофон ладонью, а потом оборачиваюсь и заявляю в ответ конгрессмену, что, мол, не могу вспомнить ничего конкретного. Я не отступаю. Меня здесь быть не должно, и, уж конечно, быть здесь мне не хочется, но я пришел. Без поддержки. Президент Соединенных Штатов один на один с кликой обвинителей.

В углу зала сидит тройка моих главных помощников, наблюдает за происходящим. Кэролайн Брок, глава администрации; Дэнни Эйкерс, мой самый старый друг и юрисконсульт Белого дома; Дженни Брикман, заместитель главы моей администрации и старший советник по вопросам политики. Вид у всех троих стоический: лица каменные, взгляды тревожные. Они меня отговаривали. Как один твердили, что, идя на заседание, я совершаю крупнейшую в своей карьере ошибку.

И все же я здесь. Время пришло. Посмотрим, правы ли они были.

– Господин президент.

– Господин спикер. – Вообще-то сейчас я, наверное, должен был сказать «господин председатель», но для этого человека у меня еще много эпитетов, вслух которые произносить не стану.

Начать спикер может с чего угодно. Например, с замаскированной под вопрос пафосной и самоуверенной речи. С легких вводных вопросов с подвохом. Однако еще до того, как стать спикером палаты представителей, Лестер Роудс был конгрессменом средней руки в комитете по надзору, и его допросы сохранились на видео. Я этих записей насмотрелся: у него тяга начинать в лоб, брать с места в карьер и ошеломлять. Он знает – черт побери, да после Майкла Дукакиса[1], который в 1988-м опростоволосился на первом же вопросе в дебатах о смертной казни, все знают, – что провальное вступление задаст тон всему слушанию.

Атакует ли спикер действующего президента по тому же плану?

Разумеется.

– Президент Данкан, – начинает он, – с каких пор мы защищаем террористов?

– Мы их не защищаем, – отвечаю быстро, едва позволив ему договорить. Такие вопросы не должны висеть в воздухе. – И никогда не станем. Пока я у власти – точно.

– Вы уверены?

Я не ослышался? К лицу приливает жар. Минуты не прошло, а спикер уже меня разозлил.

– Господин спикер, – говорю, – я совершенно уверен. Предлагаю сразу все прояснить: террористов мы не защищаем.

Он выжидает немного.

– Что ж, господин президент, тогда давайте разберемся. Вы считаете организацию «Сыны джихада» террористической?

– Еще бы. – Советники предупреждали не говорить так: употребленное не к месту, это словосочетание звучит напыщенно и покровительственно.

– А еще она пользуется поддержкой России, так?[2]

Киваю.

– Время от времени Россия помогает «Сынам джихада». Мы осуждаем ее связи с СД и прочими террористическими организациями.

– «Сыны джихада» совершили террористические акты на трех различных континентах, верно?

– Да, совершенно верно.

– Они ответственны за гибель тысяч людей?

– Да.

– В том числе американцев?

– Да.

– Взрыв в брюссельском отеле «Белвуд армс», в результате которого погибли пятьдесят семь человек, включая делегацию членов законодательного собрания штата Калифорния? Взлом системы управления воздушным движением в Грузии, приведший к крушению трех самолетов, на борту одного из которых летел посол Грузии в Соединенных Штатах?

– Да, – говорю. – Оба этих теракта имели место до того, как я стал президентом, но да, «Сыны джихада» взяли на себя ответственность за них…

– Хорошо, поговорим о том, что происходило в течение вашего срока. Правда ли, что всего несколько месяцев назад «Сыны джихада» взломали базу данных израильских вооруженных сил и обнародовали информацию о тайных операциях и передвижении войск?

– Да, – отвечаю. – Правда.

– Ну и о том, что совсем близко, в Северной Америке, – продолжает спикер. – Буквально на прошлой неделе. В пятницу, четвертого мая. Совершили ли «Сыны джихада» очередной теракт, взломав и отключив систему управления метро в Торонто, в результате чего состав сошел с путей? Погибли семнадцать человек, несколько десятков были ранены, и еще тысячи просидели в темноте несколько часов?

Он прав, «Сыны джихада» в ответе и за это. Насчет числа жертв он тоже не ошибается; вот только для «Сынов джихада» это не был теракт.

Так, разминка.

– Четверо из погибших в метро были американцами, я прав?

– Правы, – отвечаю. – «Сыны джихада» не брали на себя ответственность, но мы уверены, что за аварией стоят они.

Спикер кивает, просматривает заметки.

– Теперь о лидере «Сынов джихада», господин президент. Его зовут Сулиман Чиндорук, я прав?

Приехали.

– Да, Сулиман Чиндорук – лидер «Сынов джихада», – говорю я.

– А еще он – опаснейший и самый успешный кибертеррорист в мире, верно?

– Можно сказать и так.

– Он ведь мусульманин, родом из Турции?

– Турок, но не мусульманин, – поправляю. – Просто крайний националист, противостоящий влиянию Запада в Центральной и Юго-Восточной Европе. «Джихад», знаменем которого он размахивает, ничего общего с религией не имеет.

– Если верить вам.

– Если верить любому донесению разведки, что ложилось ко мне на стол. Хотите украсить слушание исламофобским выпадом – вперед, но в нашей стране от этого безопасней не станет.

Спикер выдавливает кривую улыбку.

– Как бы то ни было, он – самый опасный и разыскиваемый террорист в мире, так?

– Мы его разыскиваем, – говорю. – Мы разыскиваем всех террористов, пытающихся нанести ущерб нашей стране.

Спикер делает паузу. Обдумывает, не спросить ли снова: вы, мол, уверены? Если спросит, мне потребуется вся сила воли, чтобы не отшвырнуть в сторону стол и не схватить спикера за глотку.

– Давайте все проясним, – говорит он. – Соединенные Штаты хотят поймать Сулимана Чиндорука?

– Здесь прояснять нечего. Сомнений не было и быть не может. Никаких. Мы вот уже десять лет ловим Сулимана Чиндорука и не остановимся, пока не схватим. Так для вас достаточно ясно?

– При всем уважении, господин президент…

– Как же! – перебиваю. – Если говорят «при всем уважении», значит, об уважении речи не идет. Думайте что хотите, господин спикер, но уважение извольте проявлять – если уж не ко мне, то ко всем тем, кто не жалеет жизни ради борьбы с терроризмом и защиты страны. Мы не совершенны и никогда не будем идеальными, однако стараться не перестанем. – Делаю небрежный жест рукой. – Давайте, спрашивайте.

Сердце бешено колотится. Сделав вдох, смотрю на троицу помощников. Дженни, мой советник по вопросам политики, кивает; давно советовала быть жестче с новым спикером палаты представителей. По лицу Дэнни ничего сказать невозможно. Кэролайн подалась вперед; уперев локти в колени, сцепила пальцы в замок и подперла ими подбородок. Будь мои помощники олимпийскими судьями, Дженни дала бы за мою выходку девять баллов из десяти, а вот Кэролайн – не больше пяти.

– Я не позволю сомневаться в своем патриотизме, господин президент, – заявляет мой седовласый противник. – Народ Америки серьезно обеспокоен событиями в Алжире, а ведь мы еще до них не дошли. Народ Америки имеет полное право знать, на чьей вы стороне.

– На чьей я стороне? – Резко, чуть не сбив микрофон, подаюсь вперед. – Я на стороне народа Америки.

– Господин пре…

– Я на стороне тех, кто круглыми сутками трудится, чтобы защитить нашу страну. На стороне тех, кого не волнует, в какую сторону дуют политические ветра. На стороне тех, кто работает не за похвалу и беззащитен перед критикой. Вот на чьей я стороне.

– Президент Данкан, я всей душой болею за мужчин и женщин, которые, не зная отдыха, защищают нацию, – заверяет спикер. – Но речь не о них. Мы говорим о вас, сэр. Мы тут не в игры играем, и мне это не доставляет удовольствия.

При других обстоятельствах я бы рассмеялся. Лестер Роудс ждал этого слушания больше, чем студент колледжа ждет своего двадцать первого дня рождения. Он лично организовал этот политический цирк с единственным возможным исходом: мой промах докажут и передадут дело в Юридический комитет, чтобы начать процедуру импичмента. У восьми конгрессменов, принявших сторону спикера, на выборных участках все схвачено и подтасовано, так что посреди слушания они могут спустить штаны и начать сосать большой палец – и через два года их не то что переизберут, у них конкуренции-то не будет.

Помощники были правы: не важно, какие против меня доказательства – веские, хлипкие или вовсе несущественные, – жребий брошен.

– Спрашивайте, – говорю. – Хватит фарса.

В углу Дэнни Эйкерс вздрагивает и шепчет что-то на ухо Кэролайн: та кивает с по-прежнему бесстрастным лицом. Дэнни не нравится мой выпад, определение, которое я дал этому слушанию, – «фарс». Он не единожды говорил: мой поступок в глазах Конгресса выглядит «плохо, очень плохо» и дает повод для расследования.

Он не то чтобы ошибается. Просто не знает всей истории. У него нет допуска к секретной информации, известной мне и Кэролайн. А будь у него больше полномочий, смотрел бы на вопрос иначе. Ему открылось бы, с какой угрозой столкнулась страна.

Именно небывалая угроза и вынудила меня пойти на то, чего я сам от себя не ожидал.

– Господин президент, вы связывались с Сулиманом Чиндоруком по телефону в воскресенье двадцать девятого апреля? На позапрошлой неделе? Вы разговаривали с самым разыскиваемым террористом или нет?

– Господин спикер, как я уже многократно заявлял прежде и как вам должно быть известно, не все, что мы делаем ради страны, можно предавать огласке. Американский народ понимает: оборона страны и международные отношения – это сложные механизмы с огромным количеством подвижных частей, и некоторые из наших действий должны храниться в тайне. В том и смысл прерогативы президента.

Роудс наверняка захочет оспорить уместность прерогативы президента применительно к секретным материалам. Но Дэнни Эйкерс, юрисконсульт Белого дома, говорит, что этот раунд останется за мной, ведь речь идет о моих конституционных полномочиях в области внешней политики.

Как бы там ни было, внутри у меня все сжимается. Впрочем, Дэнни предупредил: если не пользоваться прерогативой, то можно сразу от нее отказаться. И придется отвечать на вопрос, созванивался ли я на позапрошлой неделе с Сулиманом Чиндоруком, самым разыскиваемым террористом.

– Знаете, господин президент, вряд ли американский народ примет такой ответ.

«Знаете, господин спикер, я не уверен, что американский народ примет такого спикера. На должность вас выбрал не американский народ. Вы получили каких-то там восемьдесят тысяч голосов на третьем избирательном участке в Индиане. Я же – шестьдесят четыре миллиона. Партийные приятели сделали вас своим лидером, потому что вы подняли для них чертову уйму денег и пообещали мою голову на блюде…»

С экранов телевизоров такая речь, наверное, прозвучит не очень.

– То есть вы не отрицаете, что двадцать девятого апреля созванивались с Сулиманом Чиндоруком, я прав?

– Я уже ответил на вопрос.

– Нет, господин президент, не ответили. Вам известно, что французская газета «Монд» опубликовала записи телефонных разговоров вместе с заявлениями анонимного источника о том, что в воскресенье двадцать девятого апреля этого года вы созванивались с Сулиманом Чиндоруком?

– Я читал ту статью.

– Вы отрицаете написанное в ней?

– Мой ответ остается неизменным. Не пытайтесь раскрутить меня этими своими «звонили – не звонили». Я не подтверждаю, не отрицаю и не обсуждаю то, что делаю ради страны. Особенно если в интересах национальной безопасности мои поступки требуется хранить в секрете.

– Если о них написано в одной из крупнейших европейских газет, то, выходит, это не такая уж и тайна.

– Мой ответ прежний, – говорю. Господи, как дурак…

– «Монд» сообщает, – спикер демонстрирует присутствующим выпуск газеты, – что «президент США Джонатан Данкан связался по телефону и имел разговор с Сулиманом Чиндоруком, лидером “Сынов джихада” и одним из самых разыскиваемых террористов, дабы найти общие интересы между террористической организацией и Западом». Вы отрицаете это, господин президент?

Он знает: ответить я не могу. Забавляется со мной, как котенок – с клубком пряжи.

– Я уже дал ответ, – говорю. – Повторяться не намерен.

– Белый дом так и не прокомментировал эту статью в «Монд».

– Верно.

– Зато ее прокомментировал Сулиман Чиндорук, я прав? В своем видеообращении он сказал: «Президент может молить о пощаде сколько угодно. Американцам от меня милости не видать». Он ведь так сказал?

– Так он и сказал.

– В ответ на это Белый дом выпустил свое обращение. Вот что в нем говорилось: «Белый дом не отвечает на словесные выпады террористов».

– Верно. Мы на них не отвечаем.

– Вы молили его о пощаде, господин президент?

Мой советник по вопросам политики Дженни Брикман чуть не рвет на себе волосы. У нее тоже нет допуска к секретным материалам, и потому она тоже не знает всех тонкостей дела; ее главная забота – чтобы я предстал на этом слушании как боец. «Не умеете драться, – сказала она, – не ходите. Не то вас выставят дешевой бумажной игрушкой».

Она права. Лестер Роудс мечтает отколошматить меня палкой в надежде, что из моего разорванного брюха посыплются засекреченные сведения и доказательства политических промахов.

– Вы мотаете головой, господин президент. Давайте уточним: вы отрицаете, что молили Сулимана Чиндорука о поща…

– Соединенные Штаты никого и ни о чем не молят.

– Что ж, хорошо, вы опровергаете заявление Сулимана Чиндорука о том, что молили…

– Соединенные Штаты, – повторяю, – никого и ни о чем не молят. Вам ясно, господин спикер? Или повторить?

– Тогда, раз вы не молили его…

– Следующий вопрос.

– Вы вежливо попросили не нападать на нас?

– Следующий вопрос.

Спикер молча просматривает заметки.

– Мое время на исходе, – наконец говорит он. – Осталось еще несколько пунктов.

С одним всё – почти всё, – но остаются еще двенадцать допрашивающих, и у каждого наготове шпильки и ловушки.

Спикер прославился не только вступительными, но и завершающими вопросами. Я даже знаю, что он скажет, а он заранее знает, что я не смогу ответить.

– Господин президент, поговорим о вторнике первого мая. О том, что случилось в этот день в Алжире.

Всего неделю назад.

– Во вторник первого мая, – говорит спикер, – группа проукраинских, антироссийски настроенных сепаратистов совершили рейд на ферму, расположенную на севере Алжира, где, по некоторым данным, укрывался Сулиман Чиндорук. Как выяснилось, он и вправду укрывался на той ферме. Сепаратисты отправились туда с намерением убить его. Однако их планам, господин президент, помешали – команда особого назначения и оперативники ЦРУ. В итоге Сулиману Чиндоруку удалось скрыться.

Я каменею.

– Приказ о перехвате отдали вы, господин президент? – спрашивает спикер. – И если да, то почему? Зачем президенту США высылать отряд на спасение террориста?


Глава 2

Председатель приветствует конгрессмена из Огайо:

– Мистер Кирнс!

Щиплю себя за переносицу. Навалилась усталость. За прошедшую неделю удалось поспать, дай бог, несколько часов, а ментальная эквилибристика, которой я, чуть ли не связанный по рукам и ногам, вынужден заниматься, отнимает уйму сил.

Перевожу взгляд на крайнего справа члена комитета. Майк Кирнс – председатель Юридического комитета палаты представителей Конгресса и протеже Лестера Роудса. Обожает носить галстуки-бабочки – умника из себя корчит. Да на листках-самоклейках порой записывают мысли масштабнее его планов.

Зато вопросы этот тип задавать умеет. До того, как выйти на политический ринг, он много лет прослужил федеральным обвинителем. Среди его трофеев – головы двух генеральных директоров фармацевтических компаний и одного экс-губернатора.

– Борьба с террористами – первостепенный вопрос национальной безопасности, господин президент; согласны?

– Целиком и полностью.

– Тогда вы должны согласиться и с тем, что любой гражданин Америки, помешавший нам в борьбе с террористами, повинен в измене.

– Я бы осудил подобные действия, – говорю.

– Сочли бы их госизменой?

– Это решать юристам и судам.

Мы с ним оба юристы, но свою позицию я обозначил четко.

– А если президент мешает борьбе с террористами, это считается уголовным правонарушением, влекущим за собой импичмент?

Джеральд Форд[3] однажды сказал, что импичмент повлечет за собой любое уголовное правонарушение, если так решит палата представителей.

– Не мне решать.

Допрашивающий кивает.

– Конечно. Чуть ранее вы отказались комментировать заявление о том, что по вашему приказу спецназ армии США и оперативники ЦРУ сорвали покушение на жизнь Сулимана Чиндорука в Алжире.

– Мистер Кирнс, я сказал, что некоторые вопросы национальной безопасности не подлежат публичному обсуждению.

– Если верить «Нью-Йорк таймс», вы действовали на основании секретного донесения, в котором сообщалось, что группа антироссийски настроенных ополченцев раскрыла убежище Сулимана Чиндорука и готовит на него покушение.

– Да, читал.

Рано или поздно всякому президенту приходится принимать решения, когда верный выбор выглядит весьма непривлекательно – по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Но если ставки высоки, надо делать что должен и ждать, когда волна политического ажиотажа угаснет. Ведь это работа, которую ты клялся исполнять.

– Господин президент, вы знакомы с главой семьсот девяносто восемь восемнадцатого раздела Свода законов США?

– Я не помню весь Свод законов назубок, мистер Кирнс, но, полагаю, вы имеете в виду закон «О борьбе со шпионской деятельностью».

– Совершенно верно, господин президент. В нем упоминается о злоупотреблении секретными данными, а конкретно в нем сказано, что любой, кто намеренно использует секретные данные в ущерб национальной безопасности и интересам Соединенных Штатов, совершает федеральное преступление. Я прав?

– Уверен, вы верно процитировали, мистер Кирнс.

– Подпадает ли под этот закон случай, в котором президент намеренно использует секретные данные для защиты агрессивно настроенного по отношению к нам террориста?

Нет, если верить моему советнику по вопросам политики, который утверждает, что этот раздел к президенту применить нельзя; а вот сам президент вправе рассекретить любые данные.

Впрочем, не важно. Даже начни я толковать здесь федеральные законы – а я не стану, – мне могут объявить импичмент за что угодно. И не обязательно за преступление.

Я лишь защищал страну – и повторил бы все свои действия снова. Беда в том, что рассказывать о них нельзя.

– Повторяю: я действовал, защищая страну, и всегда буду думать о ее безопасности.

Кэролайн в углу читает сообщение на телефоне и пишет ответ. Неотрывно смотрю на нее – вдруг что-то важное, и надо все бросить? Вдруг это сообщение от генерала Бёрка из Центрального командования вооруженными силами? Или от заместителя министра обороны? Или от Группы реагирования на прямые угрозы? Чтобы эту угрозу сдерживать, приходится очень многое учитывать. Неизбежное может произойти в любую минуту. Мы считаем – надеемся, – что в запасе есть еще хотя бы день, однако ни в чем нельзя быть уверенными. Следует быть наготове, постоянно быть начеку, на случай если…

– Звонки лидерам ИГИЛ[4] – это защита нашей страны?

– Что? – возвращаюсь к слушанию. – О чем вы? Я никогда не созванивался с лидерами ИГИЛ. При чем тут вообще ИГИЛ?

Не успев договорить, я сознаю, что вляпался. Сейчас бы схватить последние слова и затолкать их обратно себе в рот… Я отвлекся, и меня застали врасплох.

– О, – произносит Кирнс, – значит, на вопрос о том, звонили ли вы лидерам ИГИЛ, вы можете ясно и однозначно ответить «нет»? Зато когда спикер спрашивает, созванивались ли вы с Сулиманом Чиндоруком, вы спешите воспользоваться прерогативой… По-моему, народ Америки в состоянии уловить разницу.

Шумно выдыхаю воздух и смотрю на Кэролайн Брок. По ее лицу ничего не поймешь, хотя в сощуренных глазах почти отчетливо читается: предупреждала ведь!

– Конгрессмен Кирнс, мы обсуждаем вопрос национальной безопасности. Не пытайтесь подловить меня. Дело серьезное. Как будете готовы задавать толковые вопросы, я с радостью на них отвечу.

– В том бою на территории Алжира погиб американец, господин президент. Гражданин Америки, оперативник ЦРУ по имени Нейтан Кромарти погиб, защищая Сулимана Чиндорука от антироссийски настроенных ополченцев. По-моему, это покажется американскому народу толковым вопросом.

– Нейтан Кромарти – герой, – говорю я. – Мы скорбим о его гибели. Я лично скорблю.

– Вы слышали, что заявила его мать?

Слышал. Все слышали. После инцидента в Алжире данные о потерях засекретили. Иначе было никак. Однако чуть позже ополченцы выложили в сеть запись с мертвым американцем, и Клара Кромарти тут же признала в нем своего сына Нейтана. Она сразу открыла, что он – оперативник ЦРУ. Началось такое!.. Пресса кинулась к безутешной матери, и через несколько часов та уже требовала объяснить, с какой стати ее сыну пришлось отдать жизнь, защищая того, на чьей совести гибели сотен невинных людей, в том числе американцев. Одолеваемая горем и болью, она, можно сказать, сделала всю работу за комитет, разве что не написав для них сценарий слушания.

– Вы не считаете нужным ответить на вопросы семьи Кромарти, господин президент?

– Нейтан Кромарти – герой. Он был патриотом. А еще он понимал, что боо́льшую часть наших дел, направленных на защиту страны, нельзя обсуждать публично. Я побеседовал с миссис Кромарти и искренне соболезную ее потере. Больше ничего не скажу. Не могу и не стану.

– Оглядываясь назад, господин президент, – говорит Кирнс, – вам не кажется, что политика переговоров с террористами сработала не так гладко, как хотелось бы?

– Я не веду переговоров с террористами.

– Вы им звоните. Обсуждаете нечто. Опекаете…

– Я не…

Потолочные огни мигают. Две вспышки с коротким промежутком. Кто-то стонет, а Кэролайн Брок оживляется и делает в уме пометку.

Конгрессмен, воспользовавшись паузой, вворачивает еще замечание:

– Вы дали ясно понять, господин президент, что демонстрации силы вы предпочитаете диалог. Что скорее станете говорить с террористами.

– Нет, – тяну я, чувствуя, как стучит в висках. Подобные упрощения и оголяют язвы нашей политики. – Я неоднократно повторял, что, если есть возможность уладить дело миром, я предпочту ее. Контакт – не капитуляция. Впрочем, мы что, собрались обсуждать внешнюю политику, конгрессмен? Уместно ли делать лирическое отступление в охоте на ведьм?

Кэролайн Брок вздрагивает. Ну наконец-то; нечасто с ее лица сходит каменное выражение.

– Вы называете это «контактом», я говорю «опека».

– Я не опекаю врагов. И вовсе не отказываюсь применять в борьбе с ними силу. Силовой вариант – тоже вариант, но я не воспользуюсь им до тех пор, пока не сочту таковой необходимым. Наверное, это тяжело осознать баловню судьбы, проведшему детство в роскоши загородных клубов и трастовых фондов, а в колледже сосавшему кальян на пиве и унижавшему новичков на церемониях посвящения в какое-нибудь тайное братство, где все обращаются друг к другу по инициалам. Вот я сталкивался с врагом лоб в лоб на поле боя и не пошлю, не раздумывая, в атаку наших сынов и дочерей, потому что сам был одним из этих сыновей и знаю, чем они рискуют.

Дженни подается вперед. Не хочет, чтобы я останавливался. Она всегда за то, чтобы я подробнее рассказывал о службе. «Расскажите о командировке, – просит она. – Расскажите, как попали в плен. Как вас ранили, пытали». В ходе кампании мы из-за этого постоянно спорили. Казалось бы, такая выгодная деталь биографии… Будь на то воля советников, я бы ничего больше, наверное, не обсуждал. Но я на уговоры не поддался. О некоторых вещах просто молчат.

– Вы закончили, господин пре…

– Нет, не закончил. Я уже все объяснил руководству палаты представителей. Я говорил, что мне нельзя свидетельствовать на слушании. Вы могли бы ответить: «Хорошо, господин президент, мы тоже патриоты и уважаем ваш труд, пусть даже вы не можете раскрыть деталей». Так нет же, вы не устояли перед искушением притащить меня сюда и заработать пару очков. Позвольте же заявить открыто то, что я говорил вам лично. Я не стану отвечать на каверзные вопросы касательно моих телефонных разговоров или предпринятых мною действий, потому что они связаны с угрозой нашей национальной безопасности. Если ради безопасности страны мне придется оставить пост – оставлю. Только не заблуждайтесь: все, что делал, я делал, руководствуясь прежде всего интересами Соединенных Штатов. Так было и так будет.

Оскорбления, брошенные в лицо Кирнсу, нисколько его не задели. Он лишь рад, что сумел здорово меня разозлить. И пока я пытаюсь успокоиться, просматривает заметки, схемы основных и дополнительных вопросов.

– Какое решение на этой неделе далось вам тяжелее всего, мистер Кирнс? Какой галстук повязать на это слушание? На какую сторону сделать этот дурацкий зачес?.. Я вот почти все свое недавнее время потратил на спасение страны. И порой нелегкие решения приходится принимать, не зная многих деталей. Порой все варианты откровенно хреновые, и надо искать наименее хреновые. Само собой, я терзаюсь сомнениями. И живу с тем, что мне не избежать критики, даже если исходит она от близорукого политика-приспособленца, который придирается к одному-единственному ходу, не видя при этом, как расположены на доске все фигуры, а потом выворачивает этот ход наизнанку, совершенно не догадываясь, в какое опасное положение ставит страну. Мистер Кирнс, я и хотел бы обсудить с вами все свои действия, но из соображений национальной безопасности не могу себе этого позволить. И я в курсе, что вы это прекрасно знаете, а еще – как трудно не спустить курок, когда можно выстрелить легко и наверняка.

Дэнни Эйкерс в углу вскидывает руки, показывая, что время вышло.

– Да, и знаете что? Ты прав, Дэнни, время истекло. Я закончил. Все, хватит. Закругляемся.

Взмахом руки сбрасываю микрофон со стола. Поднимаясь на ноги, опрокидываю стул.

– Я все понял, Кэрри. Нельзя мне свидетельствовать. Меня на куски порвут. Я все понял.

Кэролайн Брок поднимается и оправляет костюм.

– Ладно, всем спасибо. Просьба освободить помещение.

«Помещение» – это комната Рузвельта, напротив Овального кабинета. Самое подходящее место для встреч – или, в нашем случае, репетиции слушания комитета палаты представителей, – потому что здесь висят портреты Тедди Рузвельта: на одном он – берейтор, на другом – лауреат Нобелевской премии мира, остановивший конфликт между Россией и Японией. Окон нет, и двери легко охранять.

Все встают. Мой пресс-секретарь стягивает галстук-бабочку – милую небольшую деталь, призванную дополнить образ конгрессмена Кирнса. Виновато смотрит на меня, и я отмахиваюсь. Он лишь исполнял свою роль, отыгрывая худший сценарий, на случай если на следующей неделе я все же соглашусь давать показания.

Роль Лестера Роудса сегодня играл один из юристов Белого дома. В седом парике он больше напоминает не спикера, а Андерсона Купера[5]. Сейчас он тоже бросает на меня пришибленный взгляд, но я и его успокаиваю все тем же жестом руки.

Комната пустеет; адреналин выветривается, остаются слабость и уныние. Никто не предупреждал, что работа президента похожа на «американские горки»: головокружительные взлеты и падения, как в утробу змеи.

Наконец все уходят, и я гляжу на портрет «конного» Рузвельта над камином. Кэролайн, Дэнни и Дженни осторожно подходят к раненому зверю в клетке.

– «Наименее хреновый» мне лично понравилось больше всего, – невыразительно произносит Дэнни.

Рейчел всегда упрекала меня за ругань. Мол, крепкие выражения – показатель отсутствия творчества. Не уверен. Когда становится особенно жарко, я на ругательства очень даже изобретателен.

Так или иначе, Кэролайн и прочие ближайшие помощники знают: подставное слушание для меня – как терапия. Они надеются, что если не удастся отговорить меня от выступления, то репетиции хотя бы помогут выработать иммунитет к негодованию, и когда придет время, я смогу выступить достойно, без соленых словечек.

Дженни Брикман со свойственной ей утонченностью говорит:

– Надо быть полным болваном, чтобы на следующей неделе пойти давать показания.

Киваю Дженни и Дэнни.

– Мне нужна Кэрри, – говорю я. У нее одной из присутствующих допуск к тому, о чем мы сейчас будем говорить.

– Есть новости? – спрашиваю у Кэролайн, оставшись с ней наедине.

– Никаких.

– Завтра всё в силе?

– Насколько я знаю, господин президент. – Она мотает головой в сторону двери, через которую вышли Дженни и Дэнни. – Сами знаете, они правы. Вы проиграете на слушании в понедельник.

– Давай больше не будем о слушании, Кэрри. Я согласился на репетицию. Дал вам час. Всё, хватит. Есть дело поважнее, так ведь?

– Да, сэр.

– Надо поговорить с командой реагирования, потом – с Бёрком, а после – с заместителем министра. Именно в таком порядке.

– Ясно, сэр.

– Жду на месте.

Кэролайн уходит, и я остаюсь в комнате один. Смотрю на портрет первого президента Рузвельта и думаю. Но не о назначенном на понедельник слушании.

Я думаю, доживет ли вообще страна до понедельника.


Глава 3

Выходя из вашингтонского национального аэропорта имени Рональда Рейгана, она ненадолго задерживается – делает вид, будто сверяется с указателями, а на самом деле просто наслаждается открытым пространством после полета. Делает глубокий вдох, посасывая имбирный леденец; в наушниках тихо звучит причудливая первая часть концерта № 1 для скрипки.

Есть такой популярный совет: притворись счастливым. Когда за тобой наблюдают, принять беспечный вид – беспроигрышный вариант. Счастливые вызывают подозрения в последнюю очередь. Улыбающиеся, довольные люди – если не шутят и не смеются – не представляют угрозы.

Ей больше нравится выглядеть сексуальной. Эту маску проще снять, и она всегда работает: косая улыбка и важная походка по пути через терминал, с чемоданом «Боттега Венета» на колесиках. Обычная роль для нее, как пальто – надеваешь, когда надо, и снимаешь, когда нужда в нем отпала; сразу видно, как действует: мужчины ловят ее взгляд, заглядываются на ложбинку бюста, которую она намеренно оголила, так чтобы две подружки слегка колыхались. Рост метр семьдесят пять, высокие кожаные сапоги оттенка шоколада и пламенно-рыжие волосы. Женщины провожают ее завистливым взглядом и тут же ревниво смотрят на мужей.

Такую – высокую, пышногрудую, рыжую, что прячется у всех на виду, – ее, несомненно, запомнят.

Миновав терминал, она выходит к такси. Похоже, опасность миновала; ей просто не дали бы зайти так далеко. Однако радоваться рано. Ослаблять бдительность нельзя вообще. «Потеряешь сосредоточенность – ошибешься», – сказал мужчина, что лет двадцать пять назад впервые вложил ей в руки винтовку. Теперь ее девиз: хладнокровие и логика. Держать все в себе и думать.

Боль она выдает лишь прищуром глаз, скрытых за солнцезащитными очками «Феррагамо». На губах – все та же уверенная усмешка.

На улице блаженный свежий воздух. Если б только не тошнотворные выхлопы… Сотрудники аэропорта в форме орут на таксистов и направляют пассажиров к машинам. Родители сгоняют в кучи ноющих детей и катят тележки с багажом.

Она проходит в средний ряд, взглядом ища такси с номером, который запомнила наизусть, и наклейкой в виде кукушки-подорожника на дверце. Машина еще не подъехала. Тогда она ненадолго закрывает глаза и засекает время, ориентируясь на струнные в наушниках: анданте, ее любимая часть; поначалу унылое и тоскливое, звучание становится успокаивающим, почти что медитативным.

Стоит открыть глаза, и нужная машина – с тем самым номером и наклейкой в виде кукушки-подорожника – останавливается в ряду такси. Она подкатывает багаж и садится в салон. От одуряющего запаха фастфуда завтрак поднимается к горлу.

Близится финал концерта: лихорадочное звучание, быстрее, чем аллегро. Пора выключить музыку и вынуть наушники. Без ободряющего аккомпанемента скрипок и виолончелей она ощущает себя обнаженной.

– Как сегодня на дорогах? – спрашивает она по-английски со среднезападным акцентом.

Водитель бросает взгляд на отражение в зеркале заднего вида. Его наверняка предупредили, что ей не нравится, когда люди на нее смотрят слишком пристально.

«На Бах нельзя пялиться».

– Ничего так, – отчетливо произносит таксист.

Это кодовая фраза, которую Бах и хотела услышать; значит, все чисто. Она, в общем-то, не ждала осложнений на столь раннем этапе.

Можно ненадолго расслабиться. Бах закидывает ногу на колено другой и расстегивает молнию на сапоге. Затем на втором. Тихо стонет, избавившись наконец от обуви и стелек четырехдюймовой высоты. С силой проводит большим пальцем по подъему обеих стоп. Слабое подобие массажа; на заднем сиденье такси большего себе не позволишь.

Если повезет, до конца поездки не придется возвращать себе рост метр семьдесят. Метра шестидесяти пяти хватит за глаза. Расстегнув сумку, она складывает в нее сапоги «Гуччи» и достает пару слипонов «Найк».

Машина вливается в плотный поток на дороге, и Бах пригибается, а когда снова выпрямляется, то рыжий парик лежит у нее на коленях. Вместо него на голове – чернильно-черные волосы, безжалостно стянутые в пучок на затылке.

– Теперь чувствуете себя… нормально? – спрашивает водитель.

Бах не отвечает. Молча смотрит на водителя ледяным взглядом, и тот отводит глаза. Должен бы знать: Бах трепаться не любит.

Она уже давно не чувствовала себя, по выражению американцев, нормально. Ей в лучшем случае удается ненадолго расслабиться. Но чем дольше она работает в таком стиле, чем чаще преображается, сменяя маски, порой таясь в тени, а порой скрываясь у всех на виду, тем сильнее забывает себя настоящую, забывает, что у нее вообще есть своя личность.

Скоро это изменится – в этом Бах себе поклялась.

Сняв парик и переобувшись, застегнув и положив рядом на сиденье сумку, она поддевает пальцами края коврика. Снимает его с липучек.

Под ковриком – накрытая куском паласа панель на защелках. Бах отстегивает ее и приподнимает.

Выпрямляется и глядит на спидометр – хочет убедиться, что водитель не лихачит по глупости и что поблизости нет патрульных машин.

Потом достает из тайника в полу кейс. Кладет большой палец на сканер, и тот, почти сразу же распознав отпечаток, открывает замок.

Вряд ли наниматели копались в ее снаряжении, но лучше перестраховаться.

Бах приподнимает крышку и бегло осматривает содержимое кейса. Шепчет:

– Здравствуй, Анна.

Анна Магдалена[6] – полуавтоматическая винтовка, воплощенная красота. Матово-черный корпус, пять выстрелов в секунду с небольшим; разбирается и собирается менее чем за три минуты при помощи одной лишь отвертки. Купить, конечно, можно и модель поновее, но Анна Магдалена ни разу не подводила, ей любая дистанция нипочем. Точность выстрелов подтвердить – теоретически – могли бы десятки людей, включая колумбийского прокурора из Боготы, который еще несколько месяцев назад носил голову на плечах, и лидера повстанческой армии из Дарфура, мозги которого полтора года назад расплескались по тарелке с бараньим рагу.

Бах убивала на всех континентах. Убивала генералов, активистов, политиков и бизнесменов. О ней известно лишь то, что она женщина и обожает музыку Баха. А еще она известна по безупречной результативности.

– Поставленная задача станет для тебя величайшим вызовом, Бах, – предупредил наниматель.

– Нет, – поправила она его тогда. – Величайшим достижением.


Пятница, 11 мая


Глава 4

Просыпаюсь я внезапно. Таращась в темноту, ощупью нахожу телефон. Время – пятый час. Пишу Кэролайн:

Есть что-нибудь?

Она не спит и отвечает сразу же:

Ничего, сэр.

Сам ведь прекрасно понимаю: если б что-то случилось, Кэролайн позвонила бы немедленно, – но она уже привыкла к перепискам ни свет ни заря с тех пор, как узнала, с чем мы столкнулись.

Выдохнув, потягиваюсь, чтобы отпустило нервное напряжение. Заснуть больше не удастся. Сегодня – тот самый день.

Встаю на беговую дорожку в спальне. Даже с тех пор как я перестал играть в бейсбол, люблю хорошенько пропотеть на тренажере, особенно с такой работой, как нынешняя. Это как массаж перед напряженным рабочим днем. Когда у Рейчел случился рецидив рака, мне пришлось поставить дорожку в спальне, чтобы и во время тренировок присматривать за супругой.

Сегодня выбираю режим прогулочного шага, не бег и не быструю ходьбу – в моем-то состоянии, когда обострилась хроническая болезнь (вот уж не вовремя так не вовремя).

Почистив зубы, осматриваю щетку: ничего, только разводы гелевой пасты. Изобразив широкую улыбку, проверяю десны. Раздевшись, поворачиваюсь спиной к зеркалу и смотрю на себя: синяки по большей части на икрах, но постепенно перебираются и на бедра. Дело плохо.

После душа – время прочитать суточную сводку и послушать в новостях о прочих недавних событиях, которые в нее не вошли. Далее – завтрак в обеденной комнате. Завтракали мы с Рейчел всегда вместе. Она любила напомнить: «На весь мир у тебя целых шестнадцать часов, но за завтраком ты со мной».

За ужином – обычно тоже. Общались мы за едой, хотя и не всегда в столовой: пока Рейчел не умерла, мы ели за небольшим столиком на соседней кухне, где было гораздо уютнее. Порой, когда хотелось ощутить себя обычными людьми, мы ради разнообразия готовили сами. Многие лучшие моменты совместной жизни мы провели здесь, подкидывая на сковородке блинчики или раскатывая тесто для пиццы. Вдвоем, как дома, в Северной Каролине.

Проткнув сваренное вкрутую яйцо вилкой, устремляю отсутствующий взгляд в окно – на том конце Лафайет-сквер стоит Блэр-хаус; фоном работает телевизор, и звук из динамиков напоминает белый шум. Телевизор после смерти Рейчел я, кстати, поменял.

Сам не знаю, зачем включил новости. В них только и разговоров что об импичменте; любую историю так и норовят подать под этим соусом.

На канале Эм-эс-эн-би-си корреспондент-международник сообщил, что израильское правительство переправляет некоего лидера палестинских террористов в другую тюрьму; «Возможно, это часть “сделки”, которую президент заключил с Сулиманом Чиндоруком? Сделки, затрагивающей Израиль и включающей обмен пленными?»

На Си-би-эс говорят, что я планирую отдать освободившееся место министра сельского хозяйства сенатору-оппозиционеру от одного из южных штатов: «Надеется ли президент привлечь сторонников, раздавая места в кабмине?»

Переключись я на канал «Фуд нетуорк», и там, наверное, рассказали бы, как я месяц назад давал им интервью в Белом доме и признался, что мой любимый овощ – кукуруза (тем самым надеясь тайно втереться в доверие к сенаторам от Айовы и Небраски, у кого в заду свербит от желания сбросить меня с поста).

Канал «Фокс ньюс»; внизу экрана заголовок: «Разлад в Белом доме». Моя администрация якобы раскололась на два лагеря: один, возглавляемый главой администрации Кэролайн Брок, настаивает на том, что я должен выступить на слушании, другой – под руководством вице-президента Кэтрин Брандт – резко против. Репортер на фоне Белого дома тараторит:

– Реализуются экстренные планы, призванные убедить нас, что предстоящее заседание – фарс и межпартийный конфликт, исход которого предопределен. Не пытается ли президент таким образом увильнуть от дачи показаний?

В программе на «Тудэй» показывают цветную диаграмму: пятьдесят пять сенаторов из оппозиции и мои однопартийцы. Последним скоро переизбираться, и на них надавят – чтобы сменили знамя и проголосовали за импичмент.

На Си-эн-эн рассказывают, что с самого утра мы с моей администрацией собираем голоса сенаторов в свою пользу.

«Доброе утро, Америка», ссылаясь на источник в Белом доме, сообщает, будто бы я уже решил не баллотироваться в президенты повторно и попытаюсь заключить сделку со спикером палаты представителей: мне не объявляют импичмент, а я ухожу после первого срока.

Где они только берут эту чушь? Надо признать, новости громкие, а громкие продаются лучше правдивых.

Тем не менее сплетни о разладе в администрации тяжело сказываются на моих помощниках. О том, что же на самом деле произошло в Алжире или о чем я говорил по телефону с Сулиманом Чиндоруком, почти все они знают не больше Конгресса, СМИ или американского народа. Но все же, пока Белый дом в осаде, мои люди не покидают службу. Для них держаться вместе – вопрос чести и гордости. Они даже не догадываются, как это важно для меня.

Резко нажимаю кнопку вызова на телефоне. За звонок во время завтрака Рейчел прибила бы.

– Джо-Энн, где Дженни?

– Здесь, сэр. Прислать ее к вам?

– Да, будь так добра.

Входит Кэролайн Брок – ей единственной не возбраняется беспокоить меня за едой. Не то чтобы я запрещал это остальным, но такая уж у главы администрации работа: быть цербером, гонять подчиненных в хвост и гриву, чтобы мне не приходилось о таких мелочах даже думать. Она, как всегда, в строгом костюме, застегнута на все пуговицы, темные волосы собраны на затылке; на публике всегда бдительна и следит за собой. Кэролайн сама не единожды повторяла: она не заводит дружбы с подчиненными и держит их в ежовых рукавицах, поощряя старания и избавляя от лишних забот меня, дабы я мог сосредоточиться на действительно важных делах.

Впрочем, я сильно преуменьшаю ее заслуги. Работа главы администрации Белого дома – самая тяжкая. Да, Кэролайн занимается мелочами вроде кадровых вопросов и расписаний, но и крупные дела без нее не решаются. От моего имени она говорит с Конгрессом, кабинетом министров, заинтересованными группами и прессой. Она – моя правая рука, и лучшего помощника не найти. Трудится без устали, не думая о себе. Но попробуй сделай ей комплимент – отмахнется, будто сдует пылинку со своего безупречного костюма.

Еще не так давно Кэролайн Брок прочили в спикеры палаты представителей. К тому времени она трижды избиралась в Конгресс, была членом прогрессивной партии, умудрившимся победить в консервативном округе на юго-востоке Огайо, и буквально взлетела по карьерной лестнице в руководстве палаты представителей. Умная, общительная, телегеничная – просто политический человек-оркестр. Собирая средства, Кэролайн произвела фурор и заключила союзы, позволившие получить долгожданный пост главы политического крыла нашей партии, комитета по выборам в Конгресс. Едва разменяв четвертый десяток, она уже виделась всем на высшей должности в руководстве палаты, если не больше.

Потом наступил 2010 год. Нашу партию ждали жестокие промежуточные выборы, и оппонент у нас был сильный – сын бывшего губернатора. К концу недели мы статистически шли ноздря в ноздрю.

За пять дней до выборов Кэролайн с двумя ближайшими помощниками выпускала пар за полуночной бутылкой вина и позволила себе нелестный комментарий в адрес противника. Тот в недавнем заявлении безжалостно набросился на ее супруга, который в ту пору работал судебным адвокатом. Кто-то – до сих пор неизвестно, кто и как именно, – записал ее слова на микрофон. А ведь Кэролайн думала, что в закрытом ресторане никого, кроме нее и двух помощников, нет.

Своего оппонента она назвала «членососом», и всего за пару часов ее слова разлетелись по кабельным каналам и в Сети.

У Кэролайн имелось два выбора. Заявить, что это был вообще не ее голос, а ее помощники – точнее, помощницы – сказали бы, что на записи кто-то из них. Или же признать то, что в некотором смысле было правдой: она устала, захмелела и пришла в ярость из-за нападок на мужа…

Однако Кэролайн поступила иначе, сказав:

– Мне жаль, что нашу личную беседу подслушивали. Если б такое сказал мужчина, все сразу забыли бы.

Лично мне ее ответ пришелся по душе. Сегодня такое сработало бы, но тогда она лишилась поддержки социал-консерваторов и проиграла гонку. Слоо́ва на букву «ч» Кэролайн так и не забыли, и она знала, что второго шанса не будет. К раненым бойцам политика очень жестока.

Неудача Кэролайн обернулась пользой для меня. Кэролайн открыла консалтинговую фирму и, пользуясь умом и опытом, помогала добиваться побед другим. Когда я, решив баллотироваться в президенты, задумался, кто будет руководить моей кампанией, ответ пришел сам собой.

– Хватит вам смотреть эту ерунду, сэр, – предупреждает она, а на канале Си-эн-эн в это время какой-то политический эксперт говорит, будто я совершаю «серьезную тактическую ошибку», отказываясь комментировать заявления о злополучном звонке и позволяя спикеру палаты «задавать тон делу».

– Кстати, – говорю, – ты знала, что подначиваешь меня выступить на слушании? Возглавляешь одну из противоборствующих сторон в этой гражданской войне в Белом доме?

– Как-то не заметила. – Кэролайн отходит к стене, где на обоях изображены сцены Войны за независимость. Впервые эти обои, подарок от друга, повесила здесь Джеки Кеннеди. Бетти Форд они не понравились, и та велела их снять. Президент Картер вернул обои. Так они с тех пор уходят и возвращаются. Рейчел обои понравились, и мы их повесили.

– Выпей кофе, Кэрри. А то из-за тебя я нервничаю.

– Доброе утро, господин президент, – здоровается Дженни Брикман, замглавы администрации и мой старший советник по вопросам политики. Она руководила моими кампаниями на губернаторских выборах и перешла под начало Кэролайн на президентских. Дженни – женщина миниатюрная; ее выбеленные волосы пребывают в художественном беспорядке, а в перебранке она заткнет за пояс сапожника. Она – мой улыбающийся тесак. Ради меня войну устроит, только дай волю. При этом врагов не просто расчленит; если б я не сдерживал Дженни, она бы рассекла их от горла до пупа. Растерзала бы – тактично, как питбуль, и чуть менее грациозно.

После моей победы Кэролайн занялась нашей стратегией. Одним глазом приглядывает за политической жизнью, но главная ее задача – лоббировать мою программу в Конгрессе и пропихивать мою внешнюю политику. Дженни, напротив, сосредоточилась на политике, на том, чтобы меня переизбрали. А теперь – как ни печально – на том, чтобы я продержался хотя бы до конца первого срока.

– Наши сторонники в палате настроены решительно, – докладывает она, поговорив с людьми в руководстве палаты представителей. – С нетерпением ждут вашей версии алжирских событий.

Невольно усмехаюсь:

– Скорее уж они велели передать, чтобы я «перестал жевать сопли и начал защищаться».

– Цитата почти дословная, сэр.

Мое поведение усложняет работу помощникам. Они ведь хотят меня защитить, а я своим молчанием свожу их старания на «нет». Они заслуживают знать больше, однако я пока не могу ничего рассказать.

– Придет время, – говорю я. По поводу голосования в палате представителей иллюзий мы не питаем. На стороне Лестера большинство, и его сторонникам не терпится нажать кнопку «за»: если спикер начнет голосование по поводу импичмента, мне крышка.

Зато сильная защита в палате представителей практически обеспечит нам превосходство в Сенате, где на стороне Лестера пятьдесят пять голосов против необходимых для импичмента шестидесяти семи.

– Новости от наших сторонников в Сенате точно такие же, – говорит Дженни. – Лидер Джейкоби обозначила свою позицию как «вероятная поддержка». Это ее слова. Смысл в том, что импичмент – мера экстремальная, и чтобы принять столь важное решение, требуется знать больше. Правда, сейчас они готовы лишь отказаться от скоропалительных выводов.

– Защищать меня никто не торопится.

– Повода не даете, сэр. Роудс пинает вас по яйцам, а вы не даете сдачи. Я только и слышу от них, что «ситуация с Алжиром просто беда, лучше бы президенту все объяснить».

– Ладно, Дженни, приятно было это узнать. Что дальше?

– Если б у нас в запасе был еще один…

– Что дальше, Дженни? Свой регламент в десять минут на тему импичмента ты исчерпала, а вчера я давал вам целый час на репетицию слушания. Так что пока про это хватит. Пора и о другом подумать… Ну, есть что-нибудь?

– Да, сэр, – вмешивается Кэролайн. – Предвыборная программа на следующий срок. Начинать надо сейчас, с тех пунктов, которые точно волнуют граждан и за которые они вас поддержат: минимальная оплата труда, запрет оружия, кредиты на учебу. Плохие новости надо оттенять хорошими. Создадим контрпропаганду: мол, несмотря на интриги и превратности политической жизни, вы намерены и дальше развивать страну. Пусть охотники на ведьм возводят эшафот, а вы в это время будете решать насущные проблемы.

– Не пропадут ли эти усилия на фоне разговоров об импичменте?

– Сенатор Джейкоби так не думает, сэр. Наши сторонники умоляют дать им хороший повод, чтобы сплотиться.

– То же я слышала и в палате представителей, – добавляет Дженни. – Если бросить им кость, дать нечто интересное, они вспомнят, как важно поддерживать действующего президента.

– Ах, им еще напоминать надо! – со вздохом говорю я.

– Если честно, сэр, то в сложившейся обстановке – да, надо.

– Ну ладно, – вскидываю руки, – слушаю.

– На следующей неделе начните с повышения минимальной оплаты труда, – предлагает Кэролайн. – Затем переходите к запрету оружия. После – к кредитам на учебу…

– Запрет пройдет в палате представителей с той же вероятностью, что и решение переименовать аэропорт имени Рейгана в мою честь.

Кэролайн кивает, поджав губы.

– Вы правы, сэр, не пройдет. Но вы же верите в этот законопроект, и у вас хватит ресурса, чтобы за него побороться. А потом, когда оппозиция зарежет и его, и повышение минимальной заработной платы, вы покажете избирателям, за кого они отдают голоса. Заодно осадите сенатора Гордона.

Лоуренс Гордон – мой однопартиец, трижды избирался в Сенат и, как всякий сенатор, метит в президенты. Правда, в отличие от любого другого сенатора, подумывает стать оппонентом действующему президенту из своей же партии. А по вопросам обоих упомянутых законопроектов он за тех, кто против – как внутри партии, так и по всей стране. Он голосовал против повышения минимальной зарплаты и обожает Вторую поправку[7] – по крайней мере, в толковании Национальной стрелковой ассоциации – даже больше, чем Первую, Четвертую и Пятую вместе взятые. Дженни хочет устранить его еще до старта.

– Гордону меня на предварительных выборах не обойти, – говорю. – Кишка тонка.

– Никто не следит за развитием алжирского инцидента пристальней, чем Гордон, – напоминает Дженни.

Смотрю на нее. У Дженни острое политическое чутье, зато у Кэролайн – то же чутье плюс знание внутренней кухни округа Колумбия со времен работы в Конгрессе. А еще я не встречал человека умнее ее.

– Я не боюсь, что Гордон обойдет вас на праймериз, – говорит она. – Я боюсь, что он захочет обойти вас. Ободряющий намек в беседе тут, лестный отзыв там… Увидел свое имя в «Таймс», на Си-эн-эн… Что ему терять? А так у него появились стимул и шанс. Кто сравнится в популярности с кандидатом в президенты? Он как запасной квотербэк[8]: сидит себе на скамейке запасных, и все его обожают. В итоге Гордон удостоится неплохого пиара, тогда как ваш рейтинг тает с каждой секундой. Гордон полон сил и чист, а вы слабы.

Киваю. Звучит логично.

– Думаю, надо дать ход проектам по минимальной заработной плате и запрету на оружие, – продолжает Кэролайн. – Тогда Гордон сам придет к нам и попросит не спешить. И окажется у нас в долгу. Поймет: если кинет нас, мы засунем ему в зад парочку законодательных актов.

– Напомни не злить тебя.

– Вице-президент согласится, – замечает Дженни.

– Ну еще бы. – Кэролайн корчит гримасу. Насчет Кэти Брандт, которая была моим главным противником во время выдвижения кандидатур, у нее большие подозрения. С Кэти, назначив ее вице-президентом, мы не ошиблись, но она отнюдь не мой ближайший союзник. Кэти быстро сориентируется и поступит в собственных интересах. Если меня попрут, она станет исполняющим обязанности – и тут же выдвинет свою кандидатуру на следующие выборы. Ей ни к чему, чтобы в борьбу включился Ларри Гордон или еще кто.

– С вашим анализом проблемы я согласен, – говорю, – однако решение кажется мне слишком сопливым. По обеим мерам я хочу выступить показательно, и ради Гордона на попятную не пойду. Оппозицию прогнем. Так и надо поступать: победим или нет, но себя покажем, а их опозорим.

Дженни в восторге.

– Вот за этого человека я и голосовала!.. Тем не менее в глазах людей вы слабеете, и вряд ли действия во внутренней политике исправят положение. Звонок Сулиману, алжирский кошмар… Вам надо показать себя главнокомандующим. Лидером, вокруг которого сплотились…

– Нет, – перебиваю, сообразив, к чему она ведет. – Дженни, я не стану развязывать военную операцию, лишь бы только выставить себя крутым.

– Есть много верных целей, господин президент. Я же не Францию прошу захватить. Как насчет объекта на Ближнем Востоке? Тихий точный удар с беспилотника. Или полномасштабная воздушная…

– Нет. Однозначно.

Прикрыв рот ладонями, Дженни качает головой.

– Ваша супруга была права. Политик из вас действительно хреновый.

– То был комплимент.

– Разрешите высказаться прямо, господин президент? – спрашивает она.

– А до этого, значит, было не прямо?

Дженни воздевает перед собой руки, словно преподнося проблему или обращаясь ко мне с мольбой.

– Вам объявят импичмент. Если вы не переломите ситуацию, не совершите чего-то заметного, сенаторы-однопартийцы вас кинут. Я знаю, что добровольно вы в отставку не уйдете. А значит, президент Джонатан Линкольн Данкан войдет в историю благодаря всего одному достижению: его первым заставят уйти с поста.


Глава 5

Поговорив с Дженни и Кэролайн, я через коридор направляюсь в спальню. А там уже Дебора Лейн открывает сумку с медицинским добром.

– Доброе утро, господин президент.

Стягиваю галстук и расстегиваю рубашку.

– Утро доброе, док.

Она смотрит на меня оценивающе, и взгляд у нее не радостный. В последнее время я на многих произвожу такое впечатление.

– Вы снова забыли побриться, – делает замечание доктор Лейн.

– Успею. – А вообще, не бреюсь я вот уже четвертый день. Еще в колледже у меня была такая примета: не бриться неделю перед экзаменами. Внешним видом я людей поражал: волосы на голове у меня в лучшем случае светло-каштановые, зато на лице – совсем другое дело. Неким образом рыжий пигмент просачивается в щетину, окрашивая ее в огненно-каштановый. К тому же борода у меня растет очень быстро; к концу сессии меня все называли Полем Баньяном[9].

После колледжа я и не вспоминал о примете. До сих пор.

– Вид у вас усталый, – говорит врач. – Сколько часов сегодня спали?

– Два-три.

– Этого недостаточно, господин президент.

– Следить приходится за многим.

– А не будете спать, не уследите вообще ни за чем. – Она прикладывает к моей груди стетоскоп.

Доктор Дебора Лейн – специалист-гематолог из Джорджтауна. Выросла в Южной Африке, где царил апартеид, потом бежала в Соединенные Штаты за высшим образованием, да так домой и не вернулась. Коротко стриженные волосы у нее совершенно седые, взгляд оценивающий и в то же время мягкий.

Последнюю неделю она наведывается в Белый дом ежедневно. Куда проще и не так подозрительно, если профессионального вида женщина – пусть даже не особенно скрывающая медицинскую сумку – заглядывает домой к президенту, чем если б сам президент ежедневно наведывался в больницу Джорджтаунского университета.

Она накладывает мне на руку манжету тонометра.

– Как самочувствие?

– У меня огромный геморрой, – отвечаю. – Может, глянете, не спикер ли это палаты представителей?

Доктор бросает на меня быстрый взгляд, но не смеется. Даже не хихикает.

– А в целом хорошо.

Она светит мне фонариком в рот. Внимательно осматривает грудь, живот, руки и ноги, потом велит развернуться и осматривает сзади.

– Синяки выглядят хуже.

– Знаю. – Раньше они напоминали сыпь; теперь мои ноги смотрятся так, будто по ним прошлись молотком.

Еще во время первого срока губернатором Северной Каролины мне поставили диагноз: тромбоцитопеническая пурпура, что, в принципе, означает низкий уровень тромбоцитов. Кровь не всегда быстро сворачивается. О своей болезни я заявил публично, сказав правду: в большинстве случаев это не страшно. Мне велели избегать занятий, где можно пораниться до крови. Для человека сорока лет никаких проблем: моя бейсбольная пора миновала давно, а участвовать в корриде или жонглировать ножами я не собирался.

Дважды, в бытность мою губернатором, болезнь обострялась, но отступила, когда я начал кампанию за пост президента. Потом вернулась, когда случился рецидив рака у Рейчел – доктор уверена, что причина обострений в излишних стрессах, – однако я тогда легко с нею справился. И вот неделю назад она напомнила о себе синяками на икрах. Сейчас, похоже, прихватило сильнее, чем прежде.

– Голова не болит? – спрашивает доктор Деб. – Не кружится? В жар не бросает?

– Нет, нет и нет.

– Утомляетесь быстро?

– Естественно, я же не высыпаюсь.

– Кровь из носа?

– Не идет, мэм.

– Десны не кровоточат?

– Зубная щетка чистая.

– В моче или стуле крови нет?

– Нет. – Тяжело оставаться скромным, когда тебя встречают с музыкой, когда финансовые рынки ловят каждое твое слово и когда в твоем распоряжении сильнейший военный арсенал. Но если хочешь вернуться на землю – поковыряйся в собственном дерьме в поисках крови.

Мыча себе что-то под нос, врач отходит.

– Я сейчас снова возьму кровь на анализ, – предупреждает она. – Вчерашние показатели меня насторожили: ниже двадцати тысяч. Сама удивляюсь, как вы сумели отговорить меня не класть вас в больницу.

– Отговорил, – напоминаю, – потому что я президент Соединенных Штатов.

– Все время забываю.

– Я еще выдам двадцать тысяч, док.

Нормальные показатели тромбоцитов – от ста пятидесяти до четырехсот пятидесяти тысяч на микролитр крови; если уровень падает ниже двадцати тысяч – это повод задуматься.

– Стероиды принимаете?

– Как едуо́.

Доктор достает из сумки все необходимое, протирает мне предплечье ватным тампоном со спиртом. Радуюсь я не особенно, потому что с иглами док управляется не очень ловко. Утратила навык: специалист она просто классный, но простейшие обязанности за нее выполняют другие. Однако чем меньше людей знает о моем здоровье, тем лучше: я, может, и рассказал о болезни публично, а вот о том, как сейчас – особенно сейчас – все плохо, знать никому не обязательно. Поэтому доктору Лейн приходится делать всю работу самой.

– Предлагаю белковую терапию, – говорит она.

– Что? Сейчас?

– Да, сейчас.

– Последний раз я боо́льшую часть дня не мог связно говорить. Дохлый номер, док. Не сегодня.

Она замирает.

– Тогда стероидная инъекция.

– Нет. И так от таблеток в голове каша.

Доктор задумчиво склоняет голову набок. В конце концов я – не простой пациент; простые пациенты следуют предписаниям врачей. Простые пациенты не ведут за собой свободный мир.

Она снова принимается готовить меня к анализу, при этом сильно хмурясь. Затем подносит иглу к вене.

– Господин президент, – произносит доктор тоном учителя начальных классов, – вы можете командовать кем угодно, но своим телом не владеете.

– Док, я…

– Вам грозит внутреннее кровотечение. Кровоизлияние в мозг. Может случиться удар. Чем бы вы сейчас ни занимались, оно того не стоит.

Она смотрит мне в глаза, и я молчу – хотя это само по себе уже ответ.

– Все так плохо? – шепотом спрашивает врач. Потом качает головой и отмахивается. – Я… я знаю, что вам нельзя говорить.

Да, все и вправду так плохо. Напасть могут и через час, и чуть позднее сегодня же. Напасть могли и с полминуты назад, и вот-вот сюда влетит Кэролайн с новостями.

Я и на час-то не могу выбыть из строя, не то что на несколько. Рисковать нельзя.

– Надо подождать, – говорю. – Пару деньков.

Деб кивает и вводит иглу мне в вену.

– Удвою дозу стероидов, – обещаю.

Врач молча заканчивает дела, убирает пробу крови в сумку и готовится уходить.

– У вас своя работа, у меня своя, – говорит она на прощание. – Часа через два результаты анализов будут готовы. Хотя мы и так знаем, что показатели падают.

– Да уж, знаем.

В дверях Дебора Лейн оборачивается.

– Пары дней у вас не будет, господин президент. Может, не будет и одного.


Глава 6

Сегодня пусть празднуют. Нельзя им запрещать. Его небольшой отряд работал денно и нощно, упорно, самоотверженно – и добился успеха. Всем нужен отдых.

Ветер с реки ерошит волосы на голове, оранжевый кончик сигареты тлеет в сумерках раннего вечера. Стоя на балконе пентхауса, человек наслаждается видом: по ту сторону Шпрее в городе кипит жизнь. В «Мерседес-Бенц-Арена» сегодня концерт. Человек не помнит названия группы, но приглушенные расстоянием звуки позволяют различить тяжелые гитарные рифы и мощные басы. С тех пор, как он был в Берлине последний раз – каких-то четыре года назад, – город здорово изменился.

Пентхаус небольшой, но удобный: сто шестьдесят квадратных метров площади, четыре спальни и дизайнерская кухня-студия, где его отряд смеется, разгоряченно размахивая руками и заливаясь шампанским. Парни, должно быть, уже захмелели. Все они – гении в своих областях знаний и все моложе двадцати пяти; некоторые еще, наверное, даже женщину не познали.

Вот Эльмурод: животик свисает над ремнем брюк, борода неухоженная, на голове – безвкусная синяя кепка с надписью «Vet WWIII»[10]. А вот Махмад: скинул рубашку и пародирует бодибилдера, напрягая невзрачные бицепсы.

В дверь стучат, все четверо оборачиваются. Эльмурод открывает, и в номер входят восемь женщин; платья – в облипочку, фигуры как у моделей с разворота мужского журнала. Маленькому отряду устроят незабываемую ночь.

Человек возвращается в пентхаус и закрывает за собой скользящую дверь. К нему тут же приближается одна из проституток, азиатка, не старше двадцати лет. Груди большие, но явно не натуральные; в глазах – наигранный интерес.

– Wie lautet dein Name? – спрашивает она. «Как тебя зовут?»

Человек улыбается. Проститутка просто флиртует, отрабатывая деньги; на самом деле ей все равно. Однако в мире есть люди, которые на что угодно пойдут, чтобы получить ответ на заданный ею вопрос. А ему в кои-то веки хочется ослабить бдительность и сказать искренне: «Я – Сулиман Чиндорук. И я вот-вот перезагружу этот мир».


Глава 7

Просмотрев план действий, подготовленный людьми Дэнни Эйкерса совместно с генеральным прокурором, я закрываю папку.

Черновик указа о введении военного положения и информационно-аналитическая записка с оценкой конституционности подобных действий. Законопроект для Конгресса и проект распоряжения о временной отмене habeas corpus[11] по всей стране. Указ о контроле цен на различные виды потребительских товаров.

Остается молиться, чтобы не пригодилось.

– Господин президент, – говорит Джо-Энн, мой секретарь. – К вам спикер палаты представителей.

Лестер Роудс вежливо улыбается ей и решительным шагом входит в Овальный кабинет. Я уже встал из-за стола, чтобы поприветствовать его.

– Доброе утро, господин президент, – говорит он, пожимая мне руку и окинув меня критическим взглядом. Удивляется, наверное, с чего это я так оброс.

– Господин спикер, – отвечаю. Обычно потом я говорю «спасибо, что пришли» или «рад вас видеть», но жалко тратить вежливые слова на такого человека. Именно Роудс во время промежуточных выборов устроил так, что его партия отхватила большинство мест в палате представителей, пообещав всего лишь «вернуть нашу страну» и введя дурацкий «опросник» с оценкой моей работы. Он швырнул эти листы кандидатам и попросил оценить, как я справляюсь во внешней политике, экономике, а заодно ответить на ряд других животрепещущих вопросов, заранее склоняя всех к тому, что «Данкан – неудачник».

Вот он садится на диван, я – в кресло. Спикер оттягивает манжеты рубашки и устраивается поудобней. Одет он соответственно должности влиятельного законодателя: серо-голубая рубашка с белым воротником и манжетами и ярко-красный галстук в идеальную крапинку. Все цвета флага на месте.

Новообретенная власть кружит ему голову: он пробыл спикером всего каких-то пять месяцев, границ своей силы еще не знает, а потому особенно опасен.

– Я спрашивал себя, для чего вы меня пригласили, – продолжает спикер. – Вам ведь известна одна из легенд, которые тиражируют СМИ: дескать, мы с вами готовимся заключить сделку. Вы отказываетесь от борьбы за второй срок, а я сворачиваю слушание.

Медленно киваю. Да, слышал.

– Но я сказал помощникам: идите-ка пересмотрите видео с пытками наших ребят, которые во время «Бури в пустыне» вместе с капралом Джоном Данканом попали в плен. Представьте их испуг. Вообразите, что творилось у них в головах, если они на камеру поносили родину. Потом, говорю, попытайтесь вообразить, что иракцы сделали с Джоном Данканом, когда тот, единственный из американских пленных, отказался ругать свою страну перед объективом камеры. И вот когда эта мысль уложится у вас в голове, сказал я помощникам, задайтесь вопросом: отступится ли Джон Данкан в бою с кучкой конгрессменов?

Выходит, он так и не понял, ради чего пришел.

– Лестер, – говорю, – а знаете, почему я ни с кем это не обсуждаю? То, что было в Ираке?

– Может, из скромности?

Качаю головой:

– Скромность в Вашингтоне не живет. Причина в том, что есть вещи важнее политики. Пусть не рядовой конгрессмен, но спикер палаты представителей эту простую истину усвоить обязан. И чем скорее, тем лучше… Лестер, сколько раз за свой срок я отказывался обсуждать тайные операции со специальными комитетами по разведке? Или, когда случай был особенно щекотливым, с Бандой восьмерых?

Закон предписывает установить факты, прежде чем инициировать тайную операцию, а после поделиться фактами со специальными комитетами по разведке палаты представителей и Сената – желательно, до начала операции. Однако если вопрос особенно деликатен, круг посвященных лиц можно ограничить так называемой Бандой восьмерых: спикер и лидер меньшинства в палате представителей, лидеры большинства и меньшинства в Сенате, а также председатели и самые старшие члены обоих комитетов по разведке.

– Господин президент, я работаю спикером всего несколько месяцев, но за это время, насколько понимаю, вы ни разу не отступали от протокола.

– И ваш предшественник, я уверен, рассказал вам, что при нем я ни разу не нарушил правил.

– Да, так и было, – соглашается спикер. – Поэтому меня особенно тревожит, что даже Банде восьмерых ничего не известно о событиях в Алжире.

– А меня тревожит, Лестер, что вы не понимаете: раз уж на сей раз никого не посвятили в детали тайной миссии, на то должна быть веская причина.

К его бледному лицу приливает немного краски, на скулах играют желваки.

– Даже постфактум, господин президент? Если время не ждет, вам дано право сперва действовать, а раскрывать факты позже, но вы и сейчас не спешите ничего рассказывать. Вы нарушаете закон.

– Лестер, спросите себя: почему? – Откидываюсь на спинку кресла. – Зачем мне поступать именно так? Представляя вашу реакцию? Понимая, что сам преподношу вам повод для импичмента на серебряном блюде?

– Ответ может быть лишь один, сэр.

– Правда? Какой же, Лестер?

– Что ж, если говорить открыто…

– Да ладно вам, мы здесь одни.

– Ответ такой: у вас просто нет хорошего объяснения своему поступку. Пытались как-то договориться с опасным террористом, помешали ополченцам убить его, чтобы выторговать мир, дружбу, любовь на известных только вам условиях. И вам почти удалось выйти сухим из воды. Мы могли никогда не узнать об инциденте в Алжире, а вы все отрицали бы.

Он подается вперед, уперев локти в колени. Смотрит прямо на меня, так напряженно, что глаза чуть не слезятся.

– Однако убили американского парнишку, а его смерть записали на видео, показав потом миру. Вас уличили – а вы по-прежнему не желаете сознаваться, ведь письменного приказа с вашей подписью и печатью нет… Так вот, Конгресс от своих надзорных функций не откажется. Пока я у должности, я не позволю ни одному президенту творить что вздумается и заключать сделки с террористами, которые своих обязательств все равно не выполнят. До тех пор, пока…

– Достаточно, Лестер.

– …пока я в должности спикера палаты представителей, эта страна…

– Довольно! – Вскакиваю на ноги. Лестер, ошарашенный, тоже встает.

– Говорите прямо, – велю я. – Камер здесь нет. Не притворяйтесь, будто сами верите в то, что несете. Будто верите, что я просыпаюсь по утрам в одной постели с террористами и шепчу им слова нежности. Мы с вами оба знаем: я прямо сейчас велел бы пристрелить эту гниду, послужи это на благо страны наилучшим образом. Отдаю вам должное, Лестер, вы классный манипулятор. Но не везде стоит нести пургу: мол, я пытаюсь мириться с «Сынами джихада». Входя в Овальный кабинет, извольте оставлять притворство за порогом.

Лестер пораженно моргает. Как рыба, вытащенная на берег. Отвык уже, что на него повышают голос. Однако молчит, знает: я прав.

– Я, как могу, потворствую вам, Лестер. Чем дольше я держу рот на замке, тем ярче разгорается ваше пламя. Вы прилюдно вышибаете из меня пацифистскую дурь, а я сижу и лепечу: «Спасибо, сэр, можно еще?» И уж конечно, вы давно сообразили: раз я не следую своим политическим инстинктам и до сих пор не сказал ни слова, значит, на то есть чертовски серьезная причина. Значит, на кон поставлено нечто жизненно важное.

Некоторое время Лестер смотрит на меня. Затем, потупившись, прячет руки в карманы и перекатывается с носков на пятки.

– Тогда откройтесь, – говорит он. – Не разведке, не Банде восьмерых. Мне. Если все и впрямь так важно, то расскажите.

Лестер Роудс – в числе самых последних людей, кому я стал бы сообщать детали происходящего.

– Нельзя, Лестер. Нельзя. Я прошу довериться мне.

Было время, когда спикеру палаты представителей хватило бы этих слов, но то время давно прошло.

– На это я пойти не могу, господин президент.

Интересный подбор слов: не просто «не пойду», а «не могу пойти». На Лестера чудовищно давит собственный кокус[12], особенно огнеглотатели: эти реагируют на каждое слово в социальных сетях и на радио, и подливают масло в огонь. Они создали в умах масс карикатуру на меня, и уже не важно, есть ли в ней хоть толика правды.

– Вспомните кибератаку в Торонто, – говорю. – «Сыны джихада» не взяли на себя ответственность. Подумайте: где бы ни совершили теракт, они всегда берут на себя ответственность и предупреждают страны Запада: мол, не лезьте в наш уголок мира, в Центральную и Юго-Восточную Европу. Чтобы мы не вливали туда деньги, не засылали войска. А сейчас – иначе. Почему, Лестер?

– Может, сами скажете?

Я жестом приглашаю его сесть и опускаюсь в кресло.

– Не для посторонних ушей…

– Понимаю, сэр.

– На самом деле мы не знаем почему. Однако есть мысль: Торонто – лишь проба сил. Доказательство того, что у террористов есть ресурсы. Возможно, так они отработали задаток за предстоящую серьезную работу.

Откидываюсь на спинку кресла, давая Лестеру время осознать услышанное. У него глупый вид – подросток, которому надо что-то уяснить, но уяснить он ничего не может, а признаваться не хочет.

– Так почему не убить его? Зачем спасать от покушения в Алжире?

Я пристально смотрю на спикера.

– Не для посторонних ушей, – подтверждает Лестер.

Кину ему косточку.

– Мы не спасали Сулимана Чиндорука, – говорю. – Мы пытались его схватить.

Лестер разводит руками.

– А зачем мешали ополченцам?

– Они не собирались его ловить. Они пытались его убить. Хотели обстрелять его дом из ручных гранатометов.

– И?.. – Лестер пожимает плечами. – Пленный террорист, мертвый террорист… какая разница?

– В данном случае огромная. Сулиман Чиндорук нужен живым.

Лестер опускает взгляд на руки, крутит обручальное кольцо на пальце. Он обратился в слух и не говорит ни слова.

– Из разведданных мы узнали, что ополченцы выследили Сулимана, не больше. Оставалось сесть им на плечи, попытаться сорвать покушение и схватить объект. Атаку-то мы сорвали, однако сам он под шумок улизнул. И да, в бою погиб американец. То, что мы пытались сохранить в тайне, всего за несколько часов разошлось по социальным сетям.

Лестер обдумывает услышанное, прищурившись и кивая.

– Вряд ли Сулиман работает в одиночку, – продолжаю я. – Полагаю, он – исполнитель, а в Торонто просто разогревался. Это была проба сил.

– А мы – основное блюдо, – шепчет Лестер.

– Верно.

– Кибератака… крупнее, чем в Торонто.

– Настолько крупная, что инцидент в Торонто покажется мелким сбоем.

– Господи…

– Сулиман Чиндорук нужен мне живым, потому что он, вероятно, единственный, кто знает, как предотвратить трагедию. А еще он может указать на заказчика и сообщников, если таковые имеются. Просто никто не должен знать то, о чем знаю или думаю я. Мне предстоит дело, чрезвычайно трудное для Соединенных Штатов Америки – сработать незаметно для противника.

До спикера как будто начинает доходить. Он откидывается на спинку дивана с таким видом, словно на руках у него все карты.

– Хотите сказать, что слушание помешает вам исполнить задуманное?

– Несомненно.

– Тогда зачем вы вообще согласились давать показания?

– Чтобы выиграть время. В начале недели вы хотели заслушать руководителей аппарата национальной безопасности, и я предложил взамен себя – лишь бы оттянуть неминуемое.

– А теперь вам нужно еще больше времени.

– Да.

– И мне теперь нужно пойти к своему кокусу и сказать, что мы даем вам отсрочку?

– Да.

– Вот только нельзя говорить почему. Нельзя передать того, что вы рассказали мне. Придется объявить, что я решил вам «довериться».

– Вы – их лидер, Лестер, вот и ведите их. Скажите, что перенос слушания – в интересах нации.

Опустив голову, он потирает ладони. Разогревается, готовясь произнести речь, которую, наверное, раз десять репетировал перед зеркалом.

– Господин президент, – начинает Лестер, – я понимаю, что вам это слушание совсем не нужно, но, так же как у вас есть обязанности, свои обязанности есть у нас. Надзирая над исполнительной властью, мы обуздываем ее. Меня выбрали на этот пост, чтобы я обеспечивал нашу работу. Я не могу вернуться к кокусу и просто скомандовать отбой.

Никакие мои слова не помогут. У Лестера есть план, и он ему следует. Если б в голове у этого человека хоть когда-нибудь зародилась бескорыстная мысль, то, выражаясь языком моей мамы, она умерла бы от одиночества.

Однако я попыток не брошу.

– Если все пройдет как надо, – говорю, – если мы предотвратим теракт, вы встанете рядом со мной. Я на весь мир заявлю, что во имя благополучия страны спикер отринул межпартийные разногласия. В Вашингтоне вы станете для всех примером. Пожизненным спикером.

Лестер кивает, откашливается. Начинает притопывать.

– Но если… – Закончить у него не получается.

– Если все пойдет не так? Возьму вину на себя. Целиком и полностью.

– Я все равно попаду под раздачу, – говорит Лестер. – За то, что отменил слушание, не объяснив причин ни своим людям, ни общественности. Не в вашей власти, чтобы я вышел сухим из воды…

– Лестер, это ваша работа. Знали вы об этом или нет, хотели вы того или нет. Вы правы: гарантий я вам дать не могу. Гарантий нет вообще. Но я – главнокомандующий, и, глядя вам в глаза, говорю: безопасность страны под угрозой и мне нужна ваша помощь. Вы согласны?

Размышляет он недолго. Стиснув челюсти, опускает взгляд на руки.

– Господин президент, я и рад бы помочь, но и вы поймите меня: на нас лежит отве…

– Черт возьми, Лестер, родина – прежде всего! – Я слишком резко вскакиваю на ноги. Накатывает слабость, гнев. – Только силы зря на вас трачу.

Лестер тоже встает. Снова оттягивает манжеты рубашки, поправляет галстук.

– Значит, до понедельника? – Он будто и не слушал меня. Ему сейчас главное – вернуться к кокусу и гордо рассказать, как устоял перед искушением.


Глава 8

Спикер Роудс уходит, а я еще некоторое время смотрю на закрытую дверь. Сам не знаю, чего я от него ждал. Старого доброго патриотизма? Чувства ответственности? Капельки веры в президента?

Ну-ну, мечтать не вредно. В меня больше не верят. Просто невыгодно стало. Людей поощряют двигаться в ином направлении.

Итак, Роудс возвращается в свой угол, чтобы возглавить армию, которой даже толком не управляет. Его собственный кокус дергается от малейшего щебета в соцсетях. Порой и моя партия немногим лучше. Сегодня поддерживать демократию значит вестись на сиюминутные блага «Твиттера», «Снэпчата», «Фейсбука» и круглосуточных новостных циклов. Современные технологии мы используем, чтобы вернуться к примитивному виду человеческих отношений. СМИ знают, что продается хорошо: конфликты и разногласия. Сегодня проще поддаться гневу, а не искать ответы, проще негодовать, чем думать; эмоции оттеняют логику. Ханжеские и ядовитые остроты выдают за откровенный разговор, а спокойные взвешенные ответы кажутся затасканными и неискренними. Вспоминается старый политический анекдот: «Почему вы с ходу отталкиваете людей? – Помогает экономить время».

Сегодня даже правду от лжи отличить очень непросто, потому что грань между ними с каждым днем размывается все сильней.

Нам не выжить без свободной прессы, которая умеет соблюсти эту тонкую грань и следовать за фактами, куда бы они ни вели. Однако мир давит на журналистов, по крайней мере на тех, кто освещает политику, заставляет действовать ровно наоборот: пользуясь данной им властью, СМИ раздувают из мухи слона, цепляются к малозначительным промахам любых политиков, даже честных и деятельных.

Возникает «ложная равнозначность». Если выставляешь на свет слона в одном политике или партии, то надо срочно отыскать муху в противоположном лагере и раздуть из нее слона, чтобы тебя не обвинили в предвзятости. Тем более что «слоны» приносят определенную выгоду: сюжетам дают больше времени в вечерних новостях, в «Твиттере» тебя цитируют миллионы, и есть чем заполнить время в ток-шоу. Но когда мух не отличить от слонов, компании и правительства уделяют слишком мало времени и сил тому, что по-настоящему важно людям. И даже если мы беремся за дело, нас глушит очередная сенсация.

Однако за все приходится платить. Растут разногласия и недовольство, принимаются не те решения, упускаются возможности. Все больше политиков плывет по течению, ведь у них нет стимула для свершений; они раздувают пламя ненависти и гнева, хотя должны бы его гасить. Все понимают: так нельзя… Увы, сиюминутные выгоды соблазнительны, и мы предпочитаем верить, что наша конституция, общественные институты, верховенство закона и права выдержат любую напасть, а наши свободы и образ жизни не пострадают.

Я пошел в президенты, чтобы разорвать этот порочный круг. И по-прежнему надеюсь на успех, хотя сейчас мне надо разобраться с врагом у ворот.

Входит Джо-Энн.

– Пришли Дэнни и Алекс.

Джо-Энн раньше работала у губернатора Северной Каролины, которого я сменил. Она тогда впечатлила меня тем, как умело сопровождала передачу полномочий. Все ее боялись. Меня предупреждали: не нанимай ее, она из «этих», из оппозиции. Но сама Джо-Энн сказала мне тогда: «Господин губернатор, я недавно развелась, у меня двое детей в средней школе, и я на мели. Я не опаздываю, больничные не беру, печатаю быстрее, чем вы можете диктовать, а если станете вести себя как кретин, я первая вам об этом сообщу». С тех пор она всегда со мной. Ее старший ребенок недавно поступил на работу в Министерство финансов.

– Господин президент, – приветствует меня Дэнни Эйкерс, юрисконсульт Белого дома. В округе Уилкс, что в Северной Каролине, мы были соседями, вместе росли в крохотном городке площадью в одну квадратную милю, ютившемся между шоссе и единственным дорожным знаком. Вместе купались на речке, рыбачили, катались на скейтах, гоняли мяч и охотились. Учили друг друга завязывать галстук, прилаживать леску к удочке и подавать крученый. Вместе мы прошли через все – от начальной школы до университета Северной Каролины. Даже в армию вместе пошли, записались в рейнджеры. И только в «Буре в пустыне» я участвовал без него: Дэнни не откомандировали в отряд «Браво», как меня, и он не воевал в Ираке.

Потом, когда я, оправившись от ран, пытался – безуспешно – начать бейсбольную карьеру, Дэнни вернулся на юрфак университета. И именно он познакомил меня с третьекурсницей Рейчел Карсон, когда я сам поступил туда учиться.

– Господин президент… – По Алексу Тримблу сразу скажешь – агент Секретной службы. Грудь колесом, короткая стрижка; чувством юмора не блещет, зато на удивление прямой и сильный; охраной руководит эффективно и ответственно, как военными операциями.

– Присаживайтесь. – Мне бы вернуться за стол, но я сажусь на диван.

– Господин президент, – начинает Дэнни, – мой меморандум к статье три тысячи пятьдесят шестой восемнадцатого раздела. – Вручает мне документ. – Вам длинную или короткую версию? – спрашивает он, хотя ответ знает заранее.

– Короткую. – Меньше всего сейчас хочется читать юридическую писанину. Нисколько не сомневаюсь, что меморандум подготовили тщательно. Прокурором я обожал сражения в залах суда, но Дэнни – истинный правовед: кайфует, штудируя последние решения Верховного суда, оспаривает нюансы права и ценит письменное слово. Когда я стал губернатором, он закрыл собственную фирму и пошел ко мне юрисконсультом. С обязанностями справлялся отлично, но потом тогдашний президент назначил его в Апелляционный суд четвертого округа США. Свою работу там Дэнни обожал и мог бы счастливо трудиться до конца жизни, если б я не стал президентом и не позвал его к себе снова. – Скажи просто, что мне можно, а чего нельзя.

Дэнни подмигивает.

– По закону, от охраны отказываться нельзя. Однако есть прецедент: можно отказаться временно, воспользовавшись правом на уединение.

Алекс Тримбл смотрит на меня тяжелым взглядом. Эту тему я с ним обсуждал ранее, так что он не удивлен.

– Господин президент, – произносит Алекс, – при всем уважении, вы ведь несерьезно?

– Серьезнее некуда.

– Но ведь не сейчас же…

– Решено.

– Можно расширить защитный периметр, – предлагает Алекс. – Или выслать группу вперед вас.

– Нет.

Алекс стискивает подлокотники кресла, слегка приоткрыв рот.

– Хочу на минутку остаться наедине со своим юрисконсультом, – прошу я.

– Господин президент, не надо, прошу вас…

– Алекс, оставь нас с Дэнни на минутку.

Тяжело вздохнув и покачивая головой, тот выходит.

Дэнни оглядывается на дверь, желая убедиться, что он и вправду ушел. Потом оборачивается ко мне.

– Сынок, да ты безумнее мартовского зайца, – пародирует он мою маму, вспомнив ее любимую присказку. Он помнит их все, не хуже моего. Родители Дэнни – хорошие, работящие люди – дома бывали нечасто. Отец работал на грузоперевозках и надолго уезжал, а мать трудилась в ночную смену на местном заводе.

Мой отец преподавал математику в старших классах и погиб в автокатастрофе, когда мне было четыре. Мы с матерью жили на пособие и то, что ей удавалось заработать официанткой в закусочной «У Кудрявого Рея» недалеко от Миллерс-Крик. Зато ночевала она дома и помогала Эйкерсам с Дэнни. Мать любила его как родного, а он у нас проводил времени не меньше, чем со своими.

Обычно стоит ему напомнить о детстве, как я улыбаюсь. Однако сейчас я лишь подаюсь вперед и потираю ладони.

– Так ты расскажешь мне, что происходит? – начинает Дэнни. – А то я уже с ума схожу.

Почувствуй себя в моей шкуре!.. Дэнни умеет меня успокаивать. Став президентом, в нем и в Рейчел я находил утешение в трудные минуты. Поднимаю на него взгляд.

– Мы сейчас не форель ловим в Гарден-Крик.

– Славно. Ты и под страхом смерти не смог бы как следует забросить удочку.

И снова я не улыбаюсь.

– Эй. – Дэнни пересаживается на диван и шутливо бьет меня по коленке. – Ты же не в одиночку все будешь разруливать. Я с тобой. Я всегда был рядом, во все времена. И всегда буду.

– Да… знаю. Знаю.

– Дело не в импичменте – это само собой разрешится… Так в чем? Лестер Роудс? Да он такой тупой, что не сумеет слить мочу из ботинка, даже если ему дадут инструкцию.

Дэнни достал из нафталина еще одну коронную фразу мамы Лил. Напоминая о ней, он напоминает и о ее силе. Когда погиб папа, мама держала меня в черном теле – не хуже иного сержанта-инструктора. Лупила меня по башке за грамматические ошибки и просторечия, обещала шкуру с меня спустить, если не поступлю в колледж. Рано утром уходила на работу, а возвращаясь, приносила два пенопластовых контейнера еды – ужин для меня и Дэнни. Потом садилась проверять наши уроки, расспрашивая, как прошел день в школе, а я массировал ей ноги. Мама любила повторять: «Вы, мальчики, не настолько богаты, чтобы плохо учиться».

– Дело в другом, да? – спрашивает Дэнни. – В том, о чем мне нельзя рассказывать, из-за чего ты в последние две недели перекроил половину рабочего графика? Из-за чего так живо заинтересовался военным положением, habeas corpus и контролем цен? Из-за чего молчишь как рыба, когда тебя спрашивают о Сулимане Чиндоруке и Алжире, и пока Лестер Роудс вышибает из тебя дух?

– Да, – говорю. – Все из-за этого.

– Ясно. Насколько все плохо по шкале от одного до десяти?

– Тысяча.

– Боже! И ты просишь спустить тебя с поводка? Должен сказать: мысль просто ужасная.

Может, и так, но лучше идей нет.

– Ты напуган, – замечает Дэнни.

– Да уж, напуган.

Некоторое время сидим молча.

– Знаешь, когда я последний раз видел тебя таким напуганным?

– Когда в Огайо за меня отдали больше двухсот семидесяти электоральных голосов?

– Нет.

– Когда узнал, что отряд «Браво» отправляют в бой?

– Нет, сэр.

Я приглядываюсь к Дэнни.

– Когда мы выходили из автобуса в Форт-Беннинге, – говорит он. – Сержант Мелтон кричал: «Где эти Е-четыре? Где эти мажоры и спиногрызы?» Мы еще из салона не выбрались, а он уже точил нож на вчерашних студентов, которые начинали службу в офицерском чине и с повышенным жалованьем.

– Помню, – хихикнув, говорю я.

– Ну вот. И как он муштровал нас до потери пульса, тоже помнишь? Никогда не забуду выражение твоего лица, когда мы шли на выход из автобуса. У меня, наверное, было такое же. Тряслись мы, как мыши в змеином логове. А помнишь, как ты повел себя?

– Штаны обмочил?

Дэнни смотрит на меня прямо.

– Неужели забыл, рейнджер?

– Чесслово.

– Ты пошел вперед меня.

– Правда?

– Правда-правда. Я-то сидел у прохода, а ты – у окна, и мне было выходить первым. Но когда сержант заорал, ты локтем отпихнул меня в сторону, чтобы выйти раньше. Страх страхом, однако ты инстинктивно решил защитить меня.

– Ха… – Совсем этого не помню.

Дэнни хлопает меня по ноге.

– Так что можете бояться сколько угодно, президент Данкан, – говорит он. – Но свою судьбу я вверяю вам.


Глава 9

В теплых лучах солнца и под звучание музыки в наушниках – «Сонаты и партиты для скрипки соло» Иоганна Себастьяна – Бах решает, что прогулка по Национальному моллу – не худший вариант провести время.

Мемориал Линкольна – греческие колонны и высоченная стела, водруженная на цоколь с бесчисленными ступенями – больше подошел бы грозному божеству, а не президенту, известному своей скромностью. Впрочем, такое противоречие – суть Америки и типично для нации, которая зиждется на свободе и правах человека и которая запросто попирает эти же права и свободы за рубежом.

Впрочем, геополитикой Бах не интересуется. И страна, и памятник, как ни странно, великолепны. Фонтан и блики утреннего солнца на воде, памятники ветеранам войн – особенно Корейской – неожиданно трогают за душу. Однако больше всего Бах понравилось место, которое она посетила чуть ранее, – театр Форда, место самого громкого убийства президента в истории страны.

Яркое солнце слепит глаза, и потому огромные очки Бах только к месту. На шее у нее фотоаппарат, и она не забывает делать снимки, фотографирует все подряд: памятник Вашингтону, крупные планы Эйба Линкольна, Франклина и Элеонор Рузвельтов, надписи на памятниках ветеранам, – старательно демонстрируя, как проводит день Изабелла Меркадо (ее имя по фальшивому паспорту).

В наушниках тем временем проникновенно поет хор, неровно играют скрипки в «Страстях по Иоанну»: идет драматическое противостояние Пилата, Христа и народа.

Weg, weg mit dem, kreuzige ihn![13]

Бах по привычке закрывает глаза, растворяясь в музыке, представляя себя в лейпцигской церкви Святого Николая 1724 года, на первом исполнении «Страстей». Пытается вообразить, что чувствовал их автор, когда произведение ожило и погрузило прихожан в пучину своей красоты.

Она родилась не в том веке.

Открыв глаза, Бах видит на скамейке мать и ребенка. Тело охватывает трепет. Бах вынимает наушники, смотрит, как дитя сосет грудь; на лице матери играет легкая улыбка. Это называют «любовь».

Бах помнит любовь. Помнит мать – скорее свои чувства к ней, а не образ, хотя последнее помогают сохранить в памяти два снимка, с которыми Бах умудрилась бежать из дома. Куда лучше она помнит брата, но, к несчастью, озлобленным: последний раз, когда они виделись, в его глазах полыхала чистая ненависть. Сейчас он женат, у него две дочери. Наверное, счастлив. Наверное, любит.

Сунув в рот очередной леденец, Бах тормозит такси.

– Угол Юго-Западной Эм-стрит и Юго-Западной Капитол-стрит, – называет она адрес, как турист.

Ее тошнит от жирного запаха и резких поворотов. Бах вставляет наушники, лишь бы отгородиться от болтливого водителя-африканца. Платит наличными, а после, у входа в паб, переводит дух на свежем воздухе.

Здесь на огромных блюдах подают мясо убитых животных с гарниром из жареных овощей. Бах предлагают отведать начос: жареные тортильи, расплавленный сыр, овощи для вида и все то же мясо несчастных животных.

Бах не ест животных. Она не убила бы зверя. Звери этого ничем не заслуживают.

Она сидит за стойкой, лицом к окну. Призматроны предлагают множество сортов пива, разнообразный фастфуд, «автокредиты», рекламируют магазины одежды и анонсируют фильмы. Пешеходов много, но в пабе почти пусто: время только одиннадцать утра, для обеденной толчеи, как ее тут называют, рановато. В меню ничего подходящего, и Бах заказывает безалкогольный напиток и суп.

Небо потихоньку затягивает пепельными облаками. В газете писали о тридцатипроцентной вероятности дождя. Значит, шансы выполнить задание сегодня – семьдесят процентов.

Рядом слева садится мужчина. Бах смотрит ровно перед собой, на стойку, и ждет, когда появится кроссворд.

И вот мужчина кладет перед собой газету с кроссвордом. В верхней строчке по горизонтали он пишет:

всеготово

Бах, не отрывая взгляда от карты Национального молла, берет шариковую ручку и пишет на полях по верхнему краю:

грузовой лифт?

Мужчина изображает задумчивость и постукивает карандашом по уже написанному слову.

Официант приносит напиток, и Бах, сделав большой глоток, наслаждается игрой пузырьков на языке. Пишет:

поддержка?

Мужчина снова постукивает карандашом по написанному слову. Затем в вертикальной строчке пишет:

документы.

Бах отвечает:

есть.

Потом добавляет:

если дождь встреча в 9?

Мужчина пишет:

будетсухо.

Бах закипает от гнева, однако ждет и молчит.

В строке по горизонтали ниже мужчина дописывает:

давдевять.

Затем встает и уходит, так ничего и не заказав. Газету с кроссвордом оставляет на стойке, и Бах забирает ее. Разворачивает, притворяясь, будто заинтересовалась статьей. Карту и газету она потом порвет и выбросит в разные мусорки.

Она планирует сегодня же покинуть страну. В себе почти не сомневается, разве что погода ей неподвластна.

Бах в жизни никогда не молилась, но если б верила в Бога, то просила бы отвести дождь.


Глава 10

Половина второго дня. Мы в Зале оперативных совещаний: здесь полная звукоизоляция и нет окон, воздух прохладный.

– Завтра Монтехо объявит военное положение по всему Гондурасу, – докладывает Брэндан Моэн, советник по национальной безопасности. – Он уже посадил почти всех своих политических соперников и готов идти дальше. В стране нехватка продуктов питания, и он наверняка введет контроль цен, чтобы оттянуть народные волнения еще хотя бы на несколько дней. По нашим оценкам, у «Патриотас» в соседнем Манагуа армия в двести тысяч человек, и они лишь ждут приказа. Если Монтехо не сбавит обороты…

– Не сбавит, – бросает вице-президент Кэти Брандт.

Моэн, бывший генерал, терпеть не может, когда его перебивают, однако субординацию уважает.

– Согласен, госпожа вице-президент, он не успокоится. Причем если не сумеет сдержать военных, тогда его свергнут. А если сумеет, то, по нашим оценкам, через месяц Гондурас охватит гражданская война.

Оборачиваюсь к Эрике Битти, директору ЦРУ. Тихая педантичная женщина с короткими седыми волосами и синяками вокруг темных глаз. Шпион до мозга костей, человек-призрак на бессрочной службе. Разведка завербовала ее еще в колледже и отправила в Западный Берлин, где она в 1980-х руководила тайными операциями. В 1987-м Эрику схватили агенты Штази, восточногерманской службы госбезопасности; якобы поймали ее по свою сторону от Стены, с фальшивым паспортом и архитектурными планами их штаба. Ее допрашивали почти месяц, а потом отпустили. Когда Стена пала и Германия объединилась, архивы Штази рассекретили: Эрику жестоко пытали – и ничего не добились.

Начался карьерный рост: она стала одним из ведущих специалистов по России, консультировала Объединенный комитет начальников штабов, руководила операциями ЦРУ в странах бывшего СССР и Варшавского договора. И в конце концов попала в руководство ЦРУ. Избираясь, я пригласил ее главным советником по России. Разговаривает она редко, да и то если обратиться к ней напрямую, но если уж разговоришь, то узнаешь о президенте Дмитрии Чернокове больше, чем он знает о себе сам.

– Что думаете, Эрика? – спрашиваю ее.

– Монтехо играет на руку Чернокову. Тот положил глаз на Центральную Америку с тех самых пор, как стал президентом. Лучшей возможности закрепиться там у него пока еще не было. Монтехо превращается в фашиста; на его фоне «Патриотас» выглядят борцами за свободу, а не марионетками России. Он «от и до» следует сценарию Чернокова. Монтехо – трус и болван.

– Тем не менее это наш трусливый болван, – напоминает Кэти.

Она права. Нельзя пускать в Гондурас марионеток «Патриотас». Россия будет только рада закрепиться в Центральной Америке.

– Годные варианты вообще есть? – спрашиваю я.

Все молчат.

– Тогда переходим к Саудовской Аравии. Какого хрена там происходит?

Слово берет Эрика Битти:

– Саудовцы арестовали несколько десятков человек, обвинив их в заговоре: мол, покушались на короля Саада ибн Сауда. Вроде бы, нашли оружие и взрывчатку. До покушения дело не дошло. Саудовцы сообщают, что убийцы «вышли на финальную стадию» подготовки, но «Аль Мабахит» устроил облавы и массовые аресты.

Сааду ибн Сауду всего тридцать пять, он младший сын бывшего короля. Год назад его отец перетасовал правительство и немало поразил всех, объявив кронпринцем и наследником престола Саада. Тогда многие саудиты огорчились. Не прошло и трех месяцев после возвышения Саада ибн Сауда, как его отец преставился, сделав парня самым молодым королем Саудовской Аравии.

До сих пор ему приходилось нелегко. Он переусердствовал, используя государственную полицию «Аль Мабахит» – несколько месяцев назад за одну ночь казнил больше десятка инакомыслящих. Неприятно. Однако что я мог поделать? Он нужен мне на престоле страны. В нестабильной Саудовской Аравии наше влияние сильно ослабнет.

– Кто стоит за покушением, Эрика? Иран? Йемен? Или это внутренние дела?

– Никто не знает, сэр. Неправительственные правозащитные организации твердят, что не было никакого заговора, что это лишь предлог для короля избавиться от соперников. Под раздачу попали менее влиятельные члены монаршей семьи. В ближайшее время там будет жарко.

– Наше участие?

– Мы предложили поддержку, но до сих пор нас в дела не посвятили. Ситуация… напряженная.

Беспорядок в самом стабильном регионе Ближнего Востока. А мне приходится решать свои задачи… Только этого не хватало.

* * *

В половине третьего я снова в Овальном кабинете и говорю по телефону:

– Миссис Копецки, ваш сын был героем. Мы благодарны ему за службу на благо родине. Я молюсь за вас и вашу семью.

– Он любил… любил свою страну, президент Данкан, – дрожащим голосом отвечают мне. – И он верил в свою миссию.

– Я не сомневаюсь…

Зато я – нет, – перебивает женщина на том конце провода. – Не знаю, что мы там забыли, в тех краях. Неужели они сами не могут разобраться, как управлять своей поганой страной?

Потолочные огни быстро мигают. Да что у нас со светом?

– Я понимаю, миссис Копецки.

– Зовите меня Маргарет, как все. Можно называть вас Джон?

– Маргарет, – обращаюсь я к матери, которая только что потеряла девятнадцатилетнего сына, – зовите меня как вам угодно.

– Я знаю, что вы планируете уйти из Ирака, Джон. Так не пора ли прекратить планировать и просто уйти к черту оттуда?

* * *

В четвертом часу, по-прежнему в Овальном кабинете, встречаюсь с Дэнни Эйкерсом и Дженни Брикман, советником по вопросам политики.

Входит Кэролайн и в ответ на немой вопрос коротко и сдержанно кивает: новостей по-прежнему нет, все без изменений.

Сосредоточиться на обычных делах тяжело, а приходится. Мир не перестанет вращаться из-за нависшей над нами угрозы.

– По поводу запроса из Министерства здравоохранения и социальных служб, – начинает Дэнни. Настроения для презентации министра здравоохранения и соцслужб у меня сегодня нет, не хочу тратить время на несущественные вопросы, поэтому я попросил заняться этим делом Дэнни, чтобы тот потом все мне пояснил.

– Насчет программы «Медикейд»[14], – напоминает он, – в Алабаме. Вы же помните, что Алабама – один из штатов, которые не приняли расширение программы в рамках реформы здравоохранения и защиты пациентов?

– Разумеется.

Тут Кэролайн вскакивает с места и устремляется к двери. Не успевает она добежать, как дверь открывается, и мой секретарь Джо-Энн вручает ей записку.

Дэнни, видно, прочел выражение на моем лице и замолкает.

Кэролайн, просмотрев записку, поднимает на меня взгляд.

– Вас ждут в Зале оперативных совещаний, сэр.

Если – если! – это то, чего мы боялись, то об этом впервые узнао́ют и все остальные.


Глава 11

Спустя семь минут мы с Кэролайн входим в Зал оперативных совещаний.

Сразу же становится ясно: дело в другом. Теракт пока не состоялся. Сердце замедляет бег. Мы тут, конечно, не в игры играем, но с кошмаром пока не столкнулись. Пока.

Нас встречают вице-президент Кэти Брандт, советник по национальной безопасности Брэндан Моэн, председатель Объединенного кабинета начальников штабов адмирал Родриго Санчес, министр обороны Доминик Дэйтон, а также Сэм Гэбер, министр внутренней безопасности, и директор ЦРУ Эрика Битти.

– Они в Центральном Йемене, в городке под названием Эль-Байда, – докладывает адмирал Санчес. – Вдали от эпицентра боевых действий. Возглавляемая саудовцами коалиция – в сотне километров от них.

– Зачем эти две стороны встречаются? – спрашиваю я.

Отвечает Эрика Битти, директор ЦРУ:

– Мы не знаем, господин президент. Абу-Дик – глава военных операций «Аш-Шабаба»[15], а аль-Фадли – военачальник «Аль-Каиды» на Аравийском полуострове. – Она выразительно замолкает.

Высшие военные чины сомалийских террористов и «Аль-Каиды» на Аравийском полуострове решили встретиться.

– Кого еще там заметили?

– Абу-Дик привел с собой небольшую свиту. Зато аль-Фадли с семьей. Как обычно.

И то верно. Он вечно таскает с собой близких, чтобы не стать для нас легкой мишенью.

– Сколько их?

– Семеро детей: пять мальчиков и две девочки, в возрасте от двух до шестнадцати. И еще жена.

– Где они? В смысле, на каком объекте?

– Встречаются в медресе, – отвечает Эрика и спешит добавить: – Детей поблизости нет. Не забывайте, у нас с ними разница восемь часов, там сейчас ночь.

– Никаких детей, – уточняю я, – кроме пятерых сыновей и двух дочерей аль-Фадли.

– Так точно, сэр.

Эта сволочь прикрывается семьей, как живым щитом. Дразнит нас: мол, убейте и их, если хотите достать меня. Что за трус такой!

– Можно как-то разделить аль-Фадли и его близких?

– Ну, он и дети в разных частях медресе, – сообщает Санчес. – Взрослые собрались в одном из классов, а дети спят в большом помещении. Скорее всего, в спортивном или актовом зале.

– Вот только ракета разнесет здание целиком, – бормочу я.

– Надо полагать, что да, сэр.

– Генерал Бёрк, – произношу я в микрофон. – Комментарии?

Бёрк – генерал-полковник и глава Центрального командования вооруженных сил – на связи с нами из Катара.

– Господин президент, я прекрасно знаю, что эти двое – приоритетные цели. В своих организациях они – лучшие военные умы. Абу-Дик – это Дуглас Макартур «Аш-Шабаба», а аль-Фадли – лучший стратег «Аль-Каиды». Такой возможности может больше не представиться.

Все относительно. Убитых заменят, и тем больше придет людей им на смену, чем больше мы погубим невинных. Однако если ударим сейчас, то нанесем террористам ощутимый урон. Пусть не обманываются: за спинами своих семей им от нас не спрятаться.

– Господин президент, – говорит Эрика Битти, – мы не знаем, сколько продлится встреча. Вдруг уже сейчас заканчивается? Эти два командира явно хотят сказать друг другу нечто важное, поделиться некими сведениями, которые не передашь через курьера или по электронной почте. Причем очень скоро они разъедутся.

Другими словами, сейчас или никогда.

– Род? – обращаюсь я к председателю Объединенного комитета начальников штабов, адмиралу Санчесу.

– Советую ударить.

– Дом? – Министру обороны.

– Согласен.

– Брэндан?

– Согласен.

– Кэти?

Вице-президент думает недолго. Шумно выдохнув, убирает седую прядку за ухо и отвечает:

– Он сам так решил, мы не заставляли его прикрываться близкими. Я согласна, надо бить.

Перевожу взгляд на директора ЦРУ.

– Эрика, имена детей известны?

Она уже хорошо меня знает. Протягивает заранее приготовленный список из семи имен.

Прочитываю его, начиная с самого старшего, шестнадцатилетнего сына Ясина и заканчивая младшей, двухлетней дочерью Салмой.

– Салма, – вслух произношу я. – Это ведь значит «мир», да?

Эрика откашливается.

– Вроде бы да, сэр.

Представляю себе ребенка, мирно спящего на руках у матери. Вдруг Салма вырастет и станет той, что изменит мир? Вдруг она поведет нас к пониманию, и мы забудем все разногласия? Разве не должны мы верить в то, что однажды это и правда случится?

– Может, дождаться, пока закончится встреча? – предлагаю я. – Стороны разъедутся, мы отследим кортеж Абу-Дика и устраним его. Один мертвый террорист – не два, но лучше, чем ничего.

– А как же аль-Фадли? – спрашивает председатель Санчес.

– Отследим и его кортеж. Когда он разделится с близкими, тогда и ударим.

– Сэр, с близкими он не разделится. Вернется в густонаселенную область и там затеряется. Как обычно. Мы его упустим.

– Аль-Фадли редко выходит из убежища, – напоминает Эрика Битти. – Нам выпал потрясающий шанс.

– Потрясающий… Ну да. Убить семерых детей это… потрясающе.

Я встаю и отхожу к стене, прохаживаюсь вдоль нее, повернувшись спиной к совету. Слышу голос Кэти Брандт:

– Господин президент, аль-Фадли – не идиот. Если мы ударим по кортежу Абу-Дика в километре или двух от места встречи, он поймет, почему его пощадили, и тогда распространит среди братьев по оружию весть: держите детей ближе к себе, и американцы вас не тронут.

– На наших детей им плевать, – говорит Эрика Битти.

– Так чем мы лучше их? – спрашиваю. – Ничем? Они убивают наших детей, а мы – их?

Кэти вскидывает руку.

– Нет, сэр, я не то имею в виду. Их цель и есть гражданское население, а мы по мирным гражданам намеренно не бьем. Только в крайнем случае. Нанесем точечный военный удар по лидеру террористов, а не ударим наобум по мирному населению и детям.

Веский аргумент, не поспоришь. Вот только для террористов нет разницы между их атаками и точечными ударами Вооруженных сил США. Они не могут выпустить по нам ракету с беспилотника, не могут сразиться с нашей армией или авиацией. Им остается взрывать мирных граждан. Это их версия точечных военных ударов.

Разве мы – как они? Разве мы не запрещаем удары, при которых точно погибнут невинные дети? Одно дело – непредвиденные жертвы, но сейчас-то мы знаем о последствиях заранее.

Род Санчес смотрим на часы.

– С минуты на минуту этот спор может стать бесполезным. Вряд ли наши цели задержатся…

– Да, мне уже говорили, – перебиваю я его.

Закрыв глаза, опускаю голову. Мои советники – команда высококомпетентных и хорошо обученных профессионалов, однако решение принимать мне. Отцы-основатели неспроста поставили во главу армии гражданского человека. Дело ведь не только в военных успехах, а еще и в политике, ценностях, в национальной идее.

Как я могу убить семерых детей?

Ты убиваешь не их. Ты убиваешь двух террористов, которые замыслили очередной удар по мирным людям. Аль-Фадли своих отпрысков губит сам – тем, что прячется за их спинами.

Тем не менее, жить им или умереть, зависит от меня. Однажды я предстану перед Создателем и как тогда оправдаю их смерть?

Если ты дашь им уйти, то оправдаешь их трусливую тактику.

Не имеет значения. Важна жизнь семерых невинных детей.

Подумай: невиданное дело, высокопоставленные террористы встречаются лично. Зачем? Должно быть, готовят крупный теракт. Погибнет куда больше, чем семь детей. Останови их сейчас – и предотвратишь атаку. Спасешь множество жизней.

Открываю глаза. Делаю глубокий вдох и жду, пока успокоится сердце. Оно не успокаивается. Только бьется сильнее.

Я знаю ответ. Знал его с самого начала. Я медлил не потому, что хотел узнать его, а потому, что хотел найти себе оправдание.

Шепотом произношу молитву – за тех детей, за то, что однажды президентам больше не придется принимать подобных решений.

– Господи, помоги нам, – говорю я. – Нанесение удара одобряю.


Глава 12

Мы с Кэролайн возвращаемся в Овальный кабинет. Стрелки на часах мучительно медленно ползут к цифре пять. Мы молчим. Пяти часов вечером в пятницу ждут многие мужчины и женщины – конец рабочей недели, можно наконец-то расслабиться и побыть с семьей. Однако мы с Кэролайн последние четыре дня ждали этого часа, даже не зная, чем он обернется: началом чего-то или концом.

Все началось в прошлый понедельник. Чуть за полдень мне позвонили на личный сотовый, когда я и Кэролайн жевали сэндвичи с индейкой на кухне. О надвигающейся угрозе нам было известно, не понимали мы только ее масштаба. Как ее остановить, тоже не знали. Миссия в Алжире провалилась, и свидетелем тому стал весь мир. Сулиман Чиндорук по-прежнему разгуливал на свободе. На следующий день, во вторник, весь аппарат моего советника по национальной безопасности получил повестки: их показания хотела заслушать специальная комиссия палаты представителей.

Но стило мне отложить сэндвич и ответить на звонок, как все изменилось. Ситуация встала с ног на голову, и для меня впервые забрезжил крохотный лучик надежды. А еще я как никогда испугался.

– Семнадцать ноль-ноль, пятница, одиннадцатое мая, – сказали мне.

И вот сегодня пятница, одиннадцатое мая, роковой час приближается, и я уже не думаю о семи детях в Йемене, которых своим решением отправил в общую могилу под грудой пепла и обломков медресе.

Сейчас я думаю только о том, что может произойти со страной.

– Где же она? – бормочу.

– До пяти еще есть время. Придет.

– Придет… – повторяю я, меряя комнату шагами. – Откуда тебе знать? Звони…

И тут телефон сам звонит. Кэролайн отвечает:

– Да, Алекс… хорошо… она одна?.. да… отлично, делай что должен… да, только быстро.

Положив трубку, Кэролайн поднимает взгляд.

– Она здесь, – говорю.

– Да, сэр, пришла. Ее как раз обыскивают.

Смотрю в окно на покрытое пятнами туч небо.

– Что она мне скажет, Кэрри?

– Хотела бы я знать, сэр. Посмотрим.

Мне велели встретить гостью одному, без свидетелей. В Овальном кабинете я и останусь один – физически, потому что Кэролайн будет следить за нами по монитору в комнате Рузвельта.

Куда девать руки – не знаю. В животе – полномасштабная революция.

– Боже, я так не нервничал с тех пор, как… – осекаюсь. – Я ни разу так не нервничал.

– По вам не скажешь, сэр.

Киваю.

– И по тебе. – Кэролайн никогда не проявляет слабости. Прямо сейчас мне это на руку, потому что рассчитывать больше не на кого. Во всем правительстве США, кроме меня, о встрече известно только ей.

Кэролайн уходит, а я встаю у стола и жду, когда Джо-Энн приведет гостью.

Время тянется бесконечно долго. Наконец она открывает дверь.

– Господин президент…

Я снова киваю. Вот оно.

– Впусти ее.


Глава 13

Входит девушка в грубых ботинках, рваных джинсах и сером лонгсливе с надписью «Принстон». Худая, как бродяжка; длинная шея, выступающие скулы и широко посаженные глаза, выдающие в ней уроженку Восточной Европы. Прическа – из тех, что мне никогда не понять: правая сторона выбрита под машинку и прикрыта длинным начесом слева, свисающим до костлявых плеч. Этакая помесь модели Келвина Кляйна и евротрэшевого панка.

Посетители, впервые попавшие в Овальный кабинет, обычно жадно впитывают все детали, дивятся на президентскую печать, на стол «Резолют». Гостья не такая. В ее глазах – за каменной маской на лице – я вижу чистую ненависть. Отвращение ко мне, к кабинету и всему, что он воплощает.

А еще девушка напряжена: боится, как бы на нее не набросились, не заковали в наручник и не надели мешок на голову.

Под описание она подходит, на входе назвала условленное имя. И все равно мне надо удостовериться.

– Назовите пароль.

Девушка выгибает брови. Не от удивления.

– Назовите.

Она закатывает глаза.

– «Темные века», – произносит, катая слова на языке как нечто ядовитое. У нее сильный восточноевропейский акцент.

– Откуда вам известны эти слова?

Она качает головой и цокает языком. Ответа я не получу.

– Я… не понравилась… вашей Секретной службе, – произносит девушка. «Секретной слушбе».

– На вас среагировали металлодетекторы.

– Не впервой… Как сказать по-вашему?.. Куски бомбы…

– Осколки бомбы. Шрапнель. После взрыва.

– Да, точно, – говорит девушка, постукивая себя по лбу. – Пару сантиметров вправо, и я бы не проснулась.

Она просовывает большой палец в петельку на поясе джинсов. В ее глазах вызов.

– Хотите знать… чем я это заслужила?

Это, надо думать, следствие военного удара – приказ на который отдал американский президент – в некой далекой стране. Впрочем, я об этой девушке ничего не знаю. Не знаю ее имени, не знаю, откуда она. Не знаю, что ею движет. И какой у нее план. Позвонив мне четыре дня назад, она пропала из виду. Как я ни старался, ничего о ней разузнать не сумел.

Кроме того, что в ее руках – судьба свободного мира.

– Я вела свою… двоюродную сестру… в церковь, и тут ударила ракета.

Прячу руки в карманы и заверяю девушку:

– Здесь вам ничего не грозит.

Она снова закатывает красивые, медного оттенка глаза. Крутой фасад дает слабину, и наружу проглядывает испуганный ребенок.

– Ну да. Так я и поверила.

– Даю слово.

Девушка с отвращением отводит взгляд.

– Слово американского президента!..

Из заднего кармана джинсов она достает потертый и сложенный вдвое конверт. Расправляет и кладет на столик у дивана.

– Мой партнер не знает того, что знаю я. Это известно только мне. Нигде не записано. – Она постукивает себя по виску справа. – Здесь только.

То есть она кое-что утаила. Не оставила записи в компьютере, чтобы мы не взломали, не отправила по электронке, чтобы не перехватили. Хранит в единственном месте, куда не в силах проникнуть даже самые продвинутые технологии, – в голове.

– И я не знаю, что знает мой партнер, – добавляет она.

Точно. Они разделились. Каждый держит при себе половину головоломки и потому незаменим.

– Вы нужны мне оба, – говорю. – Я все понял. В понедельник вы ясно дали это понять.

– Сегодня вечером вы придете один.

– Да. Это вы тоже дали ясно понять.

Со столика у дивана девушка берет фотографию: мы с дочкой идем от специального борта ВВС к Белому дому.

– Помню, как в первый раз увидела вертолет. Маленькая была. По телевизору видела. Открывали отель в Дубае. «Мари-Посейдон». Такой… великолепный отель, с под… подсадочной площадкой?

– Посадочная площадка. Вертолетная площадка на крыше.

– Точно. Вертолет сел на крышу отеля. Помню, подумала: если люди летают, то могут и… все остальное.

С какой стати она заговорила про отели и вертолеты? Пустая болтовня на почве нервов?

Подхожу ближе. Девушка оборачивается и, поставив фото, резко выпрямляется.

– Если я не выйду отсюда, вы моего партнера не увидите. И ничего не сможете остановить.

Беру со столика конверт. Почти невесомый. Сквозь бумагу проглядывает нечто цветное. Секретная служба должна была осмотреть конверт, проверить на подозрительные вещества внутри и всякое такое.

Девушка напряженно пятится – боится, что в дверь ворвутся правительственные агенты и уволокут ее куда-нибудь в комнату для допросов, как в тюрьме Гуантанамо. Реши я, что это поможет, я бы не сомневаясь отдал приказ, но гостья обставила все так, что сделать это невозможно. Она провернула нечто, на что способны очень немногие.

Вынудила играть по ее правилам.

– Чего вы хотите? – спрашиваю. – Зачем так поступаете?

Каменное выражение исчезает с ее лица, губы кривятся.

– Только президент этой страны способен задать такой вопрос… – Ее лицо вновь становится бесстрастным. – Узнао́ете зачем, – обещает она, кивнув на конверт у меня в руке. – Сегодня ночью.

– То есть мне надо вам довериться.

Тут она смотрит на меня, заломив бровь и поблескивая глазами.

– Я вас еще не убедила?

– Полностью? Нет, не убедили.

Она окидывает меня уверенным и наглым взглядом: мол, дурак, если думаешь, что я блефую.

– Решать вам.

– Постойте, – успеваю я окликнуть ее у самой двери.

Глядя не на меня, а в дверь, девушка отвечает:

– Если мне не дадут уйти, вы моего партнера не увидите. Если за мной будет «хвост», вы моего парт…

– Нет, никто тебя задерживать не станет, – обещаю. – Никто за тобой не будет следить.

Она замирает, держась за ручку двери. Думает. Разрывается. Что у нее в голове, неизвестно.

– Если с моим партнером что-то случится, ваша страна сгорит.

Повернув ручку, она выходит. Вот и всё, ее нет.

Я остаюсь один, с конвертом в руке. Девушку пришлось отпустить. Нельзя отказываться от единственного шанса.

Ладно, допустим, я ей поверил. Допустим, она правдива… Полностью я, однако, ни того ни другого допустить не могу. Должность не позволяет.

Вскрываю конверт; внутри – указания, где состоится следующая встреча. Прокручиваю в голове состоявшийся разговор. Почти ничего существенного я не узнал.

До меня доходит, что она добилась двух целей: вручила послание и убедилась, что мне можно верить, – ведь я ее отпустил.

Отхожу к дивану и сажусь. Неотрывно глядя на конверт, пытаюсь по памяти выудить из слов девушки какие-то крохи информации. Продумать заранее ходы.

В дверь стучат. Заходит Кэролайн.

– Я прошел ее проверку, – говорю.

– В ней и было все дело, – соглашается она. – И в этом, – кивает на конверт.

– А она мою прошла? – спрашиваю. – Откуда мне знать, что все честно?

– Думаю, все честно, сэр.

– Почему?

Лампы на потолке снова мигают, ненадолго превращаясь в стробоскопы. Кэролайн тихо ругается, задрав голову. Вот еще ей забота…

– Почему ты ей веришь? – повторяю вопрос.

– Потому что меня кое-что задержало, сэр. – Она указывает на телефон. – Есть новости из Дубая: там авария.

– С участием вертолета?

Кэролайн кивает.

– Вертолет садился на площадку на крыше отеля «Мари-Посейдон» – и взорвался.

Накрываю лицо ладонью.

– Я проверила время, сэр. Катастрофа случилась уже после того, как девушка вошла в Овальный кабинет. Она просто не могла знать о трагедии.

Откидываюсь на спинку дивана. Выходит, незнакомка осуществила и третью цель: доказала, что она – не «пустышка».

– Ну ладно, – шепчу я. – Убедила.


Глава 14

В ящике комода одна-единственная вещь – портрет Рейчел. Вообще повсюду множество ее фотографий – тех, на которых она полна жизни и счастлива, строит рожицы, обнимает меня и смеется. А эта – только для моих глаз. Ее сделали всего за неделю до смерти Рейчел. Кожа покрыта пятнами из-за «химии», от волос остались редкие пряди. Лицо напоминает череп. Иному человеку такое тяжело было бы видеть: Рейчел Карсон Данкан у последней черты, сдалась пожирающей ее болезни. Но для меня она здесь как никогда прекрасна и сильна, в ее глазах – улыбка, мир и решимость.

Мы уже не боролись. Нам сказали, что смерть – дело времени, остались считаные месяцы, если не недели. Оказалось, всего-то шесть дней. Эти шесть дней я бы ни на какие другие не променял, потому что были только мы и наша любовь. Мы говорили о наших страхах. О Лилли. Говорили о Боге. Мы читали Библию, молились, смеялись и плакали, пока колодцы наших слез не пересохли. Никогда я не ощущал столь чистой и искренней близости. Такого единения с другим человеком.

– Можно я тебя сфотографирую? – попросил я тогда.

Рейчел хотела было возразить, затем поняла: я хочу запомнить это время, потому что никогда не любил ее так сильно.

– Сэр… – Кэролайн Брок легонько стучится в дверь.

– Да, знаю. – Поцеловав пальцы, прикладываю их к фотографии Рейчел, убираю ее в комод и поднимаю взгляд. – Идем.

На мне обычная одежда, на плече – небольшая сумка. Алекс Тримбл неодобрительно сжимает челюсти – сбывается кошмар любого главы Секретной службы. Впрочем, пусть утешится тем, что выполнял мой прямой приказ.

– Может, все-таки широкий периметр? – предлагает он. – Вы нас даже не увидите.

Улыбаюсь, и эта улыбка говорит: нет.

Алекс со мной с тех самых пор, как я еще губернатором, мало имеющим шансов на успех, участвовал в праймериз. После первых дебатов мой рейтинг взлетел, и я оказался в числе лидеров, уступая лишь фавориту, Кэти Брандт. Я не знал, как Секретная служба распределяет охрану среди кандидатов, но думал тогда, что мне, как темной лошадке, достался не самый лучших охранник. Алекс, впрочем, любил повторять: «Господин губернатор, насколько я знаю, вы уже президент»; а еще он дисциплинирован и организован. Его команда трепетала перед ним, как курсанты трепещут перед сержантом-инструктором. Никто меня не убил, а значит, Алекс все делал верно, о чем я ему и сказал, назначив главой своей охраны.

С телохранителями не сближаются; обе стороны понимают важность эмоциональной отстраненности. Но в Алексе я всегда видел очень доброго человека. Он женился на Гвен, своей возлюбленной со времен колледжа; каждый день читает Библию и ежемесячно отсылает деньги домой матери. Он признается, что не самый умный, зато был чертовски хорошим левым полузащитником[16] и получал спортивную стипендию в университете Айовы, где изучал уголовное право, мечтая поступить в Секретную службу и заниматься тем же, чем занимался на футбольном поле: прикрывать клиента со слабой стороны.

Когда я предложил ему стать главой моей охраны в Белом доме, его безучастное лицо ничуть не дрогнуло. Он так и стоял, вытянувшись по струнке, однако в его взгляде я заметил проблеск радости.

– Может, датчик GPS? – безнадежно предлагает сейчас Алекс. – Чтобы мы хотя бы знали, где вы.

– Прости.

Он не понимает, в чем дело. Убежден, что может проследить за мной незаметно. Собственно, наверняка так и есть.

– Бронежилет наденьте, – говорит.

– Нет. Слишком заметно. – Даже новейшие модели видны под одеждой.

Алексу охота высказаться: мол, ведете себя как придурок. Но со мной он себе таких слов не позволит. Ему остается лишь понуро сдаться.

– Берегите себя.

– Обязательно.

Перевожу взгляд на Дэнни и Кэролайн, больше никого в комнате с нами нет. Пора мне уходить – одному и неофициально. Меня всегда и везде непременно сопровождают. Секретная служба не отстает ни на шаг, даже когда я на отдыхе. Каждый час моей жизни расписан. Сегодня у меня единственный шанс спасти страну от неслыханного унижения и исполнить свой долг: защитить, сохранить и оградить США. Частная жизнь моих сограждан в последнее время тоже становится не такой уж и частной: камеры наблюдения, сотовые, социальные сети – все это умаляет свободу. Тем не менее для меня предстоящий выход – нечто новое; я слегка потерян и чувствую себя голым.

Я и подумать не мог, что так трудно незамеченным выбраться из Белого дома. Покидаем резиденцию по лестнице. Идем медленно, с каждым шагом приближаясь к тому, что нас ждет. Я отдаюсь на волю неизвестной судьбы.

– Помните, как мы первый раз здесь прошли? – спрашиваю, припомнив поствыборный тур, еще до присяги.

– Как будто вчера, – отвечает Кэролайн.

– Никогда не забуду, – отвечает Дэнни.

– Мы питали такие… надежды, были так уверены, что сможем изменить мир к лучшему…

Кэролайн говорит:

– Вы – может быть, а я до смерти всего боялась.

Я тоже. Знал ведь, какой мир унаследовал. Мы не тешили себя иллюзиями, будто сможем оставить его после себя совершенным. Каждую ночь в те бурные дни, предшествовавшие инаугурации, меня затягивало в водоворот безумных снов. Что только не снилось: от огромных успехов в международных отношениях, в реформах здравоохранения и уголовного права до кошмарных провалов и кризиса по всей стране.

– Безопаснее, сильнее, честнее и добрее, – перечисляет Дэнни, напомнив девиз, который я повторял каждое утро, когда мы шлифовали программу и набирали команду на предстоящий четырехлетний срок.

Вот мы и на подземном уровне: боулинг с одной дорожкой, комфортабельный командный центр, в котором Дик Чейни укрывался после Одиннадцатого сентября, и еще несколько помещений, оборудованных койками и простенькими столами для совещаний.

Выходим в двери и направляемся к узкому тоннелю, который связывает Белый дом с Министерством финансов – его здание к востоку от нас, на углу Пятнадцатой улицы и Пенсильвания-авеню. О том, что именно находится под зданием Белого дома, идут слухи еще со времен Гражданской войны, когда, опасаясь штурма Белого дома, армия Севера решила прорыть тоннель для эвакуации президента Линкольна. Правда, более масштабные планы воплотили в жизнь лишь при Теодоре Рузвельте: во время Второй мировой над Белым домом нависла реальная угроза бомбежки. Тоннель прорыли зигзагообразный, чтобы смягчить ударную волну, если бомба все же попадет в цель.

На двери установлена сигнализация, но Кэролайн обо всем позаботилась. Сам тоннель шириной всего в десять футов и высотой в семь. Очень неудобно для человека вроде меня – ростом выше шести футов. Будь у меня клаустрофобия, начался бы приступ. Для привыкшего к тому, что его всюду сопровождает Секретная служба и помощники, выход в пустой тоннель – как шаг на свободу.

Втроем мы проходим до ответвления, ведущего к небольшому подземному гаражу для высокопоставленных чиновников Казначейства и важных гостей. Сегодня тут и меня ждет машина.

Кэролайн вручает мне ключи и сотовый. Я кладу их в левый карман, к конверту, недавно полученному от девушки.

– В памяти есть все номера, – говорит Кэролайн, имея в виду сотовый. – Все, о ком мы говорили. Включая Лилли.

Лилли. Внутри меня что-то обрывается.

– Код помните? – спрашивает помощница.

– Не переживай, помню.

Из-за пояса достаю собственный конверт. На нем – президентская печать, внутри – единственный лист бумаги. Едва увидев его, Дэнни чуть не теряет самообладание.

– Нет, – говорит он. – Я его не открою.

Тогда за конвертом тянется Кэролайн.

– Вскроешь, – говорю, – если придется.

Дэнни хватается за лоб, откинув назад челку, и шепчет:

– Господи, Джон… – Впервые с тех пор, как я занял пост, он называет меня по имени. – Ты вправду решился?

– Дэнни, – шепчу я в ответ, – если со мной что-то случится…

– Нет, всё. – Дэнни старается сдержать чувства. – Лилли мне как родная. Сам знаешь: я ее люблю больше всех на свете.

Дэнни в разводе, его единственный сын сейчас в аспирантуре. Когда родилась Лилли, он ждал в приемном покое; стоял у алтаря на ее крестинах; нервничал, когда она сдавала выпускные экзамены; держал ее вместе со мной за руку на похоронах матери. Сперва он был для нее дядей Дэнни, потом «дядя» отпал сам собой. После меня он для Лилли – ближайший в мире человек.

– Рейнджерский жетон с собой?

– Решил проверить? – Хлопаю себя по карману. – Ни шагу без него. А у тебя?

– Я свой не взял. Значит, проставляюсь. – В горле у него перехватывает. – Теперь ты просто обязан вернуться.

Я пристально смотрю на Дэнни. Он – моя семья, пусть и не по крови.

– Принято, брат.

Оборачиваюсь к Кэролайн. У нас с ней не такие близкие отношения; обнимались-то всего дважды – когда меня выдвинули кандидатом и когда я победил.

Сейчас мы обнимаемся в третий раз. Кэролайн шепчет мне на ухо:

– Ставлю все на вас, сэр. Они не знают, с кем связались.

– Если так, то лишь потому, что ты в моей команде.

Они уходят, а я, потрясенный, но полный решимости, смотрю им вслед. Предстоящие сутки-двое станут для Кэролайн очень нелегкими. Времена просто беспрецедентные, мы в буквальном смысле творим историю.

Итак, мои помощники ушли, я один. Сгибаюсь пополам и, уперев ладони в колени, делаю несколько глубоких вдохов, чтобы избавиться от мандража.

– Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, – говорю себе.

Разворачиваюсь и прохожу дальше в тоннель.


Глава 15

В подземный гараж Казначейства вхожу, низко опустив голову и спрятав руки в карманы синих джинсов. Кожаные туфли мягко шуршат по асфальту. В этот час я – не единственный человек на стоянке, так что мое присутствие ни у кого не вызовет подозрений. Правда, одет я не так формально, как сотрудники ведомства: они-то носят костюмы, портфели и бейджики. В наполненном звуками помещении щелкают каблуки, пищат пульты-брелоки, открываются замки и заводятся двигатели. Затеряться нетрудно, особенно когда работники Казначейства погружены в планы на выходные и не обращают внимания на типа в обычной рубашке и джинсах.

Как же это будоражит – оказаться на людях незамеченным! Последние лет десять или даже больше я не смог выйти на улицу так, чтобы меня никто не признал, не сфотографировал неожиданно; чтобы ко мне не подошли люди пожать руку, сделать селфи, поддержать словом или даже обсудить важный политический вопрос.

Машина ждет меня на условленном месте, четвертая слева; неприметный седан серебристого цвета, с вирджинскими номерными знаками. На кнопку «открыть» на брелоке жму слишком долго, отчего раздается серия гудков. Отвык я. Давно сам не водил.

Чувствую себя путешественником во времени, которого загадочное устройство забросило в будущее. Отрегулировав сиденье под себя, включаю зажигание и, обернувшись, медленно сдаю назад. Машина вдруг начинает отрывисто гудеть, и чем дальше, тем настойчивей. Жму на тормоз. За багажником по пути к своей машине проходит женщина. Выходит, сработал какой-то детектор, противоаварийное устройство? На приборной панели – экран камеры заднего вида. То есть можно ехать задом, не вертя головой, просто глядя в дисплей? Десять лет назад ни черта подобного еще не придумали, а если и придумали, то мою машину этим не оборудовали.

Из гаража выезжать приходится по удивительно узким проходам. Как водить, вспоминаю не сразу: дергаю вперед, на тормоз давлю слишком резко. На несколько минут я вновь становлюсь шестнадцатилетним парнишкой, только что выехавшим на побитом «шеви» за тысячу двести долларов с парковки у «Новых и подержанных тачек» Безумного Сэма Келси.

Передо мной целая очередь машин, покидающих гараж. Шлагбаум перед каждой поднимается автоматически. Не надо тянуться из окна и прикладывать карточку к сканеру. Зря я не расспросил о таком помощников.

Наконец моя очередь. Шлагбаум поднимается, и я неспешно выезжаю по пандусу навстречу солнечному свету, осторожно – чтобы вдруг ни на кого не наехать. И вот я на дороге.

Движение плотное, и порывы дать по газам, насладиться временной свободой разбиваются о затор на каждом перекрестке. Небо в синяках туч. Хоть бы дождь не пошел.

Поворачиваю ручку радио – и ничего. Жму кнопку – ничего. Жму другую, и из колонок вырывается звук: меня будто накрывает ударной волной горячего спора в эфире. Двое пытаются перекричать друг друга: совершил ли президент Джонатан Данкан преступление, влекущее за собой импичмент? Снова жму ту же кнопку, и звук пропадает. Лучше сосредоточиться на дороге.

Я думаю о том, куда еду, кого встречу, и мысли то и дело уносят меня в прошлое…


Глава 16

Профессор Уайт, заложив руки за спину, прошелся по подиуму в аудитории.

– Так в чем состояло особое мнение судьи Стивенса? – Вернувшись за кафедру, он заглянул в журнал. – Мистер… Данкан?

Черт. Я всю ночь строчил курсовик и, чтобы не уснуть, сунул за щеку кусок жевательного табака. А эту тему прочитал по диагонали. Тем более нас на потоке целая сотня, и шансы, что меня спросят, были мизерные. Паршивый день. Вопрос каверзный, я не готов.

– Судья Стивенс… не согласился с большинством… по поводу… – Я листал страницы, заливаясь густой краской.

– В общем-то, да, мистер Данкан, особое мнение подразумевает несогласие с большинством. Потому-то оно и называется «особым».

Над рядами пронесся нервный смешок.

– Да, сэр, он… не согласился с тем, как большинство трактовало Четвертую поправку…

– Должно быть, вы путаете особое мнение судьи Стивенса с особым мнением судьи Бреннана, мистер Данкан. Судья Стивенс Четвертую поправку даже не упоминал.

– М-м, да, я запутан… в смысле путаю…

– Да нет, первый раз вы точно сказали, мистер Данкан. Мисс Карсон, окажите любезность, избавьте мистера Данкана от пут незнания.

– Особое мнение судьи Стивенса заключалось в том, что Верховный суд не должен вмешиваться в решения судов отдельных штатов, дабы не поднимать нижнюю планку федеральной конституции…

Я всего четыре недели на юрфаке университета Северной Каролины, и меня уже «спалил» печально известный профессор Уайт. Я обернулся посмотреть на девушку с третьего ряда. Она отвечала на вопрос, а я думал про себя: «Ты пришел неподготовленным в первый и в последний раз, слизень».

Потом присмотрелся к девушке повнимательней: она говорила уверенно, можно сказать, непринужденно: «…однако нижняя планка – не верхняя, и до тех пор, пока каждый штат может судить адекватно и независимо…»

У меня перехватило дыхание.

– Кто такая? – шепотом спросил я у сидевшего рядом Дэнни. Он тоже был на третьем курсе, опередив меня на два года, и знал в универе почти всех.

– Рейчел, – шепнул он в ответ. – Рейчел Карсон, третьекурсница. Потеснила меня на посту главного редактора юридического обозрения.

– Что скажешь?

– В смысле, есть ли у нее парень? Понятия не имею. Но ты произвел на нее неизгладимое впечатление.

* * *

Пара наконец закончилась, но сердце в груди продолжало колотиться. Я вскочил с места и кинулся к выходу из аудитории, надеясь перехватить Рейчел в коридоре посреди моря студентов.

Короткие каштановые волосы, джинсовый жакет…

…Рейчел Карсон… Рейчел Карсон…

Ага, вон она. Отделилась от основной массы и спешит к одной из дверей, но я протолкался через толпу и догнал ее.

– Привет, – сказал я дрожащим голосом. Дрожащим!

Рейчел обернулась и удивленно взглянула на меня светло-зелеными глазами.

– Привет, – неуверенно отозвалась она, пытаясь вспомнить, где меня видела.

– Э-э, да, привет. – Я закинул рюкзак на плечо. – Я, это, хотел спасибо сказать… ну, что спасла меня.

– А ты с первого курса?

– Признаю вину.

– Такое с каждым бывает.

Я перевел дух.

– Ну и, м-м, что… ну… чем сейчас занимаешься?

Да что со мной такое творится? Я выдержал все, чем мучил нас сержант Мелтон. Меня пытали водой, били, подвешивали, мне устраивала ложную казнь Республиканская гвардия Ирака… И у меня вдруг заплетается язык?

– Сейчас? Ну, я… – Она кивнула в сторону двери, у которой мы стояли. Женская уборная.

– О, так ты хотела…

– Вот-вот.

– Тогда иди.

– Разрешаешь? – насмешливо уточнила она.

– Ага, ну, я же как бы задержал тебя… в общем, если надо, то проходи.

Да что со мной такое?

– Ладно, – ответила Рейчел. – Приятно было поболтать.

Потом из-за двери до меня долетел ее смех.

* * *

Прошла неделя, а я все не мог забыть Рейчел. Сердился на себя, напоминая, что первый год в универе – это пора усердной работы, когда надо укорениться. Но, как я ни старался сосредоточиться на персональной юрисдикции и доктрине минимальных контактов или на существенных элементах иска в связи с халатностью, или на особенностях договорного права, перед мысленным взором то и дело всплывал образ девушки с третьего ряда на факультативе по федеральной юрисдикции.

Дэнни навел для меня о ней справки: Рейчел Карсон приехала из небольшого городка в Миннесоте, училась на подготовительных курсах в Гарварде и получила грант на изучение юриспруденции в университете Северной Каролины. Еще она была главным редактором юридического обозрения, первой на своем курсе, и ее ждала работа в некоммерческой организации, оказывающей юридическую помощь бедным. Милая тихоня. Не выделялась среди сверстников и тяготела к обществу людей постарше, сделавших паузу между колледжем и универом.

«Вот черт, – подумал я тогда. – Я ведь тоже паузу делал».

Наконец я набрался храбрости и отыскал Рейчел в библиотеке, где она с подругами сидела за длинным столом. Дохлый номер, сказал я себе, однако ноги оказались иного мнения. Я опомниться не успел, как уже стоял перед Рейчел.

Она отложила ручку и пристально посмотрела на меня.

Я хотел поговорить наедине, но боялся, что если не заговорю сейчас, то не заговорю уже никогда.

«Так говори, – велел я себе, – говори, придурок, пока никто охрану не вызвал».

Достав из кармана листок бумаги, я развернул его и откашлялся. Теперь на меня смотрели все девчонки за столом.

Успел я дважды дураком предстать перед тобой.
Теперь сгораю со стыда – хоть волком вой.
И вот решился на сей раз доверить все бумаге,
Она поможет мне не растерять отваги.

Я украдкой взглянул на Рейчел: она улыбалась. «Ну, пока не сбежала», – заметил я, и одна из подружек хихикнула. Начало выдалось неплохое.

Я – Джонни, из городка близ Бумера, местный,
Воспитан, веселый и вообще интересный.
Однако скажу без утайки: я не богат и без машины совсем.
Зато вроде умный, хоть не пишу философских поэм.

Подруги Рейчел снова захихикали. «Это правда, – сказал я Рейчел. – Я умею читать, писать и всякое такое прочее».

– Не сомневаюсь, не сомневаюсь.

– Мне продолжать?

– Будь так добр, – она махнула рукой.

Мне друг твердит: грызи гранит и помни Уайта науку.
Но голова другим занята, и учеба – мне мука.
Листаю конспекты о судах и префектах, как покорялись
прокурорам высоты,
А в мыслях – зеленоглазая девчонка из Миннесоты.

Рейчел зарделась. Ее подруги за столом принялись аплодировать.

Я поклонился в пояс и сказал:

– Благодарю, – стараясь как можно лучше изобразить Элвиса. – Буду здесь всю неделю.

Рейчел на меня даже не посмотрела.

– Вообще-то я зарифмовал Миннесоту с…

– Да, впечатляюще, – закрыв глаза, согласилась она.

– Ну, тогда ладно. Дамы, с вашего позволения, я притворюсь, что все прошло гладко, и удалюсь, пока еще побеждаю по очкам.

Уходил я медленно, чтобы Рейчел, если б захотела, могла меня окликнуть.


Глава 17

Вынырнув из воспоминаний, заезжаю на парковочное место – ровно там, где и было условлено, в трех милях от Белого дома. Останавливаюсь и глушу мотор. Поблизости никого.

Схватив сумку, выбираюсь наружу. Черный ход напоминает дебаркадер: ступеньки ведут к большой двери без ручки.

Из динамика интеркома раздается скрипучий голос:

– Назовитесь, пожалуйста.

– Чарльз Кейн.

Секунда – и толстая дверь приоткрывается. Подцепив ее за край, распахиваю.

Внутри – место погрузки; людей нет, кругом коробки, контейнеры и тележки. Направо – грузовой лифт, двери открыты.

Нажимаю верхнюю кнопку, и двери закрываются. Лифт, сперва просев, начинает подниматься. Механизм скрипит.

Голова слегка кружится. Упираюсь рукой в стенку, и в памяти всплывают слова доктора Лейн.

Когда кабина останавливается, а двери открываются, осторожно выхожу в роскошный холл. В светло-желтых стенах с репродукциями Моне единственная дверь – в пентхаус.

Стоит приблизиться, как она открывается.

– Чарльз Кейн, к вашим услугам, – говорю.

В дверях стоит Аманда Брейдвуд, оценивающе глядя на меня. На ней черные обтягивающие брюки и тонкий свободный свитер поверх облегающей рубашки. Ноги босые. Длинные волосы – отращенные для роли в недавнем фильме – собраны в хвост на затылке; несколько прядей обрамляют овал лица.

– Ну здравствуйте, мистер Кейн, – приветствует она меня. – Прости, что заставила попетлять, – охранник у парадного входа слишком любит совать нос не в свои дела.

Журнал, посвященный шоу-бизнесу, назвал Мэнди одной из двадцати красивейших женщин мира. И одной из двадцати самых высокооплачиваемых актрис Голливуда. Год назад она получила второго «Оскара».

Они с Рейчел жили вместе четыре года учебы и общались после – так тесно, как могут общаться юрист из Северной Каролины и кинозвезда международного уровня. Позывной «Чарльз Кейн» – идея Мэнди: лет восемь назад мы втроем сидели на заднем дворе губернаторского особняка и за бутылочкой вина сошлись на том, что нет лучше фильма, чем «Гражданин Кейн» Орсона Уэллса.

Она качает головой, на ее губах медленно расцветает улыбка.

– Боже, боже. Баки, щетина… – Мэнди целует меня в щеку. – Колючий… Ну, не стой как бедный родственник, проходи уже.

Меня преследует ее аромат. Рейчел парфюм не жаловала, но ее гель для душа и лосьон для тела – или как там называются все эти кремы, лосьоны и мыло – пахли ванилью. Наверное, до конца жизни, услышав этот запах, я буду вспоминать голые плечи Рейчел и ее нежную шею.

Говорят, ничто не помогает пережить смерть супруги. Это тем более правда, когда вдовец – президент, а вокруг него разверзся ад и на гоо́ре времени не остается. Тебя ждет слишком много неотложных решений, и над страной постоянно висят угрозы, которые приведут к катастрофе, если отвлечься хоть на секунду. Когда у Рейчел наступила терминальная стадия болезни, мы как никогда пристально следили за Северной Кореей, Россией и Китаем, зная: лидеры этих стран только и ждут от Белого дома проявления слабости. Я даже подумывал временно оставить пост. Дэнни подготовил бумаги, но Рейчел и слышать об этом не хотела. Она твердо решила: ее болезнь не заставит меня уйти.

За три дня до смерти Рейчел – мы тогда вернулись в Роли, чтобы похоронить ее дома, – Северная Корея испытала межконтинентальную баллистическую ракету. Я приказал отправить в Желтое море авианосец. В день похорон я стоял над могилой жены, держа за руку дочь, а на наше посольство в Венесуэле напал подрывник-смертник. И через полчаса я уже обсуждал с генералами на кухне пропорциональный ответный удар.

Поначалу кажется, будто пережить личную потерю проще, если мир вокруг постоянно требует внимания. Ты слишком занят, на грусть и тоску просто нет времени. Потом с ужасом понимаешь: ты утратил любовь всей жизни, твоя дочь осталась без матери… Бывает, трудностям только радуешься, бывает – чувствуешь щемящую тоску, одиночество, пусть даже ты президент. Прежде я ничего подобного не испытывал. Первые два года приходилось принимать много трудных решений, часто – просто молиться, что не ошибся; порой становилось неважно, сколько у меня помощников, ведь ответственность лежала целиком на моих плечах. Однако одиночества я не испытывал ни разу. Со мной всегда была любимая, которая не стеснялась меня критиковать, призывала стараться изо всех сил и потом, когда все было позади, обнимала.

Я до сих пор тоскую по Рейчел, как только может тосковать муж по умершей жене. Мне не хватает ее поразительного чувства момента: она знала, когда осадить меня, а когда поддержать, заставить поверить, что все будет хорошо.

Знаю, второй такой не будет. И все же очень хотелось бы не всегда чувствовать одиночество. Рейчел заставила обсудить мою жизнь после того, как ее не станет, и даже пошутила: я, мол, буду самым завидным холостяком на планете. Может, и так. Сейчас я скорее похож на растерянного подростка, дрожащего от страха всех подвести.

– Выпьешь? – обернувшись, спрашивает Мэнди.

– Некогда.

– Если честно, я даже не понимаю, зачем это понадобилось. Но я готова. За дело.

Вслед за ней прохожу в квартиру.


Глава 18

– Странно все это, – я неодобрительно кривлюсь.

– Ты прекрасно справляешься, – шепчет Мэнди. – А раньше не доводилось?

– Нет – и, надеюсь, впредь не доведется.

– Нам обоим будет гораздо приятнее, если ты прекратишь жаловаться. Бога ради, Джон, тебя пытали в багдадской тюрьме, а здесь ты не в силах потерпеть?

– И ты занимаешься этим каждый день?

– Почти. А теперь замри! Так будет проще.

Для нее – может быть. Сидя в розовом кресле в спальне Мэнди, я стараюсь не шевелиться, пока она колдует с карандашом для подводки над моими бровями. Справа от меня – туалетный столик, заставленный разнообразной косметикой, бутылочками и кисточками, пудреницами и тюбиками с кремами, баночками всевозможных цветов. Больше похоже на гримерную в павильоне, где снимают фильм категории «В» про зомби или вампиров.

– Только не делай из меня Граучо Маркса[17], – прошу я.

– Нет-нет, – отвечает Мэнди. – Хотя… – Она тянется в сторону и показывает мне очки Граучо Маркса с накладными бровями и усами.

Когда Рейчел стало по-настоящему плохо, ей не хотелось вызывать жалость. И она придумала целый ритуал. Когда к нам приходили друзья, я предупреждал их: Рейчел сегодня сама не своя. Входя в комнату, они видели ее в кровати и в очках Граучо Маркса или с клоунским носом. Или в маске Ричарда Никсона. Хохотали все.

Вот такая была моя Рейчел. Всегда волновалась не за себя, а за других.

Пока я совсем не потерялся в воспоминаниях, Мэнди приводит меня в чувство:

– В общем, за брови не переживай, я только сделаю их чуть гуще. Даже не представляешь, как меняют внешность глаза и брови…

Не вставая с кресла, она отъезжает в нем немного назад и осматривает меня.

– Если честно, одной твоей щетины-бороды почти достаточно. Какая же она рыжая! Словно ненатуральная. Может, тебе и волосы в тон покрасить?

– Еще чего!

Мэнди качает головой, не отрывая взгляда от моего лица, словно оно – некий лабораторный образец.

– Коротковаты волосы, ничего особенного не придумаешь, – бормочет она себе под нос. – Сменить зачес с правого на левый? Или вообще убрать его и опустить челку на лоб…

– Может, бейсболку надеть? – предлагаю.

– О! – Мэнди отстраняется. – Отличная идея. У тебя есть?

– Да. – Достаю из сумки и надеваю на голову кепку с символикой бейсбольной команды «Вашингтон нейшнлс».

– Соскучился по былой славе?.. Итак, у нас есть борода, красная бейсболка, брови и… Ключевой элемент – глаза, – наконец говорит Мэнди, показывая на себе. Потом вздыхает. – Я твоих глаз не узнала.

– В каком смысле?

– После смерти Рейчел взгляд у тебя изменился. Совсем другой стал… – Она выныривает из задумчивости. – Прости. Давай-ка подберем очки. Ты ведь очки не носишь?

– Только для чтения.

– Подожди. – Мэнди отходит к шкафу и возвращается с бархатной шкатулкой прямоугольной формы. Открывает, а под крышкой – десятки пар разных очков. Каждая покоится в небольшом фиксаторе.

– Боже…

– Позаимствовала у Джейми. Когда снимали сиквел «Лондона» в прошлом году. На Рождество выйдет на экраны.

– Слышал, слышал… Поздравляю.

– В общем, сказала Стивену, что это – последний. Роо́дни так и норовил облапать меня, еле отбилась.

Мэнди вручает мне очки в коричневой роговой оправе. Надеваю их.

– Пф-ф! – фыркает она. – Держи эти.

Пробую другие.

– Нет, давай эти.

– Я не пытаюсь выиграть конкурс красоты, – говорю.

– Это тебе определенно не грозит, милый, поверь, – совершенно без эмоций комментирует Мэнди. – На вот. – Дает мне очередную пару.

На сей раз она выбрала очки в роговой оправе, оттенок которой ближе к рыжевато-коричневому.

– Другое дело!

Я кривлюсь.

– Ты же светленький, Джон, светло-каштановые волосы и светлая кожа. Очки и борода акцентируют цвет.

Встаю и подхожу к зеркалу над туалетным столиком.

– А ты схуднул, – замечает Мэнди. – Хотя и прежде-то лишним весом не отличался.

Гляжу на свое отражение: вроде бы и остался прежним, но в то же время ясно, как Мэнди меня обработала. Бейсболка, очки и борода. В жизни не подумал бы, что брови, если увеличить их объем, способны так изменить внешность. И никакая Секретная служба не нужна. Никто меня теперь не узнает.

– Знаешь, Джон, не надо держаться за прошлое. Тебе всего пятьдесят. Она хотела, чтобы ты жил дальше. Даже слово с меня взя…

Мэнди умолкает, не договорив. Лицо розовеет, глаза влажно поблескивают.

– Рейчел и с тобой об этом говорила?

Она кивает, положив руку на грудь. Ждет, пока улягутся нахлынувшие чувства.

– Прямо так и сказала: «Смотри, чтобы Джон не провел остаток жизни в одиночестве из-за какого-то там неуместного чувства верности».

Я судорожно втягиваю воздух. Слова «какое-то там неуместное чувство верности» Рейчел не раз произносила при мне. Она словно вернулась к нам, в эту комнату: я буквально ощущаю ее дыхание, вижу, как она стоит передо мной, наклонив голову, – значит, хочет сказать что-то важное. На правой щеке у нее ямочка, в уголках глаз – смеховые морщинки…

В последний день она держала меня за руку. От обезболивающих голос Рейчел звучал совсем слабо и сонно, но ей хватило сил, чтобы напоследок сжать пальцы. «Дай слово, Джонатан, что ты найдешь себе еще кого-нибудь…»

– Я что хочу сказать, – хрипловато произносит Мэнди. – Рано или поздно всем пора возвращаться в строй. Это любому понятно, нет нужды стесняться. Не обязательно изменять внешность, когда собираешься на свидание.

Слегка опешив, напоминаю себе: Мэнди понятия не имеет о происходящем. Само собой, она решила, что я иду на встречу с дамой – и не хочу, чтобы нас застукали международные СМИ.

– Ты ведь на свидание собрался? – Ее идеальные брови задумчиво сходятся над переносицей. Если не на свидание, то куда? Зачем президенту сбегать из своей резиденции и расхаживать инкогнито, да еще без охраны?

Нельзя позволять воображению Мэнди разгуляться.

– Да, я кое с кем встречаюсь.

Мэнди ждет продолжения и, не дождавшись, слегка поджимает губы. Впрочем, после смерти Рейчел она мягка со мной и допытываться не станет.

Гляжу на часы. Президенты ведь не опаздывают, а задерживаются. И их терпеливо ждут. Только не сегодня.

– Мне пора, – говорю.


Глава 19

На грузовом лифте спускаюсь и выхожу в переулок. Машина на месте. Еду к Капитолийскому холму и паркуюсь на углу Седьмой улицы и Норт-Кэролайн-авеню, оставив ключи работнику стоянки, – тот даже не смотрит мне в лицо.

Смешиваюсь с толпой. Люди смеются, шумно радуются весне и вечеру пятницы; в оживленном жилом квартале окна ресторанов и баров открыты настежь, из колонок вырываются звуки поп-музыки.

У стены кофейни на углу сидит мужчина в лохмотьях. Рядом лежит, пыхтя на жаре, немецкая овчарка возле пустой миски. Мужчина, как и многие бродяги, нацепил одежды больше, чем нужно, глаза скрыты поцарапанными темными очками. По одну сторону от него, прислоненная к стене, стоит табличка: я, мол, бездомный ветеран войны. По другую сторону – маленькая картонная коробка, в ней несколько купюр. Из бумбокса доносится тихая музыка.

Отделившись от толпы, подхожу к бродяге и наклоняюсь к нему. Оказывается, играет «Into the Music» Ван Моррисона. Память тут же уносит меня в прошлое: город Саванна, курс молодого бойца; танцую медляк в одном из баров на Ривер-стрит, час поздний, заведение скоро закроется, в голове туман от спиртного, тело ноет после муштры.

– Вы – ветеран войны в Заливе, сэр? – спрашиваю. Сперва я подумал, что он еще Вьетнам застал, потом вспоминаю про неблагоприятные 1990-е: те годы, похоже, состарили его преждевременно.

– Еще бы, – отвечает бродяга. – Хотя никаким сэром и близко не был. Я свое жалованье честно отрабатывал, дружок. Помощник командира взвода, Первая пехотная дивизия. Я был среди тех, кто прорвался за «колючку» Саддама.

Он прямо лучится гордостью. Хочется подбросить поленце в разгоревшийся огонь, угостить старика сэндвичем, послушать его, но время не ждет. Смотрю на часы.

– Первая пехотная, значит? В Ираке вы, парни, были на передовой.

– На острие копья, приятель. Мы прошлись по Республиканской гвардии, перемололи этих задротов, они и дернуться не успели.

– Неплохо для пехтуры.

– Пехтура? – удивленно настораживается бродяга. – Служил, что ли? Где? В десанте?

– Такой же солдат, как и вы, – отвечаю. – А вообще да, оттрубил пару лет в Семьдесят пятом.

Бродяга выпрямляется.

– Воздушный десант, диверсионная разведрота рейнджеров? Да ты хлебнул лиха, парень! Ходил в рейды?

– Поменьше, чем вы, – снова перевожу разговор на него. – За неделю полстраны прошли?

– А потом взяли и остановились. – Он поджимает губы. – Всегда считал это ошибкой.

– Знаете, – говорю, – я бы съел сэндвич. Как на это смотрите?

– Был бы очень благодарен. – Направляюсь к двери кофейни, и старик добавляет: – Здесь, кстати, обалденные сэндвичи с индейкой.

– С индейкой так с индейкой.

Возвращаясь, думаю, что теперь-то точно пора двигать дальше. Однако сперва выясню еще кое-что.

– Как ваше имя?

– Сержант первого класса Кристофер Найт, – рапортует бродяга.

– Вот, держите. – Отдаю ему бумажный пакетик с едой. Потом ставлю перед собакой тарелочку с водой, и та принимается жадно лакать. – Для меня честь познакомиться с вами, сержант. Где на ночь останавливаетесь?

– В двух улицах отсюда есть ночлежка. А сюда по утрам прихожу. Здесь люди добрее.

– Мне пора идти, а пока вот, Крис, держите.

Отдаю ему сдачу с покупки еды.

– Благослови тебя Господь. – Он пожимает мне руку, крепко, как настоящий воин.

У меня в горле встает ком. Я посещал клиники и госпитали, изо всех сил старался реформировать Департамент по делам ветеранов, но такого мне не показывают: бездомный участник боевых действий не может найти работу.

На ходу достаю из кармана сотовый и записываю имя бродяги и название кофейни. Надо помочь ему, пока не поздно.

Правда, таких, как он, десятки тысяч. Накатывает знакомое чувство: мои возможности помогать людям огромны и одновременно ограничены. Такой вот парадокс, приходится мириться. Каждый день ищешь возможности, раздвигаешь границы, пытаешься помочь если не всем, то многим…

Через два квартала я уже иду среди длинных закатных теней. Вижу впереди зевак: люди собрались и на что-то смотрят. Проталкиваюсь через живую стену.

Двое полицейских прижимают к земле паренька-афроамериканца в белой футболке и джинсах. Он вырывается, в то время как один из копов надевает на него наручники. У полицейских оружие и тейзеры[18]; их пока в ход не пустили. Два-три человека в толпе снимают происходящее на телефоны.

– Лежать! Лежать! – орут полицейские.

Задержанный заваливается вправо, и полицейские – вместе с ним, прямо на перегороженную патрульной машиной дорогу.

Инстинктивно делаю шаг вперед – и тут же одергиваю себя. Нет, остается лишь глазеть или уйти.

Я даже не знаю, в чем дело. Паренек мог совершить тяжкое преступление или просто украсть бумажник. А может, разозлил людей в форме. Надеюсь, полицейские вели себя достойно и не нарушали устав. Почти все они стараются поступать верно, но есть и плохие копы – как есть плохие работники во всякой профессии. А еще бывают полицейские, которые полагают себя порядочными, однако темнокожего парня в футболке и джинсах считают, пусть и подсознательно, опаснее белого человека в той же одежде.

Оглядываю зевак: здесь собрались люди всех рас и цветов кожи. Десять человек взглянут на происходящее, и у каждого останется свое впечатление. Одни увидят доблестных стражей порядка, делающих свою работу, другие – что притесняют темнокожего. Но кто бы что ни думал, есть вопрос, которым задаются все: не получит ли этот безоружный человек пулю?

Наконец полицейские прижали паренька к земле, надели на него наручники и рывком подняли на ноги. В это время подъезжает вторая патрульная машина.

Я перехожу дорогу и двигаюсь дальше. Такие проблемы запросто не решить, приходится следовать собственном совету: сознавать пределы возможного и по мере сил менять все к лучшему. Правительственные распоряжения, законопроекты, речи и слова с трибуны – вот что поможет задать верный тон, указать нам всем направление.

Битва «свои против чужих» стара как мир. В любую эпоху находились люди, семьи, кланы и нации, боровшиеся с отчуждением иных. Расизм для Америки – старейшее проклятие, но притесняют и тех, кто исповедует иную религию, иммигрировал из иной страны, держится иной сексуальной ориентации. Порой, указывая на «иных», в нас просто будят зверя. Слишком уж часто тех, кто за отчуждение, больше тех, кто искренне за то, что все мы едины. Ничего не поделаешь, так устроен наш мозг, и не изменится он, наверное, никогда. Но надо стараться. Вот миссия, возложенная на нас Отцами-основателями, – двигаться к «более совершенному союзу».

Под завывание ветра сворачиваю за угол. Над головой неспокойное пепельно-серое небо. Впереди меня ждет самая трудная часть далеко не простого вечера.


Глава 20

Глубоко вдохнув, захожу в бар.

В углах голых кирпичных стен висят телевизоры, громкая музыка тонет в оживленной болтовне заглянувших в счастливый час посетителей. Много просто одетой молодежи, но есть и люди постарше, зашедшие после работы, – в приспущенных галстуках или блузках с брючным костюмом. Летняя веранда забита под завязку. Полы липкие, пахнет кислым пивом. Мысленно я снова возвращаюсь в военный лагерь, во времена начальной подготовки, когда мы по выходным отрывались на Ривер-стрит.

Киваю двум агентам Секретной службы в штатском – они глядят в оба. Им заранее описали, как я буду одет, и велели не подавать виду. Следуя инструкциям, парни чуть заметно кивают.

В дальнем углу за столиком сидит Лилли в окружении друзей и тех, кто просто затесался в компанию дочери президента. Моя девочка потягивает цветастый фруктовый коктейль. Подруга шепчет ей на ухо, стараясь перекричать громкую музыку, – видимо, нечто смешное, потому что Лилли прикрывает рот ладонью. Впрочем, несколько натянуто, просто не хочет показаться невежливой.

Ее взгляд скользит по лицам в зале. Меня она чуть не проглядела. Щурится, приоткрыв рот; потом улыбается. Не сразу признала – значит, маскировка работает.

Иду, не останавливаясь, дальше, мимо туалетов в кладовую. Дверь не заперта – так и задумано. Внутри пахнет как в общаге. Кругом стеллажи, заставленные разнообразным спиртным, у стен ряды кегов, на бетонном полу – вскрытые коробки с салфетками и стаканами.

В груди разливается тепло, когда входит она – младенец с круглым личиком и огромными глазищами, тянущая ручонки к моему лицу; маленькая девочка, что встает на цыпочки поцеловать меня, а сама перемазана в арахисовом масле и фруктовом джеме; подросток, яростно рубящий воздух ладонью в финале студенческой лиги дебатов, доказывающий преимущества альтернативных видов энергии.

Наконец Лилли отстраняется и смотрит мне в глаза уже без улыбки.

– Так это все правда.

– Правда.

– Она приходила в Белый дом?

– Да, приходила. Большего сказать не могу.

– И куда ты сейчас? Что собираешься делать? Почему без охраны? Одет как-то странно…

– Ну, ну… – Кладу ей руки на плечи. – Все хорошо, Лил. У меня встреча.

– С Ниной и ее партнером?

Вряд ли девушка в лонгсливе с надписью «Принстон» назвала моей дочери свое настоящее имя. Впрочем, чем меньше Лилли знает, тем лучше.

– Да.

– Мы с ней поговорили, и больше я ее не видела, – признается Лилли. – Ни разу. Она вышла из программы, совсем.

– Вряд ли она вообще участвовала в сорбоннской программе, – говорю я. – Полагаю, она в Париж только ради тебя и моталась. Чтобы сообщение передать.

– Почему именно мне?

На этот вопрос я не отвечу. Не стану раскрывать деталей больше, чем нужно. Однако Лилли – вся в мать, столь же умна и соображает быстро.

– Она знала, что я передам сообщение сразу тебе. Без посредников. Лично.

Да, именно так.

– Ну и что она имела в виду? – допытывается Лилли. – Что значит «Темные века»?

– Лил… – Я молча притягиваю дочь к себе.

– Ты не скажешь. Нельзя. – Лилли прощает меня. – Это, наверное, важно. Настолько, что ты велел возвращаться домой, а теперь сам… делаешь то, что задумал. – Она оглядывается. – Где Алекс? Где защита? Два брата-акробата, которых ты ко мне приставил, не в счет.

Окончив колледж, Лилли воспользовалась своим законным правом и отказалась от охраны. Но едва получив от нее весточку в прошлый понедельник, я сразу направил к ней агентов Секретной службы. Домой она вернулась только через несколько дней – сдав последний экзамен, однако меня заверили, что в Париже ей ничего не грозило.

– Охрана неподалеку, – отвечаю. Лилли незачем знать, что я разгуливаю по городу беззащитным, ей и без того волнений хватает. Года не прошло, как она потеряла мать, толком не успела оправиться. Не хватало еще страха потерять и второго родителя. Лилли уже не ребенок, взрослая не по годам, но, господи боже, ей всего двадцать три, и она совсем не готова к тому, что может обрушить на нее жизнь.

Сердце сжимается от боли при мысли о том, что все это может означать для Лилли, однако выбора нет. Я принес клятву защищать страну, и больше ее исполнить некому.

– Послушай, – беру дочку за руку. – Ближайшие несколько дней тебе надо пересидеть в Белом доме. Твоя комната ждет, все готово. Если нужны будут вещи из квартиры, агенты принесут.

– Я… я не понимаю. – Она заглядывает мне в глаза, ее губы дрожат. – Папочка, тебе что-то угрожает?

Я еле сдерживаю чувства. Лилли еще в переходном возрасте перестала называть меня папочкой. Правда, раз или два это слово слетало с ее губ, когда умирала Рейчел. Лилли бережет его на черный день, когда особенно напугана и уязвима. Я выдержал издевательства сержантов-садистов, злобных иракских дознавателей, козни законодателей-интриганов и хитроумные вопросы вашингтонских журналистов, но лишь родная дочь способна потянуть за скрытые ниточки моей души.

Прислоняюсь головой к ее голове.

– Мне-то? Да ну, брось. Обычные предосторожности. Стандартные меры.

Лилли крепко обнимает меня за шею, и я прижимаю ее к себе. Слышу ее всхлипы, чувствую дрожь.

– Я очень тобой горжусь, Лилли, – шепчу ей, а в горле стоит ком. – Я говорил тебе?

– Ты постоянно мне это говоришь, – шепчет она в ответ.

Глажу по голове свою умную, сильную и независимую дочь. Лил теперь женщина, которой от матери достались красота, ум и воля, но для меня она навсегда останется ребенком, улыбавшимся во весь рот при виде меня и спокойно засыпавшим даже после кошмаров, если за руку держал папочка.

– А теперь уходи с агентами, – шепотом велю я. – Хорошо?

Лилли отстраняется и, утерев слезы, вздыхает.

А потом вдруг снова кидается на меня.

Я, зажмурившись, прижимаю к себе ее дрожащее тело. Взрослая дочь внезапно становится на пятнадцать лет младше – маленькой школьницей. Ей нужен отец, за которым как за каменной стеной, который не подведет.

Хотелось бы не отпускать ее, утереть слезы и избавить от всех страхов. Однако я уже давно сказал себе: нельзя всюду ходить за дочкой и следить, чтобы мир ее не обидел.

Кладу ладони на щеки Лилли, а она смотрит на меня с надеждой опухшими заплаканными глазами.

– Я люблю тебя больше всего на свете, – говорю я ей. – Обещаю, что вернусь.


Глава 21

Когда Лилли уходит с агентами Секретной службы, я иду в бар и прошу там стакан воды. Потом достаю из кармана таблетки, стероиды – чтобы повысить уровень тромбоцитов. Терпеть не могу это средство, из-за него толком не соображаешь. Тем не менее выбора нет: либо действовать с мутной головой, либо совсем выбыть из строя. Причем второй вариант не годится.

Возвращаюсь к машине. Небо темное, как мои икры и бедра от синяков. Воздух насыщен влагой.

Достав телефон, на ходу звоню доктору Лейн. Номер она не узнао́ет, но непременно ответит.

– Доктор Лейн, это Джон Данкан.

– Господин президент? Я всю вторую половину дня вам дозвониться не могу!

– Знаю, я тут занят.

– Уровень тромбоцитов продолжает падать. Уже ниже шестнадцати тысяч.

– Ладно, удвою дозу стероидов, как обещал.

– Этого мало. Вас надо срочно лечить.

Я совсем не заметил, как вышел на перекресток, и чуть не угодил под колеса машины. Водитель внедорожника жмет на клаксон.

– До десяти тысяч еще не дошло, – говорю доктору.

– Организм у всех разный. У вас прямо сейчас может открыться внутреннее кровотечение.

– Это вряд ли, – говорю. – МРТ вчера дала отрицательный результат.

– То вчера, а сегодня?

На парковке, где я оставил машину, отдаю работнику талон и плату наличными. Он возвращает мне ключи.

– Господин президент, вас окружают талантливые и способные люди. Уверена, пару часов, пока мы вас лечим, они как-нибудь продержатся. Разве президенты не передают полномочия?

Передают. В большинстве случаев. А мой случай особенный. И врачу я о нем рассказать не вправе.

– Прекрасно понимаю вас, Дебора. Простите, мне надо идти. Держите телефон под рукой.

Завожу машину и выезжаю на дорогу. Движение плотное. По пути думаю о девушке Нине и моей дочери.

Думаю о «Темных веках».

Думаю о предстоящей встрече, о том, чем могу пригрозить и что обещать.

Человек с белой табличкой «Парковка» жестом показывает, куда проехать. Расплатившись, следую указаниям другого работника – тот показывает, где свободное место. Ключи оставляю при себе и, отойдя на два квартала, останавливаюсь у невысокого многоквартирного дома; над входом – вывеска с названием «Кэмден Саут Капитол». Через дорогу ревет толпа.

Улицу с плотным движением перейти оказывается не так просто. Мимо проходит мужчина.

– Кому нужно два? – бормочет он. – Кому два?

Из конверта, который мне оставила Нина, достаю билет на сегодняшнюю игру: «Нэйшнлз» против «Метс».

У входа с левой стороны стадиона «Нэйшнлз парк» зрители под присмотром охранников проходят через рамку металлодетектора; тех, на кого срабатывает сигнал, досматривают с ручными сканерами и просят открыть сумки. Жду своей очереди недолго – игра-то уже началась.

Мое место в секции 104, на галерке. Я привык к самым лучшим местам: VIP-ложа, за «домом» или прямо за скамейкой запасных на линии третьей базы. Впрочем, тут, на трибунах с левой стороны поля, мне нравится больше. Вид естественней.

Оглядываюсь, хотя и понимаю, что зря. Все случится в свое время. Надо просто сидеть и ждать.

В любой другой день я чувствовал бы себя как мальчишка в конфетной лавке. Взял бы «Бада» и хот-дог. Сами пейте свое крафтовое, а на бейсбольном матче нет лучше пива, чем ледяной «Бад», и нет лучше еды, чем хот-дог с горчичкой; с ним даже ребрышки в уксусном соусе, которые готовила мама, не сравнятся. Я наслаждался бы каждым моментом, вспоминая деньки, когда подавал фастболы в университете и мечтал о профессиональной карьере, когда «Ройялс» выбрали меня в четвертом раунде драфта; год в лиге класса АА с «Мемфис Чикс»; как потел в автобусах, прикладывал лед к локтю на ночь в дешевых мотелях, выступал перед трибунами на сотни зрителей, как питался одними биг-маками и жевал табак.

Сегодня пива мне не видать. Пока я жду партнера девушки по имени Нина, в животе все бурлит.

Телефон в кармане джинсов вибрирует. Определяется номер: К. Брок. Кэролайн прислала мне цифру:

3.

Пишу в ответ:

Гудман.

Это пароль и отзыв, значит, «пока все хорошо». Правда, я не уверен, все ли хорошо. На игру я опоздал. Вдруг мой визави пришел и, не дождавшись, ушел? Вдруг мы с ним разминулись?

Однако остается ждать и смотреть игру. Питчер[19] у «Метс» – талант, но в очередной бросок – сплит-фингер – вкладывает слишком много силы. Первый бэттер[20] «Нэйшнлз», левша, делает бант[21]. Подавать надо было высоко и изнутри, но нет же. Питчеру еще повезло, что бэттеру ни разу не удается осуществить задуманное. Наконец, пропустив два страйка, паренек все же отбивает подачу, и мяч летит далеко в левую часть поля, в мою сторону. Толпа инстинктивно вскакивает, но радоваться рано: бэттер отбил мяч слишком низко, и левый филдер «Метс» успевает подхватить его у самой границы поля.

Когда мы, зрители, садимся, один человек – вижу его краем глаза – остается на ногах. Идет в мою сторону. На голове у него кепка «Нэйшнлз», с виду совсем новая. Куда он идет, ясно сразу – на свободное место рядом со мной.

Время пришло.


Глава 22

Киллер под кодовым именем Бах запирается в тесном туалете. С судорожным вдохом падает на колени, и ее рвет.

Глаза горят, в животе – тугой узел. Переведя дыхание, Бах садится на корточки. Думает: не хорошо, так дело не пойдет.

Наконец, найдя в себе силы, она поднимается и втапливает кнопку слива. Потом тщательно протирает унитаз салфетками и смывает их тоже. Чтобы не осталось следов. Ни капли ее ДНК.

Она смотрит на себя в мутное зеркало над мойкой. На голове – парик; белокурые пряди собраны в пучок на макушке. На Бах небесно-синяя форма; не самый лучший вариант, однако выбирать не приходится. Такую носят уборщики в «Кэмден Саут Капитол».

Она выходит из туалета в подсобку. Трое мужчин, которые остались ждать, никуда не делись. На них те же светло-синие рубашки и черные брюки. Один такой накачанный, что грудные мышцы и бицепсы чуть не рвут ткань одежды. Бах он сразу не понравился. Во-первых, заметен, а в ее профессии выделяться нельзя. Во-вторых, наверняка слишком полагается на бычий норов и грубую силу.

Остальные двое – куда ни шло. Жилистые, крепкие и внешне непримечательные. Лица – невзрачные, быстро забудутся.

– Уже лучше? – спрашивает качок. Другие два улыбаются… пока не замечают выражение на лице Бах.

– Лучше, чем будет вам, – отвечает она, – если снова спросите.

Не связывайтесь с беременной на первом триместре, когда ее мучает утренний токсикоз, который, судя по всему, утром не ограничивается. Особенно если эта женщина специализируется на невероятно сложных убийствах.

Бах поворачивается к главному – лысому мужчине со стеклянным глазом. Тот виновато вскидывает руку.

– Обидеть не хотели, не хотели, – заверяет он ее. По-английски говорит с сильным акцентом. Приехал, кажется, из Чехии.

Бах протягивает руку. Главный отдает ей наушник, и она вставляет его в ухо. Лысый проделывает то же самое.

– Статус? – спрашивает Бах.

В наушнике раздается ответ:

– Он пришел. Команда готова.

– Тогда все по местам.

Прихватив кейс с оружием и вещевой мешок, Бах заходит в грузовой лифт. Когда двери закрываются, она достает из сумки и надевает черную куртку. На голову – сняв парик – натягивает черную лыжную шапочку. Теперь она в черном с ног до головы.

Бах выходит из лифта на последнем этаже и по лестнице поднимается к двери на крышу. Как и было обещано, дверь не заперта. Снаружи крутит ветер, но к нему можно приспособиться. Дождь сегодня точно пойдет, а пока сухо. Теперь, если грянет ливень, игру отменят, и тысячи людей повалят со стадиона, скрытые под морем зонтиков. Однажды Бах довелось убить турецкого посла: она всадила ему пулю в голову прямо через купол зонта, но тогда цель была в компании всего одного спутника, да и то на тихой улочке. По первому сценарию, если болельщики толпой побегут к выходам, основная проблема – выцепить жертву.

Для этого и нужны наземные команды.

Прижав палец к сканеру отпечатка, Бах открывает кейс и собирает Анну Магдалену. Прилаживает тактический прицел и вставляет магазин. Подползает, держась теней, к краю крыши. Солнце сядет меньше чем через двадцать минут, и заметить ее станет еще тяжелее.

Наконец она на позиции. Настраивает прицел, находит нужный вход на стадион – с левой стороны.

Надо подождать. Может, пять минут, а может, и все три часа. Рано или поздно придет сигнал действовать, явить убийственную точность. Бах еще ни разу не промахнулась.

Ох, как хочется надеть наушники и включить концерт для клавира! Но помощники могут выйти на связь в любую секунду, и поэтому вместо Андреа Баккетти в театре «Олимпико» в Виченце Бах вынуждена слушать шум дорожного движения, крики болельщиков и взрывы органной музыки, подогревающей толпу.

Бах дышит размеренно, палец держит поближе к спусковому крючку, но не кладет на него. Какой смысл спешить? Цель сама, как обычно, выйдет на нее.

И Бах, как обычно, не промахнется.


Глава 23

Опустив голову, человек проходит мимо и опускается слева от меня. Так, будто мы совершенные незнакомцы, которым выпало купить билеты на соседние места.

Вообще-то мы и есть незнакомцы, ведь я о нем ничего не знаю. Неожиданности в моей работе случаются так часто, что к ним привыкаешь. Правда, всякий раз мне помогает команда экспертов: вместе мы собираем данные и анализируем ситуацию, чтобы привнести в возникший хаос хоть какой-то порядок. Сейчас я один и растерян.

Это может быть просто посыльный – доставил мне послание, смысл которого сам не понимает. Или он – убийца, а меня попросту обманом выманили под прицел. Если так, то моя дочь скоро останется круглой сиротой, а я запятнаю честь президента Америки, попавшись на примитивную уловку.

Однако приходится рисковать, и все из-за двух заветных слов: «Темные века».

Наконец человек поворачивается и смотрит на того, кого считает президентом Данканом, хотя с рыжей бородой и в очках я не больно-то похож на гладко выбритого главнокомандующего, которого показывают по телевизору. Потом он еле заметно кивает в знак одобрения. Одобряет, скорее всего, не выбор маскировки, а то, что я вообще додумался до нее. Ведь это значит, что я согласился играть по его правилам, сознаю важность тайной встречи.

Оглядываюсь: справа и слева от нас поблизости никого, как и позади.

– Назови пароль, – говорю незнакомцу.

Он молод, как и его партнерша Нина; самое большее, двадцать с хвостиком. Тоже худой, судя по строению лица – из Восточной Европы. Раса европеоидная, но смуглая кожа намекает на средиземноморские, ближневосточные или даже африканские гены. Лицо практически полностью скрыто под бородой и спутанными волосами, торчащими из-под кепки. Глаза посажены глубоко, и кажется, будто они окружены синяками. Нос длинный и кривой – то ли от природы, то ли попросту сломан.

На незнакомце черная футболка, темные брюки-карго и беговые туфли. С собой он не принес ничего – ни сумки, ни рюкзака.

Пистолета при нем нет – охрана обнаружила бы. Но ведь в оружие при желании превращается много чего. Человека легко убить и дверным ключом, и щепкой, и даже шариковой ручкой – надо только уметь. В учебке, перед Ираком, нам показали, что можно использовать в качестве импровизированного оружия для самообороны. Я бы до такого не додумался. Паренек резким движением перебьет мне сонную артерию, и я истеку кровью еще прежде, чем подоспеют врачи.

Хватаю его за руку. Плечо такое худое, что пальцы смыкаются.

– Пароль. Живо.

Дернувшись, паренек смотрит на мою руку, потом на меня.

– Сынок, – говорю, не забывая следить за голосом и выражением на лице, – это не игра. Ты понятия не имеешь, во что ввязался. Понятия не имеешь, как серьезно вляпался.

Жаль, что это просто слова.

Паренек щурится.

– Что вы хотите услышать? «Армагеддон»? «Ядерный холокост»?

По-английски он говорит чище, но акцент тот же, что и у Нины.

– Последний шанс, – предупреждаю. – Что будет дальше, тебе не понравится.

Он отводит глаза.

– Вы так говорите, будто это мне от вас что-то нужно. На самом деле это вам от меня что-то нужно.

А ведь он прав, и мое присутствие подтверждает его слова. Хотя справедливо и обратное: я еще не знаю, в чем суть. За ценные сведения паренек захочет денег, а вот если передает чужие угрозы, то запросит выкуп. Он ведь не просто так все это затеял, и у меня есть нечто, что нужно ему. Узнать бы только, что…

Я отпускаю его.

– Со стадиона тебе не уйти, – говорю, поднимаясь с места.

– «Темные века», – зло, будто ругаясь, шепчет он.

На поле отбитый мяч ударяет в землю у домашней базы и высоко подскакивает. Шорт-стоп[22] бросается ловить его.

Я со вздохом опускаюсь на место.

– Как мне тебя звать?

– Зовите меня… Стас.

Надменности и сарказма как не бывало. Я одержал небольшую победу. Может, карты ему выпали лучше, чем мне, но он еще салага, а я блефую профессионально.

– А как… мне обращаться к вам? – чуть слышно спрашивает Стас.

– Зови меня господин президент.

Кладу руку на спинку его кресла, словно мы старые друзья или родственники.

– Вот как поступим, – начинаю. – Сперва ты рассказываешь, откуда тебе известен пароль. Потом выкладываешь, с чем пришел. И только тогда я решу, что мы будем делать. Если сработаемся – то есть если я останусь доволен беседой, – то для тебя, Стас, все закончится хорошо.

Делаю паузу, чтобы он успел все обдумать и осознать. Увидеть свет в конце тоннеля. Это обязательный момент в любых переговорах.

– Но если я останусь недоволен, – продолжаю, – я сделаю с тобой, с твоей подружкой и со всеми, кто вам дорог, все, что угодно, – лишь бы защитить свою страну. Нет ничего, что мне не по силам. И нет ничего, на что бы я не пошел.

Стас скалится. Его ненависть обращена на меня и на все, что за мной стоит. А еще он напуган. До сих пор парень имел дело со мной через свою подружку – когда искал за границей мою дочь, – или через технологии, но сейчас он лицом к лицу с президентом США. Обратного пути нет.

Стас подается вперед, упираясь локтями в колени. Отлично, я его зацепил.

– Хотите услышать, как я узнал про «Темные века»? – говорит он, но уже не так уверенно, дрожащим голосом. – А еще вам наверняка охота знать, почему в Белом доме свет мерцает?

Не подаю вида, что мне и вправду интересно. Так перебои с электричеством в Белом доме – его рук дело? Блефует? Не помню: а Нина видела, как мигает освещение?..

– Это, наверное, бесит, – говорит Стас. – Сидишь себе в Овальном кабинете, решаешь важные вопросы национальной безопасности и экономики, строишь политические… заговоры, а свет над головой мерцает, как в какой-нибудь халупе в стране третьего мира. Ваши техники сбиты с толку, да? Ну разумеется. – Он снова говорит уверенно.

– Даю тебе две минуты, парень. Отсчет пошел. Если не скажешь мне, то придется говорить людям, которые работают на меня. И нежностью не отличаются.

Стас качает головой. Непонятно – то ли себя пытается успокоить, то ли и вправду мне не верит.

– Нет, вы пришли один, – говорит он, однако в его голосе не твердость, а лишь надежда.

– Думаешь?

Бита ударяет по мячу, толпа ревет. Люди вскакивают на ноги и радостно кричат, но постепенно замолкают, когда мяч вылетает за фол-линию. Стас не двигается. Он хмуро смотрит на спинку кресла впереди.

– Полторы минуты, – говорю я.

Бэттер пропускает крученый и зарабатывает третий страйк – мяч уходит в дальний угол страйковой зоны, – и толпа освистывает его плохую реакцию.

Смотрю на часы.

– Одна минута, – напоминаю. – Потом тебе конец.

Стас вновь откидывается на спинку сиденья, но я не оборачиваюсь – много чести – и смотрю на поле.

Наконец делаю вид, что готов его выслушать, и вижу, что лицо парня изменилось. Оно холодное и напряженное.

На коленях у него пистолет. Дуло нацелено в мою сторону.

– Думаете, это мне конец? – произносит Стас.


Глава 24

Все мое внимание сосредоточено на Стасе, а не на пистолете.

Он держит оружие низко, чтобы не видели другие болельщики. Теперь-то ясно, почему места по бокам от нас и еще по четыре места спереди и сзади пустуют: Стас выкупил их, чтобы хоть как-то уединиться.

Судя по прямоугольным очертаниям, пистолет марки «Глок». Я из такого никогда не стрелял, но знаю, что он калибра 9 миллиметров и запросто сделает во мне дырку.

Было время, когда я сумел бы разоружить Стаса, не рискуя схлопотать пулю. Увы, армейская служба осталась далеко в прошлом. Мне пятьдесят, рефлексы не те.

Целятся в меня не первый раз: в иракском плену тюремщик ежедневно приставлял мне к голове дуло пистолета и жал на спусковой крючок. Правда, было это очень давно, и тогда я еще не был президентом.

Сердце бешено колотится. Если б Стас намеревался меня убить, уже давно спустил бы курок. Не стал бы ждать, пока я обернусь. Он лишь хотел показать мне оружие. Хотел изменить ход переговоров.

Надеюсь, что рассуждаю верно. С виду Стас – не из тех, кто часто пользуется пистолетом. Стоит ему перенервничать, и я схлопочу пулю.

– Ты неспроста пришел, – говорю. – Так что спрячь «пушку» и выкладывай, в чем дело.

– А может, мне так спокойней? – говорит он, поджав губы.

Понизив голос, произношу:

– Вообще-то так тебе опасней. Пока у тебя в руке пистолет, мои люди нервничают.

Стас пытается сохранить хладнокровие, однако его взгляд мечется по сторонам. От мысли, что в тебя целятся из снайперской винтовки, нервы неслабо сдают.

– Ты их не увидишь, Стас. Но, поверь, они прекрасно видят тебя.

Я сильно рискую. Возможно, запугивать паренька, который наставил на тебя пистолет, не слишком разумно, однако мне надо, чтобы он этот пистолет убрал. И я должен убедить его, что он имеет дело не с одним человеком, а с целой державой – обладательницей невиданной силы, поразительных и внушающих трепет возможностей, ресурсов за гранью воображения.

– Никто тебе вреда не желает, Стас, – продолжаю я. – Однако если спустишь курок, погибнешь через две секунды.

– Нет. Вы пришли… – Он не договаривает.

– Что? Я пришел один? Ты и сам в это не веришь. Слишком умен. Так что давай, прячь «ствол» и говори, для чего я тут. Иначе ухожу.

Стас приподнимает оружие, снова щурится.

– Если уйдете, – предупреждает он, – то не сумеете остановить грядущее.

– А ты не получишь от меня желаемого.

Стас думает. Вообще-то правильно делает, просто не хочет показывать, что к этому привел его я. Наконец, кивнув, прячет пистолет в кобуру на лодыжке.

Я выдыхаю.

– Как тебе удалось пронести пистолет через металлодетектор?

С не меньшим облегчением Стас опускает штанину.

– Эти машины – просто металлолом, – говорит он, – реагируют на то, на что запрограммированы реагировать. Скажешь, что не видят ничего, – они и не видят. Велишь закрыть глаза, и они закрывают. Даже не спрашивают, зачем. Машины.

Вспоминаю рамку, через которую проходил. Она не была оборудована рентгеном, как в том же аэропорту. По сути, дверной косяк, который пищит или не пищит, когда через него проходят, а рядом бдят охранники, дожидаясь сигнала.

Стас неким образом взломал ее. Обезвредил, когда проходил.

Взломал систему электроснабжения на Пенсильвания-авеню, 1600[23].

Это из-за него разбился вертолет в Дубае.

И еще ему известно о «Темных веках».

– Вот он я, Стас, – говорю. – Ты добился своей встречи. Теперь выкладывай про «Темные века».

Парень разве что не улыбается. Узнать пароль – большое достижение, и он это понимает.

– Ты хакнул нас? – спрашиваю. – Или…

Улыбка исчезает с его лица.

– Вас волнует это «или». Волнует настолько, что даже сказать не можете.

Он прав, и я не спорю.

– Если я не сам выкрал пароль, – продолжает Стас, – то остается лишь один путь, каким я мог узнать его. И вы знаете, каким.

Если Стас узнал о «Темных веках», не взламывая наших систем – честно, не представляю, как взлом вообще возможен, – у него есть информатор. А ведь круг лиц, знающих о «Темных веках», очень, очень узок.

– Вы поэтому и согласились прийти. Четко понимаете… всю важность.

Киваю.

– Разумеется. Это значит, что в Белом доме завелся предатель, – говорю я.


Глава 25

Толпа болельщиков взрывается радостным ревом. Звучит оргао́н. «Нэйшнлз» убегают с поля. Кто-то протискивается мимо к проходу. Я этому человеку завидую, его самая большая проблема сейчас – вовремя добежать то туалета или до киоска, чтобы перехватить начос.

В кармане жужжит сотовый. Тянусь за ним и запоздало соображаю, что резким движением мог напугать Стаса.

– Телефон, – объясняю. – Просто телефон. Дежурная проверка.

Он хмурится:

– В каком смысле?

– Глава администрации. Хочет убедиться, что со мной все хорошо.

Стас недоверчиво отстраняется. Мне, впрочем, его одобрение не требуется. Если не отвечу, Кэролайн заподозрит самое худшее, и тогда жди последствий. Она вскроет конверт, который я ей оставил.

Сообщение от К. Брок. Всего одна цифра, на сей раз «4».

Пишу в ответ:

Стюарт.

Убрав телефон, снова обращаюсь к Стасу:

– Ну, так как ты узнал про «Темные века»?

Он качает головой. Тяжелый случай. Его партнерша не выдала секрет, не выдаст и он. По крайней мере, сразу. Нечем станет на меня давить. А это, может быть, его единственный рычаг.

– Я должен знать.

– Нет, не должны. Хотите. А должны вы знать о вещах поважнее.

Вряд ли есть что-то важнее, чем узнать, кто предатель в моем узком кругу.

– Ну так говори.

– Ваша страна не уцелеет.

– В каком смысле? Ты о чем?

Он пожимает плечами:

– Вы правда верите, что в состоянии вечно сдерживать детонацию своего ядерного арсенала? «Гимн Лейбовицу»[24] читали?

Мотаю головой, одновременно пытаясь припомнить, где слышал это название. Вроде на уроке литературы в старших классах.

– А «Четвертое превращение»? Восхитительные идеи о циклической природе истории. Человечество предсказуемо. Правительства угнетают народы – свои собственные и прочие. Так было и так будет. Люди в конце концов отвечают: есть действие и есть противодействие. Так развивалась и так будет развиваться история.

Тут он грозит мне пальцем:

– Зато сейчас… сейчас технологии позволяют всего одному человеку разрушить все. Конструкт изменяется, правда? Доктрина гарантированного взаимного уничтожения больше не сдерживает. Не надо созывать под знамена тысячи и миллионы сторонников. Не нужны армии. Достаточно одиночки, стремящегося уничтожить все, готового пойти на смерть, безразличного к угрозам и увещеваниям.

Небо над нашими головами подает первые признаки бури. Гремит гром, дождь пока не начался. Включилось освещение, так что темнота игре не помешает.

Подаюсь ближе к Стасу, смотрю ему в глаза.

– Это что, урок истории? Или ты хочешь сказать, что близится нечто неизбежное?

Он моргает. Сглатывает ком в горле и произносит не своим голосом:

– Близится нечто неизбежное.

– Насколько неизбежное?

– Вопрос нескольких часов.

Кровь стынет у меня в жилах.

– О чем вообще речь?

– Вы и сами уже знаете.

Конечно знаю, но хочу, чтобы он сказал. Просто так от меня ничего не добиться.

– Говори, – требую я.

– Вирус, – отвечает Стас. – Тот, что вы видели мельком, – щелкает пальцами, – перед тем, как он пропал. Причина, по которой вы звонили Сулиману Чиндоруку. Вирус, который вы не сумели засечь. Вирус, который поставил в тупик ваших экспертов. Вирус, который вселяет в вас ужас. Вирус, который вы без нас ни за что не остановите.

Оглядываюсь – не подслушивает ли кто.

– За этим стоят «Сыны джихада»? – шепотом спрашиваю я. – Сулиман Чиндорук?

– Да. Тут вы были правы.

Нервно сглатываю.

– Что ему нужно?

Стас недоуменно моргает, и на его лице появляется смятение.

– Чего хочет он?

– Да, – говорю, – Сулиман Чиндорук. Что ему нужно?

– Понятия не имею.

– Ты не… – Я резко отстраняюсь. Какой смысл просить выкуп, если не знаешь, чего требовать? Денег, свободы для узников, помилования, изменения внешней политики… хоть чего-то. Стас пришел запугать меня, потребовать чего-то, но сам не знает, о чем просить?

Может, ему поручено запугать меня, а требования предъявит кто-то другой, позднее?

Наконец до меня доходит. Этот вариант я учитывал, но в последнюю очередь.

– Ты не работаешь на Сулимана Чиндорука!

Стас вскидывает брови.

– Верно, я больше не… в команде Сули.

– Но когда-то был. Был одним из «Сынов джихада».

Стас обнажает зубы в оскале, багровеет, у него в глазах полыхает огонь.

– Был. В прошлом.

Он ненавидит «Сынов джихада», их лидера, возможно, даже поспорил с ним за власть, и это надо иметь в виду. Этим можно воспользоваться.

Бита снова ударяет по мячу. Толпа ревет, ликует. Из динамиков вырывается музыка. Хоум-ран[25]. Однако ощущение, будто игра проходит где-то в параллельной вселенной.

Я раскрываю ладони.

– Тогда скажи, что нужно тебе?

Стас мотает головой.

– Не сейчас.

На руку мне падают первые капли дождя. Легкие, редкие, почти незаметные; люди негодуют, однако остаются на местах – никто не бежит под прикрытие.

– Нам пора, – говорит Стас.

– Нам?

– Да, нам.

Вздрагиваю. Хотя я, конечно, догадывался, что встреча может продолжиться в другом месте.

– Ну ладно, – соглашаюсь и встаю с места.

– Телефон, – напоминает Стас. – Держите его в руке.

На мой вопросительный взгляд он отвечает кивком.

– Скоро поймете, зачем.


Глава 26

«Вдохни. Расслабься. Прицелься. Жми на спуск».

Бах лежит на крыше. Дыхание ровное, нервы спокойные. Она смотрит через прицел на бейсбольный стадион, на выход с левой стороны поля. Вспоминает наставления Ранко, первого учителя: в углу рта зубочистка, волосы огненно-рыжие, похожие на стебли травы. Сам о себе он однажды сказал так: пугало, которому подожгли голову.

«Слейся с оружием. Представь, что винтовка – продолжение твоего тела. Целься не глазом, а телом.

Замри.

Смотри не на цель, а на точку прицеливания.

Жми на спуск плавно. Палец должен двигаться отдельно от тела.

Нет, нет, ты дергаешь. Сама рука должна быть неподвижна. Ты запираешь дыхание, так нельзя; дыши как обычно.

Дыши. Расслабься. Прицелься. Жми на спуск».

На щеку падает первая капелька дождя. Непогода может сильно ускорить события.

Отстранившись от прицела, Бах в бинокль проверяет наземные команды.

Команда-1 – к северу от выхода; трое, стоят близко друг к другу, разговаривают и смеются. Со стороны – просто друзья встретились на улице.

Команда-2 – к югу от выхода, заняты тем же.

Прямо под ней, через дорогу от стадиона и вне поля зрения, должна быть команда-3. Они тоже имитируют дружескую беседу и готовы остановить цель, если та побежит на них.

Выход блокирован со всех сторон; команды сойдутся к нему, словно кольца удава.

– Встает с места.

При звуке этих слов из наушников сердце ускоряет бег, в кровь ударяет адреналин.

Дыши.

Расслабься.

Время замедляется до черепашьего темпа. Ползет легко.

Не все пройдет гладко. По плану ничего никогда не проходит. Бах – некоторой части ее сущности, той, что любит вызовы, – даже нравится импровизировать.

– Идет к выходу, – сообщают в наушнике.

– Команды один и два, пошли, – произносит Бах. – Команда три, быть начеку.

– Команда один, выдвигаемся, – поступает ответ.

– Команда два, выдвигаемся.

– Команда три, на позиции.

Бах снова приникает глазом к окуляру прицела.

Дышит.

Расслабляется.

Целится.

Кладет палец на спусковой крючок.


Глава 27

Мы со Стасом продвигаемся к выходу с левой стороны поля. Телефон держу в руке, как и было велено. Испугавшись дождя, трибуны покидают еще несколько человек, но остальные – тысяч тридцать – сохраняют верность командам, так что идем не в толпе. Хотелось бы обратного, однако не мне выбирать.

Выдержка и уверенность Стаса куда-то пропали. Чем ближе мы к выходу, к тому, что нас ждет, тем сильнее он нервничает: стреляет глазами по сторонам, дергает пальцами. То и дело смотрит в телефон: время ли проверяет, ждет ли сообщения? Мне не видно, он закрывает экран руками.

Проходим в ворота. В нише Стас останавливается: напротив нас Капитол-стрит, но мы все еще под прикрытием стен. Парень почему-то не спешит их покидать. В толпе ему, похоже, спокойнее.

Поднимаю лицо к небу – бесконечной черноте, – и на щеку падает капля.

Стас, вздохнув, кивает.

– Пора, – говорит он.

Медленно выходит на тротуар. Вокруг нас люди, но еще не толпа. К северу от выхода припаркован большой хозяйственный грузовик. Рядом, в свете фонаря, курят потные мусорщики.

К югу, слева, стоит патрульная машина. Внутри – никого.

Прямо за ней, в ярдах в десяти от нас, паркуется фургон.

Стас поглядывает на него. Я тоже присматриваюсь – и сразу узнаю костлявые плечи и угловатые черты лица. Это партнерша Стаса, девушка в лонгсливе «Принстон». Нина.

Она подает условный сигнал: дважды мигает дальним светом, а потом гасит фары.

На мгновение все кругом как будто застывает.

«Сейчас что-то произойдет», – думаю про себя.

А в следующий миг опускается тьма.


Глава 28

– Я, Кэтрин Эмерсон Брандт, торжественно клянусь, что буду честно выполнять обязанности президента Соединенных Штатов и делать все, что в моих силах, дабы поддерживать, охранять и защищать Конституцию Соединенных Штатов.

Оправив жакет, Кэти Брандт кивает отражению в зеркале ванной. Быть вице-президентом нелегко, хотя много кто согласился бы поменяться с ней местами. Но сколько человек вплотную подошли к победе на президентских выборах, чтобы увидеть, как мечты пошли прахом, и что они уступили герою войны, который умудрился сохранить приятный внешний вид и отличное чувство юмора?

В ночь Великого вторника, когда Техас и Джорджия в последний момент отдали голоса за Данкана, она поклялась, что не смирится с его победой, не примет его президентом и – с Божьей помощью – не сядет с ним в одну лодку.

А потом изменила клятве.

Теперь она – паразит на теле хозяина. Провалится он – провалится и она. Мало того, придется отвечать за его ошибку, как за свою.

Если же она отступится и станет критиковать президента, то, по сути, изменит. Критики припишут ей ошибки Данкана, а сторонники бросят – за то, что предала президента.

Балансировать приходится на грани.

– Я, Кэтрин Эмерсон Брандт, торжественно…

Звонит телефон. Кэтрин машинально тянется за трубкой на туалетном столике, к рабочему телефону, хотя уже поняла, что звонит другой.

Личный.

Она переходит в спальню и там с прикроватного столика берет трубку сотового. Смотрит на экран, где высветился номер абонента. По телу пробегает волна трепета.

«Ну вот и началось», – думает про себя Кэтрин Брандт и отвечает.


Глава 29

Темно. Кругом сплошная темень.

Позади меня на стадионе раздается рев тридцати тысяч глоток. На несколько кварталов вокруг погасло все: фонари, окна, вывески, светофоры… Свет автомобильных фар – точно лучи прожекторов, чиркающие по сцене, а экраны мобильников – как светлячки.

– Подсветите телефоном, – ошалело велит Стас, хлопая меня по плечу. – Быстрее, бежим!

В темноте, при слабом свете экранов, спешим к фургону Нины.

Открывается боковая дверь, и внутри загорается подсветка. Теперь-то, на фоне окружающей тьмы, лицо девушки в лонгсливе «Принстон» видно во всех деталях: точеное худое личико модели, брови тревожно сошлись на переносице; она крепко держит руль. Начинает что-то говорить, наверное, торопит нас, но тут…

…окно слева покрывается трещинами, и голова девушки взрывается. На лобовое стекло летят кровь и ошметки мозгов.

Нина заваливается вправо, виснет на ремне безопасности. Губы замерли на середине слова, глаза пустые, в виске – багровый кратер. Напуганное невинное дитя внезапно и по чужой злой воле избавилось от страха и обрело покой…

«Если оказались под вражеским огнем, падайте на землю и ждите, пока не перестанут стрелять».

– Н-нет, нет!.. – кричит Стас.

Стас.

Опомнившись, хватаю парня за плечи и толкаю в сторону патрульной машины. Падаю на него, прижимая к тротуару, а в мостовой вокруг рождаются фонтанчики. В воздухе свистят пули. Окна патрульной машины лопаются, поливая нас дождем из стекла; стены стадиона плюют каменной крошкой и пылью.

Кругом хаос: крики, вопли, визг шин и гул клаксонов, и все это приглушено гулом крови в ушах.

Прижимая Стаса к земле, нашариваю пистолет у него на лодыжке. Адреналиновый туман вечный спутник боя и с ветеранами навсегда.

«Глок» намного легче армейской «Беретты». Рукоятка ухватистая, а еще, я слышал, он точен. И все же оружие – как автомобили, у которых вроде бы все одинаковое: фары, замок зажигания, «дворники», – однако к новой машине нужно привыкнуть. Трачу драгоценные секунды, приноравливаясь…

С юга к нам бегут трое. Вот они оказались в свете, падающем на тротуар из фургона. Впереди – накачанный детина, держит обеими руками пистолет.

Целясь в грудь, дважды стреляю. Качок падает. Других двоих я не вижу… где они?.. сколько у меня еще патронов?.. нападут ли с других сторон?.. сколько у меня патронов? десять?.. где другие двое?..

В крышу машины прилетают две пули – бум, бум. Верчу головой влево-вправо, пытаясь высмотреть врага в темноте. Снайпер пробует достать нас – тщетно; за машиной мы для него недосягаемы.

Зато мы открыты для тех, кто внизу.

Стас пытается встать.

– Бежим! Надо бежать…

– Не двигайся! – кричу, прижимая его к земле. – Побежим – убьют.

Стас замирает, я тоже. Нас коконом окутывает тьма. Со стадиона долетает шум, но это обычная неразбериха и недовольство; визжат шины, гудят сигналы… В патрульную машину больше не стреляют.

Как и по земле вокруг на нас.

Как и в стену стадиона.

Снайпер больше не палит. Потому что позволяет…

Оборачиваясь на четыре часа – еще один тип обходит фургон с водительской стороны. Держит пистолет на изготовку. Жму на спуск, еще раз, третий – он палит в ответ. Пули рикошетят от капота патрульного транспорта, но у меня в перестрелке преимущество: я в темноте, а противник на свету.

Осторожно выглядываю поверх капота; пульс – как ударные волны от взрывов. Стрелкао́ не видно, как не видно и третьего члена отряда.

Визг тормозов. Крики. Знакомые голоса. Знакомые слова…

– Секретная служба! Секретная служба!

Опускаю пистолет, меня окружают люди с автоматическим оружием наготове. Они целятся во все стороны. Меня в это время подхватывают. Пытаюсь предупредить своих: «Снайпер!», но я, скорее, сказал это мысленно. Вслух не могу. Под выкрики: «Ходу! ходу! ходу!» меня несут к ожидающей рядом машине. Кругом люди, обученные защищать мою жизнь ценой собственной.

Внезапно все озаряется, раздается гул. Включилось электричество, и мне в лицо словно бьет софит.

Слышу собственный голос: «Стас!» и: «Его прихватите!», а в следующий миг я лежу на полу салона. Опять кричат: «Ходу! ходу!» – и мы срываемся прочь по неровной дороге, точнее, по газону посреди улицы.

– Вас не задело? Вас не задело? – Меня лихорадочно ощупывает Алекс Тримбл.

– Нет, – отвечаю, но он не верит на слово, проверяет грудь и корпус, переворачивает набок и осматривает спину, шею, ноги.

– Не задело, – сообщает кому-то Алекс.

– Стас, – говорю я. – Тот… паренек…

– Мы забрали его, господин президент. Он в машине позади нас.

– Убитую девушку… тоже заберите.

Алекс со вздохом оглядывается на окно за спиной. Я постепенно прихожу в себя.

– Полиция разберется…

– Нет, Алекс, нет. Девушка… ее убили… заберите тело… чтобы… чтобы не пришлось врать полиции…

– Есть, сэр.

Алекс обращается к водителю, а я пытаюсь осознать, что произошло. Вижу отдельные точки, россыпь звезд в галактике, однако связать их не получается.

Жужжит телефон. Он на полу под сиденьем напротив. Наверное, Кэролайн. Кроме нее, больше некому.

– Подай… телефон, – прошу Алекса.

Подобрав сотовый, тот вкладывает его мне в дрожащую руку. Кэролайн прислала сообщение:

1.

В голове кавардак, не сразу получается вспомнить имя учительницы из первого класса. Зато помню ее саму: такая высокая, орлиный нос…

Надо вспомнить имя. Надо ответить. Если не выйдет…

Ричардс. Нет, Ричардсон. Миссис Ричардсон.

Роняю телефон. Меня колотит, я не то что ответить не могу, я даже сотовый в руках не удержал. Тогда просто диктую Алексу, что написать, и он послушно делает все за меня.

– Мне нужно… к Стасу, – говорю затем. – К парню… который был со мной.

– Мы все встретимся в Белом доме, господин президент, и там…

– Нет, – говорю. – Нет.

– Что – нет, сэр?

– В Белый дом… нельзя.


Глава 30

Без остановок мчим до шоссе, и там я велю Алексу съехать с дороги. Небеса наконец-то разверзлись, дождь хлещет по ветровому стеклу. «Дворники» мечутся из стороны в сторону, а безудержная дробь звучит в унисон с моим пульсом.

Алекс Тримбл орет на кого-то по телефону, не забывая поглядывать на меня, – проверяет, нет ли у меня шока. Шок? Мягко сказано. Как подумаю, что было, начинает трясти, и приходится напоминать себе, что я в бронированном внедорожнике и мне ничего не грозит.

«Пока не мертв, я жив». Я постоянно повторял это себе в плену, когда дни в камере без окон сливались с ночами, когда мне на лицо сквозь полотенце лили воду, когда травили псами, когда завязывали глаза и прижимали к голове пистолет.

Я не едва живой, я жив – и точка. Накатывает небывалая эйфория, наполняя меня силами; чувства обостряются. Я слышу запах кожаных сидений, ощущаю вкус желчи во рту, чувствую, как ползут по лицу капельки пота.

– Большего пока сказать не могу, – говорит в трубку Алекс, обращаясь к кому-то из департамента полиции, пользуется – или пытается воспользоваться – положением.

Дело непростое. Предстоит многое объяснить. Капитол-стрит сейчас, наверное, напоминает поле боя. Мостовую и стену стадиона изрешетили, как и патрульную машину, кругом – битое стекло. И еще трупы, по меньшей мере три: здоровяк, первым бежавший ко мне, другой член команды, попытавшийся зайти к нам из-за фургона, и Нина.

Хватаю Алекса за руку, она – толщиной со ствол дерева. Алекс оборачивается, продолжая говорить в трубку.

– Я перезвоню, – и нажимает «отбой».

– Сколько погибших? – спрашиваю, опасаясь худшего: пострадать от пуль снайпера или наземной команды могли невинные люди.

– Только девушка в фургоне, сэр.

– А нападавшие? Двое?

Алекс качает головой.

– Не видели, сэр. Их, наверное, забрали сообщники. Атака была хорошо скоординирована.

Это точно. Снайпер и как минимум одна наземная команда.

И все-таки я выжил.

– Мы забрали тело девушки, сэр. Полиции объяснили, что это операция Секретной службы по поимке фальшивомонетчиков.

Умно. Убедить полицию в том, что операция по поимке фальшивомонетчиков обернулась кровавой перестрелкой у бейсбольного стадиона, наверняка было непросто.

– Это лучше, чем рассказывать, как президент тайком выбрался на матч и кто-то попытался его убить.

– Я тоже так подумал, сэр, – невыразительно соглашается Алекс, сердясь и всем видом показывая: вот что бывает, когда президент отказывается от охраны!

– Вас спасло отключение света, – со вздохом говорит он, как бы прощая меня. – И беспорядок на стадионе. Там просто ад разверзся. Дождь льет как из ведра, наружу ломятся тридцать-сорок тысяч человек, а пока полиция пытается сообразить, что делать, почти все улики смывает.

Сегодня хаос нам на руку. Пресса, естественно, поднимет шумиху, но все происходило в кромешной тьме, а остальное заметет под ковер – как официальное расследование – Казначейство. Получится? Надеюсь.

– Вы все-таки следили за мной, – укоризненно ро-няю я.

Алекс пожимает плечами.

– Не совсем, сэр. Когда та девушка приходила в Белый дом, мы ее обыскали.

– Просканировали конверт.

– Как и положено.

Ясно. И на экране сканера увидели билет на сегодняшнюю игру. В моей голове царил такой сумбур, что я и не подумал об этом.

Алекс смотрит на меня, как бы говоря: теперь можете меня отчитать. Но как отчитать того, кто спас тебе жизнь?

– Спасибо, Алекс. Только больше не нарушай моих приказов.

Останавливаемся на какой-то парковке. В это время суток здесь пусто. Сквозь завесу дождя вторую машину почти не видно. Не видно вообще почти ничего.

– Пересадите Стаса ко мне, – велю я.

– Он – угроза, сэр.

– Нет, не угроза. – По крайней мере, не та, о которой думает Алекс.

– Откуда вы знаете, сэр? Его могли подослать, чтобы выманить вас на стадион…

– Будь целью я, давно убили бы. Стас мог и сам меня застрелить. А снайпер первым делом снял Нину. Второй мишенью был Стас.

– Моя работа, господин президент, предполагать, что мишенью были вы.

– Ладно. Если хочешь, надень на него наручники – разрешаю.

– Он уже в наручниках, сэр. И здорово… расстроен. – Подумав, Алекс добавляет: – Сэр, возможно, будет лучше, если я поеду в другой машине. Мне надо быть ближе к происходящему у стадиона. Полиция требует объяснений.

Только Алекс и сумеет разрядить обстановку. Он один знает, что говорить и о чем молчать.

– С вами поедет Джейкобсон, сэр.

– Ладно.

Алекс что-то говорит в микрофон в рукаве, потом открывает пассажирскую дверцу внедорожника – и в салон врывается сильный ветер, кидая в нас дождевыми каплями.

Алекса подменяет Джейкобсон – запрыгивает в салон мгновением позже. Он ниже Алекса, жилистый и с выражением непрошибаемой сосредоточенности на лице. Роняя капли воды с ветровки, садится рядом со мной.

– Господин президент, – произносит Джейкобсон совершенно сухим тоном, хотя сам напоминает взведенную пружину. В любой миг готов выскочить наружу.

Собственно, через секунду так он и поступает – чтобы принять эстафету от другого агента. Стас просовывает голову в салон и тут же, получив пинка, влетает внутрь. Джейкобсон с ним не церемонится. Стас падает на сиденье напротив меня. Руки у него скованны спереди, лицо облепили мокрые волосы.

– Сиди смирно и не рыпайся, понял? – резко предупреждает Джейкобсон. – Понял?

Стас дергается, натягивая ремень, которым его только что пристегнули.

– Он все понял, – говорю я.

Джейкобсон садится рядом со мной и подается вперед.

Лицо у Стаса мокрое. Плакал? Или это просто дождь? Он яростно сверкает глазами.

– Вы ее убили! Убили!

– Стас, – обращаюсь к нему обыденным тоном, чтобы успокоить, – зачем бы нам понадобилось ее убивать?

Он скалится, потом начинает реветь и всхлипывать. Прямо сцена из какого-нибудь фильма, где связанный пациент психушки мечется, стонет, сыплет проклятиями и кричит. Разве что боль Стаса – не игра и не плод воспаленного рассудка.

Разговаривать с ним пока что бессмысленно. Пусть придет в себя.

Машина трогается с места и возвращается на шоссе. Дорога нам предстоит дальняя.

Какое-то время едем молча. Стас бормочет что-то, перемежая английскую речь словами из родного языка, прерываясь на громкие всхлипы. Его душат слезы и боль.

В эти несколько минут я обдумываю произошедшее, пытаюсь разобраться. Задаюсь вопросами: почему я жив? почему первой убили девушку? кто заказчик?

Я не сразу замечаю, что в салоне наступила тишина. На меня в упор смотрит Стас, ждет, пока обращу на него внимание.

– И вы думаете… – голос у него надламывается, – что после этого я стану помогать?


Глава 31

Бах незаметно покидает здание через черный ход. Плащ застегнут под самое горло, за плечом сумка, лицо скрыто куполом зонта, по которому – кап-кап-кап – барабанит дождь. Она идет по улице, а по соседней Капитол-стрит к стадиону, ревя сиренами, несутся полицейские машины.

Ранко, первый наставник, рыжее пугало – сербский солдат, который, пожалев ее, пригрел под крылом (и в постели) после того, что его бойцы сделали с отцом Бах, – научил ее стрелять, а не уходить с позиции. Сербскому снайперу это было без надобности; ему не нужно было уходить с горы Требевич, с которой он вволю отстреливал и гражданских, и солдат, пока его армия питоном душила Сараево.

Нет, отступать она училась сама. Училась планировать пути отхода и двигаться незаметно, пока рыскала в поисках еды по мусоркам на базаре, стараясь не подорваться на мине, высматривая снайперов и засады, прислушиваясь, не свистят ли падающие с неба мины, а по ночам – к пьяным разговорам солдат, которые ни в грош не ставили честь маленьких боснийских девочек.

Порой, охотясь на улицах за хлебом, рисом или дровами, Бах успевала сбежать от военных, а порой – нет.

– У нас два лишних билета, – произносит в наушнике мужской голос.

Два билета – двое раненых.

– Домой отнести сможете? – спрашивает Бах.

– Нет времени, – отвечают. Значит, раны тяжелые.

Наемники должны были уже догадаться: единственный выход – точка эвакуации. Просто запаниковали, не могут сосредоточиться. Возможно, их сбила с толку так не вовремя подоспевшая Секретная служба. А может, затемнение – к которому она, кстати, была готова и переключила прицел в режим ночного видения. Хотя, нельзя не признать, ход впечатляющий. Наземные команды он застал врасплох.

Бах вынимает наушник и кладет его в правый карман тренчкота. Затем достает из левого другой и, вставив его, говорит в микрофон:

– Игра не окончена. Они отправились на север.


Глава 32

– Это… ваши люди, – говорит Стас, бурно дыша; глаза опухли и покраснели. Похож на мальчишку. Да он и есть мальчишка.

– Мои люди не стреляли в твою подругу, – говорю ему, стараясь успокоить его, вразумить. – В нас ведь тоже стреляли. Если б не мои люди, мы сейчас тут не сидели бы, целые и невредимые.

Стас все плачет. Не знаю, кем приходилась ему Нина, но сразу видно, что плачет он не только из страха. Она явно была очень дорога ему.

Я соболезную его потере, но времени горевать нет. Надо помнить об основной цели: от меня зависит три сотни миллионов жизней. Сейчас главное – как-то обратить эмоции Стаса на пользу себе.

Все может резко усложниться. Если Нина в Овальном кабинете говорила правду, то у нее и Стаса были две половинки сведений, два разных куска головоломки. И вот она погибла. Если я потеряю еще и Стаса – если он закроется, уйдет в себя, – то не видать мне вообще ничего.

Водитель, агент Дэвис, сосредоточенно следит за дорогой – непогода разыгралась не на шутку. Агент на переднем пассажирском сиденье, Онтиверос, берет с приборной панели микрофон рации и что-то тихо произносит в него. Джейкобсон, сидящий со мной в задней части салона, прижимает пальцем микрофон в ухе – напряженно слушает сообщение от Алекса Тримбла.

– Господин президент, – говорит затем Джейкобсон, – мы отогнали фургон, на котором приехала девушка. И тело, и машину убрали с места происшествия. Остались только изрешеченная мостовая и расстрелянная полицейская машина. Ну, и еще, – добавляет он, – толпа взбешенных копов.

Наклоняюсь к нему и очень тихо говорю:

– Стерегите тело девушки и фургон. Придумали, как не отдавать труп?

Агент быстро кивает:

– Придумаем, сэр.

– Пусть остается у Секретной службы.

– Ясно, сэр.

– А теперь дай мне ключи от наручников Стаса.

– Сэр? – резко выпрямляется Джейкобсон.

Второй раз не повторяю – президент не обязан. Я молча смотрю в глаза агенту.

Джейкобсон – как и я в свое время – служил в военном спецназе, однако на этом сходство между нами заканчивается. Он постоянно на взводе, но не потому, что того требуют дисциплина или долг, – просто не умеет жить иначе. Он из тех, кто по утрам падает с кровати на пол и с ходу выполняет сотню отжиманий. Солдат в ожидании войны, герой, которому не терпится в пекло.

Наконец Джейкобсон отдает мне ключ.

– Господин президент, может, лучше я?

– Нет.

Показываю Стасу ключ – так вытягивают перед собой раскрытую ладонь, приближаясь к раненому зверю. Мы вместе пережили сильный стресс, но Стас по-прежнему загадка для меня. Я знаю только, что он ушел от «Сынов джихада». Почему – неизвестно. Неизвестно, и что ему нужно. Ясно, что работает он не задаром. Задаром не работает никто.

Придвигаюсь к нему. Слышу запах мокрой одежды, пота и тела. Наклоняюсь и вставляю ключ в наручники.

– Стас, – говорю ему на ухо, – она была дорога тебе…

– Я ее любил.

– Я знаю, каково это – потерять любимого человека. Когда умерла моя жена, мне пришлось двигаться дальше, без остановок. Именно это предстоит нам с тобой сейчас. Время погоревать будет, но позже. Ты ведь не просто так ко мне обратился. Причина, наверное, очень важная, иначе ты не стал бы так рисковать. Ты доверял мне прежде, доверься и сейчас.

– Я доверился – и вот Нина мертва, – шепчет он в ответ.

– Если не поможешь мне, то поможешь ее убийцам.

Парень шумно дышит, а я сажусь обратно на сиденье, покачивая наручниками на пальце.

Джейкобсон вытягивает для меня ремень безопасности, но пристегиваюсь я уже сам. Да эти ребята во всем меня опекают!

Стас, потирая запястья, смотрит на меня уже без ненависти. В его глазах читается нечто иное: любопытство. Удивление. Он понимает: то, что я сказал, – логично. Мы оба были на волосок от гибели, я мог бы бросить его в камеру, допросить и даже убить, а вместо этого уговариваю открыться.

– Куда мы едем?

– В укромное место, – отвечаю; машина тем временем возвращается на шоссе, ведущее на мост через реку Потомак, по пути в Вирджинию. – Туда, где мы будем в безопасности.

– В безопасности, – отвернувшись, повторяет Стас.

– А это что? – резко произносит Дэвис, водитель. – На два часа, велодорожка…

– Какого…

Не успевает Онтиверос договорить, как прямо в середину лобового стекла что-то ударяет с оглушительным всплеском. Окно чернеет. Машина тормозит, вихляя задом. Справа нас накрывает огнем: пули – дун-дун-дун – впиваются в бок нашего «Субурбана».


Глава 33

Под неумолимыми порывами ветра струи дождя бьют наискось, и Бах наклоняет зонт в сторону. Идти приходится медленней, чем хотелось бы.

Так же лило в день, когда впервые явились солдаты.

Она помнит, как барабанили капли по крыше. Как темно было в доме, потому что электричество во всем районе несколько недель как отрубили. Помнит тепло очага в гостиной. Порыв холодного ветра, когда распахнулась передняя дверь. Она еще успела подумать, что это все ветер. Потом раздались крики солдат, выстрелы; на кухне зазвенела, разбиваясь, посуда; отец возмущался, когда его тащили на улицу. Больше Бах его не слышала.

Наконец она у склада, проходит внутрь через черный ход. Ставит зонтик, не закрывая, на бетонный пол ручкой кверху. Из передней части склада, где лежат раненые, доносится ругань: люди кричат друг на друга на непонятном языке.

Впрочем, панику в голосе она узнао́ет всегда.

Бах намеренно громко щелкает каблуками, чтобы ее услышали. Она не хочет выдавать своего присутствия – от старых привычек так просто не избавишься, вдруг ее ждет засада? – но и пугать группу вооруженных до зубов мужчин тоже не дело.

Наемники, заслышав эхо, оборачиваются. Двое из девяти машинально хватаются за оружие.

– Он ушел, – докладывает лидер группы, лысый, который так и не снял бледно-синюю рубашку и черные брюки.

Люди расступаются перед Бах, давая дорогу к раненым. Те сидят на полу, прислоненные к ящикам. Один из них – бодибилдер, которого Бах сразу невзлюбила; он морщится от боли и стонет. Рубашку с него срезали, к груди справа приложили самодельную повязку. Пуля, похоже, прошла навылет. Второй тоже без рубашки, дышит тяжело, в глазах жизни нет. Он бледен, к левой части его груди прижимают пропитанную кровью тряпку.

– Где медицинская помощь? – спрашивает еще один наемник.

Не Бах набирала команду. Если учесть, сколько заплатил ей заказчик, можно было бы предположить, что он не поскупится отрядить в помощь самых лучших наемников.

Из кармана плаща она достает пистолет с глушителем и всаживает пулю в висок качку, затем – его раненому товарищу.

Теперь у нее семеро самых лучших помощников.

Они молчат, пораженные расправой, за оружием не тянутся.

Бах по очереди заглядывает в глаза каждому, задавая немой вопрос: мол, ведь мы понимаем друг друга? Удивляться нечему: тот, которого ранили в грудь, все равно умер бы. Второй, если не подхватил инфекцию, вытянул бы, но из ресурса он превратился в обузу.

Последним в глаза Бах смотрит лидеру команды, лысому.

– Избавишься от тел.

Тот кивает.

– Знаете, куда переместиться? – спрашивает Бах.

Лысый снова кивает.

Она приближается к нему.

– Еще вопросы будут?

Лысый выразительно мотает головой.


Глава 34

– Мы под огнем. Повторяю: мы под огнем…

Внедорожник на мокрой дороге кидает из стороны в сторону. Мы в задней части салона пристегнуты, но мотает нас, как шарики в гигантском электрическом бильярде. Мы с Джейкобсоном постоянно бьемся друг о друга.

Ударом сзади нас раскручивает, машина идет юзом, и тут нас таранят справа. Все кругом вертится, все кричат, пули молотят о броню «Субурбана», и неясно, где право, а где лево, где юг, а где север…

Наконец наша машина врезается задней частью в бетонный барьер, и мы замираем лицом к встречному движению. Автоматные очереди теперь грохочут слева; какие-то пули отскакивают, какие-то застревают в бронированном стекле и стали.

– Обеспечьте нам выход! – кричит Джейкобсон. Задача номер один – найти путь отступления и эвакуировать президента.

– Стас, – шепотом зову я. Паренек повис на ремне безопасности; он в сознании и невредим, просто оглушен. Пытается прийти в себя и отдышаться.

В голове сама собой проносится мысль: отсюда виден Белый дом. В шести кварталах от нас два десятка агентов и команда спецназа.

Палят теперь не только в нас: подоспела машина прикрытия, и в неизвестных стреляют Алекс Тримбл и его люди.

– Ходу! Ходу! – отработанно командует Джейкобсон. Он все еще пристегнут, но приготовил свой автомат.

Наконец Дэвис, ориентируясь на камеру заднего вида, врубает заднюю передачу. Шины сцепились с мокрым покрытием, и мы уносимся прочь. Сцена перестрелки пропадает из виду – скрытая новой машиной, крупнее наших «Субурбанов».

Прямо на нас со скоростью, вдвое превышающей нашу, летит грузовик.

Мы так и пятимся раком. Дэвис выжимает из машины все, что возможно, но куда нам справиться с грузовиком, надвигающимся спереди… Сквозь лобовое стекло видна только решетка чужого радиатора, и я готовлюсь к удару.

Дэвис, ухватившись за руль, выворачивает его на сто восемьдесят градусов. Зад машины снова кидает вправо, а меня – на Джейкобсона. Мы подставили под удар бок.

Раздается грохот, из меня вышибает весь дух; перед глазами вспыхивают звезды, по телу прокатывается ударная волна. Онтиверос, словно кукла, отлетает на Дэвиса. Заднюю часть «Субурбана» выгибает под углом шестьдесят градусов. Машины сцепились: решетка грузовика увязла в жалобно скрежещущей броне внедорожника. В салон врывается порыв горячего влажного воздуха.

Джейкобсон как-то умудрился опустить стекло, просовывает свой «МП-5» и расстреливает кабину грузовика. Сцепившиеся машины останавливаются. Пока Джейкобсон безжалостно палит по противнику, прибывает подкрепление. Алекс и его группа расстреливают грузовик из открытых окон своего внедорожника.

«Надо выводить Стаса».

– Стас, – зову я, отстегивая ремень.

– Не двигайтесь, господин президент! – кричит Джейкобсон, и в тот же миг из-под капота нашей машины вырывается шар рыжего пламени.

Бледный от ужаса, Стас отстегивает ремень, а я, распахнув дверцу слева, хватаю его за руку.

– Пригнись! – кричу ему. Огибаем «Субурбан» сзади, прячась от стрелков в кабине грузовика, под проливным дождем бежим к машине Алекса. При этом стараясь не попадать на линию атаки… если в кабине, конечно, кто-то уцелел под беспощадным огнем Джейкобсона.

– Господин президент, в машину! – кричит, завидев нас, с середины моста Алекс. Он и еще два агента вылезли из своего внедорожника и обстреливают из автоматов грузовик.

Мы со Стасом устремляемся к ним. Там, на дороге, уже образовался затор: автомобили стоят в беспорядке.

– Забирайся назад! – кричу Стасу; дождь заливает мне лицо. Сажусь на место водителя, врубаю скорость и топлю педаль газа в пол.

Задняя часть машины «Субурбана» искорежена, но сам автомобиль еще на ходу. Бросать своих не хочется, это претит боевой выучке. Однако я безоружен, и толку от меня никакого. К тому же я спасаю самый ценный наш актив – Стаса.

Когда позади гремит второй взрыв, мы уже уносимся прочь в сторону Вирджинии; вопросов стало больше, а ответа ни одного.

Но, пока не умерли, мы живы.


Глава 35

Дрожащими руками цепляюсь за руль. Сердце бешено колотится в груди. Всматриваюсь в изъязвленное пулями лобовое стекло, «дворники» остервенело мечутся из стороны в сторону.

По лицу катит пот, в груди полыхает пожар. Сейчас бы снизить температуру в салоне, но я не смею оторвать глаза от дороги, боюсь остановиться или даже притормозить, только посматриваю в зеркало заднего вида – проверяю, не гонятся ли за нами. Слышно, как скребет о покрышку металл – задняя часть внедорожника серьезно пострадала. Далеко мы на нем не уедем.

– Стас, – зову я. – Стас! – Удивляюсь гневу и отчаянию в собственном голосе.

Мой загадочный попутчик сидит на заднем сиденье; он в ступоре и не соображает. Смотрит прямо перед собой, слегка приоткрыв рот, и вздрагивает, когда сверкают молнии.

– Стас, гибнут люди. Немедленно выкладывай мне свои тайны, черт возьми!

А ведь я даже не знаю, можно ли ему верить. С тех пор, как мы встретились на стадионе, где он намекал на конец света, мы только и делаем, что пытаемся выжить. Друг он или враг?

Ясно одно – Стас важен. Он – ниточка, ведущая куда-то, иначе не заварилась бы такая каша. И чем отчаянней нас пытаются остановить, тем выше его ценность.

– Стас! – кричу я. – Парень, очнись уже!

В кармане жужжит сотовый. Пытаюсь достать его правой рукой, пока абонента не перекинуло на голосовую почту.

– Вы целы, господин президент, – с явным облегчением произносит Кэролайн Брок. – Это ведь вы были на мосту?

Она все знает, разумеется. Было бы странно, если б новости о чем-то таком сразу же не достигли Белого дома, который стоит меньше чем в миле от места происшествия. Там молниеносно примут меры на случай террористической атаки, нападения на столицу.

– Блокируйте Белый дом, Кэрри, – отвечаю, не сбавляя хода; в залитом водой ветровом стекле встречные головные огни – как размытые пятна света. – В точности как…

– Уже заблокирован, сэр.

– Эвакуируйте…

– Вице-президент в безопасности, в зале оперативных совещаний, сэр.

Перевожу дыхание. Боже, как хорошо, что в ненастье у меня есть тихая гавань – Кэролайн. Она предугадывает и выполняет все мои решения.

Рассказываю как можно спокойнее и короче, стараясь не вдаваться в лишние детали, про свое участие в заварушках у стадиона и на мосту.

– Вы под защитой Секретной службы, сэр?

– Сейчас нет. Мы со Стасом одни.

– Так его Стасом зовут? А девушка…

– Она мертва.

– Как так вышло?

– У стадиона. Ее застрелили. Мы со Стасом вырвались. Слушай, Кэрри, я еду к Голубому дому. Прости, другого выхода нет.

– Да, да, сэр, конечно.

– И еще, мне нужно немедленно поговорить с Гринфилд.

– Ее номер забит в память вашего сотового. Или вас с ней соединить?

Да, точно. Кэролайн занесла номер Лиз Гринфилд в телефонную книгу.

– Ясно. До связи.

– Господин президент! Вы меня слышите? – трещит по рации голос Алекса.

Бросив телефон на сиденье, хватаю с приборной панели микрофон и жму кнопку сбоку.

– Алекс, все хорошо. Еду по шоссе. Говори. – Отпускаю кнопку.

– Мы их нейтрализовали, сэр. Четверо убитых на дороге. Грузовик взорвался. Сколько трупов внутри – пока не знаю, но выживших точно нет.

– Машина была заминирована?

– Никак нет, сэр. Это не смертники, иначе мы не выжили бы. Мы попали в бензобак, и топливо загорелось; взрывчатки в самой машине не было. Гражданские не пострадали.

Наконец хоть что-то становится ясно: это не радикалы, не религиозные фанатики. Не ИГИЛ, не «Аль-Каида» и ни одна из их похожих на метастазы ветвей. Наемники.

Вздохнув, задаю вопрос, ответ на который боюсь услышать:

– Как наши, Алекс?

– Мы потеряли Дэвиса и Онтивероса, сэр.

Бью кулаком по рулю, и машину уводит в сторону. Тут же пытаюсь выровнять ее. Напоминаю себе, что даже на миг нельзя забывать о главном. Иначе получится, что эти люди отдали жизнь впустую.

– Соболезную, Алекс, – говорю в рацию. – Мне очень жаль.

– Спасибо, сэр, – деловым тоном отвечает он. – Господин президент, здесь сейчас настоящая свалка: пожарные, полиция округов Колумбия и Арлингтон… Все пытаются выяснить, какого черта произошло и кто тут главный.

Ну да, конечно. Взрыв на мосту, соединяющем Вашингтон и Вирджинию, – кошмар в плане юрисдикции. Дьявольская путаница.

– Дай им сразу понять, что главный – ты. Скажи пока просто, что это федеральное расследование.

– Есть, сэр. Постарайтесь держаться шоссе. Мы отследим вас по GPS и отправим поддержку, прикроем со всех сторон. Пока не вернем вас в Белый дом, безопаснее места вам не найти.

– В Белый дом я не вернусь, Алекс. И конвой мне не нужен. Пришли одну машину. Одну.

– Сэр, обстоятельства изменились. У противника разведка, технологии, люди и оружие. Они знали, где вас поджидать.

– Не факт, – говорю. – Они могли расставить ловушки в нескольких местах. Наверняка ждали нас и на пути в Белый дом, и на южном направлении. Черт, да они, может, и надеялись, что мы пересечем Потомак.

– В том-то и дело, господин президент, что ничего нам точно не известно…

– Пришли одну машину, Алекс. Это приказ.

Дав отбой, подхватываю с пассажирского сиденья телефон. Нахожу в списке контактов «Лиз ФБР» и жму «соединить».

– Здравствуйте, господин президент, – приветствует меня исполняющая обязанности директора ФБР Элизабет Гринфилд. – Вы знаете о взрыве на мосту?

– Лиз, давно ты здесь у руля?

– Десять дней, сэр.

– Так вот, госпожа директор, – говорю я, – пора играть по-взрослому.


Глава 36

– Следующий дом по улице, сэр, – направляет меня голос Джейкобсона по рации, как будто я сам еще не понял, куда мне нужно.

Я с облегчением – сумел-таки дотянуть – останавливаюсь у тротуара. Машины Секретной службы – настоящие танки.

Сзади останавливается автомобиль Джейкобсона. Он догнал меня на шоссе и направлял, ориентируясь по GPS. В Голубом доме я бывал много раз, но никогда не обращал внимание на маршрут.

Ставлю на нейтралку и глушу мотор. Как я и ожидал, меня сразу же накрывает: адреналин выветривается, и в теле рождается дрожь – организм отходит после жуткого стресса. До этой минуты я думал лишь о том, как увезти себя и Стаса подальше от опасности. Работа еще не закончена – на самом деле, впереди самое сложное, – но я беру короткую паузу. Стараюсь дышать глубоко и ровно, убеждаю себя, что смерть нам больше не грозит, прогоняю кипящие во мне страх и гнев.

– Смотри не расклейся, – шепчу себе дрожащим голосом. – Опустишь руки ты, опустят и другие.

Подбегает Джейкобсон и открывает дверь, помогает мне выбраться. На лице у агента порезы и грязь, однако в целом он не пострадал.

На улице меня слегка ведет. Ох и не понравилось бы это доктору Лейн…

– С тобой все хорошо? – спрашиваю у Джейкобсона.

– Со мной? Да нормально. Вы-то как, сэр?

– Отлично. Ты меня спас.

– Это Дэвис спас вам жизнь, сэр.

И правда. Тот маневр уклонения, крутой разворот… Дэвис поставил наш «Субурбан» перпендикулярно грузовику и принял основной удар на себя, чтобы не пострадали мы, в задней части салона. Отличный прием в исполнении вышколенного агента. Да и Джейкобсон не подкачал – не успели наши сцепившиеся машины остановиться, как он высадил магазин автомата по кабине грузовика. Без такого прикрытия нам со Стасом было бы не убежать.

Заслуженных признаний за ежедневный труд, за то, что они спасают меня, рискуют жизнью, агенты Секретной службы не получают. Вот если какой-нибудь агент, которого содержат за счет налогоплательщиков, совершит что-нибудь глупое, это запомнят все. А в девяноста девяти случаях из ста, когда они выполняют свою работу безупречно, об этом не говорят.

– У Дэвиса вроде остались жена и маленький сын? – спрашиваю. Знай я, что агенты Секретной службы станут вести меня сегодня, я поступил бы так же, как поступаю всегда, отправляясь в горячие точки планеты: Пакистан, Бангладеш или Афганистан – туда, где агенты наиболее уязвимы. Приказал бы не допускать к участию в операции тех, у кого есть маленькие дети.

– Это наша работа, – отвечает Джейкобсон.

Ага, расскажешь это его жене и ребенку…

– А Онтиверос?

– Сэр… – Агент сдержанно качает головой.

Он прав. Этим я займусь позднее: позабочусь о семье Дэвиса и близких Онтивероса, если таковые у него остались. Клянусь. Сегодня, сейчас – не до того.

«Скорбеть о потерях будете потом, после боя, – говорил нам сержант Мелтон. – А в бою – сражайтесь».

Стас, выбравшись из салона, останавливается в луже. Ноги у него тоже подкашиваются. Дождь тем временем прекратился, и в воздухе над темной жилоо́й улицей витает запах влажной земли. Мать-природа словно бы говорит: вы прорвались, продолжайте со свежими силами. Надеюсь, так оно и есть, хотя у тела ощущения совершенно иные.

Стас смотрит на меня потерянным щенком. Он в незнакомом месте, без партнерши, при нем ничего своего, кроме разве что телефона.

Перед нами – викторианский дом из оштукатуренного кирпича; аккуратная лужайка, подъездная дорожка, ведущая к гаражу на две машины, и фонарь, освещающий крыльцо. Штукатурка окрашена в нежно-голубой цвет, за что этот дом и получил свое название – Голубой.

Стас и Джейкобсон идут за мной по дорожке.

Не успеваем мы дойти до двери, как она открывается. Муж Кэролайн Брок ждал нас.


Глава 37

Грег Мортон, муж Кэролайн Брок, выходит на крыльцо в рубашке, синих джинсах и сандалиях.

– Извини, что нагрянули, Морти, – говорю я.

– Да что вы, что вы, входите!

В этом году Морти с Кэролайн отметили пятнадцатую годовщину свадьбы – отправились на длинный уикенд на Мартас-Винъярд. Морти пятьдесят два года. Пять лет назад великолепная карьера суперуспешного судебного адвоката завершилась инфарктом прямо во время слушаний в округе Кайова. Его младшему сыну Джеймсу тогда еще года не исполнилось, вот Морти и решил, что хочет увидеть, как растут дети; да и заработанные деньги надо успеть хоть немного потратить. Поэтому он, что называется, повесил боксерские перчатки на гвоздь и сейчас снимает документальные короткометражки и сидит с двумя детьми.

Морти окидывает взглядом меня и мою разномастную команду. Я и забыл, что моя внешность порядком изменилась; перед Морти предстал подозрительный бородатый тип, промокший насквозь. Стас и до дождя-то выглядел бродяга бродягой. Разве что Джейкобсон одет по-человечески.

– Смотрю, угодили вы в историю, – произносит Морти баритоном, в свое время покорившим немало сердец присяжных. – Которую мне, конечно, не расскажете.

Проходим в дом. В конце фойе винтовая лестница, а на ее ступеньках сидят двое детей – они смотрят на нас во все глаза в промежутки между балясинами. Шестилетний Джеймс – в пижаме «Бэтмен», волосы торчком; десятилетняя Дженнифер – вылитая мать. Мой визит для них не нов, хотя обычно я не напоминаю кота, которого за хвост вытащили из мусорного бака.

– Будь у меня хоть капля власти над миньонами, – говорит Морти, – они лежали бы в кроватях.

– У вас борода рыжая, – Дженнифер морщит нос. – Вы не похожи на президента.

– Грант носил бороду, а у Кулиджа были рыжие волосы.

– У кого? – спрашивает Джеймс.

– Это президенты, гений! – толкает его сестра. – Только жили давно. Когда папа с мамой были еще маленькие.

– Ох ты, и сколько же мне, по-твоему, лет?[26] – произносит Морти.

– Пятьдесят два, – отвечает Дженнифер. – С нами ты стареешь преждевременно.

– Что правда, то правда. – Морти оборачивается ко мне: – Кэрри упомянула кабинет в подвале, господин президент. Вы туда пройдете?

– Было бы здорово.

– Дорогу знаете. Принесу вам полотенца. А дети отправятся спать, так, дети?

– Ну-у-у-у…

– Хорош гудеть. По кроватям!

Кэролайн устроила в подвале современный кабинет, с защищенными линиями связи, чтобы работать по ночам из дома.

Джейкобсон выходит вперед, спускается по лестнице, осматривается и подает мне знак: большие пальцы вверх.

Мы со Стасом спускаемся. В подвале уютно, как и всюду в доме у Кэролайн: большая игровая, в ней – кресла-мешки, но есть и стол, обычное кресло и диван. На стене висит телевизор; чуть в стороне – винный погребок, домашний кинотеатр с экраном для проектора и глубокими мягкими сиденьями; в коридоре – полноценная ванная, спальня, а в дальнем углу – кабинет Кэролайн. Рабочее место состоит из стола в форме подковы, заставленного компьютерами, пробковой доски на стене, нескольких картотечных шкафов и плоскоэкранного телевизора с большой диагональю.

– Вот, народ, держите. – Морти раздает полотенца. – Вы готовы говорить с Кэрри, господин президент? Нажмите вот здесь, – указывает он на мышку у компьютера.

– Секундочку. Будет, куда пристроить моего друга? – спрашиваю, имея в виду Стаса. Я не стал знакомить его с Морти, а тот не стал интересоваться. Понимает, что к чему.

– В зону отдыха. Самое просторное место у лестницы.

– Отлично. Я с ним, – вызывается Джейкобсон.

Вдвоем со Стасом они уходят, а Морти кивает мне:

– Кэрри предупредила, что вам понадобится смена одежды.

– Было бы замечательно. – Сумка с одеждой на субботу осталась в машине на парковке при стадионе.

– Сейчас принесу. А пока располагайтесь. Буду за вас молиться, господин президент.

Я вопросительно смотрю на Морти. Странная фраза. Конечно, мой визит инкогнито стал для него сюрпризом, однако Кэролайн не делится с ним засекреченной информацией.

Морти подается ближе ко мне.

– Я знаю Кэрри восемнадцать лет, – объясняет он, – и выборы в Конгресс она проиграла при мне. Я видел, как она вела себя после выкидыша, и когда я чуть сам не умер от инфаркта, и когда Дженни потерялась в торговом центре, а мы ее два часа найти не могли. Я видел Кэрри загнанной в угол, озабоченной, встревоженной… Но до сегодняшнего вечера ни разу не видел ее в таком ужасе.

В ответ я молчу. Нельзя ничего говорить, и Морти это знает.

Он только протягивает мне руку.

– Что бы там ни было, я ставлю на вас двоих.

Пожимаю ему руку:

– Но все равно молись.


Глава 38

Закрываюсь в звуконепроницаемом кабинете Кэролайн и сажусь за стол. Стоит тронуть мышку, и компьютер включается: экран из черного становится серым, потом возникает изображение; монитор разделен на две половинки.

– Здравствуйте, господин президент, – говорит мне из Белого дома Кэролайн Брок.

– Здравствуйте, господин президент, – произносит со второй половины экрана Элизабет Гринфилд. Пост она заняла десять дней назад, сразу после смерти предшественника: тот скончался на рабочем месте от аневризмы. Назначить ее на эту должность рекомендовал я. Лиз по всем статьям идеальный выбор: бывший агент, федеральный прокурор, глава криминального отдела при Верховном суде; заслужила всеобщее уважение как человек прямой и не состоящий ни в одной партии.

Единственный компромат на нее, который я, к слову, компроматом-то не считаю, это то, что больше десяти лет назад она участвовала в акции против вторжения в Ирак. Некоторые ястребы в Сенате сочли, что Лиз недостает патриотизма, забыв, похоже, что мирный протест – одна из самых восхитительных его форм.

А еще они сказали, что я просто захотел стать первым президентом, назначившим на пост главы ФБР афроамериканку.

– Что там на мосту, – спрашиваю я, – и в «Нэйшнлз парке»?

– По происшествию на стадионе известно очень и очень мало. Отключение электричества стерло записи, а дождь смыл почти все следы на месте перестрелки. Если нападавшие и оставили какие-то свидетельства своего существования, то на их поиски может уйти несколько дней. Хотя мы вряд ли вообще что-то обнаружим.

– А снайпер?

– Снайпер. Секретная служба забрала машину, но пули ушли в мостовую и стену стадиона, поэтому мы не в состоянии точно вычислить угол. Однако, судя по тому, что нам известно, снайпер сидел на крыше «Кэмден Саут Капитол», жилого здания напротив стадиона. На месте мы, конечно же, никого не застали. И ничего не нашли. Снайпер хорошо замел следы. К тому же шел дождь.

– Верно.

– Господин президент, если нападавшие были в том здании, мы выясним, кто они такие. Они все спланировали заранее, а значит, им потребовались доступ внутрь и наверняка украденная форменная одежда. Есть камеры внутреннего наблюдения, система распознавания лиц… способов уйма. Беда в том, что, по вашим словам, времени нет.

– Практически нет.

– Сэр, мы работаем на предельной скорости, однако я не могу обещать ответы в течение часов.

– Работайте. Что с девушкой? – спрашиваю я, имея в виду партнершу Стаса.

– Так, Нина… Секретная служба только что доставила и машину, и тело. Через несколько минут у нас будут отпечатки пальцев и ДНК – прогоним их по базе. Машину отследим.

– Хорошо.

– Что на мосту? – спрашивает Кэролайн.

– Работа не завершена, – отвечает Лиз. – Огонь потушили. На пешеходной дорожке обнаружены четыре трупа, сейчас их пробивают по базе. С теми, кто в грузовике, будет сложнее, но мы работаем. Впрочем, кто бы ни нанял этих людей, господин президент, он наверняка все подчистил. И работал через посредников. В конце концов мы, может, и отследим его, только не… Я хочу сказать…

– Не за считаные часы? Я понимаю, и все же… Причем старайтесь делать все как можно тише.

– То есть мне ничего не говорить министру Гэберу?

Лиз еще не совсем освоилась на месте и не спешит фамильярничать с другими членами аппарата национальной безопасности, включая того же Сэма Гэбера из Министерства внутренней безопасности.

– Можете рассказать, что вы пытаетесь пробить наемников, он бы все равно на это рассчитывал. Об успехах докладывайте исключительно мне и Кэролайн. Если спросит Сэм – или еще кто-нибудь, – отвечайте: «Пока ничего». Ясно?

– Позволите говорить прямо, господин президент?

– От вас я иного и не жду, Лиз. – В подчиненных я больше всего ценю стремление указывать на ошибки, спорить со мной, иначе мое мышление притупится. Когда кругом подхалимы и лизоблюды, крах неизбежен.

– Сэр, почему не работать открыто? Чтобы знали все? Когда едины, мы действуем эффективнее. Уж этому-то трагедия Одиннадцатого сентября нас научила.

Я смотрю на половинку экрана с Кэролайн – глава моей администрации молча пожимает плечами. Соглашается, что в этот секрет исполняющего обязанности директора ФБР посвятить можно.

– «Темные века», Лиз. Кроме меня, во всем мире это кодовое название известно лишь восьмерым. По моему приказу, его нигде не записывали. По моему же приказу, его нигде – вне нашего круга – не произносили. Так?

– Так точно, сэр.

– О «Темных веках» не знает даже команда специалистов, которая пытается обнаружить и нейтрализовать вирус, даже Группа реагирования на прямые угрозы, так?

– Все верно, сэр. О нем знаем только мы – восемь посвященных – и вы.

– Так вот, один из вас слил информацию «Сынам джихада».

Лиз молча переваривает услышанное.

– А значит, – продолжаю я, – предатель не просто слил кодовое название.

– Да, сэр.

– Четыре дня назад, в понедельник, – говорю я, – одна девушка в Париже нашептала его на ухо моей дочери, чтобы та передала все мне. Эта девушка, Нина, и погибла у стадиона от пули снайпера.

– Господи…

– Она подошла к моей дочери и велела ей назвать мне пароль «Темные века» и передать, что мое время на исходе и что она встретится со мной в пятницу вечером.

Смысл сказанного начинает доходить до Лиз.

– Господин президент… Я – одна из восьми посвященных. Как вы решите, можно ли мне доверять?

Молодец.

– Еще десять дней назад, до того, как я назначил тебя исполняющим обязанности директора ФБР, тебя не было в числе посвященных. А заговор созрел не сразу, не за ночь родился.

– То есть у меня, – делает вывод Лиз, – на предательство просто не хватило бы времени?

– Да, сроки исключают вас из списка подозреваемых. В нем остаются шестеро, Лиз. Шестеро потенциальных Бенедиктов Арнольдов[27].

– Вы не думали, что один из них мог проболтаться супругу или кому-то из друзей, а тот взял и продал информацию врагу? Хотя, строго говоря, приказ о секретности нарушен, все же…

– Такой вариант я тоже учитывал, однако предатель выдал не только пароль. Он – прямой участник заговора, на который ни у кого из друзей или супругов предателя не хватило бы ресурсов и полномочий. Это уровень правительственного чиновника.

– Значит, один из шести наших.

– Один из шести наших, – подтверждаю я. – И ты понимаешь, Лиз, что ты – единственный, кому мы с Кэролайн можем полностью доверять.


Глава 39

Заканчиваю разговор с исполняющим обязанности директора ФБР Гринфилд, и Кэролайн сообщает, что на линии следующий человек.

На второй половине экрана возникают небольшие помехи, которые через секунду сменяются изображением мужчины: бычья шея и убийственно серьезная мина, ухоженная бородка и лысый череп. Под глазами мешки – возраст ни при чем, просто тяжелая неделя выдалась.

– Господин президент, – произносит он. Его английский безупречен, акцент практически незаметен.

Рад видеть, Давид.

– И я рад видеть вас, господин президент. Причем не из вежливости – учитывая события последних нескольких часов.

Верно замечено.

– Девушка погибла, Давид. Ты уже в курсе?

– Мы предполагали.

– Зато парень со мной. Назвался Стасом.

– Он так представился? Стас?

– Да. Он не соврал. Ты его засек?

Получив от Нины билет на игру «Нэйшнлз», я позвонил Давиду и сказал, на каком месте буду сидеть. Ему пришлось поднапрячься, но его люди достали билеты на игру и расположились так, чтобы сфотографировать Стаса, а потом прогнать портрет через программу распознавания лиц.

– Есть приличная картинка. Мы считаем, что человек, сидевший рядом с вами на трибуне, – Аугустас Козленко. Родился в тысяча девятьсот девяносто шестом году, в городе Славянске Донецкой области, что на востоке Украины.

– Донецкая область? Занятно…

– И мы так подумали. Его мать – литовка, отец – украинец, рабочий на машиностроительном заводе. О политических пристрастиях сведений нет, в движениях не участвует.

– А что сам Стас?

– Уехал с Украины еще школьником, в средних классах. Гений математики, вундеркинд. По стипендии учился в турецком интернате. Предположительно там и познакомился с Сулиманом Чиндоруком. До того нигде не светился, не сделал и не сказал ничего заметного.

– Тем не менее, судя по твоим словам, он кадр ценный. Состоял в «Сынах джихада».

– Так и есть, господин президент, только о последнем я не спешил бы говорить в прошедшем времени.

Как и я. Ни в чем, что касается Стаса, я не уверен. Чего он хочет и зачем это делает, не знаю. Зато он хотя бы назвался настоящим именем. Однако если Стас и вправду так умен, как мы думаем, то наверняка предвидел заранее, что его личность установят. На самом деле пареньку следует радоваться – ведь, кроме того, что он состоял в «Сынах джихада», предъявить ему нечего.

– Он сказал, что разошелся с СД.

– Именно, что сказал. Вы наверняка не исключаете возможность, что Стас до сих пор с ними? Действует по их поручению?

Пожимаю плечами:

– Да, конечно, вот только… предан ли он им? Он ведь мог убить меня на стадионе.

– Верно.

– За ним тоже охотятся.

– Или вас хотят в этом убедить, господин президент.

– Знаешь, Давид, если это инсценировка, то она чертовски хороша. Не знаю, много ли твоим людям удалось разглядеть у стен стадиона, однако на мосту они вряд ли что-либо видели. Игрой там и не пахло. Нас в любой момент могли убить.

– Я в ваших словах не сомневаюсь, господин президент. Просто хочу, чтобы вы не исключали и другие версии. Сужу по опыту: такие люди – блестящие тактики. Приходится постоянно пересматривать свое положение и мысли.

Неплохое напоминание.

– Что у вас слышно?

Давид не спешит, тщательно подбирая слова.

– Говорят, будто бы Америку поставили на колени. Пророчат судный день. Конец времен. Мы, впрочем, такое каждый день слышим в среде джихадистов: мол, грядет день великого шайтана, совсем скоро грядет, но…

– Что – но?

– Ни разу прежде не называли конкретных сроков. А сейчас мы слышим, что все случится завтра. Так и говорят: в субботу.

Вздыхаю. До субботы осталось меньше двух часов.

– Кто за этим стоит, Давид?

– Точно не скажу, господин президент. Сулиман Чиндорук, как вы знаете, не отчитывается ни перед какими официальными властями, а подозреваемых много. Можно даже сказать, обычных подозреваемых: ИГИЛ, Северная Корея, Китай, моя собственная страна и даже ваша… Поговаривают, будто кризис создан искусственно, в пропагандистских целях, дабы оправдать военное возмездие.

– К чему ты больше склоняешься? – спрашиваю, хотя, в принципе, и сам уже знаю ответ. Распространение слухов, передача секретных данных так, чтобы их перехватила вражеская разведка. Контршпионаж в самом своем коварном проявлении, тончайшие методы работы. На всем этом – печать одной страны.

Давид Гуральник, руководитель Ведомства разведки и специальных задач, «Моссада», делает глубокий вдох. Словно бы подчеркивая драматичность момента, экран ненадолго подергивается вуалью помех.

– Вероятнее всего, за его спиной Россия, – говорит наконец Давид.


Глава 40

Закончив разговор с руководителем «Моссада», собираюсь с мыслями. Предстоит встреча со Стасом, и обыграть все можно по-разному; нет только времени на утонченность.

Давид говорил про субботу. До нее – полтора часа.

Встаю с кресла и уже поворачиваюсь к двери, как вдруг меня накрывает волной головокружения, будто кто-то раскрутил стрелку моего внутреннего компаса. Хватаюсь за край стола и выравниваю дыхание. Тянусь в карман за таблетками. Где они?!

В кармане их нет, а запас остался в сумке, в машине на парковке при стадионе.

– Проклятье. – Набираю номер Кэролайн на телефоне. – Кэрри, мне нужны стероиды. В Белом доме их нет, а пузырек я потерял. Звони доктору Лейн. Может, у нее зава…

– Я все сделаю, господин президент.

– Отлично.

Нажав «отбой», я покидаю звуконепроницаемый кабинет. Осторожно иду по коридору к зоне отдыха под лестницей. Стас сидит на диване: по виду, так обычный неопрятный подросток, отдыхающий у телевизора.

Вот только он не подросток, и совсем не обычный.

По кабельному каналу идут новости: рассказывают о покушении на короля Саудовской Аравии Саада ибн Сауда и растущих беспорядках в Гондурасе.

– Стас, – говорю я. – Вставай.

Он поднимается и оборачивается ко мне.

– Кто на нас напал? – спрашиваю.

Убрав с лица патлы, парень пожимает плечами:

– Не знаю.

– Не прикидывайся дурачком. Начнем с того, кто послал тебя. Ты говоришь, что больше не общаешься с Сулиманом Чиндоруком и «Сынами джихада».

– Верно. Больше не общаюсь.

– Тогда кто тебя подослал?

– Нас никто не подсылал. Мы пришли по собственной воле.

– Зачем?

– Разве не ясно?

Хватаю одной рукой его за грудки.

– Стас, сегодня погибло много людей, включая девушку, которая была тебе дорога, и двух агентов Секретной службы, которые были небезразличны мне и у которых остались жены и маленькие дети. Так что лучше колись…

– Мы пришли остановить это! – Он вырывается.

– Остановить «Темные века»? Зачем?

Покачав головой, Стас издает горький смешок:

– Имеете в виду, какая мне выгода? Что я… получу?

– Да. Сразу ты не захотел говорить, так говори сейчас. Что пареньку из Донецка нужно от Соединенных Штатов?

Стас удивленно вздрагивает. Впрочем, удивляется несильно и недолго.

– Быстро же вы…

– За кого ты: за русских или украинцев? По последним данным, в Донецке и тех, и других полно.

– Неужели? И когда вы последний раз считали, господин президент? – Он меняется в лице, закипает. – Когда это было вам выгодно, правда? Вот, – он тычет в меня пальцем, – вот разница между нами. Мне от вас ничего не нужно. Мне главное… главное, чтобы не пропала страна с многомиллионным населением. Разве этого мало?

Вот так просто? Стас с партнершей всего лишь бескорыстно хотели поступить правильно? В наше время в такое не сразу поверишь. Или вообще не поверишь… Я уже и не знаю, во что верить.

– Но ведь это вы создали «Темные века», – напоминаю.

Стас мотает головой.

– Мы с Ниной и Сули. Вдохновила нас Нина, это она разжигала в нас пламя. На мне были код и запуск.

– Нина? Значит, ее и вправду звали так?

– Да.

– Они создали вирус, а ты проник в наши системы.

– Более или менее так.

– И ты способен остановить вирус?

Стас пожимает плечами:

– Не знаю.

– Что? – Хватаю его за плечо, как будто, если его встряхнуть, он даст иной ответ. – Ты же сказал, что способен. Ты так говорил.

– Говорил. – Он кивает, глядя на меня влажными глазами. – Пока Нина была жива.

Отпустив его, я отхожу к стене и бью в нее кулаком. Всегда так: шаг вперед, два назад.

Делаю глубокий вдох. Слова Стаса имеют смысл: «звездой» была Нина, поэтому снайпер и снял ее первой. Чисто практически, первым следовало убить Стаса – ведь он был подвижной мишенью, а Нина сидела на месте. Но, видно, заказчик оценил ее выше.

– Я помогу чем смогу, – обещает Стас.

– Ладно. Кто же напал на нас? – повторяю вопрос.

– Господин президент, «Сыны джихада» не исповедуют… демократию. Такими сведениями Сули не стал бы со мной делиться. Сказать могу только две вещи. Первое: он, похоже, знает, что я и Нина порвали с ним, и как-то проследил за нами до США.

– Похоже.

– И второе, – продолжает Стас. – Возможности Сули ограничены. Пока дело касается компьютеров, он – сущий кошмар и может причинить серьезный ущерб, сами прекрасно знаете. Однако у него в распоряжении нет обученных наемников.

Я упираюсь рукой в стену.

– А значит…

– …он работает с кем-то еще, – заканчивает за меня Стас. – С неким государством, которое стремится поставить США на колени.

– И которое купило человека в моем ближайшем окружении, – добавляю я.


Глава 41

– Ладно, Стас, следующий вопрос, – говорю. – Чего хочет Сулиман? Он ведь добивается чего-то. Он или те, кто с ним работает. Что им нужно?

Стас наклоняет голову набок.

– Почему вы об этом заговорили?

– Почему? Ну а зачем иначе им было демонстрировать нам вирус заранее? – Я выпрастываю руку в сторону. – Стас, две недели назад этот вирус внезапно проявился в системах Пентагона. Потом так же неожиданно исчез. Ты сам говорил об этом еще на стадионе. – Щелкаю пальцами. – Был, и нет.

– Как призрак.

– Да, как призрак, то же сказали и мои эксперты. Призрак. Без предупреждения, обойдя все наши шедевральные файрволлы, он разнесся по системам Минобороны, а потом без следа пропал. Так все и началось. Мы назвали его «Темные века» и сформировали оперативную группу. Наши лучшие спецы по кибертехнологиям работают круглыми сутками, пытаясь вычислить вирус и остановить, но безуспешно.

Стас кивает:

– И это приводит вас в ужас.

– Еще бы.

– Вирус незамеченным проник в ваши системы, а затем просто бесследно скрылся. Вы понимаете, что он может вернуться, а может, и вовсе не пропадал. И вы не представляете, что он в состоянии сотворить с вашими системами.

– Да, ты прав, – соглашаюсь. – Только презентацию нам устроили не просто так. Если б злоумышленники хотели обрушить наши системы, они бы их обрушили. Без предупреждения. Предупреждают в тех случаях, когда чего-то хотят требовать.

– Программы-вымогатели, – произносит Стас. – Я понял, к чему вы клоните. И после предупреждения вы ждали, что кто-то потребует некий выкуп.

– Верно.

– А, так вот почему… вот зачем вы звонили Сули, – Стас кивает. – Выяснить, чего он хочет.

– Да. Он пытался привлечь внимание, и я дал понять, что ему это удалось. Я хотел выслушать его требования, не спрашивая о них напрямую, не намекая, что, мол, Соединенные Штаты поддадутся на шантаж.

– А он взял и ничего не потребовал.

– Вот именно. Он говорил уклончиво, словно… словно сказать ему было нечего. Словно и не ждал звонка. О, мою страну обругать он не забыл, но шли банальности, а… требований не было. Он не взял на себя ответственность за вирусную атаку. Оставалось запугать его: я предупредил, что если вирус как-то навредит нашей стране, то я обрушу на Сулимана все силы, какие смогу собрать.

– Должно быть, странная получилось… беседа.

– Так и есть. Мои техники не сомневались, что вирусная атака – дело рук «Сынов джихада» и что у нас не сбой в системах, что они именно атакованы. Почему же никто не требовал выкуп? Зачем тратить столько сил на запуск вируса – и после ничего не требовать?

Стас кивает:

– А потом появилась Нина. И вы решили, что ее послали как раз с требованиями.

– Ты прав. Появились вы с Ниной. И что? – В отчаянии я вскидываю руки. – Где, черт подери, требования?

Стас делает глубокий вдох.

– Не будет никаких требований.

– Не будет… но почему? Тогда зачем предупреждать?

– Господин президент, вирус подсылали не «Сыны джихада», – отвечает Стас. – Не подсылали и те, кто, возможно, нанял их.

Я молча смотрю на Стаса, и до меня постепенно доходит.

– Его внедрил ты.

– Да, мы с Ниной, – подтверждает Стас. – Заставили вас активировать протоколы ликвидации последствий, чтобы потом вы приняли нас всерьез. Сулиман вообще не в курсе. Предупреждать о вирусной атаке он стал бы в последнюю очередь.

Пытаюсь осмыслить услышанное: две недели назад Стас и Нина послали нам предупреждение, а потом, через неделю с небольшим, Нина отыскала в Париже Лилли и нашептала ей волшебные слова.

Они хотели предупредить меня. Помочь.

Сулиман Чиндорук и иностранный агент, его наниматель, не хотели заранее раскрывать свои карты.

Они не собираются ничего требовать. Не заставляют нас изменить внешнеполитический курс. Не просят освободить узников. Деньги им не нужны.

Они вообще не станут меня шантажировать.

Они хотят просто запустить вирус.

И уничтожить нас.


Глава 42

– Сколько у нас времени? – спрашиваю я у Стаса. – Когда вирус начнет действовать?

– В субботу. Точнее не знаю.

То же мне передал руководитель «Моссада».

– Тогда нам пора, прямо сейчас, – говорю, спеша на выход и хватая Стаса за руку.

– Куда?

– Расскажу по…

Я оборачиваюсь слишком резко – и чувствую. Теряю равновесие, потом что-то бьет меня в ребра, – я упал на подлокотник дивана. Потолок мелькает перед глазами, вращается… Шаг вперед… Нет, что-то не так, опоры нет, все перекошено…

– Господин президент! – Джейкобсон подхватил меня, не дав упасть носом в пол.

– Доктор Лейн, – шепчу я и тянусь к карману.

Стены пляшут.

– Звони… Кэролайн, – кое-как произношу я. Достаю телефон, но руку ведет, и Джейкобсон не сразу забирает у меня аппарат. – Она в курсе… что делать…

– Миссис Брок! – кричит в трубку Джейкобсон. Распоряжения переданы, приказы получены; слова отдаются слабеньким эхо. Джейкобсон говорит не своим голосом, будто на поле боя.

«Только не сейчас. Сейчас нельзя».

– С ним все будет хорошо?

– Долго?

«В субботу по нашему времени. Суббота начинается совсем скоро».

Грибовидное облако. Поля и леса сгорают в пламени. Где наш лидер? Где президент?

– Не… сейчас…

– Пусть она поторопится!

Господин президент, мы не в состоянии ответить. Наши системы вышли из строя, господин президент.

Что нам делать, господин президент?

Что вы предпримете, господин президент?

– Лежите, сэр. Помощь скоро будет.

«Я не готов. Нет, Рейчел, я пока не готов уйти к тебе».

Суббота по нашему времени.

– Да где же врач, черт побери?

И яркий свет.


Америка, суббота


Глава 43

Вице-президент Кэтрин Брандт просыпается. Звук, что выдернул ее из тумана сна, раздается вновь: в дверь стучат.

Дверь приоткрывается. В проеме возникает лицо Питера Эвиана, главы аппарата вице-президента.

– Простите, что разбудил, госпожа вице-президент.

Брандт не сразу вспоминает, где находится: она в подвале, спит одна, хотя «одна» в данном случае понятие относительное. Снаружи ее охраняют агенты.

С прикроватной тумбочки Кэтрин берет сотовый и смотрит на время. 1.03.

– Да, Питер, проходи, – говорит она спокойно. «Будь всегда наготове», – напоминает себе Кэтрин каждый день, потому что все может произойти в любое время дня или ночи, неожиданно. Пуля. Аневризма. Сердечный приступ. Такова жизнь вице-президента.

Кэтрин садится в кровати, и Питер – как обычно, в костюме и галстуке – подносит ей свой смартфон, на экране которого открыта страница со статьей онлайн-издания.

Заголовок гласит: «Президент пропал».

Источник в Белом доме, говорится в статье, подтвердил, что президента нет в резиденции. Более того, никто не знает, где он. Все теряются в догадках, у всех лишь домыслы – от логичных до нелепых и вовсе несуразных: случился рецидив болезни, и президент при смерти; президент покинул город, чтобы подготовиться к слушанию; собрал ближайших помощников и готовит речь перед уходом в отставку; бежит, получив грязные деньги от Сулимана Чиндорука.

Прошлой ночью, после взрыва на мосту и стрельбы у стадиона, Белый дом заявил: «Президент и вице-президент эвакуированы». Больше ничего сказано не было – просто сообщили всем, что их лидеры в безопасности, не уточняя, где именно.

Зато в статье говорится, что собственная администрация не знает, где он.

Не знает этого и Кэтрин Брандт.

– Мне нужна Кэролайн Брок, – говорит она.


Глава 44

Вице-президент замечает, что со вчерашнего дня Кэролайн Брок даже не переоделась. Она не спала; о том же говорят и воспаленные глаза.

Судя по всему, неутомимая глава администрации президента с работы даже не уходила.

Они сидят за противоположными концами стола в конференц-зале командного центра, прямо под Белым домом. Вице-президент предпочла бы встречу у себя в кабинете, в Западном крыле, но вчера ее эвакуировали в подземелье – следуя протоколу сохранения правительства. И пока что не стоит создавать лишние сложности.

– Где Алекс Тримбл? – спрашивает она.

– Он недоступен, госпожа вице-президент.

Кэтрин прищуривается. Такой взгляд – не устают напоминать ей помощники – пугает всех, неизменно сообщая, что вице-президент недовольна ответом.

– И все? Просто недоступен?

– Да, мэм.

У вице-президента закипает кровь в жилах. Она второй по важности человек в стране, и все относятся к ней соответственно – по крайней мере, официально. И хотя Джона Данкана она презирает – за то, что обскакал ее на выборах, украв по праву принадлежавшее ей место, и теперь приходится, стиснув зубы, играть вторую скрипку, – нельзя не признать: президент отдал ей обещанную должность, выполнив свою часть сделки.

Все же и Кэтрин, и Кэролайн знают, что главная сейчас в этой комнате Кэролайн.

– Где президент? – спрашивает Кэтрин.

Кэролайн – дипломат до мозга костей – разводит руками. Брандт невольно, пусть и через обиду, уважает главу президентской администрации: та брала за жабры членов Конгресса, следила, чтобы соблюдались графики, у нее вся администрация Западного крыла ходила по струнке – и все во имя интересов президента. Еще когда она сама заседала в Конгрессе, до того досадного инцидента со скрытым микрофоном, ее прочили в спикеры, а то и в кандидаты на пост президента. Высокая культура речи, всегда начеку, смекалистая, верная убеждениям, привлекательная, но и не королева красоты – грань, которой женщинам в политике постоянно приходится держаться, – Кэролайн слыла одной из лучших.

– Я спрашиваю, где президент, Кэролайн.

– Не могу ответить, госпожа вице-президент.

– Не можете или не хотите? – Вице-президент взмахивает рукой. – Вы знаете, где он? Это-то сказать можете?

– Я знаю, где он, мэм.

– Он… – Брандт качает головой. – Он цел? Ему ничего не угрожает?

Кэролайн чуть склоняет голову набок.

– С ним агенты Секретной службы, если вы о…

– Господи ты боже мой, Кэролайн, вы можете ответить прямо?

Их взгляды на мгновение пересекаются. Кэролайн Брок так просто не запугать. Ее верность президенту не знает границ, и если придется, она за него пулю примет.

– Я не уполномочена сообщать, где он.

– Это президент так сказал? Запретил говорить мне, где он?

– Само собой, мэм, он не имел в виду конкретно вас.

– Но и не исключал.

– Я не могу рассказать о том, о чем вы просите, госпожа вице-президент.

Хватив ладонью по столу, Кэтрин Брандт резко встает.

– С каких пор, – спрашивает она, – президент от нас скрывается?

Кэролайн тоже встает, и снова две женщины смотрят друг другу в глаза. Брандт не ждет капитуляции, и Кэролайн ее не разочаровывает. Большинство присмирело бы под ее взглядом, смущенные молчанием, но Брандт вполне уверена, что Брок, если надо будет, и до утра глаз не отведет.

– Что-нибудь еще, госпожа вице-президент? – В голосе Кэролайн – спокойствие и деловой тон, которые только сильнее злят Кэтрин.

– Почему заблокировали Белый дом?

– Из-за актов насилия прошлой ночью. Для предосто…

– Нет, актом насилия было вмешательство ФБР и Секретной службы. Расследование фальсификаций, значит? Так, по крайней мере, заявили общественности.

Глава администрации не говорит и не двигается. Легенда с самого начала показалась Кэтрин Брандт притянутой за уши.

– Те акты насилия требовали максимум короткой эвакуации, – продолжает она. – На несколько минут, на час, пока все не выяснится. Но я торчу здесь уже всю ночь. Мне тут так и оставаться?

– Да, мэм, еще какое-то время.

Брандт обходит стол и останавливается возле Кэролайн.

– Тогда не говорите, что все из-за вчерашних актов насилия в столице. Скажите, почему мы тут на самом деле? Почему активировали протокол сохранения правительства? Почему президент так опасается за свою жизнь?

Кэролайн некоторое время недоуменно моргает, но в целом остается невозмутимой.

– Мэм, я следую прямому приказу президента: это он распорядился эвакуировать нас и инициировать протокол сохранения правительства. Не мое дело оспаривать этот приказ. Не мое дело спрашивать, почему. И не… – Она отворачивается, сильно поджав губы.

– Не ваше дело вообще – вы это хотели сказать, Кэролайн?

– Да, мэм, – отвечает Брок, обернувшись и глядя Кэтрин в глаза. – Именно это я и хотела сказать.

Вице-президент кивает, постепенно закипая.

– Дело в импичменте? – спрашивает она, удивляясь собственному же вопросу.

– Нет, мэм.

– Вопрос национальной безопасности?

Кэролайн молчит, стараясь даже не шевелиться.

– Дело в «Темных веках»?

Она вздрагивает, но не отвечает, не хочет.

– Что ж, миссис Брок, – говорит Кэтрин, – может, я и не президент…

Но все же…

– …но остаюсь вице-президентом. От вас я приказов не принимаю, а приказа об эвакуации от президента не получала. Он знает, как со мной связаться, мой номер у него есть. Пусть звонит и объясняет, какого дьявола творится, в любое время.

Сказав это, она направляется к двери.

– Вы куда? – спрашивает Кэролайн уже другим, сильным и не таким почтительным тоном.

– А куда я, по-вашему, могу пойти? У меня весь день расписан. Скоро «Встреча с прессой»[28], и первым делом, я уверена, они спросят: где президент?

А до того – куда более интересная встреча, которую она назначила еще накануне вечером – когда ей позвонили.

– Вы не покинете зала совещаний.

Вице-президент замирает на пороге. Оборачивается к главе администрации, которая осмелилась заговорить с ней тоном, каким никто не обращался к ней с самых выборов – да и задолго до них, собственно, тоже.

– Прошу прощения?

– Вы меня прекрасно слышали. – В голосе главы администрации не осталось и намека на почтение. – Вы нужны президенту здесь, в зале оперативных совещаний.

– А ты прекрасно слышала меня, неудачница и шестерка! Приказы я принимаю только от президента. И пока он не свяжется со мной, я буду у себя в кабинете, в Западном крыле.

С этими словами она выходит в коридор, где сидит, уткнувшись в телефон, глава ее аппарата Питер Эвиан.

– Что происходит? – спрашивает он, подняв взгляд и срываясь следом за Кэтрин.

– Могу сказать, чего не происходит, – отвечает та. – Я с этим кораблем на дно не иду.


Глава 45

Затишье перед бурей.

Затишье даже не для него, а для его людей, небольшой команды компьютерных гениев. Последний день они наслаждались земными благами. Ласкали женщин, которые в обычной жизни на них и не взглянули бы, прямо из горлао́ пили шампанское, предназначенное для сильных мира сего, уплетали икру, паштеты, омаров и филе-миньон.

Сейчас все спят и до полудня точно не проснутся. Впрочем, сегодня они и не понадобятся.

Их работа выполнена.

Сулиман Чиндорук сидит на террасе пентхауса. Разламывая круассан, он подставляет лицо лучам рассветного солнца. Рядом на столике разложены смартфоны, стоят ноутбуки и чашки кофе.

«Наслаждайся тихим утром, – напоминает себе Сули. – Когда в это же время завтра солнце поднимется над Шпрее, мира не станет».

Завтракать не тянет. Он сам уже утратил мир в душео́, и кусок в горло не лезет. В животе плещется кислота.

Взяв ноутбук, Чиндорук обновляет страничку браузера и прокручивает ленту новостей.

Главная тема дня: неудавшееся покушение на жизнь саудовского короля Саада ибн Сауда, вслед за которым по стране прокатилась волна арестов и задержаний. Новостные службы и всезнайки эксперты предполагают, что причины недовольства королем – его продемократические реформы, либерализация прав женщин, жесткая позиция по отношению к Ирану и участие Саудовской Аравии в йеменской гражданской войне.

Еще горячие новости: вчерашние события в Вашингтоне, перестрелка и взрыв на мосту, стрельба у бейсбольного стадиона и блокировка Белого дома. Это не теракт, сообщили федеральные чиновники. Нет, все это – часть операции по борьбе с фальшивомонетчиками, которую проводит ФБР совместно с Казначейством.

А отключение электроэнергии на стадионе, вслед за которым немедленно началась стрельба, – совпадение? Да, говорят федеральные чиновники. Просто случайное стечение обстоятельств: через мгновение или два после того, как на людном стадионе и у всех в радиусе четверти мили отрубилось электричество, федеральные агенты и фальшивомонетчики озарили огнем Капитол-стрит, словно реконструируя знаменитую перестрелку у кораля «О-Кей»[29].

Президенту Данкану следует знать, что эта выдумка скоро лопнет по швам, но ему, скорей всего, неважно. Он пытается выиграть время.

Жужжит один из телефонов. Это предоплаченный аппарат, а текстовое сообщение, прежде чем прийти на него, обошло весь мир через анонимные прокси-серверы в десятке разных стран. Если кто-то попытается отследить его, получит адрес в случайной точке мира – от Сиднея до Найроби или Монтевидео, а то и вовсе в Уругвае.

В сообщении сказано:

Следуем графику?

Сули фыркает. Знали бы они об истинном графике!

Чиндорук пишет ответ:

Альфа мертва?

Альфа – это Нина.

Ни в одном из новостных сообщений, где говорилось бы о стрельбе у стадиона, перестрелке и взрыве на мосту между столицей Америки и Вирджинией, о мертвой девушке – ни слова.

Он нажимает «отправить» и ждет, пока сообщение окружным путем достигнет адресата.

Боль от предательства Нины жжет. Но ее смерь – потеря. Прежде Сули не сознавал, как сильно привязан к Нине. Бунтарский ум. Сильное и гибкое тело. Неуемный аппетит к новым открытиям – как в мире компьютерных войн, так и в постели. Они часами, днями, неделями работали вместе, соревновались, делились идеями, выдвигали и отметали гипотезы, пробовали и ошибались, засиживались у ноутбука, размышляли вслух за бокалом вина или голыми в кровати.

А потом Нина охладела к нему как к мужчине. Это Сули пережил бы, он все равно не собирался проживать жизнь с одной женщиной. Он лишь не мог понять, как Нина могла связаться со Стасом, этим патлатым «троллем»[30]

Хватит, говорит он себе, потирая глаза. Какая теперь разница?

Приходит ответ:

Сообщают: Альфа мертва.

Строго говоря, это не подтверждение, однако на большее рассчитывать не приходится. Сули заверили в профессионализме и компетенции команды, отправленной на миссию в Америку. Приходится верить.

Тогда он пишет:

Если Альфа мертва, значит, графику следуем.

Ответ приходит так быстро, что возникает чувство, будто его отправили одновременно с его сообщением:

Бета жив и задержан.

Бета – Стас. Значит, патлатый «тролль» выжил и попал в руки американцам.

Сули невольно улыбается.

Приходит еще сообщение, да так быстро, что становится ясно: заказчики нервничают.

Учитывая это, мы следуем графику?

Сули тоже не тянет с ответом:

Да. Всё по плану.

Они думают, будто знают, когда активируется вирус. Как бы не так…

Пока и сам Сули не в курсе. Всё полностью в руках Стаса.

Даже если он о том и не догадывается.


Глава 46

– …надо его разбудить.

– Придет время – проснется.

– Жена велела привести его в чувство.

Высоко надо мной – водная гладь. На ряби волн играют солнечные блики.

Поднимаюсь к ней, загребая руками и толкаясь ногами.

В легкие врывается воздух. Свет такой яркий, что режет глаза…

Я часто моргаю и щурюсь. Наконец в глазах проясняется.

Стас сидит на диване, закован в наручники по рукам и ногам. Взгляд у него тяжелый и мрачный.

Время как будто остановилось, и меня несет по течению. Стас напряженно щурится и что-то бормочет.

Кто ты, Аугустас Козленко? Можно ли тебе верить?

Выбора нет. Придется все поставить на тебя.

Стас слегка, почти незаметно поворачивает руку, но смотрит не на «браслеты», а на часы.

Часы.

– Который час… день?.. – Пытаюсь встать, однако меня останавливает боль в шее и спине. От руки за спину тянется трубка капельницы.

– Очнулся, очнулся! – кричит Морти, муж Кэролайн.

– Господин президент, не волнуйтесь. – Доктор Лейн кладет руку мне на плечо и наклоняется, заслонив собой свет. – Мы сделали вам переливание тромбоцитарной массы. Сейчас без пятнадцати четыре, утро субботы. Вы потеряли сознание на четыре с небольшим часа.

– Нам надо… – Снова пытаюсь встать. Подо мной что-то мягкое. Вроде подушка.

Доктор Лейн давит мне на плечи, заставляя улечься.

– Не так быстро. Знаете, где вы?

Пытаюсь прийти в себя. Да, я временно выбыл из строя, но где я и с чем имею дело, – помню.

– Мне надо идти, доктор. Время не ждет. Уберите капельницу.

– Ну-ну, не спешите.

– Уберите капельницу, или я сам сниму ее. Морти. – Муж Кэролайн прикладывает телефон к уху. – Это Кэрри звонит?

– Стойте! – Улыбка сходит с лица доктора Лейн. – На минуту забудьте про Морти, хоть раз выслушайте меня.

– Минута, – вздохнув, говорю я. – Время пошло.

– Руководитель администрации объяснила, что вам здесь оставаться нельзя, что вам надо куда-то идти. Остановить я вас не в силах, но могу пойти с вами.

– Нет. И речи быть не может.

Доктор Лейн играет желваками.

– Капельница, – говорит она, – прихватите ее с собой. Завершите переливание. Ваш агент, агент…

– Джейкобсон, – подсказывает тот.

– Да. Он говорит, что на службе в «Морских котиках» прошел курс первой медицинской помощи и умеет работать с ранами. Когда препарат закончится, он вынет иглу.

– Отлично, – говорю я, подаваясь вперед. Чувство, будто меня раз шесть-восемь ударили ногой по голове.

Доктор снова заставляет меня лечь.

– Моя минута еще не вышла. – Она наклоняется ко мне. – Следующие сорок восемь часов вам нельзя вставать. Знаю, что вы не послушаетесь, но хотя бы максимально сократите физическую активность. Сидите, не стойте. Ходите, не бегайте.

– Понимаю. – Выпростав правую руку, шевелю пальцами. – Морти, дай мне Кэролайн.

– Да, сэр.

Морти вкладывает телефон мне в руку, и я подношу трубку к уху.

– Кэрри, все случится сегодня. Оповести команду. Я формально подтверждаю, что мы переходим ко второй фазе.

Чтобы приготовиться к тому, что нас ждет, сказать требовалось лишь это. Если б нам грозила «обычная катастрофа», из тех, к которым мы готовились после 1959-го[31], я бы сослался на уровни боеготовности – либо для военных систем по всему миру, либо для отдельных частей. Сейчас все иначе: мы столкнулись с кризисом, о котором в пятидесятых и помыслить не могли. Предстоит задействовать совсем не те механизмы, что при обычном ядерном ударе. Кэрри точно знает, что такое вторая фаза: мы уже две недели как в первой.

В трубке слышно только дыхание Кэрри.

– Господин президент, – произносит она наконец, – похоже, что все уже началось.

Пока я выслушиваю ее, проходят самые быстрые – и самые долгие – две минуты в моей жизни.

– Алекс, – зову я. – Забудь про машину. Доставь нас к специальному борту ВВС.


Глава 47

Джейкобсон за рулем. Алекс сидит рядом со мной в задней части салона внедорожника; между нами подвешен пакет с препаратом. Стас – напротив.

У меня на коленях ноутбук, на экране – видео, спутниковая трансляция. Я вижу городской квартал, лос-анджелесскую промзону. Большую часть территории занимает одно большое здание, утыканное дымовыми трубами. Некий завод.

Темно. Часы в углу экрана показывает 02.07. Это было часа два назад.

Сквозь крышу и окна прорываются шары оранжевого пламени. Половина завода обваливается. Целый квартал исчезает в облаке черно-рыжего дыма.

Ставлю видео на паузу и навожу курсор на свернутое окошко в углу экрана.

По щелчку мыши оно раскрывается до полного размера. Окошко разделено на три части, и в середине – Кэролайн, она в Белом доме. Слева – Элизабет Гринфилд. Справа – Сэм Гэбер, министр внутренней безопасности.

Я надел наушники и подключил их к ноутбуку, так что слова моих собеседников слышны только мне.

– Ладно, я все видел, – говорю. – Начинайте с самого начала.

Голос у меня сиплый, в голове из-за препарата – туман, как с похмелья. Пытаюсь стряхнуть его и сосредоточиться.

– Господин президент, – обращается ко мне Гэбер. – Взрыв произошел около двух часов назад. Мощность взрыва невероятная. С пожаром еще борются.

– Расскажите о компании.

– Это подрядчик Министерства обороны, сэр. Один из самых крупных. У них множество объектов по всему округу Лос-Анджелес.

– Они чем-то выделяются?

– Конкретно на этом заводе производили разведывательные самолеты.

В чем тут связь? Подрядчик Минобороны… Самолеты разведки…

– Жертвы?

– По предварительным оценкам, погибших десятки, не сотни. Взрыв произошел посреди ночи, так что на территории завода находилась в основном только охрана.

– Причина? – Я стараюсь свести свое участие в беседе к минимуму.

– Определенно газ, сэр. Отнюдь не обязательно диверсия. Взрыв газа – обычное дело.

Поднимаю взгляд на Стаса – тот, моргнув, отворачивается.

– Вы ведь не просто так сообщили мне об этом инциденте.

– Верно, сэр. Компания связалась с Министерством обороны. Их техники настаивают, что нечто изменило настройки в скорости откачивания и работы клапанов. Возникла перегрузка соединений и швов газопровода. Причем саботаж совершен не вручную. На таких предприятиях охрана строже, чем в правительственных учреждениях.

– Удаленно.

– Есть такое подозрение, но определенно ничего сказать нельзя.

Спорю, я знаю, кто на такое способен. Украдкой бросаю взгляд на Стаса: тот, не подозревая, что я слежу за ним, поглядывает на часы.

– Догадки?

– Очевидных нет, – говорит Сэм. – Делом занимается КЭРКПСУ.

То есть команда экстренного реагирования на кибер-атаки, которым подвергаются промышленные системы управления.

– Сэр, в две тысячи одиннадцатом и две тысячи двенадцатом китайцы пытались внедриться в наши газотранспортные системы. Может, сейчас им удалось? Если они раздобыли реквизиты пользователя системы, то в самой системе могут творить что угодно.

Значит, китайцы? Не исключено.

– Думаю, вопрос номер один – это допускаем ли мы…

Смотрю на Стаса – тот глядит в окно.

Кэролайн подхватывает:

– …Не «Темные века» ли это? – Поняла, что в присутствии Стаса я не хочу болтать лишнего. Как всегда, она читает мои мысли и заканчивает их за меня.

Я задал вопрос, потому что хочу знать. А еще потому, что хочу услышать ответ министра внутренней безопасности. Сэм – из круга посвященных. Про вирус информацию слила не Кэролайн, не Лиз Гринфилд. То есть двоих из восьми подозреваемых я уже исключил.

Сэм Гэбер – из оставшихся шести.

Шумно выдохнув, он недоверчиво качает головой.

– Господин президент, миссис Брок небезосновательно полагает, что сегодня – тот самый день.

– Правильно.

– Она не называет источник таких сведений.

– Правильно, – повторяю.

Подождав немного, Сэм сознает, что большего ему не скажут. Склоняет голову набок – и все, больше никак не реагирует.

– Что ж, ладно, сэр, если дело обстоит так, то признаю: выбор времени подозрителен. И все же не могу не заметить, что выглядит все иначе. «Темные века» – это вредоносная программа, вирус, который мы обнаружили.

Строго говоря, не мы его обнаружили. Нам его продемонстрировали – Стас с Ниной. Правда, Сэм этого не знает. Он даже про Стаса не знает.

Или знает?

– Диверсия на заводе больше похожа на хакерскую атаку вроде адресного фишинга, – продолжает Сэм. – Надо только получить доступ к реквизитам сотрудника фирмы: прислать зараженный имейл, чтобы человек открыл вложение или прошел по ссылке. Далее на его компьютере устанавливается вредоносный код, открывающий хакеру доступ к имени и паролю пользователя, и прочей секретной информации. Стоит извлечь их, и можно совершить что угодно – вроде сегодняшней диверсии.

– Откуда нам знать, что «Темные века» действует иначе? – нажимает Кэролайн. – Мы не можем утверждать, что этот вирус не заразил наши системы тем же путем. Мы вообще не знаем, как он проник в них.

– Тут вы правы. Мы все еще ничего не выяснили. С момента диверсии прошло всего два часа, мы работаем. Постараемся найти ответ как можно скорее.

Сегодня «как можно скорее» приобрело новое значение.

– Господин президент, – продолжает Сэм, – мы связались со всеми газовыми компаниями – насчет систем безопасности газопровода. Команда экстренного реагирования работает с ними по протоколам устранения последствий ЧП. Надеемся, что сумеем предотвратить подобное в будущем.

– Господин президент. – Алекс касается моей руки. Наш внедорожник доехал до вертолетной площадки на востоке Вирджинии. На ней, подсвеченный огнями, стоит величественный бело-зеленый вертолет ВВС.

– Сэм, пока возвращайся к работе, – говорю. – Постоянно держи в курсе Кэролайн и Лиз. Но только их. Понял?

– Да, сэр. Отключаюсь.

Окошко с Сэмом закрывается, и окошки Кэролайн и Лиз становятся крупнее, занимая опустевшую часть экрана.

Оборачиваюсь к Алексу:

– Сажай Стаса на борт. Я сейчас.

Когда Алекс наконец выводит Козленко наружу, я обращаюсь к Кэролайн и Лиз:

– На кой им взрывать авиазавод подрядчика Минобороны?


Глава 48

– Понятия не имею, – отвечает Стас на тот же вопрос.

Мы сидим друг напротив друга в мягких кожаных креслах кремового цвета, на борту военного вертолета, который тихо набирает высоту.

– Мне об этих действиях ничего не известно, – говорит Стас. – Я в них не участвую.

– Взлом газотранспортной системы, систем подрядчика Минобороны… Ты такими вещами не занимался?

– Если говорить в общем, то да, мы таким баловались, господин президент… Значит, адресный фишинг? Изначально метод довели до ума китайцы. Они же вроде пытались взломать вашу газотранспортную систему?

То же говорил и Сэм Гэбер.

– О том, что пытались сделать китайцы, каждая собака знает, – говорит Стас. – Мы ничем таким не занимались. Точнее, я ничем таким не занимался.

– Сулиман Чиндорук без тебя сумел бы взломать нашу газотранспортную систему?

– Еще как. У него целая команда умельцев. Может, я и был самым умным из них, но речь-то об элементарных вещах. Прикрепить к письму вложение с вирусом, отправить адресату и надеяться, что тот его откроет.

Ох уж этот кибертерроризм, просто «дикий, дикий запад»… Новый пугающий фронтир. Теперь любой, сидя в пижаме на диване, может подорвать безопасность целой страны.

– Ты ведь не знал, что будет в Лос-Анджелесе?

– Нет.

Откидываюсь на спинку кресла.

– Значит, не в курсе, как дело было?

– Нет, – говорит Стас. – Я не понимаю, какой прок взрывать завод, строящий для вас самолеты.

Нельзя не согласиться. Какой смысл уничтожать промышленное предприятие?

Что-то тут не так.

– Ладно, Стас. – Тру глаза, борясь с усталостью после вливания тромбоцитов, борясь с отчаянием от того, что не знаю, к чему готовиться. – Так расскажи мне. Расскажи, как ты внедрился в наши системы и какого ущерба стоит ждать.

Наконец появилась возможность поговорить. С тех пор, как мы встретились на стадионе, нам мешали стрельба, засады на дорогах и мой полуночный обморок.

– Сразу скажу, что наши приемы куда тоньше, чем зараженные имейлы, – начинает Стас. – А еще – что название «Темные века» подобрано очень метко.


Глава 49

В надежде прогнать сонливость от лекарств заставляю себя проглотить кофе. Я должен быть собран и начеку. Следующий шаг может стать решающим.

Занимается рассвет, окрашивая облака в изумительный огненно-рыжий оттенок. В иной ситуации этот вид потряс бы меня до глубины души, вновь напомнив о величии природы и о нашем скромном месте в ней. Однако облака напоминают о взрыве в Лос-Анджелесе, который я видел на видео через спутник, а восходящее солнце – о том, что стрео́лки неумолимо движутся дальше.

– Нас готовы принять, – сообщает Алекс, переговорив с кем-то по головной гарнитуре. – Центр связи защищен. Технический штаб защищен. Площадка зачищена и защищена. Заграждения и камеры на месте.

Вертолет без помех садится на специальную площадку – квадратный участок посреди обширных лесов на юго-западе Вирджинии. Мы на земле моего друга, венчурного капиталиста, который – как он сам признается – ни черта не смыслит в «компьютеротехнике», но увидел в ней перспективу, вложил миллионы в стартап, занимавшийся программным обеспечением, и заработал уже миллиарды. Сейчас мы там, куда он сбегает от мира – с Манхэттена или из Кремниевой долины, – порыбачить на озере и поохотиться на оленей. Больше тысячи акров вирджинских сосен и луговых цветов; охота, прогулки на лодках, долгие пешие переходы и привалы у костра. Мы с Лилли приезжали сюда через несколько недель после смерти Рейчел, сидели на пирсе и долго гуляли, пытаясь справиться с потерей.

– Кажется, мы первые, – замечаю я Алексу.

– Так точно, сэр.

Вот и хорошо. Мне потребуется хотя бы несколько минут, чтобы привести в порядок себя и свои мысли. Сейчас ошибки недопустимы.

В следующие несколько часов мы, возможно, изменим ход мировой истории.

К югу от места посадки есть тропинки, ведущие к лодочному сараю и пирсу; они скрыты в чащобе. К северу – хижина, построенная больше десяти лет назад из сосновых бревен. За прошедшее время желто-коричневая древесина потемнела, став по цвету ближе к оранжевому, и сейчас почти сливается с рассветным небом.

Место замечательное и с профессиональной точки зрения Алекса – сюда невозможно проникнуть. С юга и запада подступы перекрыты тридцатифутовым забором под напряжением, оснащенным к тому же камерами и датчиками. С востока – широкое озеро, а на пристани – агенты Секретной службы. А чтобы добраться до нас на машине, придется в конце концов съехать на нигде не отмеченную проселочную дорогу, перегороженную транспортом Секретной службы.

Охрану я потребовал минимизировать. То, что вскоре произойдет, должно оставаться тайной, а Секретная служба не может не выделяться, особенно в полной боевой готовности, – на то она и Секретная служба. Нам, впрочем, удалось найти баланс между защитой и незаметностью.

На подгибающихся ногах я иду по тропинке, которая чуть забирает вверх. Штатив с капельницей несу в руке, потому что катить его по густой траве не очень удобно. Воздух тут совершенно иной: свежий, чистый, напоен ароматами диких цветов, – и хочется забыть на мгновение, что мир на пороге катастрофы.

На краю лужайки примостилась большая черная палатка. Если б не цвет и не маскировочная сеть, можно было бы решить, что готовится вечеринка под открытым небом. Здесь пройдут тайные переговоры – с глазу на глаз или удаленно, за барьером помех, которые заглушат посторонние сигналы и не дадут подслушивать.

Важных и секретных переговоров сегодня предстоит много.

Дверь в хижину открыта. Интерьер выдержан в подчеркнуто охотничьем стиле: на стенах головы животных, картины в сосновых рамах, каноэ-долбленка вместо книжного шкафа. Завидев меня, вытягиваются по струнке мужчина и женщина. Капельницу заметили, но виду не подают. Мужчину зовут Девин Уиттмер; ему сорок три года, напоминает преподавателя из колледжа; одет в спортивный костюм, однако под курткой – сорочка, расстегнутая у горла. Длинные волосы зачесаны назад, в бородке на худом лице пробивается седина. Хотя выглядит в принципе моложаво, под глазами – мешки, свидетельство стресса, пережитого за последние две недели. Женщина – Кейси Альварес; ей тридцать семь лет, она чуть выше Девина и больше напоминает офисного менеджера: стянутые на затылке черные волосы, очки в красной оправе, блузка и черные брюки.

Девин и Кейси – сопредседатели группы реагирования на непосредственные угрозы, часть оперативного отряда, собранного после того, как две недели назад вирус, прозванный нами «Темные века», мельком объявился на серверах Пентагона. Я сказал своим людям, что мне нужны только лучшие, чего бы это ни стоило и откуда угодно. Мы собрали группу из тридцати человек, ярчайших специалистов по информационной безопасности. Кого-то мы привлекли, заставив подписать строжайший договор о неразглашении, из частного сектора: компаний по программному обеспечению, телекоммуникационных гигантов, фирм по информационной безопасности, военных подрядчиков. Двое – сами бывшие хакеры, причем один сейчас отбывает тринадцатилетний срок в федеральной тюрьме. Но большинство – из различных агентств при федеральном правительстве: Министерство внутренней безопасности, ЦРУ, ФБР, АНБ.

Половина группы готовится ликвидировать ущерб, когда вирус ударит по системам и инфраструктуре. Однако сейчас я хочу поговорить со второй половиной, командой реагирования на киберугрозы. Их задача – остановить вирус. Увы, за две недели успеха они не добились.

– Доброе утро, господин президент, – приветствует меня Девин Уиттмер. Выпускника Беркли, работавшего на компании вроде «Эппл», завербовало АНБ. Он разработал инструменты оценки информационной безопасности на федеральном уровне – для промышленников и правительств, которые желают проверить готовность к кибератакам. Когда три года назад вирус-вымогатель заразил систему медицинского обслуживания во Франции, мы одолжили им Девина. Он обнаружил вредоносную программу и обезвредил ее. Меня заверили, что больше никто в нашей стране не умеет так же хорошо выявлять и затыкать бреши в защите.

– Господин президент, – Кейси Альварес кивает. Она – дочь мексиканских иммигрантов, обосновавшихся в Аризоне, где те создали семью и попутно – сеть продуктовых магазинов, раскинувшуюся по всему штату. Семейный бизнес Кейси не занимал, зато она быстро увлеклась компьютерами и мечтала поступить на службу в правоохранительные органы. Когда Альварес училась в аспирантуре университета Пенсильвании, ее не приняли на службу в Министерство юстиции. Тогда она села за компьютер и сделала то, что долгие годы не удавалось ни правительствам штатов, ни федеральному правительству, – взломала подпольный ресурс с детской порнографией, раскрыла личности посетителей и преподнесла на блюдечке крупнейшего в стране поставщика детского порно. Минюст без лишних раздумий взял ее на работу, где она и служила, пока не перешла в ЦРУ. Совсем недавно ее командировали на Ближний Восток – на базу Объединенного центрального командования ВС США для перехвата и декодирования киберкоммуникаций между террористическими группами.

Меня заверили, что на сегодняшний день эти двое – наши лучшие спецы. Им предстоит схватка с тем, кто пока их обходит.

На Стаса – стоит представить его – они смотрят с уважением. Еще бы, «Сыны джихада» – это звездная команда кибертеррористов, легенда мира информационных технологий. Но я вижу и блеск соперничества в глазах моих людей, и это хорошо.

– Девин и Кейси проводят тебя в технический штаб, – говорю я Стасу. – Они на связи с группой в Пентагоне.

– Иди за мной, – говорит Кейси.

Чувствую слабое облегчение: наконец-то я их свел. После всего, что мы прошли, это уже маленькая победа. Теперь можно сосредоточиться на том, что будет дальше.

– Джейкобсон, – зову я агента, когда спецы уходят. – Убери капельницу.

– Уже, сэр? Еще не всё.

Пристально взглянув на него, отвечаю:

– Ты ведь знаешь, чего ждать?

– Да, сэр, так точно.

– Вот именно. Я не намерен ходить с этой чертовой трубкой в руке. Вынимай.

– Есть, сэр, слушаюсь.

Он принимается за дело: достает из сумки перчатки и прочее. Бормочет себе под нос что-то, словно ребенок, запоминающий инструкцию: перекрыть клапан, стабилизировать катетер, наложить повязку на место прокола…

– Ай.

– Простите, сэр… признаков инфекции нет… вот. – Он накладывает марлевую повязку. – Прижмите.

Спустя секунду повязка зафиксирована пластырем, и я могу идти. Сразу же направляюсь к себе в спальню, где есть небольшая ванная. Триммером снимаю боо́льшую часть рыжей щетины и безопасной бритвой – остатки. Потом принимаю душ, наслаждаясь тем, как бьют в лицо исходящие пао́ром струи; мыться приходится одной рукой – неудобно, конечно, ведь вторую я выставил за пределы душевой, чтобы не намочить повязку. И все же помыться было нужно. Побриться – тоже. Чувствую себя лучше, да и опрятная внешность имеет значение – по крайней мере, сегодня.

Переодеваюсь в чистые вещи, предоставленные мне мужем Кэролайн. Я приехал сюда в своих джинсах и туфлях, а Морти дал рубашку с пуговицами на воротнике – которая, к слову, хорошо сидит – и чистые носки с трусами. Я как раз заканчиваю расчесываться, когда поступает сообщение от абонента «Лиз ФБР»:

Нужно поговорить.

– Алекс! – зову я, и агент вбегает в комнату. – Где они, черт побери?

– Думаю, уже недалеко, сэр.

– Все хорошо? В смысле, после того, что нам выпало прошлой ночью…

– Как я понимаю, сэр, они в безопасности.

– Перепроверь, Алекс.

Набираю номер исполняющего обязанности директора ФБР.

– Да, Лиз, в чем дело?

– Господин президент, есть новости по Лос-Анджелесу, – сообщает она. – Целью был вовсе не подрядчик Минобороны.


Глава 50

В подвале хижины хозяин – не без помощи ЦРУ – заботливо установил звуконепроницаемую дверь и защищенную линию связи, специально для меня, на время визитов. Комната связи в одном конце коридора; в другом, западном, – технический штаб, в нем устроились Стас, Девин и Кейси.

Запершись, подключаю ноутбук к защищенной линии и вызываю на экран тройку помощников: Кэролайн Брок, Лиз Гринфилд и Сэма Гэбера из Министерства внутренней безопасности.

– Докладывайте, – велю. – Быстро.

– Сэр, в одном квартале с заводом находилась частная медлаборатория. Партнер ЦКПЗ.

– Центр по контролю и профилактике заболеваний.

– Верно, сэр. Вместе с ЦКПЗ лаборатория входила в сеть быстрого реагирования. По всей стране у нас около двух сотен таких лабораторий. Они – первый эшелон, который в случае химической и биологической атаки террористов ликвидирует последствия.

В груди разливается холод.

– То есть лаборатория, которая в случае чего должна была ликвидировать последствия биотеррористической атаки, сгорела дотла?

– Так точно, сэр.

– Мы в заднице. – Принимаюсь тереть виски.

– Да, сэр, примерно так.

– Что именно делает такая лаборатория? Точнее, делала?

– Их задача – поставить диагноз и разработать лекарство, – отвечает Сэм. – Причем важнее именно диагностика. Ликвидаторы сперва определяют, воздействию чего подверглись граждане. Пациента не вылечить, если не знать, от чего лечить.

Повисает пауза.

– Ждем биологической атаки на Лос-Анджелес? – спрашиваю я наконец.

– В общем-то, сэр, такое мы предполагаем. Держим связь с местными властями.

– Ладно, Сэм, а у нас есть протоколы, по которым ресурсы ЦКПЗ по всей стране перераспределяются?

– Как раз сейчас этим и занимаемся, сэр. Мобилизуем ресурсы других городов Западного побережья.

Ожидаемый ответ. Ожидаем он и для террористов. Ложный выпад? Нацелились на Лос-Анджелес, чтобы мы стянули туда все силы, а сами потом нанесут удар в другом месте – например, в Сиэтле или Сан-Франциско, где мы не ждем атаки?

Я вскидываю руки.

– Народ, почему у меня чувство, будто мы гоняемся за собственным хвостом?

– Обычное дело, сэр, – отвечает Сэм. – Мы планируем оборону от невидимых врагов. Пытаемся выявить их, предсказать их ходы. Ждем потенциального удара во всеоружии.

– Утешаешь меня? Не помогло.

– Сэр, мы работаем. Делаем все, от нас зависящее.

Я запускаю пальцы в волосы.

– Ладно, Сэм, держи меня в курсе.

– Есть, сэр.

Его окошко закрывается, и оставшиеся два выравниваются по ширине экрана.

– Есть еще приятные новости? – спрашиваю у Лиз и Кэролайн. – Ураган на Восточном побережье? Торнадо? Разлив нефти? Может, где-нибудь вулкан извергается, черт побери?

– Одна деталь, сэр, – говорит Лиз, – по поводу взрыва газа.

– Что-нибудь новенькое?

Она наклоняет голову:

– Скорее, старое.

Пока Лиз не рассказала, в чем дело, я думал, что хуже быть не может.

Десять минут спустя я открываю тяжелую дверь и выхожу из комнаты связи. Подходит Алекс и кивает мне.

– Сигнал с дальнего периметра охраны, – сообщает он. – Премьер-министр Израиля.


Глава 51

Делегация израильского премьер-министра Нойи Барам прибывает точно по расписанию: сперва, заранее, машина квартирьеров, сейчас – два бронированных внедорожника. В одном охрана – эти уедут сразу, как премьер-министра доставят на место; во втором – собственно премьер-министр.

Нойя выходит из внедорожника; на ней солнечные очки, куртка и слаксы. Она смотрит вверх – словно желая убедиться, что небо еще никуда не делось. Время сейчас такое. Нойе шестьдесят четыре года, в ее волосах длиной по плечи седины больше половины, а взгляд темных глаз может излучать и ярость, и доброту. Она – один из самых бесстрашных людей, каких я только знаю. В ночь моей победы на выборах Нойя позвонила и спросила, можно ли называть меня Джонни. Чуть сбитый с толку, опьяненный победой, я ответил: «Конечно можно!» Так она с тех пор ко мне и обращается.

– Джонни, – говорит она, сняв очки и поцеловав меня в обе щеки. Накрыв мои руки своими, произносит: – Смотрю, тебе сейчас не обойтись без друга.

– Совсем никак.

– Ты ведь знаешь, что Израиль тебя никогда не оставит.

– Отлично знаю. И бесконечно тебе благодарен, Нойя.

– Давид Гуральник помог?

– Очень.

Обнаружив утечку данных, я связался с Нойей. Было неясно, кто из своих ненадежен, и пришлось доверить часть расследования «Моссаду».

Насчет поселений на Западном берегу реки Иордан и двухгосударственного решения у нас, может, и есть разногласия, но в основном мы едины: без стабильности в Соединенных Штатах не будет стабильности в Израиле. У них есть все причины нам помогать. А еще у них лучшие в мире спецы по информационной безопасности. И двое этих ребят присоединятся к Стасу и моим людям.

– Я приехала первой?

– Да, Нойя, первой. Хотелось бы переговорить с тобой, пока остальные не подоспели. Если найдешь минутку на экскурсию…

– На экскурсию? – Она указывает на дом. – Что я, лесных хижин не видела?

Я веду Нойю в сторону чащи, к деревьям высотой в тридцать футов, желтым и фиолетовым цветам. Идем по мощеной тропинке к озеру. Следом за нами – Алекс Тримбл, беседуя с кем-то по рации.

По пути рассказываю то, чего Нойя пока не знает.

– Наши данные, – произносит она, – никак не намекают на биологическую атаку в крупном городе.

– Согласен. Но вдруг замысел в том, чтобы лишить нас возможности реагировать, а потом распространить некий патоген? Логично уничтожить предприятия, техническую базу.

– Верно, – соглашается Нойя.

– Взрыв газопровода – возможно, первое звено в этой цепочке.

– Каким образом?

– Некий компьютерный вирус вызвал сбой, – объясняю я. – Произошел скачок давления, и в результате – взрыв.

– И?..

Выдохнув, я останавливаюсь.

– Нойя, в тысяча девятьсот восемьдесят втором мы проделали то же самое на территории Советов.

– А, диверсия на одной из линий газопровода?

– Директор ФБР только что рассказала: когда Рейган выяснил, что Советы пытаются украсть кое-какое программное обеспечение, он им это позволил. Только сперва эту программу обработали. Заминировали, скажем так. Стоило Советам ее применить, как в Сибири прогремел взрыв[32]. Снимки со спутника показали, что мощности он был поразительной.

Несмотря на обстоятельства, Нойя смеется.

– Рейган, – она качает головой. – Я эту историю не слышала, но проделка в его духе. – Она поднимает взгляд на меня. – Хотя сама идея – из древности.

– И да, и нет, – отвечаю. – Мы здорово насолили Кремлю. Полетели головы, кого-то пожизненно отправили за решетку. Всех деталей мы так и не выяснили. Одного из агентов КГБ, о котором потом больше ничего не слышали, звали Виктор Черноков.

Улыбка исчезает с лица Нойи.

– Отец нынешнего президента России.

– Отец российского президента.

Нойя понимающе кивает.

– Я знала, что его отец служил в КГБ. Не знала только, как он умер. Или почему… Как поступишь с этой информацией, Джонни?

– Господин президент… простите, сэр, – вмешивается Алекс. – Прошу прощения, госпожа премьер-министр.

– В чем дело, Алекс? – оборачиваюсь я.

– Сэр, прибыл канцлер Германии.


Глава 52

Юрген Рихтер, канцлер Германии, выбирается из своего внедорожника. В костюме-тройке в полосочку он выглядит как представитель английской аристократии. У него небольшое брюшко, однако высокий рост и статная осанка все компенсируют.

При виде Нойи Барам исполненное королевского достоинства лицо озаряется. Юрген кланяется подчеркнуто низко, а Нойя спешит со смехом отмахнуться. Затем они обнимаются. Нойя на голову ниже Юргена, и ей приходится привстать на цыпочки – а ему наклониться, – чтобы обменяться поцелуями.

Мы с Юргеном жмем друг другу руки, и он хлопает меня по плечу. Ладонь у него просто огромная – ладонь баскетболиста. Юрген выступал за немецкую сборную на Олимпиаде 1992-го.

– Господин президент, – говорит он, – мы неизменно встречаемся в трудное время.

Последний раз мы виделись на похоронах Рейчел.

– Как ваша супруга, господин канцлер? – интересуюсь я. У жены Юргена тоже обнаружили рак, и она лечится в Соединенных Штатах.

– Спасибо, господин президент; она женщина сильная, еще ни одной битвы не проиграла. Со мной, во всяком случае. – Он переводит взгляд на Нойю, и та ожидаемо смеется.

Юрген – из тех, кого называют яркой личностью, вечно шутит. Его стремление выделиться не раз играло с ним злую шутку во время интервью или на пресс-конференциях, когда он позволял себе нетактичные замечания. Зато его избирателям такая раскованность, похоже, нравится.

– Спасибо, что вы приехали, – говорю.

– Друзей в беде не бросают.

Верно. Однако Юргена я пригласил еще и затем, чтобы убедить: неприятности не только у нашей страны, но и у всего блока НАТО.

Я устраиваю короткую экскурсию по территории, и тут у меня начинает звонить телефон. Извинившись, покидаю гостей и отвечаю. А спустя три минуты я уже снова в подвале, выхожу на связь по защищенной линии.

Вновь на экране моего ноутбука три окошка видеочата: Кэролайн и Лиз, которым я доверяю, и Сэм Гэбер, которому я тоже очень хотел бы доверять.

Тридцать лет назад Гэбер служил оперативником ЦРУ, затем избрался в Конгресс. Неудачно баллотировался на пост губернатора, но умудрился стать одним из замов директора ЦРУ. Мой предшественник назначил его министром внутренней безопасности, и на этом месте Сэм заслужил высокие оценки. «Обрабатывал» меня, чтобы стать директором ЦРУ, однако я выбрал Эрику Битти, а Сэма попросил остаться министром внутренней безопасности. К моему приятному удивлению, он согласился. Большинство из нас ожидали, что он задержится лишь на переходный период, пока новая администрация не освоится, но Гэбер продержался дольше двух лет, и если чем-то недоволен, то никак этого не выдает.

– Где точно это случилось? – спрашиваю.

– В небольшом городке под Лос-Анджелесом, – отвечает Сэм. – Крупнейший водоочистной завод в Калифорнии. В день через него проходит больше полумиллиарда галлонов воды, главным образом в округа Лос-Анджелес и Ориндж.

– Итак, что там было?

– После взрыва в частной лаборатории, сэр, мы работали с местными властями и властями штата, сосредоточившись на объектах жизнеобеспечения: газ, электричество, пригородные поезда, но главным образом – на водоснабжении.

Логично. Это самая очевидная цель для биологической атаки: стоо́ит внедрить патоген в систему водоснабжения, и он распространится быстрее лесного пожара.

– Сотрудники окружного водохозяйственного управления Южной Калифорнии, Министерства внутренней безопасности и Управления по охране окружающей среды устроили экстренную проверку и выявили брешь.

– Что за брешь? – спрашиваю. – Только объясни нормальным языком.

– Программное обеспечение взломано, сэр. Хакерам удалось изменить настройки химической очистки. При этом они отключили сигнальную функцию, которая оповещает о неполадках.

– То есть грязная вода не очищалась химикатами, а система оповещения…

– …ничего не замечала. Вы совершенно правы, сэр. Хорошая новость: мы это быстро обнаружили. Примерно через час после взлома. Необработанная вода не успела покинуть резервуары.

– Она осталась на заводе?

– Верно, сэр. В водопровод ничего не утекло.

– В этой воде нашли биологические патогены? Или нечто подобное?

– Пока не известно, сэр. На месте наша опергруппа…

– А лаборатория, куда вы обычно направляли образцы, сгорела четыре часа назад.

– Так точно, сэр.

– Сэм, послушай. – Я подаюсь вперед, ближе к экрану. – Можешь с полной уверенностью сказать, что ни капли грязной воды не попало в краны граждан округов Лос-Анджелес и Ориндж?

– Могу, сэр. Взломали систему лишь на одном из заводов. Нам даже известно точное время взлома, когда перенастроили программу химической очистки и систему оповещения. Грязная вода просто физически не могла покинуть пределов завода.

Я облегченно выдыхаю.

– Что ж, ладно, уже кое-что. Молодец, Сэм.

– Спасибо, сэр, мы все старались. Но есть и плохие новости.

– Куда без них! Было бы странно, если б мы получали только хорошие. – Подождав, пока пройдет вспышка гнева, прошу Сэма: – Выкладывай.

– Ни один из наших техников не сталкивался с подобным типом взлома. Им пока не удалось заново запустить процесс очистки.

– Починить не удалось?

– Вот именно, сэр. Несмотря на всю свою важность, заводы первичной очистки, обслуживающие округа Лос-Анджелес и Ориндж, встали.

– Понятно. Но есть же другие заводы.

– Заводы-то есть, сэр, только они не способны долго обеспечивать водой еще и эти два округа. И, сэр, боюсь, хакеры на этом не остановятся. Что, если они атаковали какой-нибудь завод в окрестностях Лос-Анджелеса? Мы, конечно же, пристально следим за ситуацией: отключим любую поврежденную систему и не допустим неочищенную воду до системы снабжения…

– Но вам придется закрыть и этот завод, – заканчиваю за него.

– Да, сэр.

– Что ты хочешь сказать, Сэм? В Лос-Анджелесе может начаться нехватка воды?

– Да, это я и хочу сказать, сэр.

– Сколько людей останутся без воды? Округа Лос-Анджелес и Ориндж?

– Четырнадцать миллионов человек, сэр.

– Боже мой…

– Речь не просто о том, что люди не смогут принять горячий душ или полить лужайку, – добавляет Сэм. – Речь о питьевой воде. Для больниц, операционных и групп экстренного реагирования.

– Значит… нас ждет повторение того, что было во Флинте[33]?

– Да, нас ждет второй Флинт, – подтверждает Гэбер, – только в сто сорок раз хуже.


Глава 53

– Не сразу, – говорит Кэролайн. – Не сегодня.

– Не сегодня, но скоро. Округ Лос-Анджелес крупнее многих штатов, а этот завод – главный поставщик питьевой воды. Кризис начнется в ближайшее время.

– Мобилизовать Федеральное агентство по урегулированию чрезвычайных ситуаций, – решаю я.

– Сделано, сэр.

– Можем объявить бедствие на федеральном уровне.

– Мы уже составили для вас текст, сэр.

– Но это не всё, да?

– Да, сэр, надо решать проблему.

Так и знал, что Сэм это скажет.

– Сэр, вы не хуже меня знаете, что когда речь заходит об информационной безопасности, то у нас много хороших высокопрофессиональных специалистов. Однако похоже, что хорошие высокопрофессиональные специалисты не справятся с сегодняшней бедой в Лос-Анджелесе. Прежде с таким вирусом они не сталкивались и не знают, как быть.

– Тебе нужны самые лучшие.

– Да, сэр. Нам нужна команда реагирования на киберугрозы, которую вы собрали.

– Девин Уиттмер и Кейси Альварес тут, со мной.

Сэм отвечает не сразу. Я не во все детали его посвящаю, и он догадывается об этом. Мой источник говорит, что сегодня – день, когда на нас нападут, но Сэму я источник не называл, что само по себе уже странно. А в довершение я сообщаю то, что два самых крутых в стране специалиста по информационной безопасности – со мной, в неизвестном месте. Для Сэма все это нелогично. Он – министр внутренней безопасности, почему его держат в неведении?!

– Сэр, если нельзя прислать Уиттмера и Альварес, то пришлите хотя бы часть команды.

Я размышляю, растирая щеки ладонями.

– Сэр, наверняка это «Темные века». Они начали… Что на очереди? Остальные водоочистные заводы? Электросеть? Может, они шлюзы на плотинах откроют? Спецы нужны в Лос-Анджелесе. Сегодня нам повезло, но больше я удачу испытывать не хочу.

Вылезаю из кресла. Душно, стены давят, и я принимаюсь расхаживать из стороны в сторону.

Взрыв газа… уничтоженная лаборатория… взлом системы водоочистки…

Минуточку. Погодите-ка…

– А повезло ли вам?

– В том, что мы обнаружили неисправность на водоочистном заводе? Если это не удача, то я не знаю, что еще. Могло пройти несколько дней, прежде чем нарушение заметили бы. Взлом был высококлассный.

– А проверить системы контроля на водоочистном заводе вручную мы догадались лишь после того, как уничтожили лабораторию сети реагирования на биотеррористическую угрозу?

– Точно, сэр. Логичная мера предосторожности.

– Знаю. В том-то и дело.

– Не понимаю, к чему вы клоните, сэр.

– Сэм, как бы ты действовал на месте террористов? Отравил бы для начала воду или взорвал лабораторию?

– Я… я бы, наверное…

– Я скажу тебе, что сам сделал бы на их месте, – продолжаю. – Отравил бы сперва воду. Угрозу обнаружили бы не сразу: через несколько часов или, может, дней. А вот потом я взорвал бы лабораторию. Ведь если сначала взорвать ее… если уничтожить лабораторию, которая выступает на передовой в борьбе с угрозой биотерроризма…

– …то федеральное правительство сразу бросится проверять водоснабжение и прочее, – заканчивает за меня Кэролайн.

– Собственно, как мы и поступили.

– Они раскрыли свои планы, – задумчиво бормочет под нос Сэм.

– Намеренно показали карты, – уточняю я. – Заставили нас реагировать. Им нужно было, чтобы мы проверили систему водоснабжения. Чтобы мы обнаружили взлом.

– Не понимаю, на что им…

– А вдруг они и не собирались травить воду в Лос-Анджелесе? Вдруг хотели заставить нас поверить, будто ее хотят отравить? Чтобы мы отправили элиту службы информационной безопасности в Лос-Анджелес, на другой конец страны. Нас хотели обезоружить – и лишь затем запустить вирус.

Схватившись за голову, я все обдумываю заново.

– Сэр, мы ужасно рискуем.

Я снова принимаюсь расхаживать из стороны в сторону.

– Лиз, есть еще соображения?

– Хотите знать, как бы я поступила?

– Да, Лиз. Ты же вроде выпускница Лиги Плюща. Ну, так как бы ты поступила?

– Я бы… Лос-Анджелес – крупнейший густонаселенный центр. Я бы не стала рисковать и отправила команду спецов решать проблему.

Киваю.

– Кэролайн?

– Сэр, я понимаю ход ваших мыслей, однако должна согласиться с Сэмом и Лиз. Представьте только, если вдруг станет известно, что вы приказали не посылать спецов…

– Стоп! – кричу, тыча в экран пальцем. – Сегодня – без политики. Не время беспокоиться о том, что может вскрыться позже. Я рискую, принимая любое решение. Мы идем по проволоке, и никакой страховки нет: стоит ошибиться, и нам конец. Пан или пропал.

– Тогда направьте в Лос-Анджелес часть команды, – советует Кэролайн. – Не Девина и не Кейси, а кого-нибудь из тех, кто остался в Пентагоне.

– Эти люди – коллектив, они работают в связке, – говорю я. – Нельзя распилить велосипед надвое и надеяться потом, что он поедет. Всё – или ничего. Направляем в Лос-Анджелес всех – или не направляем никого.

Становится тихо.

Сэм говорит:

– Присылайте их в Лос-Анджелес.

– Да, – кивает Кэролайн.

– Согласна, – высказывается Лиз.

Три очень умных и образованных человека определились. Но что руководило их решением: страх? логика?

Они правы: отправить команду в Лос-Анджелес логично.

Однако мне чутье советует обратное.

– Так как мы поступим, господин президент?

– Команда никуда не едет, – отвечаю. – Лос-Анджелес – это ловушка.


Глава 54

Вашингтон, суббота, время 6.52. У тротуара на Тринадцатой Северо-Западной улице припаркован лимузин.

На заднем сиденье в салоне сидит вице-президент Кэтрин Брандт. В животе у нее крутит, но не от голода.

Прикрытие надежное: каждую субботу в семь утра они с мужем едят омлет в кафе «У Блейка», что прямо за углом на Северо-Западной Джи-стрит. Столик ждет – на это время он всегда зарезервирован, – и заказ уже готовят: яичные белки с сыром фета и помидорами и прожаренные до хрустящей корочки картофельные оладьи.

Заметив Кэтрин тут, никто ничего не заподозрит.

Муж, слава богу, уехал из города – играет в гольф. Или рыбачит. Кэтрин уже и сама не помнит. Пока они жили в Массачусетсе и она пропадала по будням в Сенате, было куда проще; в Вашингтоне все усложнилось. Кэтрин по-прежнему любит мужа, и они замечательно проводят время вместе, но он политикой не интересуется, Вашингтон терпеть не может, а продав бизнес, так и вовсе мается от безделья. Отношения сделались напряженными. В таких случаях своевременная и дозированная разлука здорово помогает.

А как мистеру Брандту понравится быть президентским муженьком?

«Рано или поздно – а скорее рано, чем поздно – узнаем. Посмотрим, чем закончатся следующие полчаса», – говорит себе Кэтрин.

Рядом, заняв место мужа, сидит глава ее аппарата Питер Эвиан. Он показывает ей телефон: 6.56.

Кэтрин коротко кивает.

– Госпожа вице-президент, – говорит Питер, так чтобы слышали агенты на передних сиденьях, – до завтрака осталось еще несколько минут. Не возражаете, если я сделаю личный звонок?

– Нисколько, Питер. Звони.

– Я тогда выйду.

– Конечно.

Она подыгрывает Питеру, который сейчас позвонит-таки по личному делу – маме; звонок будет зафиксирован.

Эвиан покидает машину и идет, приложив телефон к уху, по Тринадцатой улице, а в это время из-за угла, с Джи-стрит, появляются трое бегунов. Миновав Питера, они трусят к лимузину вице-президента.

Бегущий первым выглядит старше и не так подтянуто, как два его партнера. Все трое замедляются до шага и подходят к стоящим у лимузина агентам Секретной службы.

– Госпожа вице-президент, – обращается к начальнице водитель, прижимая палец к уху, – снаружи спикер палаты представителей. Он с теми бегунами.

– Лестер Роудс? Шутите? – удивляется она, стараясь не переигрывать.

– Он хочет с вами поздороваться.

– Да я скорее голову в огонь суну.

Агент не смеется. Оборачивается в ожидании подробных инструкций.

– Передать ему…

– Я ведь не могу просто взять и отказать ему, да? Передай – пусть садится.

– Слушаюсь, мэм. – Агент говорит что-то своим в микрофон.

– Мы уединимся, Джей. Не хотелось бы, чтобы вас с Эриком искрами обожгло.

На сей раз агент, как и положено, смеется.

– Слушаюсь, мэм.

Осторожность лишней не бывает. Агентов Секретной службы вызывают в суд, как и всех прочих. То же и с полицией Капитолия, охраняющей спикера. Если дело дойдет до разбирательства, то все они под присягой расскажут одну и ту же историю. Мол, так уж вышло: вице-президент ждала, когда откроется любимое кафе, а мимо, как на грех, пробегал спикер…

Агенты покидают машину, и в салон забирается Лестер Роудс, за которым тянется шлейф запаха пота.

– Госпожа вице-президент, я только поздороваться!

Дверь закрывается, и они остаются в салоне наедине.

Беговой костюм Лестеру идет как корове седло. Ему бы дюйма на четыре сократить талию; и еще – зря никто не посоветовал спикеру надеть шорты подлиннее. Ну, хоть кепку не забыл: серо-синяя, с красной надписью: «Полиция Капитолия», – так что Кэтрин не приходится смотреть на идиотский пробор в седине.

Приподняв кепку, Лестер утирает пот со лба напульсником. Придурок, еще и напульсник надел…

Хотя нет, не придурок. Беспринципный стратег, затеявший политическую многоходовку, не забывающий никого, кто пересекает ему дорогу, – не важно, сколь незначительна обида, – и делающий ход, лишь когда тщательно все обдумает.

Лестер оборачивается к Кэтрин, сощурив холодные синие глаза.

– Кэти.

– Лестер. Давайте коротко.

– Я подготовил голоса в палате представителей, – сообщает он. – Всё в ажуре. Так достаточно коротко?

За долгие годы, среди прочего, Кэтрин научилась искусству не спешить с ответом. Это помогает выиграть время, а в глазах собеседника – выглядеть более вдумчивым.

– Оставьте напускное безразличие, Кэти. Было бы не интересно, мы с вами тут не сидели бы.

А ведь он прав.

– Что в Сенате? – спрашивает Кэтрин.

Лестер приподнимает плечи.

– Вы – председатель Сената, не я.

Кэтрин усмехается:

– Его контролирует ваша партия.

– Знаете, госпожа вице-президент, мне ведь нет нужды жать на спуск. – Спикер палаты представителей откидывается на спинку сиденья и делает красноречивую паузу. – Президент ранен и не в состоянии исполнять обязанности. Пусть бы и бился в агонии. Ему и так конец, Кэти. Оставшиеся два года он у меня под ногтем. Так зачем устраивать импичмент и давать избирателям нового кандидата вроде вас?

Такое приходило в голову Кэтрин: Лестеру Роудсу выгодно не убрать президента, а оставить его на посту, раненым и слабым.

– За тем, что ваша партия обессмертит вас – за то, что сумели отправить в отставку президента.

– Допустим… Однако есть кое-что поважнее.

– Что может быть для вас важнее, чем остаться пожизненным спикером?

Из отделения на дверце Лестер берет бутылку воды и, открутив крышку, делает большой глоток. Потом, довольно крякнув, говорит:

– Есть одна такая вещь.

– Ну так говорите, – разводит руками Кэтрин.

На губах Лестера появляется и тут же пропадает широкая улыбка.

– Это – нечто, на что никогда не пошел бы президент Данкан. Но на что, в своей безграничной мудрости, пошла бы президент Брандт.


Глава 55

– В Верховном суде скоро освободится кресло, – сообщает Лестер.

Для нее это новость. Впрочем, вполне может быть – многие судьи засиживаются на своем месте едва ли не до глубокой старости.

– Да? И кто же?..

Он оборачивается. Глаза сощурены, однако лицо непроницаемо. «Решает, говорить или нет», – догадалась Кэтрин.

– Уитмэну неделю назад врач дал весьма неутешительный прогноз.

– Судья Уитмэн…

– Всего лишь прогноз, конечно, но, так или иначе, до конца текущего президентского срока он не досидит. Его уже сейчас вежливо просят уйти в отставку.

– Очень жаль.

– Неужели?.. – Широкая ухмылка. – Впрочем, я не к этому, а к тому, что давненько у нас не было судьи со Среднего Запада, не находите? С Джона Пола Стивенса. Мне кажется, мы незаслуженно обходим стороной… ну, скажем, седьмой округ. Все-таки сердце страны…

Апелляционный суд США по седьмому федеральному округу. Если память ей не изменяет, там рассматриваются дела из Иллинойса, Висконсина… и Индианы. Родного штата Лестера.

Ну, конечно!

– О ком вы, Лестер?

– Бывший генеральный прокурор штата Индиана. Женщина, умеренных взглядов, весьма уважаемая. Четыре года назад получила назначение в Апелляционный суд при почти полном одобрении Сената, включая ваше. К тому же молодая, всего сорок три года, а значит, многое успеет. Лет на тридцать точно задержится. Конечно, она из моего лагеря, но без проблем будет поддерживать ваших по ключевым вопросам.

Вице-президент слушает его, приоткрыв рот, затем наклоняется ближе.

– Лестер, вы понимаете, о чем просите? Хотите, чтобы я протащила в Верховный суд вашу дочь?

Кэти силится припомнить, что ей вообще известно про дочь Лестера. Замужем, есть дети. Окончила юридический факультет Гарварда. Какое-то время проработала в Вашингтоне, потом вернулась в родную Индиану, где выдвинулась на должность генерального прокурора в качестве умеренного противовеса чересчур деятельному отцу с его воинственной риторикой. Все ждали, что следующим ее шагом станет кресло губернатора штата, однако она внезапно приняла назначение в федеральный апелляционный суд.

И да, Кэтрин Брандт – тогда еще сенатор – проголосовала за нее. Говорили, дочь Лестера – полная противоположность отцу, даром что оба из одной партии. Сообразительная и уравновешенная.

Лестер складывает пальцы, как будто обрамляет газетный заголовок:

– Полное одобрение обеих партий!.. Новый рассвет после данканского застоя!.. Ее примут на раз-два. За своих сенаторов отвечаю, ваши мешать не станут. Кстати, она против абортов. Ваших, насколько я знаю, больше ничего и не волнует.

А если вдуматься… в этом есть смысл.

– Начать президентство с такой крупной победы… Черт побери, Кэти, если не будете чудить, то сможете пробыть на посту почти десять лет!

Вице-президент смотрит в окно. Она помнит, какой прилив энергии испытала, когда объявила о своем участии, когда была фавориткой, когда видела и ощущала себя победительницей…

– В противном случае, – продолжает Лестер, – вы не проработаете и дня. Я не стану лишать Данкана должности, однако переизбрание ему не светит, а значит, и вашей карьере придет конец.

По поводу переизбрания Лестер, скорее всего, прав. Конечно, полный крах ей не грозит, но участвовать в предвыборной гонке, когда ты – бывший вице-президент непереизбравшегося президента, будет очень тяжко.

– А вас устроит, что я буду президентом два с половиной срока?

Спикер Палаты представителей отходит к двери и берется за ручку.

– Да какое мне вообще дело до президентов?

Она недоверчиво качает головой, но не удивляется.

– Не забудьте, вам еще надо получить двенадцать голосов в Сенате, – грозит он пальцем.

– И, полагаю, вы уже знаете, как мне этого добиться.

Спикер Роудз снимает руку с двери.

– Госпожа вице-президент, вы даже не представляете, насколько правы.


Глава 56

Пока мои высокие гости подкрепляются легким завтраком – бейглы, фрукты, кофе, – я ввожу их в курс дела. Мы сидим в кухне, окна которой выходят на задний двор и лес. Я только что получил отчет из Лос-Анджелеса, где Управление по чрезвычайным ситуациям совместно с Министерством внутренней безопасности организует поставки питьевой воды во все населенные пункты Калифорнии. Такие планы на случай аварии и сбоя в работе очистных сооружений существовали всегда, так что, если повезет, установки в ближайшее время вернут в строй и кризисной ситуации не случится. Именно поэтому я оставил группу быстрого реагирования при себе – и так уже отправил на побережье всех, кого мог.

Хотя, возможно, я ошибаюсь. Может, это вовсе и не отвлекающий маневр. Может, там и будет эпицентр всей катастрофы. Если так, то мой просчет окажется фатальным. Однако свою команду, пока подтверждений нет, я туда не отпущу. Сейчас они в подвале вместе со Стасом и приглашенными специалистами по кибербезо-пасности из Германии и Израиля работают параллельно с Пентагоном.

Канцлер Германии Юрген Рихтер прибыл с помощником – светловолосым молодым человеком по имени Дитер Коль, главой Федеральной разведывательной службы Германии. Премьер-министра Израиля Нойю Барам сопровождает глава администрации – крепкий, строгого вида пожилой мужчина, генерал израильской армии в отставке.

Чтобы совещание прошло в тайне, круг лиц должен быть очень ограничен: один лидер с помощником плюс технические специалисты. Это в тысяча девятьсот сорок втором Рузвельт и Черчилль могли незаметно встречаться в Южной Флориде, буквально в двух шагах от Берегового канала. Они обсуждали военные вопросы в превосходном ресторане под названием «Капитанское местечко», а потом еще и оставили благодарственные письма владельцу – до сих пор висят в рамочках на почетном месте. Само заведение, кстати, по-прежнему славится морепродуктами, лаймовым пирогом и атмосферой сороковых.

Сегодня же из-за обнаглевшей и вездесущей прессы, Интернета и социальных сетей каждое движение мировых лидеров у всех на виду. Спасают нас, по сути, только угрозы безопасности и терроризм. Лишь благодаря им детали наших поездок позволено не разглашать.

Завтра Нойя Барам должна принять участие в конференции на Манхэттене, а в субботу собиралась посетить родных в Штатах. Учитывая, что дочь ее живет в Бостоне, брат – под Чикаго, а внук оканчивает первый курс в Колумбийском университете, вполне хорошее алиби. Другое дело – удастся ли его подтвердить.

Канцлер Рихтер под предлогом обострения рака у жены перенес запланированную поездку в онкологический центр Слоуна-Кеттеринга на пятницу. Таким образом, выходные чета Рихтеров проведет у знакомых в Нью-Йорке.

У меня завибрировал телефон.

– Прошу прощения, надо ответить, – обращаюсь я к гостям. – День, знаете ли, такой.

Мне тоже пригодился бы помощник, но место Кэролайн – в Белом доме. Кроме нее, довериться некому.

Я выхожу на веранду и смотрю на лес. За безопасность отвечает Секретная служба, но на территории и во дворе присутствуют также сотрудники немецкой и израильской спецслужб.

– Господин президент, я по поводу той девушки, – слышу в трубке голос Лиз Гринфилд. – Пришли результаты дактилоскопии. Настоящее имя: Нина Шинкуба. Материала на нее почти нет, однако известно, что ей около двадцати шести, родом из Абхазии – автономного региона Республики Грузия.

– Спорная территория с сепаратистски настроенным населением, – я киваю.

В 2008 году Россия поддержала независимость Абхазии и даже воевала за нее с Грузией. По крайней мере, такова официальная версия.

– Да, сэр. В две тысячи восьмом грузинские власти подозревали Нину Шинкуба во взрыве на железнодорожной станции неподалеку от границы. Тогда стороны обменялись подобными акциями, а потом между Грузией и Абхазией начались военные действия.

Которые переросли затем в войну между Грузией и Россией.

– Она была из лагеря сепаратистов?

– Вероятнее всего. В самой Грузии ее считают террористкой.

– Следовательно, настроена против Запада. Значит ли это, что она работает на русских?

– Русские поддерживали Абхазию и участвовали в войне на ее стороне. Думаю, вывод логичный.

Хотя не безусловный.

– Может, нам связаться с Грузией и разузнать что-нибудь еще? – спрашивает она.

– Да, но чуть позже. Сначала мне нужно кое с кем переговорить.


Глава 57

– Я знал только, что ее зовут Нина, – говорит Стас, потирая красные глаза. Должно быть, работа в подвале порядком его вымотала.

– Просто Нина? И всё? Не подозрительно? Ты любил девушку и даже не знал ее фамилии?

Вздох.

– Я знал, что она от чего-то бежит, от какого-то своего прошлого, но в подробности не вникал. Мне было все равно.

Больше никаких объяснений или оправданий я от него не получаю.

– Она из абхазских сепаратистов, которые сотрудничали с русскими.

– Может, и так. Если она… если она и сочувствовала России, то мне не говорила. Вам хорошо известно, господин президент, что «Сыны джихада» борются с институтами западного общества. Мы стремимся лишить Запад влияния на юго-востоке Европы. Да, в какой-то мере наши с Россией цели совпадают, только из этого вовсе не следует, что мы заодно. Насколько я понимаю, русские когда-то платили Сулиману, но теперь он в их деньгах не нуждается.

– Значит, ему предложили больше.

– Значит, он так захотел, и деньги тут ни при чем. Он не подчиняется никому, кроме себя.

К такому же выводу пришли и наши аналитики.

– Ранение Нины, осколок у нее в голове, может быть подсказкой. Она говорила, что снаряд разорвался рядом с церковью, а выпустили его грузинские войска. Скорее всего.

Стас отводит взгляд и смотрит куда-то в пустоту. Глаза его наполняются слезами.

– И что это дает? – шепчет он.

– Если она и вправду сотрудничала с русскими, то очень много, Стас. Узнао́ем, кто стоит за всем этим, – поймем, как вести себя дальше.

Он кивает, продолжая смотреть прямо перед собой.

– Угрозы, устрашение… Господин президент, если нам не удастся остановить вирус, то какой в этом толк? Вас перестанут бояться.

Однако пока вирус не активирован, США остаются самой могущественной державой на планете. Возможно, нелишне напомнить об этом русским.

Я отпускаю Стаса обратно в подвал, достаю телефон и набираю Кэролайн.

– Алло, Кэрри. Комитет в сборе?

– Да, сэр. Все в зале оперативных совещаний.

– Хорошо, я присоединюсь к вам через две минуты.


Глава 58

– Лично мне, господин президент, – говорит канцлер Рихтер, застегивая запонки с присущим ему королевским достоинством, – доказательства того, что кибератаку организовали русские, не нужны. Как вам известно, Германия совсем недавно пережила ряд подобных инцидентов: Бундестаг, штаб-квартира ХДС. Последствия мы разгребаем до сих пор.

Речь о взломе серверов нижней палаты немецкого парламента. Прежде чем спецслужбы обнаружили утечку и перекрыли канал, хакеры успели похитить электронную переписку и огромные массивы конфиденциальных сведений. Время от времени их стратегическими дозами сливают в Интернет.

Подобной атаке подверглась и штаб-квартира Христианско-демократической партии ФРГ, представляемой канцлером Рихтером. У них тоже пропало множество документов с секретной перепиской, где встречаются высказывания по поводу политической стратегии, предвыборной кампании и разных ключевых вопросов, порой в довольно грубой форме.

В обоих инцидентах подозревают кибертеррористическую группировку «АРТ28», они же «Fancy Bear», которая, как считается, была создана под эгидой ГРУ, российской военной разведки.

– С тех пор мы предотвратили не менее семидесяти пяти подобных атак, – добавляет Дитер Коль, помощник Рихтера и глава службы внешней разведки Германии. – Преимущественно фишинговые операции, нацеленные на серверы федерального правительства и местных органов власти, а также различных политических партий, враждебно настроенных по отношению к Кремлю. Помимо этого, атакам подвергались госучреждения, промышленные предприятия, профсоюзы и аналитические центры. Убеждены, за всем стоит «Fancy Bear».

– Боо́льшая часть сведений, которые им удалось… – затрудняясь с нужным словом, Рихтер поворачивается к коллеге: – Извлечь, вот. Сведения, которые им удалось извлечь, в Сеть еще не просочились, однако мы считаем, что их приберегают для парламентских выборов. В общем, господин президент, от лица Германии еще раз с уверенностью заявляю: за всем этим стоят русские.

– Однако в данном случае все несколько иначе, – возражает Нойя Барам. – Если не ошибаюсь, то вирус, всплывший на сервере Пентагона… как говорится, не оставил кругов на воде.

– Верно, – я киваю. – В этот раз хакеры постарались. Вирус возник из ниоткуда и исчез в никуда.

– На этом различия не заканчиваются, – продолжает Нойя. – Я так понимаю, Джонни, тебя беспокоит не утечка, а устойчивость всей инфраструктуры.

– На самом деле меня беспокоит и то, и другое, – уточняю я, – но в основном ты права. Меня тревожит, что наши системы под ударом. Сервер, где всплыл вирус, – часть критической инфраструктуры. Кто бы это ни устроил, они не воруют переписку. Они устраивают саботаж.

– Насколько мне известно, такое под силу только «Сынам джихада». Наши специалисты… – Рихтер оглядывается на главу разведки, тот кивает. – Наши специалисты утверждают, что СД нет равных. Логично было бы ожидать, что мы сумеем найти таких же профессионалов со своей стороны, однако на самом деле это не так. Оказывается, хороших экспертов по киберзащите столько же, сколько и сильных террористов, а то и меньше. Мы хоть и организовали у себя отдельную команду по борьбе с кибертерроризмом, но набрать людей, способных противостоять профессиональным хакерам, очень нелегко. На данный момент их едва ли с десяток.

– Так везде, – говорю я, – в спорте, искусстве или науке. Представьте себе пирамиду: наверху самые талантливые, на голову выше остальных, их единицы. Самая развитая киберзащита в мире сейчас у Израиля.

Нойя мой комплимент никак не комментирует. Для нее это не лесть, а констатация факта.

– А если Израиль лучший в защите, то лучшие в нападении – безусловно, русские, – добавляет Рихтер.

– Но теперь на нашей стороне Стас.

Рихтер хмуро кивает. Нойя смотрит сперва на него, затем на меня.

– А ты уверен, что этому Козленко можно доверять?

Я развожу руками.

– Я уверен только в одном, Нойя: у нас нет выбора. Наши специалисты не в состоянии взломать вирус, даже обнаружить его не могут. – Я откидываюсь на спинку. – Если б не наводка Стаса, мы до сих пор пребывали бы в неведении.

– Это он тебе так сказал.

– Да, это он мне так сказал, – не спорю я. – Тот, кто все устроил – «Сыны Джихада», Россия или кто-то еще, – вполне могли его подослать. У парня могут быть какие-то свои скрытые мотивы. Я все это время пытался его раскусить, тщетно ждал требований и угроз… К тому же не забывайте, его пытались убить. Дважды. Так что ставлю десять против одного: его боятся. А значит, он нам полезен. Там, внизу, лучшие специалисты наших трех стран; они следят за каждым его движением, ловят каждое его слово, проверяют и делают выводы. Мы даже установили там камеру, чтобы он ни шагу не мог сделать без нашего ведома… В общем, – не выдерживаю я, – если у вас есть идеи получше, то пожалуйста, предлагайте. В противном случае он – наш единственный способ избежать…

Слова застревают у меня в горле; я не могу заставить себя произнести их вслух.

– Избежать чего все-таки?.. – спрашивает Рихтер. – Есть хотя бы прогноз вероятного ущерба? Напридумывать тут можно все, что угодно, любой самый кошмарный сценарий. Что говорит парень?

Именно потому я и пригласил сюда канцлера: он, как никто другой, умеет перейти к делу.

– Алекс, приведи Стаса. Пусть он сам все расскажет.


Глава 59

Стас устало смотрит на сидящих перед ним политических лидеров. Одежда, которую ему выдали после душа, мешковата, но другой не нашлось. Видно, что прошедшие двенадцать часов его изрядно потрепало. Однако, несмотря на все это, парень нисколько не смущается своей аудитории. Да, мы имеем огромное влияние и власть, нам подчиняется значительная военная мощь, но сейчас он – учитель, а мы – всего лишь ученики.

– Самый, пожалуй, главный парадокс современного мира, – начинает Стас, – состоит в том, что прогресс делает человечество одновременно и более могущественным, и более уязвимым. Чем больше могущество, тем больше уязвимость. Вполне справедливо полагать, что на сегодняшний день достигнут пик могущества и человеку подвластно больше, чем когда-либо. Но вместе с тем я вижу, что достигнут и пик уязвимости. Причина – в чрезвычайной зависимости от технологий. Все здесь знакомы с понятием «Интернет вещей»?

– В общих чертах, – отвечаю я. – Это связь разных устройств посредством Интернета.

– По существу, да. Однако речь не только о ноутбуках и смартфонах, а обо всем, что хоть как-то связано с Сетью. Стиральные машины и кофеварки, видеорегистраторы и видеокамеры, термостаты и детали станков, и даже реактивные двигатели – список почти бесконечен, от самого большого до самого малого. Два года назад к Интернету имели подключение пятнадцать миллиардов устройств. А через два года? Где-то пишут, что их будет уже пятьдесят миллиардов. Некоторые говорят: сто. Рядовой обыватель почти каждый день видит рекламу о новейшем «умном» устройстве с функциями, которые лет двадцать назад даже в голову никому не пришли бы. Устройства заказывают вам цветы к важной дате, показывают, что происходит у вас дома, когда вы на работе, предупреждают о пробках и предлагают более быстрый маршрут.

– Да, и такая взаимосвязь всего со всем делает нас уязвимыми перед шпионскими и прочими вредоносными программами. Это понятно, – говорю я. – Однако сейчас не столь важно, чем там занимается «Сири»[34]: подсказывает мне погоду в Буэнос-Айресе или позволяет иностранной разведке шпионить за мной посредством тостера.

Стас вышагивает по комнате, будто по лекционному подиуму перед аудиторией в тысячу человек.

– Нет, конечно, нет… Простите, отвлекся. Если по делу, то почти всякая сложная автоматика, почти все операции в современном мире завязаны на Интернет. Другой пример: мы очень сильно зависим от электричества. Так?

– Конечно.

– А если электричества не станет? Будет хаос. А почему? – Парень окидывает всех взглядом в ожидании ответа.

– Потому что заменить его нечем, – отвечаю я. – Ну, практически.

– Верно. – Стас указывает на меня. – Иными словами, наша жизнь зависит от чего-то труднозаменимого.

– То же самое можно сказать и об Интернете, – размышляет вслух Нойя, больше для себя.

Стас почтительно склоняет голову:

– Именно так, госпожа премьер-министр. Почти все, что раньше выполнялось без Интернета, сегодня выполняется исключительно с его помощью. Никаких альтернатив не осталось. Безусловно, мир не погибнет, если мы вдруг не сможем спросить у гаджета, как называется столица Индонезии, или микроволновка перестанет разогревать завтрак, или откажут видеорегистраторы.

Стас снова начинает ходить, опустив голову и засунув руки в карманы, – точь-в-точь преподаватель на лекции.

– Но что, если перестанет работать все и сразу? – вдруг спрашивает он.

Повисает оглушительная тишина. Канцлер Рихтер замирает, едва поднеся чашку с кофе к губам. Нойя будто перестает дышать.

«Темные века», – думаю я про себя.

– Интернет не так уязвим, как вы утверждаете, – возражает Дитер Коль. До Стаса ему, может, и далеко, однако, в отличие от прочих собравшихся здесь высокопоставленных лиц, в современных технологиях он разбирается. – Да, сервер можно взломать, заставить его замедлять или даже блокировать трафик. Но при динамической маршрутизации в таком случае просто переключаются на другой сервер, и всё.

– А если каждый маршрут будет перекрыт? – спрашивает Стас.

Коль задумывается, хочет снова парировать, но замирает. Закрыв глаза, он трясет головой.

– Это же… просто невозможно.

– Нужно время, терпение и умение, – говорит Стас, – а также чтобы вирус не обнаружили в момент внедрения на сервер и чтобы после внедрения он оставался спящим.

– Как вы получали доступ к серверам? Посредством фишинга?

Стас уязвленно кривится:

– В том числе да, но в основном нет. Как правило, мы отвлекали внимание. DDoS-атаки, заражение таблиц BGP…

– Стас… – ворчу я.

– Ах да, простите, вы просили говорить простым языком… Ладно. DDoS-атака – это распределенная атака «отказ в доступе». По сути, мы обрушиваем шквал запросов на сервера, преобразующие URL-адреса, которые мы вводим в браузеры, в IP-адреса для интернет-роутеров.

– Стас…

Он виновато улыбается.

– Ну, допустим: вы вводите даблъю-даблъю-даблъю си-эн-эн точка ком, а сеть, в свою очередь, преобразует это в адрес маршрутизации, чтобы направить трафик на нужный сервер. При массированной атаке сеть захлестывает фиктивным трафиком, в результате чего она обваливается. В октябре шестнадцатого года после одной такой атаки многие сервера, а с ними и многие популярные сайты в Америке, почти на сутки прекратили работу. Пострадали «Плейстэйшн», Си-эн-эн, «Спортифай», «Верзион», «Комкаст», не считая тысячи интернет-магазинов.

Теперь что касается взлома таблиц BGP. BGP расшифровывается как «динамический протокол маршрутизации». В этих таблицах провайдеры – допустим, «Эй-ти энд ти» – прямым текстом прописывают своих клиентов. Скажем, если компания «Эй-би-си» пользуется услугами «Эй-ти энд ти», то в таблице будет указано: «Чтобы перейти на сайт компании “Эй-би-си”, подключитесь к нам». Допустим, вы выходите в Интернет в Китае через местного провайдера «Велател» и хотите посетить сайт компании «Эй-би-си». Вас перенаправляют с «Велател» сначала на японский «Эн-ти-ти», а затем на американский «Эй-ти энд ти». С точки зрения пользователя, вы просто вводите нужный адрес или кликаете по ссылке, но на самом деле – пусть и очень быстро – совершаете несколько последовательных переподключений к разным интернет-провайдерам, согласно таблице маршрутизации. Беда в том, что такие таблицы построены на доверии. Вероятно, вы помните, как несколько лет назад компания «Велател» сообщила, что передает информацию Пентагону. Иными словами, в течение какого-то периода времени значительная доля трафика, предназначенного для Пентагона, направлялась через Китай.

Когда-то для меня это стало откровением. Впрочем, я был всего лишь губернатором Северной Каролины. Эх, безмятежные времена…

– Очень продвинутый хакер мог бы взломать таблицы маршрутизации двадцати ведущих мировых интернет-провайдеров, все в них перепутать и тем самым заблокировать трафик. Последствия те же самые, что и от DDoS-атаки. Клиентам этих провайдеров будет временно отказано в доступе.

– Но как это связано с внедрением вируса? – спрашивает Нойя. – Задача распределенной атаки, насколько я поняла, – перекрыть доступ к услугам провайдера.

– Да.

– Значит, это то же самое, что и взлом таблиц маршрутизации.

– Верно. Думаю, вы понимаете, что и то, и другое довольно критично. Провайдер не имеет права отказывать клиентам: в конце концов, от них зависят его доходы и существование. Следовательно, действовать в таких ситуациях надо немедленно. В противном случае можно потерять клиентов и обанкротиться.

– Ясное дело, – соглашается Нойя.

– Чуть раньше я говорил про отвлекающие маневры. – Стас поднимает палец. – Все эти атаки и взломы служили прикрытием для того, чтобы проникнуть на сервера.

Нойя кивает. Она все поняла. Мне же пришлось выслушать объяснение три раза.

– Значит, пока провайдер пытался справиться с возникшим ЧП, вы проникали и загружали вирус.

– В общих чертах, да. – Стас не может сдержать самодовольную улыбку. – А поскольку вирус бездействовал – то есть был спрятан и ничего вредоносного не творил, – никто его и не заметил.

– И сколько же этот вирус бездействовал? – интересуется Дитер Коль.

– Несколько лет. Мы начали… – Стас поднимает взгляд к потолку, прищуривается. – Пожалуй, года три назад.

– Вирус провел в режиме ожидания три года?

– Примерно так.

– И сколько серверов заражены им?

Стас отвечает не сразу. Он вздыхает, точно ребенок, который набирается смелости перед тем, как сообщить родителям плохую новость.

– Вирус запрограммирован заразить каждый сетевой узел – каждое устройство, связанное с провайдером.

– А сколько… – Коль не договаривает, как будто оказался перед темным чуланом и боится заглянуть внутрь. – Сколько примерно интернет-провайдеров подверглись заражению?

– Примерно? – Стас пожимает плечами. – Да все.

Аудитория моментально сникла. Рихтер поднимается с кресла и прислоняется к стене, сложив руки на груди. Нойя о чем-то перешептывается с помощником. Самые могущественные люди на Земле внезапно осознали свое полное бессилие.

– Получается, вы заразили всех интернет-провайдеров в стране, а от них вирус, в свою очередь, попал к каждому клиенту, на каждое устройство и на каждый узел. Следовательно… – не договорив, Дитер Коль безнадежно опускает руки.

– Нашим вирусом заражены абсолютно все устройства, подключенные к Интернету в США.

Премьер-министр с канцлером смотрят на меня, их лица бледны. Да, мы обсуждаем нападение на Америку, но они прекрасно понимают, что их страны на очереди. Отчасти поэтому я и хотел, чтобы они услышали все от Стаса.

– А как получилось, что под ударом только США? – спрашивает канцлер Рихтер. – Интернет же охватывает весь мир.

– Верное замечание, – Стас кивает. – Дело в том, что мы атаковали интернет-провайдеров только на территории Штатов. Не исключено, что вирус проник в сети других стран вместе с американским трафиком, но даже если и так, то в незначительной степени. Мы целились в США. Мы хотели поставить страну на колени.

Это куда страшнее наших самых худших прогнозов. Когда мы впервые столкнулись с вирусом и пострадал сервер Пентагона, все подумали, что удар нацелен на военные структуры – ну и на правительство. Из того, что поведал Стас, следует: дело куда масштабнее. От вируса пострадают все, в том числе предприятия и простые люди.

– Иными словами, – произносит канцлер Рихтер, голос его немного дрожит, – вы собираетесь лишить Америку Интернета.

Стас смотрит на канцлера, затем на меня.

– Это только начало, – говорю я. – Стас, а теперь расскажи, что именно делает ваш вирус.


Глава 60

– Такие вирусы называют «вайперами», то есть «стирателями», – объясняет Стас. – Как, собственно, следует из названия, они стирают – подчистую – всю информацию на устройстве. Ноутбуком можно будет разве что дверь подпирать, а роутером – прижимать бумаги. Интернет-сервера и все прочие устройства, подключенные к Сети, тоже перестанут работать.

И наступят Темные века.

Стас берет из корзинки яблоко и подбрасывает в руке.

– Задача большинства вирусов и вредоносных кодов – незаметно внедриться в систему и извлечь оттуда данные, – продолжает он. – Представьте себе вора-домушника, который тихо проникает через окно, чтобы никого не разбудить, забирает что надо и уходит незамеченным. Когда кражу обнаруживают, он уже вне зоны досягаемости. Вайперы, напротив, как правило, шумные. Они заявляют о себе во всеуслышание. Прятать их нет смысла, потому что их цель – вымогательство. Они буквально берут содержимое вашего устройства в заложники. Либо вы платите выкуп, либо можете попрощаться со своими файлами. Естественно, смысла уничтожать данные просто так нет, ведь главное – выжать из пользователя как можно больше денег.

А вот наш вирус – это вайпер-невидимка. Мы незаметно распространили его по всем возможным направлениям. Но нам не нужен выкуп. Нам просто-напросто нужно уничтожить все ваши файлы.

– И резервные копии бесполезны, потому что тоже заражены, – Дитер Коль кивает.

– Безусловно. Когда создавалась резервная копия системы, все данные переносились вместе с вирусом.

– Это, по сути, бомба с часовым механизмом, – говорю я. – Ее заложили, а потом стали ждать момента, когда взорвать.

– Да.

– И момент наступил сегодня.

Все присутствующие переглядываются. Я слышал это объяснение еще два часа назад, в вертолете, так что успел все переварить. Думаю, тогда у меня было то же ошарашенное выражение, что и у моих коллег сейчас.

– Последствия вы оценить в состоянии, – продолжает Стас. – Еще пятьдесят лет назад были пишущие машинки и бумажные носители, теперь – только компьютеры. Пятьдесят лет назад – даже еще десять-пятнадцать лет назад – вы не так зависели от интернет-соединения. Теперь без Интернета не ступить и шагу. Если он пропадет, альтернативы не существует.

Тишина. Стас рассматривает свои ботинки; может, дает слушателям время осмыслить, а может, ему стыдно. Все-таки он непосредственно приложил руку к вирусу.

– А нельзя ли поподробнее про последствия?.. – просит Нойя Барам, массируя виски.

– Ну… – Парень вновь принимается ходить по комнате. – Перечислять можно бесконечно. Начнем с малого: перестанут работать лифты, сканеры в магазинах, проездные в метро, телевизоры, телефоны, радио, светофоры, считыватели кредиток, сигнализации. С ноутбуков пропадет все программное обеспечение и все файлы. Компьютер просто превратится в груду железа с черным экраном.

Начнутся серьезные проблемы с электричеством, а следовательно, с холодильными установками и, в некоторых случаях, с отоплением. С водой тоже – вы уже видели, что может произойти с водоочистными сооружениями. Питьевая вода в Америке быстро станет дефицитом.

Соответственно, возрастет заболеваемость. Где лечат? В больницах. Но хирургические операции не обходятся без компьютеров. Кроме того, как быть без доступа к истории болезни, которая хранилась в Сети? Да и вообще, с чего вы взяли, что вас будут лечить? У вас есть страховка?.. Правда? Это вы про карточку в кармане? Вот только кто подтвердит вашу личность? Возмещение от страховщика тоже никак не получить. Даже если больница сможет связаться со страховой компанией, как они докажут, что вы действительно их клиент? У них что, где-то есть перечень выданных полисов, написанный от руки? Нет. Все в компьютерах, а компьютеры уничтожены. Теперь вопрос: готовы ли медицинские учреждения оказывать помощь бесплатно?

Про сайты и интернет-магазины я вообще молчу. Встанут конвейеры и высокоточная техника на заводах. Без электронных бухгалтерских ведомостей нельзя будет платить зарплату. Перестанут летать самолеты, а где-то даже не смогут ходить поезда. Автомобили тоже пострадают – в частности, те, что сделаны, скажем, после две тысячи десятого.

Судебные записи, полицейские базы данных – все это пропадет. Полиция не сможет опознавать преступников и координировать усилия по их поимке между штатами и федеральными службами.

Исчезнут банковские записи. Сколько у вас на сберегательном счету? Десять тысяч долларов? И, наверное, еще пятьдесят тысяч пенсионных накоплений? И вы рассчитываете, что каждый месяц будете получать выплаты? Думаете, в банке вас ждет пачка денег, перевязанная резинкой и подписанная вашим именем? – Стас мотает головой. – Нет, конечно. Все данные хранились в электронном виде, и теперь их не стало.

– Матерь божья, – шепчет канцлер Рихтер, утирая лоб платком.

– Само собой, – продолжает Стас, – банки одними из первых осознали уязвимость интернет-систем и вывели часть информации в отдельные сети. К сожалению, те тоже заражены, поскольку начали мы именно с этой отрасли. Так что отдельные сети тут не помогут.

Далее, финансовые рынки. Торговые площадки сейчас все сплошь компьютерные. Значит, американские биржи полностью встанут.

Катастрофа затронет и правительство. Работа госаппарата нуждается в деньгах. А откуда они берутся? Из подоходных налогов, налогов с продаж, акцизов и прочего. Если их не будет, где искать средства, чтобы содержать всю эту махину?

Денежный поток сократится до непосредственного обмена наличностью. Вот только откуда ее взять? В банк идти бесполезно, искать банкомат – тоже: никаких счетов не останется.

Экономика страны встанет. Целые отрасли промышленности, полностью завязанные на Интернет, рухнут, потому что не смогут выжить. Другие тоже серьезно пострадают. Как следствие – массовая безработица, отказы по кредитам. Наступит кризис, по сравнению с которым ваша «великая» депрессия тридцатых годов покажется минутным недоразумением.

А дальше – паника, которая охватит всю страну. Люди примутся штурмовать банки, грабить продуктовые магазины. Начнутся волнения, увеличится преступность. Рост заболеваемости приведет к эпидемиям. С гражданским порядком будет покончено.

И это я еще не коснулся военной отрасли и национальной безопасности. Отслеживание террористов, наблюдение – забудьте! Ваши умные ВВС не смогут взлететь. Ракеты? Останутся в шахтах. Радары? Высокотехнологичные средства связи? Помашите ручкой! США станут как никогда уязвимы перед нападением извне, откатятся на уровень девятнадцатого века, тогда как противник будет располагать всеми средствами века двадцать первого. Да, как Россия. Или Китай. Или Северная Корея.

Дитер Коль поднимает руку.

– Полное уничтожение Интернета – это, конечно… бедствие общечеловеческого масштаба. Но его можно восстановить. Навсегда Америка без Интернета не останется.

Стас терпеливо кивает.

– Все верно. Со временем Интернет восстановят – точнее, воссоздадут с нуля, потому что все цепочки – от провайдеров до конечных пользователей – надо строить заново. На это уйдут месяцы, а в это время США не смогут противостоять терактам или нападению. Целые сектора экономики, в значительной степени – если не полностью – зависимые от Интернета, пропадут. Больные не смогут получить экстренное лечение или необходимые процедуры. Каждому предприятию, банку, больнице, госучреждению, каждому человеку придется заново покупать все устройства, потому что старые будут безнадежно испорчены.

А теперь спросите себя, как долго страна сможет протянуть без чистой питьевой воды? Без электричества? Без холодильников? Без возможности оказывать медицинскую помощь? Безусловно, США в первую очередь займутся этими критическими вопросами, но сколько времени понадобится, чтобы обеспечить жизненно важными услугами триста миллионов человек? Явно не неделя. И не две. Скорее, месяцы. А за это время появятся жертвы, много жертв.

И даже когда Интернет в конечном итоге восстановят, урон все равно будет непоправимым. Все до единого американцы потеряют свои сбережения, так как эти записи будут удалены навсегда. У них не останется ни цента, кроме тех денег, что оказались при себе на момент катастрофы. То же самое с пенсиями, страховками, льготами, медицинскими записями. Эти данные ни за что не восстановить. А как долго человек может прожить без денег? Если у граждан нет финансовых средств, то экономика погибнет. Что будут делать магазины без клиентов – хоть модные бутики на Пятой авеню, хоть сетевые супермаркеты, хоть киоски на заправках? Я молчу про интернет-предприятия. Вполне возможно, что очень скоро от американской экономики не останется ничего.

– Господи боже, – тихо произносит канцлер Рихтер. – Это куда хуже, чем я себе представлял…

– На самом деле никто не в состоянии такое представить, – говорит Стас. – Соединенным Штатам Америки уготовано стать самой большой страной третьего мира на планете.


Глава 61

Закончив рассказ, Козленко ушел, а мои гости все еще ошеломленно молчали. Рихтер снял пиджак и остался в рубашке. Нойя налила себе стакан воды.

– И все-таки… – задумчиво говорит канцлер, потирая подбородок, – зачем это России?

«Если она и вправду причастна», – думаю я.

Нойя долго пьет из стакана, затем промакивает губы салфеткой.

– Разве не ясно?

– Мне – нет. Вы думаете, есть физическая угроза? Если военная мощь США будет подорвана, а инфраструктура нарушена, то на нас нападут? Исключено. Или?.. Разве Россия в состоянии напасть на Америку? Да, конечно… – Он отмахивается. – Да, конечно, на какое-то время США окажутся беззащитны, но сумеют быстро оправиться и восстановить силы. Кроме того, нельзя забывать и про Пятую статью.

Согласно Статье 5 Североатлантического договора, вооруженное нападение на одну из стран – участниц альянса расценивается как нападение на всех вместе. Попытка нанести удар по Соединенным Штатам станет началом новой мировой войны.

Так, по крайней мере, на бумаге. До сих пор эта доктрина на деле не применялась. Если Россия подорвет всю нашу военную инфраструктуру, а затем нанесет ядерный удар, решатся ли другие ядерные державы – Германия, Великобритания или, скажем, Франция – ответить тем же? Ведь нельзя забывать, что в этом случае их территории подвергнутся ответной бомбардировке. Да, с подобной дилеммой альянс еще не сталкивался…

Вот почему необходимо, чтобы Рихтер понял: Германия будет следующей. Нельзя оставлять действия России – или кто бы там за всем этим ни стоял – безнаказанными.

– Подумайте, кто больше всего мешает России? – спрашивает Нойя. – Кого они боятся?

– НАТО, – говорит Рихтер.

– Ну, в целом… – вздыхает Нойя. – Да, Юрген, расширение НАТО угрожает границам России, потому они и обеспокоены. Однако при всем уважении к твоей стране, когда речь заходит о деятельности альянса, русские в первую очередь видят в ней руку Америки. И только потом думают об остальных союзниках.

– Зачем им все это? – Не в силах усидеть на месте, я встаю с кресла. – Если русские хотят обезоружить нас, я могу это понять. Подорвать экономику, ослабить… Но уничтожить?

Нойя поставила стакан.

– Джонни, во время «холодной войны» американцы искренне верили, что Советы хотят их уничтожить, и наоборот. Однако за прошедшие двадцать пять-тридцать лет многое изменилось. Советская империя распалась. Военная мощь России в упадке. НАТО подобрался к самой ее границе. Вот только изменилась ли суть? Россия по-прежнему воспринимает Америку как угрозу. И если выдастся такая возможность, неужели ты думаешь, что они ей не воспользуются? Не слишком ли рискованно отметать такой вариант? – Она тяжело вздыхает и опускает голову. – Тебе придется учесть возможность нападения на Америку. Другого выбора нет.

Сценарий почти невероятный… Почти. А раз так, мое дело надеяться на лучшее и готовиться к худшему. К тому же нельзя забывать – никому в мире еще не удалось до конца раскусить президента Чернокова. Он идет к своей цели неторопливо, однако это вовсе не значит, что он не воспользуется возможностью срезать часть пути.

Канцлер Рихтер смотрит на часы.

– Где же последняя делегация?

– У них есть еще кое-какие дела, – говорю я.

В комнату входит Алекс Тримбл.

– Господин президент, русские прибыли.


Глава 62

Перед домиком останавливается вереница черных внедорожников. Из первого выходят сотрудники российской службы безопасности и представляются коллегам из Секретной службы.

Я тоже стою там, готовый к встрече; одна мысль в голове затмевает все прочие: «Так начинаются войны».

Вместе с лидерами Израиля и Германии я пригласил на наш мини-саммит президента Чернокова. Версии о причастности России тогда не было – да и сейчас я в нее до конца не верю, – но на эту страну работают лучшие кибертеррористы мира, и если они непричастны, то их помощь окажется бесценна. Кроме того, последствий им следует бояться не меньше нашего. Если такой атаке подвержены США, то и остальные страны мира – тоже. Россия не исключение.

А если Россия и вправду стоит за всем этим, тогда причин приехать еще больше. Сунь-цзы не зря говорил: «Держи друзей близко к себе, а врагов – еще ближе».

Так что приглашение – заодно и проверка. Если Россия причастна к «Темным векам», едва ли Черноков прилетит сам и будет вместе со мной наблюдать, как происходит катастрофа. Нет, он отправит вместо себя кого-нибудь, чисто для проформы.

Российские спецагенты открывают заднюю дверь второго внедорожника. Оттуда выходит чиновник: премьер-министр РФ Иван Волков. Правая рука и доверенное лицо Чернокова. В прошлом – полковник Советской армии. Некоторым он известен как «Крымский мясник». Командир, которого подозревают в многочисленных военных преступлениях сначала в Чечне, затем в Крыму и наконец в Украине: от насилия и расправ над мирными жителями до бесчеловечных пыток военнопленных и даже применения химического оружия.

Невысокий, крепкого сложения, будто стопка кирпичей. Волосы подстрижены так коротко, что на голове виден лишь черный бобрик, как у индейца-мохока. Ему под шестьдесят, однако весьма подтянут. Хотя на ринг больше не выходит, по некоторым данным, каждый день посещает тренажерный зал. Покатый лоб изрезан острыми морщинами, приплюснутый нос не раз ломали.

– Господин премьер-министр, добрый день, – говорю я и протягиваю руку.

– Добрый день, господин президент.

Волков сжимает мою ладонь железной хваткой. Его лицо непроницаемо, темные глаза смотрят прямо. На нем черный костюм и галстук – сверху синий, снизу красный. Не хватает только белого, чтобы получился триколор.

– Признаться, я расстроен, что президент Черноков не прилетел лично.

На самом деле, «расстроен» – не то слово.

– Поверьте, он расстроен не меньше. Увы, болезнь. Ничего серьезного, однако путешествовать врачи не разрешают. Уверяю вас, я наделен всеми полномочиями от его имени. Также мой президент просил передать, что не только расстроен, но и обеспокоен. Глубоко обеспокоен вашими провокационными действиями.

Я молча указываю в сторону заднего двора. Он кивает, и мы направляемся туда.

– В палатку? Хорошо. Подходящее место для такого разговора.

У палатки нет двери или молнии, только тяжелые перекрывающиеся полотнища спереди. Раздвинув их, я прохожу внутрь, Волков за мной.

Сюда не проникает наружный свет, поэтому освещение искусственное: керосинки по углам. В центре – деревянный столик и стулья, как для пикника, но я к ним не иду. В присутствии человека, подозреваемого в безжалостном истреблении гражданских лиц и представляющего государство, которое, возможно, угрожает моей стране, я предпочитаю стоять.

– Президент Черноков считает провокацией ваши недавние учения, – заявляет Волков.

Слова он растягивает с жутким акцентом, особенно выделяя «провокацией».

– Обычные тренировочные полеты.

Мимолетная кривая усмешка.

– Тренировочные полеты, – с неприязнью повторяет Волков. – Прямо как в две тысячи четырнадцатом.

В 2014 году, когда начался конфликт в Украине, США направили в Европу два стелс-бомбардировщика В-2 для «тренировочных полетов». Посыл был вполне прозрачен.

– Прямо как тогда, – подтверждаю.

– Только куда масштабнее, – уточняет он. – Авианосцы и подлодки с ядерными боеголовками передислоцировались в Северное море. Стелс-авиация совершает полеты над Германией. И в довершение всего – ваши совместные учения в Латвии и Польше.

Две бывшие страны соцлагеря, ныне члены НАТО. Латвия имеет общую границу с Россией, да и Польша неподалеку, к юго-западу от дружественной РФ Белоруссии.

– И учебный ядерный удар, – добавляет Волков.

– Россия недавно проделала то же самое, – замечаю я.

– Не в ста километрах от ваших границ.

Он стискивает зубы, от чего лицо становится еще квадратнее. В голосе звучит вызов, к которому примешивается страх. Неподдельный страх. Никто из нас не хочет войны, потому что в ней нельзя победить. Вопрос, как водится, в том, где проходит граница нашего терпения. Вот почему надо быть аккуратным, когда проводишь черту. Если кто-нибудь ее пересечет, а мы ничего не сделаем, то нас перестанут бояться. При этом любые активные действия означают войну – а ее не хочет никто.

– Господин премьер-министр, вы знаете, зачем я пригласил вас. Вирус.

Он поднимает брови, как бы удивляясь резкому переходу. Уловка.

– Вирус мы обнаружили около двух недель назад, – говорю я. – И сразу поняли, что его цель – сделать нас уязвимыми перед нападением. Лишившись военной мощи, мы не сможем противостоять врагу. Поэтому, господин премьер-министр, мы немедленно сделали две вещи. Во-первых, воссоздали континентальные системы внутри страны – по сути, с нуля. Можете сказать, что мы заново изобрели велосипед, – не важно. Мы создали новые рабочие системы, никоим образом не связанные с устройствами, которые могли быть заражены вирусом. Все новое: и серверы, и компьютеры, и все остальное.

Начали мы с самого основного – стратегических оборонных систем и ядерной инфраструктуры. Мы приложили все усилия, чтобы они никак не были связаны с вирусом. Потом перешли к другим вещам. С радостью сообщаю, господин премьер-министр, что задача выполнена успешно. Две недели мы трудились не покладая рук. Полностью перестроили военную инфраструктуру в континентальной части Соединенных Штатов. В конце концов, именно мы когда-то создали эту систему, так что повторить ее было не так сложно, как могло бы показаться.

Волков слушает меня без эмоций. Не верит мне, впрочем, как и я ему. По понятным причинам, воссоздание военной инфраструктуры производилось в режиме строжайшей секретности, мы нигде это не афишировали. Так что он вполне может подумать, что я блефую. Проверить мои слова нельзя.

Что ж, тогда я расскажу ему о том, что проверить можно.

– Во-вторых, одновременно с этим мы сделали все, чтобы обособить внешнюю военную инфраструктуру. Точно так же, с нуля. Если коротко, то все компьютерные системы в европейском арсенале, которые имели доступ к нашей внутренней инфраструктуре, заменены новыми системами. Мы сделали их независимыми, дабы гарантировать, что в случае, если вдруг все системы в США перестанут работать, а компьютеры сгорят…

Волков моргает и на мгновение отворачивается, как будто ему что-то попало в глаз. Впрочем, тут же снова поворачивается ко мне.

– …Чтобы гарантировать, господин премьер-министр, что даже если кто-то на корню уничтожит нашу внутреннюю военную систему, мы все равно нанесем удар, используя европейские ресурсы. Иными словами, мы готовы вести военные действия против государства, которое стоит за вирусом или которому пришла в голову бредовая идея воспользоваться сложившимся положением и, допустим, напасть на США. В общем, европейские учения были необходимы, чтобы проверить работоспособность систем, – заключаю я. – Кстати, хорошая новость: все прошло успешно. Хотя вы, скорее всего, в курсе.

Кровь слегка приливает к его лицу. Разумеется, он в курсе. Русские наверняка внимательно наблюдали за ходом учений. Хотя Волков ни за что мне в этом не признается.

Увы, на деле все не так радужно, как на словах. За две недели многого не сделаешь. Лишь высшему командованию известно, насколько неполноценны новые системы по сравнению с существующими. Впрочем, меня уверили, что все будет работать. Приказы дойдут до адресатов. Ракеты взлетят и попадут в цель.

– На данный момент мы совершенно убеждены, что если вирус уничтожит нашу внутреннюю операционную сеть, мы все равно сможем полноценно вести боевые действия любого рода с использованием как ядерного оружия, так и обычных вооружений, а также авиации, посредством баз НАТО в Европе. Какая бы страна ни стояла за вирусом или ни воспользовалась бы ситуацией, чтобы нанести удар по США или нашим союзникам, мы сохраняем за собой право ответить в полную силу. Я не имею в виду конкретно Россию – просто так выходит, что почти все наши союзники у вас под боком. Вот именно, – повторяю я чуть более веско, – под боком.

Брови Волкова едва заметно сходятся. Как и говорила Нойя, расширение НАТО вплотную к границам России воспринимается Кремлем весьма враждебно.

– Однако если Россия, как уверяет президент Черноков, непричастна к вирусу и не воспользуется ситуацией, то бояться ей нечего. – Я отсекаю рукой. – Нечего.

Волков кивает, его лицо слегка расслабляется.

– То же самое я говорю всем, кого мы подозреваем. Поверьте, мы вычислим виновных. А если вирус сработает, то будем считать это объявлением войны.

Волков сглатывает, понимая всю серьезность моего заявления.

– Мы никогда не нанесем удар первыми, господин премьер-министр, могу поклясться. Но если ударят по нам, то мы ответим. – Я кладу руку ему на плечо. – Так и передайте президенту Чернокову. А также мои пожелания скорейшего выздоровления.

И, наклонившись пониже, добавляю:

– А пока поглядим, поможете ли вы нам остановить вирус.


Глава 63

Мы с Нойей Барам стоим у пристани и смотрим на озеро. Высоко в небе висит полуденное солнце, его лучи играют бликами на воде. Идиллический пейзаж резко контрастирует с чувством неминуемого конца, прочно обосновавшимся у меня внутри. Никогда еще со времен противостояния Кеннеди и Хрущева из-за ракет на Кубе моя страна не была так близка к тому, чтобы развязать мировую войну.

Жребий брошен. Я провел красную черту. Теперь русские знают, что наша военная структура в рабочем состоянии, и вирус ей не угрожает. А если они действительно причастны и вирус сработает, то США сочтут это за первый удар и отреагируют соответственно.

Поодаль от нас стоит сотрудник Секретной службы, вместе с ним по одному представителю от немецкой и израильской охраны, а ярдах в пятидесяти от берега – еще трое агентов в сером катере; двое из них лениво держат удочки. Для вида, конечно: рыбу они тут не ловят. Все трое – опытные оперативники; по моему настоянию, без маленьких детей. Их катер – бронированный «Чарли», вроде тех, что используют Министерство внутренней безопасности и береговая охрана. Конкретно этот списали недавно из Гуантанамо. Парни из Секретной службы прибрали его к рукам и переделали под обычную лодку: даже не скажешь, что корпус у нее бронированный. Пулеметы, установленные по обоим бортам, а также в носовой части, накрыты брезентом.

Катер патрулирует небольшой залив, который является частью водохранилища и через узкую протоку связан с озером.

Я оглядываюсь на домик и стоящую на лужайке палатку.

– Волков уже столько раз ходил туда-сюда, будто зарабатывает значок за усердие. Все эти три часа премьер-министра регулярно вызывали к телефону на разговор с Москвой.

– Значит, он тебе поверил, – утверждает Нойя.

– В том, что мы способны на ответный удар, он даже не сомневается, – говорю я. – Учения наглядно это продемонстрировали. Верит ли он, что мы действительно нанесем удар? Вот в чем вопрос.

Моя рука сама собой тянется к бумажнику, в котором я держу коды от «красной кнопки».

Нойя разворачивается ко мне.

– Ты сам-то в это веришь?

Вопрос на миллион.

– А ты бы как поступила?

Она вздыхает:

– Представь, что вирус сработал. Экономический крах, паника, массовая истерия. И вдруг ты отдаешь приказ о нападении на Россию и ядерной бомбардировке Москвы.

– Они отвечают тем же.

– Именно. И значит, к экономическим и социальным проблемам добавляются последствия ядерной войны. Твоя страна выдержит?

Я упираю руки в колени: старая привычка, чтобы побороть волнение, – еще с тех пор, когда был питчером в бейсбольной команде.

– Есть и оборотная сторона, – продолжает Нойя. – Не пойти на встречные меры ты не можешь. Кто станет воспринимать Соединенные Штаты всерьез, если они не в состоянии покарать обидчика? Получается, ответный удар неизбежен.

Я подбираю в траве камень и швыряю в воду. Какая раньше была у меня подача! Вот ведь штука: не раздроби я плечо, когда выпал из «Блэк Хоука» в Ираке, со всем этим сейчас разбирался бы кто-то другой.

– США ответят. Мы не позволим врагам остаться безнаказанными.

– Под «ответом», полагаю, твои генералы понимают обычную войну?

Еще бы. Ядерная война сулит поражение обеим сторонам. К ракетам прибегают лишь в безвыходной ситуации, и то если противник запустил их первым. Именно поэтому никто до сих пор не развязывал такой войны. Доктрина взаимного гарантированного уничтожения не на пустом месте возникла.

– Значит, введешь в Россию войска? – продолжает задавать вопросы Нойя. – Даже при поддержке НАТО бойня будет долгой и кровавой.

– В конце концов мы победим. Вот только что сделает Черноков? У него не останется иного выхода, кроме как отдать приказ о запуске ракет. Если его прижать к стене, если ему будет грозить свержение… Собственная шкура заботит его куда больше, чем народ.

– Выходит, мы опять возвращаемся к ядерной катастрофе.

– Верно. Положим головы тысяч наших военных в России – и все равно получим ядерную войну.

Нойя молчит. А что тут скажешь?

– Ладно, понял. – Я вскидываю руки. – Ситуация патовая. Значит, единственный наш выход – остановить клятый вирус.

– Джонни, ты уже сделал все, что мог. После твоих слов Россия должна быть искренне заинтересована в том, чтобы помочь тебе.

Я массирую руками лицо, как будто хочу стереть напряжение.

– Надеюсь. – Указываю в сторону домика. – Волков так и не выходит из палатки, общается с начальством.

– А вдруг русские ни при чем? – напоминает Нойя. – Мы до сих пор не знаем наверняка. Как Китай отреагировал на ваши совместные учения с Японией?

Ту же операцию, что и в Европе, мы проделали у границ Китая: тренировочные полеты и симуляция ядерного удара.

– Пекин рвет и мечет, – говорю я. – Министр обороны высказал им все то же, что я – Волкову, почти слово в слово. Он сказал, что мы испытываем новую технологию, независимую от внутренних систем. Про вирус умолчал, но если Китай замешан, там и так все поймут.

– К ним наверняка примкнет Пхеньян.

О да, новый поток угроз от северокорейского диктатора не заставит себя ждать.

Нойя берет меня за руку.

– Если тебя это утешит, я на твоем месте поступила бы точно так же: укрепила бы обороноспособность страны, продемонстрировала всем военную мощь, предъявила ультиматум Волкову и собрала лучших специалистов на борьбу с вирусом.

– Ты даже не представляешь, как мне важна твоя поддержка.

Мы отходим от пристани и направляемся к домику.

– Тогда придерживайся плана и верь, что все получится.

Мы подходим к черной палатке. У входа топчется отряд русских. Внезапно все они вытягиваются по стойке «смирно» и, расступившись, пропускают премьер-министра Волкова. Тот поправляет галстук и кивает – мол, вольно.

– Если он сейчас уедет, – шепотом говорю я Нойе, – сомнений не останется.

– Он придумает отговорку. Скажет, что покидает саммит в знак протеста против учений у границ России.

Верно. Однако суть отговорки не имеет значения. Если после всего, что я рассказал об угрозе, русские уедут, станет ясно, что за всем стоят именно они.

При нашем приближении Волков оборачивается:

– Господин президент. Госпожа премьер-министр.

С Нойей они еще не здоровались; он с подчеркнутой официальностью протягивает ей руку. Затем переводит взгляд на меня. Я молчу. Его ход.

– Господин Черноков уверяет вас, что Россия всеми силами готова содействовать предотвращению катастрофы. – Волков указывает в сторону домика. – Ну что, пойдемте?


Глава 64

План Б.

Вот и всё. Последний заказ, последняя цель. Потом она уйдет, чтобы в богатстве и спокойствии растить не рожденную пока еще дочь. Девочку будут окружать любовь и забота, она узнает, что такое счастье. Война и насилие останутся лишь на страницах книг и в выпусках новостей.

Бах смотрит на часы. Еще чуть-чуть – и пора.

Озерная гладь мерно покачивает лодку, и снова подступает тошнота. Однако адреналин сильнее. Сейчас нет времени на недомогание.

Бах оглядывается на партнеров по команде. Как же нелепо они смотрятся в широких шляпах и с удочками в руках… После того как она убила двух их товарищей, они стали держать дистанцию. Ну и отлично. Так или иначе, их участие в миссии подошло к концу.

Теперь придется пересматривать взгляды на мужчин. Психологи утверждают, что в полноценной семье дети вырастают более здоровыми, счастливыми и уравновешенными. Наверное, все-таки придется выйти замуж… Невероятно! До сих пор ей не требовался мужчина.

А как же секс? Секс был для нее валютой. Мать расплачивалась им с сербскими солдатами, чтобы ее с двумя детьми не прогнали из дома после того, как убили мужа. Объясняли, мол, она христианка, а не мусульманка. На самом же деле причина в том, что она была красива и готова ради детей по ночам удовлетворять нужды военных. Точно так же сама Бах платила за ворованный хлеб с рисом, если не успевала сбежать от солдат. Секс помог ей сблизиться с Ранко, который и обучил ее стрельбе из винтовки на большие дистанции.

Наконец, сексом она заплатила за то, чтобы у нее был ребенок. Отцом стал Джеффри – весьма положительный человек, отвечающий строгому набору критериев. Умный: радиолог, окончил Йельский университет в Штатах. Музыкальный: играет на виолончели. Спортсмен: выступал за сборную факультета по регби. Красивый, хорошего телосложения. Среди ближайших родственников нет онкологии или психических расстройств. Родители живы, им под восемьдесят. Чтобы добиться максимальной потенции, она спала с ним не более трех раз в неделю. Их роман длился ровно до того момента, пока очередной тест на беременность не показал «положительно». Сразу после этого она незаметно покинула Мельбурн. Джеффри так и не узнал, как ее зовут.

– Пора, – говорит напарник, постукивая по циферблату.

Бах продевает руки в лямки кислородного баллона. Сверху – сумка, на плече – водонепроницаемый футляр с Анной Магдаленой.

Она надевает маску, прилаживает поплотнее к лицу, кивает остальным, глядя на каждого по отдельности. Интересно, когда все закончится, они и вправду отвезут ее в оговоренное место? Или попытаются убить, чтобы замести следы?

Последнее наиболее вероятно. Впрочем, проблемы лучше решать по мере их поступления.

Сев на борт лодки, Бах откидывается спиной вперед и падает в озеро.


Глава 65

Дэнни постоянно твердит, мол, Эрика Битти, директор ЦРУ, его пугает – и не потому, что всю жизнь посвятила разведке и шпионажу, а из-за внешнего вида: непроницаемое лицо, черные круги под сощуренными глазами. «Да-да, ей довелось немало пережить, и кто знает, какие там ужасы творили с ней гэдээровцы на допросах. Но, черт побери, когда я закрываю глаза, то все время представляю, как она у себя в подвале стоит над котлом с бурлящим зельем».

Зато Эрика на нашей стороне. К тому же из всех ныне живущих экспертов лучше нее в России не разбирается никто.

А еще нельзя забывать, что она входит в круг подозреваемых, которые могли слить «Темные века».

– Итак, Эрика, какие, на твой взгляд, его дальнейшие действия?

Она рассеянно кивает, обдумывая мой рассказ.

– Господин президент, такое не в духе Чернокова. Да, он беспринципен, но не безрассуден. Безусловно, заинтересован в том, чтобы нанести нашей стране как можно больше вреда, однако риск слишком велик. Если Россия действительно причастна и это вскроется, Черноков знает, что мы ответим в полную силу. На такое он не пойдет.

– И все-таки. Если он замешан в истории с вирусом и теперь понял, что наша военная мощь не пострадает, как он поступит?

– Никак. Рисковать не будет точно. И все же, господин президент, мне не верится в участие русских…

Вибрирует телефон: «К. Брок».

– Всё, Эрика, мне пора.

Я принимаю вызов.

– Сэр, у вас компьютер под рукой? – сразу спрашивает Кэролайн.

Через несколько мгновений у меня на экране две картинки: слева – Кэролайн Брок в Белом доме, а справа – видеозапись на паузе. Тони Уинтерс, ведущий «Встречи с прессой», как всегда с идеальной прической и безупречно завязанным галстуком, застыл на середине реплики: руки подняты, рот приоткрыт.

– Съемки завершились полчаса назад, – сообщает Кэролайн. – Отрывки будут крутить в анонсе этим утром. Интервью целиком выходит в эфир завтра.

Я киваю, и она запускает видео.

– …щают, что президент пропал, и даже помощники не знают, где он. Госпожа вице-президент, неужели наш президент и правда пропал?

Кэти кивает, как будто ждала вопроса. Лицо ее совершенно серьезно, хотя лучше б она улыбалась – мол, «что за глупый вопрос»…

– Тони, – она рубит воздух ладонью, – президент день и ночь трудится на благо граждан нашей страны, чтобы у нас создавались рабочие места, чтобы мы жили спокойно, чтобы облегчить налоговое бремя среднего класса.

– И все-таки где он?

– Тони…

– Вы можете сказать, где он?

Вежливая улыбка. Наконец-то.

– Тони, я не слежу за президентом Соединенных Штатов. Уверена, что он в окружении помощников и сотрудников Секретной службы.

– Из достоверных источников нам известно, что даже помощники не знают, куда делся президент.

Кэти разводит руки в стороны.

– Я не собираюсь обсуждать с вами всякие домыслы.

– Ходят слухи, что Джонатан Данкан покинул Вашингтон, чтобы подготовиться к даче показаний перед специальным комитетом палаты представителей. Также предполагают, что он в больнице в связи с обострением заболевания крови.

Вице-президент качает головой.

– Вот-вот, слушайте, – говорит Кэролайн. – Сейчас будет.

– Тони, – произносит Кэти. – Уверена, критики с наслаждением представляют себе картину, что у президента нервный срыв, что он забился под кровать или в панике сбежал из столицы. Но уверяю вас, это не так. Не важно, знаю ли я конкретное его местоположение на данный момент, однако мне совершенно точно известно, что все текущие дела правительства под его полным контролем. Больше по этому вопросу мне сказать нечего.

Я откидываюсь на спинку кресла.

– То есть, по ее словам, «критики» хотят представить, что у президента нервный срыв, что он забился под кровать или того хлеще, в панике сбежал. Она вообще понимает, что нагородила? Какой еще нервный срыв? Она что, совсем с ума спятила?..

– Из-за этого ты мне звонишь? – спрашиваю я.

– Эту реплику будут крутить целый день, ее услышат все. Она попадет в заголовки воскресных газет!

– Мне все равно.

– Ни в одном пресс-релизе не было и намека на нервный срыв или побег…

– Кэрри…

– Господин президент, это четко спланированный ход. Она не дура. Знала, что ей зададут подобный вопрос, и подготовилась…

– Кэрри! – обрываю ее я. – Спасибо, я и с первого раза понял. Да, она расчетливо нанесла мне удар в спину. Да, так она отмежевывается от меня. Но мне все равно. Повторить? Мне. Все. Равно!

– Нельзя пускать ситуацию на самотек. Проблему надо решать.

– Кэрри, проблема у нас только одна, ты не забыла? В любую минуту нас могут поставить на колени. До конца «Субботы в Америке», – я бросаю взгляд на часы: сейчас несколько минут третьего, – осталось всего десять часов. И в любое мгновение наша страна может погрузиться в полнейший хаос. Я очень ценю твой праведный гнев, но сейчас есть более важные дела. Ясно?

Кэролайн пристыженно опускает голову.

– Да, сэр. Прошу прощения. Я виновата, что выпустила ее из зала совещаний. Но что мне было делать? Не могу же я приказать Секретной службе держать ее силой.

Я выдыхаю, стараясь взять себя в руки.

– Это ее проступок, не твой.

Отбросим политику. Стоит ли за таким открытым демаршем какая-то цель? Все же Кэти входит в круг шестерых подозреваемых…

И если б вчера вечером меня убили, она уже была бы президентом…

– Кэрри, как только она появится, скажи ей, чтобы немедленно вернулась в бункер и сидела в зале оперативных совещаний. Я ей сразу же позвоню.


Глава 66

Бах седлает подводный скутер и берется за ручки, прямо как ребенок, который учится плавать, цепляясь за доску. Только на доски не вешают спаренные реактивные движки.

Она нажимает зеленую кнопку на левой ручке и направляет аппарат вниз, под воду. Опустившись на десять метров, выравнивает. Нажатием кнопки снова запускает движки и разгоняется до десяти километров в час. Путь неблизкий – пересечь все озеро с востока на запад.

– К северу от тебя лодка, – сообщает голос в наушнике. – Сворачивай на юг… Влево. Забирай влево.

Теперь и она видит силуэт на поверхности. Партнеры заметили его раньше, потому что у них есть GPS-локаторы и радар.

Бах отклоняется влево, пробираясь сквозь мутную зеленоватую воду, полную рыбы и водорослей. GPS-локатор на панели показывает пункт назначения зеленой мигающей точкой, а ниже идет отсчет расстояния в метрах.

1800…

1500…

– Лыжник справа. Остановись. Стой.

Она видит над собой и справа катер, который молотит воду лопастями, а за ним – пенный след, оставленный водными лыжами. Однако не останавливается. Слишком глубоко, ее не заметят. Поэтому она поддает мощности и проносится мимо, под катером.

Обязательно надо будет прикупить себе такую игрушку.

1100…

Бах притормаживает. Озеро достигает пятидесяти метров в глубину, но ближе к берегу дно резко поднимается. Не хватало еще врезаться в него на полном ходу.

– Медленнее. Стой. Замри. Держись глубже. Охрана. Охрана.

В девятистах метрах от берега она резко останавливается и замирает, едва не выпустив скутер из рук, затем погружается глубже. Видимо, где-то на берегу в чаще леса охрана – оперативник из США, а может, из Германии или Израиля.

Впрочем, едва ли там много народа. Чтобы патрулировать больше тысячи акров густого непролазного леса, нужны несколько сотен человек, а подразделения охраны, как правило, небольшие.

Накануне вечером, перед приездом президента, агенты, без сомнения, обшарили территорию до последнего клочка. Однако теперь патрулировать лес некому. Почти вся охрана наверняка сосредоточена вокруг домика, плюс несколько человек на пристани и на заднем дворе, на опушке.

Наконец голос сообщает:

– Чисто.

На всякий случай Бах выжидает еще минуту и только потом плывет дальше. В трехстах метрах от берега она полностью отключает двигатель и дает игрушке всплыть на поверхность. Течение относит ее к берегу, как брошенную доску для серфинга. Сама Бах, насколько позволяют баллон, винтовка и сумка на спине, держится под водой. В конце концов ее выносит на небольшой участок песка.

Она снимает маску и вдыхает ночной воздух. Оглядывается: никого. Берег делает изгиб, так что с пристани ее не видно. Секретная служба даже не заподозрит, что здесь кто-то есть.

Бах выбирается на сушу и находит место, куда можно спрятать скутер и водолазное снаряжение. Быстро проделав это, она скидывает гидрокостюм и переодевается в сухой боевой комбинезон. Отжимает волосы полотенцем, насухо вытирает лицо и шею, после чего наносит камуфляжный грим.

Достает винтовку из футляра и закидывает на плечо. Проверяет пистолет.

Все, можно начинать. Работу она выполнит в одиночку. Как всегда.


Глава 67

Лес – отличное укрытие. Густой полог листвы почти не пропускает света, но видимость плохая не только поэтому: из-за темноты редкие лучи солнца слепят глаза и дезориентируют.

Бах двигается перебежками, скрываясь в складках местности, будто снова оказалась на склонах горы Требевич, сразу после того как убила Ранко – рыжеволосого сербского боевика, который то ли из жалости, то ли за секс, то ли по обеим причинам сразу учил ее обращаться с винтовкой.

– Ну вот, опять ты руками водишь! – ворчит Ранко.

Они тренируются в разбомбленном ночном клубе, приспособленном под укрытие для снайперов.

– Ничего не понимаю, девочка. Вчера ты сбивала бутылку пива за сотню метров, а сегодня тебя будто подменили… Дай сюда, показываю еще раз.

Он берет у нее из рук винтовку, садится на крыльцо.

– Смотри: держать надо крепко, вот так.

Это его последние слова; в следующее мгновение Бах вгоняет ему в шею кухонный нож.

Забирает винтовку, с которой и в самом деле умело обращается. Открывает окно клуба, выходящее на улицы Сараево, и выцеливает товарищей Ранко – патрульных, которые забили насмерть ее отца и вырезали у него на груди крест всего лишь за то, что он был мусульманином. Быстро один за другим раздаются пять хлопков. Последнего пришлось пристрелить в движении, потому что он бросил оружие и побежал к лесу.

Целую неделю Бах скрывалась в горах, без еды, питья и теплой одежды, боясь подолгу задерживаться в одном месте. Ее искали: слух о девчонке, которая в одиночку убила шестерых солдат, распространился быстро…

Она двигается осторожно. Сначала ставит ступню, потом переносит на нее вес. Краем глаза улавливает справа какое-то движение. Сердце на миг замирает, рука тянется к пистолету. Нет, всего лишь зверушка: то ли кролик, то ли белка, она не разглядела. Бах останавливается, ожидая, пока сердце перестанет колотиться.

– Два километра точно на север, – звучит в наушнике.

Она продолжает тихо продвигаться вперед. Инстинкт требует как можно быстрее добраться до позиции, но дисциплина важнее. Бах не знает этот лес. Обычно перед заданием она изучает местность, но сейчас такой возможности не было. Земля бугристая, вокруг темно, густой кустарник скрывает ветки и корни, которые так и норовят попасть под ноги.

Шаг, перенести вес, замереть, прислушаться. Шаг, перенести вес, замереть, прислушаться. Шаг, пере…

Опять шевеление.

Впереди, за деревом.

В поле зрения возникает зверь размером с крупного пса, с густой бледно-серой шерстью. Уши торчком, вытянутая морда ходит из стороны в сторону, черные глаза размером с большие бусины уставились на нее.

Волки здесь не водятся. Значит, скорее всего, койот.

И этот койот стоит у нее на пути.

Неподалеку высовывает голову еще один зверь почти такого же размера. Слева выходит третий, чуть меньше ростом и темнее. Он тоже не сводит глаз с Бах, изо рта у него капает что-то красновато-вязкое. Справа – четвертый. Они становятся полукругом, словно в оборонительном построении.

Или атакующем.

Скорее, последнее.

Четыре пары блестящих глаз глядят в упор на Бах.

Она делает шаг вперед и слышит утробный рык; первый зверь раздувает ноздри и показывает зазубренные клыки. Остальные, подбодренные поведением вожака, тоже начинают скалиться и рычать.

Точно ли это койоты? Они же вроде как боятся людей.

Значит, дело в еде. Видимо, где-то их ждет пожива – что-то большое и вкусное, например, туша оленя, а Бах им мешает. Они боятся, что она отберет у них ужин.

Если только они не считают ужином ее.

Сворачивать нельзя. Менять маршрут слишком опасно, да и требует времени. Так что кому-то придется уступить, и уж точно не ей.

Не шевелясь, Бах вынимает из кобуры пистолет – «ЗИГ-Зауэр» с длинным глушителем. Вожак опускает голову и скрежещет зубами; рык становится громче.

Она наводит пистолет между глаз зверя, затем решает перевести прицел на ухо. Нажимает на спусковой крючок; пистолет издает тихий цыкающий звук.

Зверь взвизгивает и, развернувшись, стремглав устремляется прочь, хотя ему разве что поцарапало ухо. Остальные тоже скрываются из виду.

Напади они все вместе, да еще с разных сторон, ей несдобровать. Пришлось бы избавиться от всех, а значит, тратить патроны и шуметь.

Легче сразу же убрать вожака.

Пожалуй, единственный полезный урок из истории: большинство людей, как и всякие животные, вне зависимости от уровня развития, хотят быть ведомыми. Стоит избавиться от предводителя, и остальные в панике разбегаются.


Глава 68

Наш мини-саммит продолжается в самой большой комнате лесного домика, которую я привык называть гостиной.

– Лучше, если предложение будет исходить от вас, – обращаюсь я к канцлеру Рихтеру. – Остальные лидеры стран Евросоюза прислушиваются к вашему мнению.

– Хорошо, допустим.

Рихтер ставит чашку кофе на блюдце и оглядывается в поисках места, куда ее деть, тем самым выигрывая время на раздумья. Среди европейских лидеров он пробыл на руководящем посту дольше всех; я не преувеличил бы, сказав, что он еще и самый влиятельный из них. Тем не менее потешить самолюбие лишним никогда не бывает.

Понятное дело, если вирус сработает и придется объявлять войну России или другой державе, я, конечно же, обращусь за помощью к лидерам Франции, Великобритании, Испании, Италии и других членов НАТО. Однако, когда дело касается Статьи 5, лучше, если предложение будет исходить не от США. А еще лучше, если, как в 2001 году, после теракта одиннадцатого сентября, это будет единодушное решение всех стран-участниц. И совсем хорошо, если все будет выглядеть как самостоятельная инициатива, а не как мольба поверженной сверхдержавы.

С ответом канцлер не торопится, что вполне ожидаемо. И все равно я не припомню, чтобы Юргену Рихтеру приходилось подбирать слова.

В углу гостиной на экране телевизора фоново прокручивается нескончаемая череда плохих новостей. Авария на водоочистных сооружениях в Лос-Анджелесе – предположительно теракт. Северная Корея заявляет, что проведет очередные испытания баллистических ракет в ответ на наши учения в Японии. В Гондурасе отставка половины кабинета министров вылилась в массовые народные волнения. Вскрылись новые подробности заговора с целью убийства короля Саудовской Аравии. Но главная новость, конечно же, – грядущее слушание в специальном комитете Конгресса. По милости моего вице-президента, журналисты теперь гадают, случился ли со мной «нервный срыв» или же я «в панике бежал из столицы».

Звонок «Лиз ФБР» прерывает затянувшееся неловкое молчание.

– Прошу прощения, – говорю я и выхожу на кухню.

Смотрю на задний двор, черную палатку, бесконечную гряду деревьев за ней и принимаю вызов.

– Да, Лиз, слушаю.

– Нашим экспертам удалось опознать тела нападавших, устраненных Секретной службой на мосту.

– И?..

– Это члены группировки под названием «Ратники», то есть «воины». Наемники. Весьма разношерстная организация, принимающая заказы по всему миру. Известно, что их нанимали колумбийские наркокартели. Какое-то время они поддерживали повстанцев в Судане, пока правительство их не перекупило. Также они воевали на стороне правительства Туниса против боевиков ИГИЛ.

– Так мы и предполагали. Отщепенцы, которых невозможно отследить.

– Да, но «Ратники» работают не бесплатно. Они солдаты, а не фанатики. Значит, их кто-то нанял. И сами понимаете, господин президент, какую сумму они могли запросить за нападение на вас.

– Отлично; значит, вы собираетесь вычислить канал оплаты.

– Попробуем, сэр. Другой зацепки у нас нет.

– Тогда работайте.

За моей спиной открывается дверь в подвал.

На кухню выходят двое американцев, наши технические специалисты – Девин Уиттмер и Кейси Альварес, – окутанные клубами сигаретного дыма. Я не замечал за ними такой привычки, так что, возможно, «накурили» их европейские коллеги.

Девин побледнел. Рубашка выбилась из-за пояса, рукава закатаны. На лице следы усталости.

При этом он улыбается.

Хвостик Кейси почти рассыпался. Она снимает очки и протирает глаза, однако уголки губ у нее тоже направлены вверх, что обнадеживает.

Я чувствую, как в груди затеплилась надежда.

– Господин президент, мы его вычислили, – сообщает Девин. – Вирус найден.


Глава 69

Шаг, перенести вес, застыть, прислушаться.

Шаг, перенести вес, застыть, прислушаться.

Такая тактика выручала ее, когда она рыскала в поисках пищи на рынках в Сараево. Выручала, когда она скрывалась в горах от сербских солдат, которые разыскивали девочку-мусульманку, убившую шестерых их товарищей.

Выручила и неделю спустя, когда она наконец набралась смелости спуститься с гор и пробраться к дому.

Дом сожгли дотла. От двухэтажного здания осталась лишь груда обломков и куча золы; рядом к дереву привязана мать, раздетая донага и с перерезанным горлом.

Два километра до цели. Бегом она преодолела бы их за двенадцать минут, даже в полной выкладке. Шагом – за двадцать. А такими темпами, крадучись, поход занимает сорок минут.

Звери перед ней разбегаются. Даже олени, завидев ее, сначала замирают, потом прыжками устремляются прочь. Койоты – или кто там был – больше не попадаются. Наверное, поняли, что с вооруженной женщиной лучше не связываться.

Бах практически не сбилась с маршрута, двигаясь точно на север вдоль береговой линии озера. По крайней мере, наткнуться на патруль с той стороны невозможно.

Она находит дерево – на вид самое толстое из всех, что встречались в лесу. Футов шестьдесят в высоту, два в диаметре, сказали ей. То есть в пересчете на привычную систему – около восемнадцати метров высотой и шестьдесят сантиметров толщиной.

Здесь будет ее позиция. Отсюда она его убьет.

Наверху – густая крона и крепкие ветви, но ближе к земле зацепиться не за что. Однако нести с собой полный комплект альпинистского снаряжения – стропы, кошки и прочее – было бы чересчур.

Бах скидывает рюкзак и достает оттуда моток веревки с петлей. Размахнувшись, забрасывает на ближайшую ветку – порядка четырех метров над землей. Получается с третьей попытки. Затем подтягивает петлю к себе. Схватив ее, продевает в петлю свободный конец веревки и медленно, чтобы ни за что не зацепить, затягивает узел.

Снова накидывает на плечи рюкзак, затем винтовку и хватается за веревку. Подниматься нужно быстро: неизвестно, выдержит ли ветка такую нагрузку.

Бах делает глубокий вдох. Тошнота немного притупилась, зато теперь пришла усталость. Руки плохо слушаются и дрожат. Сейчас бы поспать или хотя бы прилечь, вытянуть ноги и закрыть глаза…

Возможно, организаторы были правы, когда предлагали ей подмогу. Планировалось забросить в лес еще десяток бойцов. Однако риск слишком велик. Неизвестно, насколько тщательно патрулируется округа. Даже в одиночку непросто пробраться сюда незаметно, а будь их человек двенадцать – вероятность попасться возросла бы на порядок. Одна ошибка – кто-то споткнулся или громко выругался, – и все, операция сорвана.

Бах еще раз осматривается. Никого. Ни звука.

Она подтягивается на веревке, обхватывает ее ногами и начинает потихоньку, переставляя руки, карабкаться вверх.

Только добралась до ветки, как вдруг – шум.

Там, вдалеке. Не зверьки, шуршащие по кустам. Не рычание и злобный лай хищников.

Люди. Идут в ее направлении.

Сначала до нее доносится смех, затем оживленная беседа, но расстояние скрадывает слова.

Спрыгнуть и достать пистолет?.. Веревку уже не снимешь, так и будет болтаться.

Голоса звучат ближе. Снова смех.

Бах убирает ноги с веревки и упирается ими в ствол, чтобы не раскачиваться. Ветка едва слышно скрипнула. Если так замереть, есть шанс, что ее не заметят. Движение привлекает внимание куда сильнее, чем цвет или звук. Однако если ветка все же сломается, такой шум ни с чем не спутаешь.

Бах с трудом держится неподвижно. Мышцы дрожат, пот заливает глаза.

Наконец, в просвете между деревьями появляются двое охранников, вооруженных самозарядными карабинами. Теперь их голоса слышны четче.

Правой рукой Бах отпускает веревку и тянется к пистолету.

Долго она так не провисит. Не выдержит либо ветка, либо рука. Бах достает оружие.

Люди подходят ближе. Они идут не прямо на нее, просто мимо, но все равно рядом. Если она видит их, то они наверняка тоже могут увидеть ее.

Стараясь не делать лишних движений, Бах прижимает руку с пистолетом к боку. Нужно убрать сразу обоих, не дать им возможности произвести ни единого выстрела или дотянуться до раций.

А потом быстро решать, как быть дальше.


Глава 70

Я смотрю на часы: почти три часа ночи. Катастрофа может разразиться в любую минуту в ближайшие девять часов.

Так, сам вирус мы нашли.

– Поздравляю! – говорю я Девину и Кейси. – Это же грандиозно!

– Вот именно, сэр, грандиозно. – Кейси поправляет очки. – Спасибо Стасу, без него ничего не получилось бы. Две недели бились, все перепробовали. Даже перерыли вручную реестр, написали специальный…

– Но сейчас вы знаете, где вирус.

– Да, – она кивает. – Это был шаг первый.

– А шаг второй?

– Шаг второй – обезвредить. Дело в том, что нельзя просто нажать на кнопку «удалить», и все пройдет. Любая ошибка – и вирус сдетонирует, как бомба в фильмах.

– Хорошо, понял. Значит…

– Теперь мы пытаемся создать копию вируса на других компьютерах, – берет слово Девин.

– А Стас разве не может?

– Не забывайте, сэр, Стас – обычный хакер. Код писала Нина. Как ни странно, наиболее эффективная помощь приходит от русских.

Я быстро оглядываюсь по сторонам и спрашиваю шепотом:

– Они вправду помогают вам или только делают вид? Может, пытаются пустить нас по ложному пути?

– Мы не теряем бдительности, – заверяет меня Кейси. – Однако не похоже, чтобы они пытались нас запутать; скорее наоборот. Похоже, у них действительно есть приказ оказывать нам всестороннее содействие.

Хорошо, если так. Тем не менее до конца я бы им не доверял.

– Впрочем, этот код даже им не по зубам, – продолжает Кейси. – Вирус, который, как утверждает Стас, Нина написала три года назад, куда более продвинутый, чем все, с чем мне приходилось сталкиваться. Это нечто гениальное.

– Ладно, уговорили; присвоим ей звание величайшего кибертеррориста в истории. Посмертно. Если переживем этот день… Давайте к делу. Вы собираетесь воссоздать вирус, чтобы придумать, как его обезвредить. Что-то вроде тренажера, так?

– Так, сэр.

– У вас есть все необходимое?

– Думаю, сэр, местной техники нам вполне хватит. Не забывайте, у нас еще целая команда в Пентагоне, а там еще несколько тысяч машин.

Специально для техгруппы я приказал доставить сюда сотню компьютеров. Еще пятьсот находятся в аэропорту, милях в трех отсюда, под охраной морпехов.

– А что с водой, кофе, едой? Всё в порядке?

Мне совсем не нужно, чтобы спецы свалились с ног от голода. Интеллектуальной нагрузки им и так через край.

– Может, сигарет? – предлагаю я, отмахиваясь от зловонного дыма.

– Нет, мы не курим. Это русские с немцами устроили газовую камеру.

– Дышать вообще невозможно, – скривился Девин. – Слава богу, уговорили их курить в прачечной. Там хотя бы можно окно открыть.

– Можно открыть… там есть окно?

– Ну да, в прачечной…

– Секретная служба закрыла все окна, – перебиваю я и тут же понимаю, что, конечно же, при желании их всегда можно открыть изнутри.

Я бегом спускаюсь в подвал, Девин с Кейси за мной.

– Господин президент? – окликает меня Алекс и устремляется следом.

Преодолев лестницу, забегаю в технический штаб. Сквозь звон в ушах эхом доносятся предостережения моего лечащего врача.

Помещение заставлено столами, на каждом по паре ноутбуков. Десятки нераспакованных коробок стоят у стены. Рядом – большая доска для маркеров. Если не считать камеры наблюдения в углу, – обычный школьный класс информатики. Шесть человек: по двое спецов из России, Германии и Израиля – обмениваются репликами сквозь стук клавиш.

А Стаса нет.

– Алекс, посмотри в прачечной, – приказываю я, не оборачиваясь.

– Почему здесь окно открыто? – доносится из коридора его голос.

Всего за минуту Алекс прочесывает весь подвал, в том числе и комнату связи. Наконец он возвращается.

– Господин президент, его нигде нет. Стас сбежал.


Глава 71

Оба патрульных – темноволосые, коротко стриженные, широкоплечие мордовороты. Переговариваются по-немецки, должно быть, о чем-то смешном. Стоит только любому из них повернуть голову влево, и обоим будет не до смеха.

Бах висит на одной руке, уцепившись за веревку, и чувствует, как кончаются силы. Она смаргивает пот, застилающий глаза, руку сводит судорогой. Ветка под тяжестью начинает ощутимо гнуться и скрипеть.

Да, одежда и рюкзак на ней из камуфляжной ткани, лицо и шея вымазаны зеленой краской, чтобы сливаться с листвой, однако если ветка сломается, то никакая маскировка не поможет.

Стрелять? Тогда нужно кончать все быстро, двумя выстрелами. А что потом? Да, можно украсть рации, но остальные охранники быстро сообразят, что их коллеги куда-то делись. Начнут прочесывать лес, и тогда пиши пропало, операцию придется отменить.

Отменить? В послужном списке Бах не было ни единой отмены или провала. Наниматели наверняка попытаются отомстить. Не то чтобы ее это пугало. Дважды после успешно выполненного задания заказчики пытались ее убрать, чтобы подчистить концы; однако вот она, живая. В отличие от тех, кого отправляли за ее головой.

Куда важнее, что будет с Далилой: так она решила назвать дочь – в честь матери. Далила не должна расти с таким грузом. Она никогда не узнает, чем занималась мать. Она не будет жить в страхе. С ней не случится такого ужаса, который проникает под кожу, влияя на все, что происходит с тобой в дальнейшем.

Агенты на какое-то время скрылись из вида. Сейчас они обойдут дерево, и Бах будет как на ладони, в каких-то десяти шагах от них. Стоит кому-то посмотреть налево, и ее тотчас заметят.

А вот и они, теперь с другой стороны дерева.

Останавливаются. У того, что ближе, бородавка на щеке и сморщенное ухо – видно, отбитое в рукопашных схватках. Он попивает из бутылки, под щетиной ходит кадык. Его напарник – чуть пониже ростом – стоит в тени и водит фонариком по деревьям и земле.

«Только не смотрите влево».

Но они, конечно, посмотрят. Времени нет. И сил тоже.

Ветка издает низкий стон.

Первый опускает бутылку, затем поворачивает голову в ее сторону…

Бах уже навела на него свой «ЗИГ-Зауэр», мушка ровно между глаз…

Обе рации одновременно квакают, из них доносится что-то по-немецки. Хотя слов не разобрать, по тону понятно: что-то стряслось.

Агенты бросают в приемник несколько коротких слов, затем разворачиваются и сломя голову бегут обратно к домику.

Что же там произошло? «Не знаю, да и не хочу знать».

Время и силы на исходе. Бах закусывает пистолет за глушитель, чтобы освободить правую руку, и, подтянувшись, хватается за самую толстую часть ветки. Потом левой, едва не рухнув на землю. С хриплым стоном (чересчур громким, но ей все равно) собирает в кулак все оставшиеся силы и подтягивается, оцарапав лицо о сучок. Оттолкнувшись от ствола, закидывает левую ногу и седлает ветку.

Не самый грациозный трюк в ее исполнении, зато она надежно сидит, даже рюкзак с винтовкой умудрилась не потерять. Выдохнув, Бах утирает со лба липкий пот. Чертова камуфляжная краска… Всё, минута на передышку. Она считает вслух до шестидесяти, убирает пистолет в кобуру, не обращая внимания на ободранную руку, и успокаивает дыхание.

Развязав узел, скручивает веревку и накидывает себе на шею, потому что в рюкзак пока не залезть.

Не будет же она и дальше сидеть на этой ветке, пусть даже на самой толстой части возле ствола. Прижимаясь спиной к стволу, Бах хватается за сук повыше и начинает карабкаться. Когда она заберется на самый верх, то найдет удобную и безопасную позицию, откуда можно будет незаметно выполнить работу.


Глава 72

– «Ковбой» пропал. Повторяю, «Ковбой» пропал. Прочешите лес. Группе «Альфа» оставаться в доме, – командует Алекс Тримбл и отключает рацию. – Простите, господин президент, мой недосмотр.

На самом деле это я придумал ограничить контингент охраны, чтобы сохранить встречу в тайне. Вынужденная мера. Кроме того, главной задачей было никого не пускать. Мы даже не предполагали, что кто-то может, наоборот, уйти.

– Разыщите его, Алекс.

Мы идем к лестнице. Девин с Кейси стоят понуро, будто тоже виноваты. Что-то мямлят, пытаясь подобрать слова извинения.

– Работайте, – велю я им. – Придумайте, как избавиться от вируса. Больше от вас ничего не требуется.

Мы с Алексом поднимаемся на кухню, откуда открывается вид на просторный задний двор и далее, на кажущийся бескрайним лес. Алекс координирует действия подчиненных по рации. Агенты выстраиваются цепью и начинают прочесывать лес в поисках Стаса. Группа «Альфа» оцепляет периметр.

Понятия не имею, как ему удалось добраться до леса незамеченным. Но если он все же туда попал, то с таким количеством агентов найти его будет крайне трудно.

Однако больше меня заботит другое: зачем ему убегать?

Я собираюсь поделиться опасениями с Алексом, когда меня перебивает шум, доносящийся из леса.

Это треск автоматной очереди.


Глава 73

– Господин президент!

Не обращая внимания на Алекса, я кидаюсь на улицу, в лес, перепрыгивая через бугры и боком протискиваясь между деревьями.

– Господин президент, стойте!

Я не останавливаюсь. Вокруг темно, небо скрыто листвой, спереди доносятся крики.

– Дайте хотя бы прикрыть вас.

Я пропускаю Алекса вперед. Он снимает автомат с предохранителя и двигается дальше, оглядываясь по сторонам

Мы добегаем до поляны. Стас сидит на земле, прислонившись к дереву и прижав руку к груди. Дерево над ним все в выбоинах от пуль. Рядом стоят двое русских спецназовцев с опущенными автоматами, а Джейкобсон, тыкая вверх пальцем, отчитывает их.

Завидев нас, он замолкает и жестом просит остановиться.

– Все живы, всё в порядке. – Кинув еще один гневный взгляд на русских, подходит к нам. – Наши товарищи из Российской Федерации первыми его увидели. Стали стрелять. Говорят, предупредительными.

– Предупредительными? Зачем?

Я подхожу к русским и указываю в сторону домика.

– Назад! Прочь из моего леса!

Джейкобсон добавляет что-то по-русски. Те невозмутимо кивают и, развернувшись, уходят.

– Слава богу, я оказался неподалеку и успел их остановить.

– Слава богу, говоришь? Думаешь, русские пытались его убить?

Джейкобсон задумывается и шумно выдыхает через нос. Затем указывает на дерево.

– Это бойцы Нацгвардии, в России считаются лучшими из лучших. Если б они и вправду хотели убрать парня, он был бы уже мертв.

Недавно Черноков объявил о создании нового подразделения внутренней безопасности, подчиняющегося напрямую президенту. По нашим сведениям, в Национальную гвардию отбирали только элитных бойцов.

– Ты уверен? – спрашиваю я у Джейкобсона.

– Нет, сэр.

Протиснувшись между Алексом и Джейкобсоном, я подхожу к Стасу и присаживаюсь рядом.

– Какого черта тебе в голову взбрело, Стас? Совсем ополоумел?

Его губы дрожат; парень по-прежнему тяжело дышит, глаза широко распахнуты от ужаса.

– О… ни… – запинается он и судорожно сглатывает. – Хотели ме… ня убить.

Я смотрю на расстрелянное дерево. Все следы от пуль как раз на уровне груди. Не очень-то похоже на «предупредительные» выстрелы. С другой стороны, все зависит от того, где был сам парень.

– Почему ты убежал, Стас?

Он вяло мотает головой и отводит взгляд.

– Я… ничего не могу… Я не хочу быть тут, когда… когда…

– Ты что? Испугался?

Стас кивает, трясясь всем телом.

Значит, правда? Страх, раскаяние, бессилие?

Или я чего-то в нем до сих пор не понимаю?

– Вставай. – Я хватаю его за руку и рывком поднимаю на ноги. – У нас нет права бояться. Давай вернемся и поговорим.


Глава 74

Наконец Бах забирается на верхушку сосны, откуда открывается хороший обзор. Руки и спина болят, потому что карабкаться пришлось с объемистым рюкзаком и винтовкой. В наушниках все это время играл концерт для скрипки ми мажор в виртуозном исполнении Вильгельма Фридемана Херцога, запись из Будапешта трехгодичной давности.

Сквозь редкие ветви сосен отлично просматривается домик и окружающие его угодья. Толстые ветви ближе к стволу в состоянии выдержать ее вес. Оседлав одну из них, Бах кладет перед собой футляр, прикладывает большой палец к сканеру и извлекает Анну Магдалену. Сборка занимает две минуты, и все это время Бах внимательно следит за происходящим.

Видно, как внизу ходят вооруженные патрули.

Черная палатка.

К крыльцу быстрым шагом подходят четверо…

Бах лихорадочно настраивает прицел. Нет времени обустраивать позицию, она просто упирает винтовку в плечо и припадает к окуляру. Не идеально, но иной возможности может и не быть. С другой стороны, стоит сделать выстрел, как ее местоположение тут же раскроют, так что ошибиться нельзя…

Бах быстро выцеливает тех, кто подходит к двери.

Первый – высокий, темноволосый, со служебным наушником.

Второй – низкорослый, шатен, тоже с наушником.

Между ними – президент, проходит и скрывается в доме.

Следом – невысокий тощий парень со спутанными темными волосами…

Он?

Точно он?

Да.

Секунда на размышление.

Стреляю?


Глава 75

Я волоку Стаса в домик. Алекс с Джейкобсоном заходят следом и запирают дверь.

Я веду парня в зал и усаживаю на диван.

– Алекс, принеси воды.

Стас сидит с безучастным видом. Он все еще в шоке.

– Это не… она этого не хотела… – шепчет. – Такого – не хотела…

Приходит Алекс со стаканом. Я протягиваю руку.

– Давай сюда.

Взяв стакан, выплескиваю воду парню в лицо. Волосы намокают, по рубашке растекается пятно. Стас удивленно вскрикивает, затем трясет головой и выпрямляется.

Я нависаю над ним.

– А теперь говори. Только правду. Зачем тебя туда понесло? От тебя здесь многое зависит.

– Я… я… – Стас поднимает глаза, и в них читается страх. Теперь он боится и меня.

– Алекс, включи трансляцию из техштаба.

– Сейчас.

Алекс достает из кармана смартфон, запускает приложение и передает мне. На экране в прямом эфире запись с камеры наблюдения: Кейси на телефоне, Девин за компьютером, остальные спецы либо колдуют над ноутбуками, либо чертят какие-то схемы.

– Вот, взгляни на них, Стас. Кто-то опускает руки? Нет. Все до единого напуганы, но не сдаются. Черт, ты же вычислил вирус. Ты сделал то, над чем мои лучшие специалисты бились две недели.

Парень закрывает глаза.

– Мне жаль.

Я пинаю его по ногам, чтобы привести в чувство.

– Смотри на меня, Стас! На меня смотри!

Он подчиняется.

– Расскажи про Нину. Ты говоришь, она не хотела. Что это значит? Она не хотела уничтожить Америку?

Стас, опустив глаза, качает головой.

– Нина устала скрываться. Она слишком долго была в бегах.

– От кого она скрывалась? От правительства Грузии?

– Да. Грузинская разведка постоянно шла за ней по пятам. Как-то в Узбекистане ее чуть не убили.

– Хорошо, она устала скрываться. Так что ей было надо? Американское гражданство? Политическое убежище?

Вибрирует телефон. Снова Лиз Гринфилд. Я сбрасываю вызов и запихиваю трубку обратно в карман.

– Она хотела домой.

– В Грузию? Чтобы ее судили как военную преступницу?

– Она надеялась, что вы… посодействуете.

– Она хотела, чтобы я решил проблему и попросил правительство Грузии об амнистии? В качестве услуги Штатам?

– Думаете, Грузия отказала бы? Страна, находящаяся по соседству с Россией, едва ли пренебрегла бы такой возможностью заручиться дружественными отношениями с Америкой.

Скорее всего, он прав. Немного надавить, представить дело в нужном свете… Да, думаю, получилось бы.

– Так, давай сначала, – говорю я. – Нина создала вирус для Сулимана Чиндорука?

– Да.

– Но уничтожать Америку она не хотела. Как так?

Стас отвечает не сразу.

– Понимаете, Сули так работает. Он приказал Нине написать вирус. Она написала гениальный вайпер-невидимку. Я же работал, так сказать, на другом конце производственной цепочки.

– Ты – хакер.

– Да. Моей задачей было внедриться в американские системы коммуникации и распространить вирус. При этом мы с Ниной… как бы сказать… не взаимодействовали.

У меня в голове понемногу складывается картинка.

– То есть она написала гениальный вирус, точно не зная, для какой цели. А ты заражал американские серверы вирусом, точно не зная каким.

– Да, так и было, – Стас охотно кивает; видно, немного успокоился. – Не думайте, будто я выгораживаю себя или ее. Нина, конечно же, сознавала, на что способен ее вирус, только не представляла, в каких масштабах он будет применен. Она не знала, что с его помощью будет разрушена жизнь сотен миллионов людей. А я… – Он отводит взгляд. – Мне Сули рассказал, что якобы я распространяю новейшее шпионское ПО. Он собирался затем продать его подороже, а на выручку финансировать деятельность организации.

– Значит, Нина пришла ко мне с целью остановить вирус в обмен на то, что я похлопочу об ее амнистии…

– Да, мы надеялись, что вы к нам прислушаетесь, однако предугадать вашу реакцию не могли. «Сыны джихада», в конце концов, ответственны за смерти многих американцев. И едва ли США смогут разглядеть в нас союзников. Поэтому Нина и хотела встретиться с вами лично, наедине.

– И посмотреть, как я себя поведу.

– Посмотреть, позволите ли вы ей выйти из Белого дома, а не арестуете, не станете пытать и все такое.

Все сходится. Мне и самому тогда показалось, что это проверка.

– Я не хотел отпускать ее одну, но Нина была непоколебима. Когда мы встретились в Штатах, у нее уже имелся четкий план.

– Погоди-ка, – останавливаю я его. – Что значит «когда мы встретились в Штатах»?

– Помните, когда заглючил ваш пентагонский сервер?

Суббота, двадцать восьмое апреля. Никогда не забуду. Я был в Брюсселе, первая остановка в моем европейском турне. Звонок прямо в президентский люкс. Ни разу не слышал, чтобы министр обороны был так встревожен.

– Именно тогда мы с Ниной сбежали от Сулимана, который остался в Алжире. Мы разделились, думали, так безопаснее. Она прибыла в США через Канаду, а я – через Мексику. Договорились встретиться в Балтиморе в среду.

– В смысле, в эту среду? Три дня назад?

– Да. Среда, полдень, у памятника Эдгару Аллану По в Балтиморском университете. Недалеко от Вашингтона, при этом не слишком близко, легко найти, да и мы вдвоем легко могли смешаться с толпой молодежи.

– И тогда Нина поведала тебе свой план.

– К тому моменту она все продумала. В пятницу вечером идет в Белый дом, одна, чтобы проверить, как вы себя поведете. Затем вы встречаетесь со мной на бейсбольном матче – тоже проверка, придете вы или нет. Если вы приходите, мне нужно решить, довериться вам или нет. Когда вы появились на стадионе, я понял, что проверку Нины вы прошли.

– А потом я прошел твою.

– Да. Способ элементарный: я навожу «пушку» на президента США. Если меня сразу же не застрелят или не арестуют, значит, вы нам поверили и готовы сотрудничать.

– А затем ты позвонил Нине?

– Отправил сообщение. Она ждала сигнала в фургоне. Получив отмашку, подъехала к стадиону.

Вот ведь еще чуть-чуть, и всего этого можно было бы избежать.

Стас издает нервный смешок.

– На этом все должно было закончиться. – Он печально смотрит куда-то перед собой. – Мы бы сели втроем: я нахожу вирус, она уничтожает его, а вы договариваетесь с правительством Грузии.

Вместо этого кто-то уничтожил Нину.

Стас поднимается с дивана.

– Я вернусь к работе, господин президент. Простите меня за эту вы…

Я усаживаю его на место.

– Нет, Стас, мы не договорили. Мне нужен тот, кто контактировал с Ниной. Назови мне имя предателя.


Глава 76

Я продолжаю нависать над Стасом, как на допросе, разве что лампой в лицо ему не свечу.

– Итак, ты говоришь, что план у Нины был готов еще до встречи в Балтиморе.

Кивок.

– Как он пришел ей в голову? Что случилось между тем, как вы расстались в Алжире, и встречей в Балтиморе? Что она делала тем временем? Куда ездила?

– Я не знаю.

Я наклоняюсь еще ниже, оказываясь почти нос к носу с ним.

– Не верю! Вы любили друг друга. Доверяли друг другу. Нуждались друг в друге.

– Именно поэтому мы не делились информацией. Ради собственной безопасности. Нина не знала, как локализовать вирус, а я не знал, как его обезвредить. Таким образом мы с ней имели бы ценность только вдвоем, а не по отдельности.

– Она что-то упоминала про свой контакт в Белом доме?

– Я уже много раз отвечал на этот вопрос…

– Ответишь еще раз! – Я встряхиваю его за плечи. – И помни, жизнь сотен миллионов человек зависит…

– Да не говорила она мне! – Голос Стаса срывается на фальцет. – Только передала кодовое слово: «Темные века». Когда я спросил, откуда она его знает, ответила: не важно, и лучше мне не знать, так будет безопаснее для нас обоих.

Я молча смотрю ему в глаза, пытаясь понять, лжет он или нет.

– Догадывался ли я, что она общается с высокопоставленным лицом в Вашингтоне? Да, догадывался. Я же не дурак, в конце концов. Но это меня как раз успокаивало, а не беспокоило. Это значило, что нас воспримут всерьез. Я верил Нине. Она – самая умная девушка из всех…

Не договорив, парень начинает всхлипывать.

Опять звонит телефон: «Лиз ФБР». Надо бы уже ответить. Наверняка что-то важное.

Я кладу руку Стасу на плечо.

– Хочешь почтить ее память? Довести ее дело до конца? Сделай все, чтобы остановить вирус. Понял? Вперед.

Он глубоко вздыхает и уверенно поднимается с дивана.

– Хорошо.

Дождавшись, когда Стас уйдет, я принимаю вызов.

– Да, Лиз. Слушаю.

– Господин президент, мы изучили телефоны из фургона Нины.

– Отлично. Их ведь два, ты говорила?

– Так точно, сэр. Один был при ней, а второй – спрятан под полом в задней части кузова.

– И?..

– Со вторым пока разбираются специалисты. Тот, что лежал у нее в кармане, наконец удалось взломать. Мы нашли сообщение с иностранного номера, которое нас заинтересовало. Вычислить отправителя оказалось непросто, там шла пересылка с шифрованием через три континента…

– Лиз, Лиз, – перебиваю я. – Прошу, без подробностей.

– Кажется, мы нашли его, сэр. Мы знаем, где находится Сулиман Чиндорук.

Я задерживаю дыхание.

Вторая попытка. Шанс отыграться за провал в Алжире.

– Ваши приказания, господин президент?

– Возьмите его живым.


Глава 77

Вице-президент Кэтрин Брандт сидит молча, опустив глаза, и пытается осмыслить услышанное. Даже на экране компьютера, где изображение нечеткое и периодически подвисает, видно, что она только-только с телеэфира «Встречи с прессой»: строгий красный костюм, белая блузка, на лице тонна макияжа.

– Все это… – Кэтрин поднимает на меня взгляд.

– Невероятно, – заканчиваю я за нее. – Да. Положение куда хуже, чем мы предполагали. Нам удалось сохранить обороноспособность, но гражданское население и государственные структуры… Ущерб будет неисчислимым.

– И Лос-Анджелес – отвлекающий маневр.

– Нет, угроза там вполне реальна. Как бы там ни было, задумка сильная: наши ведущие компьютерщики на другом конце страны решают проблему на водоочистных сооружениях, а потом срабатывает вирус, и мы теряем с ними связь: ни Интернета, ни телефонов, ни самолетов, ни поездов. И вот мы отрезаны от лучших специалистов тысячами миль.

– И я, ваш вице-президент, узнаю о положении дел и ваших действиях только сейчас. Потому что вы мне не доверяете. Я – одна из шести человек, которых вы подозреваете.

Картинка на мониторе не настолько четкая, чтобы точно увидеть реакцию Кэтрин. Впрочем, кому понравится, когда начальник и по совместительству главнокомандующий прямо говорит, что тебя подозревают в государственной измене?

– Господин президент, вы вправду считаете, что я способна на такое?

– Кэти, я бы ни за что в жизни ни на кого из вас не подумал. Ни на тебя, ни на Сэма, ни на Брэндана, ни на Рода, ни на Доминика, ни на Эрику. Однако среди вас определенно есть предатель.

Что ж, вот он, список подозреваемых: Сэм Гэбер, министр внутренней безопасности; Брэндан Моэн, советник по национальной безопасности; Родриго Санчес, председатель Объединенного комитета начальников штабов; Доминик Дэйтон, министр обороны; Эрика Битти, директор ЦРУ. Вместе с вице-президентом – шесть человек из моего ближайшего окружения. И все под подозрением.

Кэтрин Брандт молча слушает, но думает о чем-то своем.

Входит Алекс и молча передает мне записку от Девина. Новости плохие.

Пока я перевариваю сообщение, Кэти, видимо, собирается с мыслями. Я почти догадываюсь, что именно она мне скажет.

– Господин президент, если я не заслуживаю доверия, то остается только просить вас освободить меня от занимаемой должности.


Глава 78

Я спускаюсь в технический штаб. Девин замечает меня и хлопает Кейси по плечу. Они подходят ко мне. У стены – стопка бесполезных ноутбуков. На доске – мешанина из непонятных слов и сокращений: petya, nyet, shamoon, sheiner alg., dod

Помещение пропахло кофе, сигаретами и поо́том. Я бы предложил им проветриться, однако настроение к шуткам не располагает.

– Всем крышка, – возвещает Кейси, обводя жестом угол, где рядами стоят ноутбуки, чуть ли не до потолка, до самой камеры наблюдения. – Мы всё перепробовали. Вирус неубиваем.

– Уже семьдесят?

– Примерно. Но это только у нас – в Пентагоне в три-четыре раза больше.

– И что, на них… все стерто?

– Подчистую, – подключается к разговору Девин. – Стоит нам потревожить вирус, как он срабатывает – и все переписывает. Теперь эти машины разве что на металлолом годятся. – Вздох. – Удастся раздобыть еще сотен пять?

Без лишних слов я передаю просьбу Алексу. Морпехи доставят их в мгновение ока.

– Пятисот точно хватит? Может, больше?

Кейси криво усмехается:

– Мы столько способов не придумаем.

– А что Стас? От него есть толк?

– Конечно! Он гений, – отвечает Девин. – Просто невероятно, как ему удалось скрыть вирус в системе. Однако когда дело доходит до обезвреживания… Увы, не его конек.

Я бросаю взгляд на часы.

– Уже четыре часа. Нужны идеи. Срочно.

– Так точно, сэр.

– Могу я еще чем-то помочь?

– Только если поймаете Сулимана и доставите сюда, – говорит Кейси.

Я хлопаю ее по плечу и думаю про себя: «Делаем все возможное».

Вслух я, естественно, этого не произношу.


Глава 79

Возвращаюсь в комнату связи. Вице-президент Кэтрин Брандт сидит, глядя в стол, ссутулившись. Последняя ее реплика перед моим уходом прозвучала весьма значительно.

При моем появлении Кэти вскидывает голову и выпрямляется.

– Хороших новостей нет, – говорю я и сажусь. – Как будто тот, кто придумал вирус, разработал шахматную задачку, а у нас только шашки.

– Господин президент, я вообще-то просила вас об отставке.

– Помню. Сейчас не до этого. Меня со Стасом пытались убить. Дважды. И, как я тебе уже рассказал, я не в лучшей форме.

– Сочувствую. Я понятия не имела, что у вас рецидив.

– Я никому не говорил. Нельзя, чтобы друзья или враги – не важно – знали, что президенту нездоровится.

Она кивает.

– Послушай. Кэролайн все это время была в Белом доме, несколькими этажами выше. Она все знает. К тому же мы составили письменный план. Случись со мной что-нибудь, ты уже через несколько минут была бы в курсе всего, включая того, какие действия предпринимать, исходя из степени угрозы. В том числе и объявление войны России, Китаю, Северной Корее – кто из них за этим стоит, – а также чрезвычайные планы: объявление военного положения, приостановление habeas corpus, контроль цен, введение талонов на товары первой необходимости и прочее.

– А вдруг я предатель? – Видно, с каким трудом она выговаривает это слово. – Почему вы доверяете мне нанести ответный удар, если я с ними заодно?

– А у меня есть выбор, скажи пожалуйста? Мне некем тебя заменить. Что я должен был сделать, когда узнал от дочери о Нине и утечке информации? Указать тебе на дверь? А дальше что?.. Представь, сколько времени уйдет, чтобы ввести нового человека: проверки, обсуждения, голосование… Времени нет, Кэти. И, кстати, вообрази, кто был бы следующим претендентом на твое место.

Она молчит и отводит взгляд. Намек на Лестера Роудза ей совсем не понравился.

– Дело даже не в этом, Кэти… Доказательств против тебя нет. Или против кого-то из верхушки. Конечно, я мог бы уволить всех шестерых – так, на всякий случай. Чтобы уж наверняка. Но тогда я лишился бы всех советников по безопасности, а в нынешней ситуации это непозволительно.

– Вы могли допросить нас при помощи детектора лжи, – замечает она.

– Мог. Кэролайн так и предлагала сделать.

– Но вы не стали.

– Нет, не стал.

– Почему, сэр?

– Элемент неожиданности, – отвечаю я. – Мой единственный козырь состоит в том, что я знаю про «крота», а он думает, что не знаю. Усадить всех вас в комнату и спросить в лоб, кто слил «Темные века», – значит потерять козырь, раскрыться. Так что я предпочел сыграть под дурачка. Потом мы принялись устранять прорехи. Заму министра обороны было поручено независимо контролировать работу над военной инфраструктурой. Это на тот случай, если в роли Бенедикта Арнольда министр Дэйтон. Генерал Бёрк из центрального командования занимался тем же в Европе, подозревая адмирала Санчеса.

– И вы удостоверились, что все сделано на совесть.

– Более или менее. Воссоздать системы с нуля всего за две недели невозможно, но запустить ракеты, отправить воздушные или наземные силы мы в состоянии. Учения прошли вполне успешно.

– Стало быть, Дэйтона и Санчеса вы исключили? Осталось четверо?

– А ты как полагаешь, Кэти? Есть основания снимать с них подозрения?

Она на некоторое время задумывается.

– Даже если кто-то из них предатель, он не настолько глуп, чтобы ломать то, за что отвечает. Анонимно слить кодовое слово – да. Передать важные сведения врагу – да. Однако сейчас к ним приковано все внимание, так что облажаться нельзя. Таким образом они мигом себя выдадут. Нет, здесь все продумано до мелочей.

– Читаешь мои мысли. Так что нет, подозрения с них не сняты.

Переварить подобное непросто, а еще Кэти понимает, что когда я говорю про предателя, то имею в виду и ее тоже. Кому такое понравится? Впрочем, белой и пушистой я бы точно ее не назвал.

После долгого молчания она говорит:

– Господин президент, если мы справимся…

– Не «если», а «когда». У нас нет права на поражение.

– Хорошо, когда мы справимся с вирусом, я должным образом подам в отставку. Я не могу работать на вас, сэр, если вы мне не доверяете.

– А кто тогда займет твое место? – задаю я тот же самый вопрос.

Ответ не такой уж сложный.

– Разумеется, я не уйду просто так – сначала помогу вам подобрать преемника…

– Кэти, тебе что, трудно имя сказать? Это же твой друг Лестер Роудз.

– Я… не считаю его своим другом, сэр.

– Как так?

– Определенно нет. Я… столкнулась с ним сегодня…

– Все, хватит, – говорю я. – Себе ври сколько хочешь, Кэти, но мне врать не надо.

Видно, что она пытается подобрать слова, однако не находит.

– Угадай, что я сделал четыре дня назад, как только узнал об утечке?

Она качает головой, не в силах высказать свое предположение вслух.

– Я установил наблюдение за всеми вами.

Кэтрин прижимает руку к груди.

– Вы… за мной…

– За всеми, – повторяю. – Согласно Акту о негласном наблюдении в целях внешней разведки. Лично подписал запрос. Судьи такого никогда не видели. Лиз Гринфилд назначили исполнителем. Перехват звонков, прослушка и прочее.

– Вы прослушивали…

– Хватит строить из себя оскорбленную. На моем месте ты поступила бы точно так же. И даже не пытайся отпираться, будто случайно столкнулась с Лестером Роудзом сегодня утром.

На это ей возразить нечего. Она знает, что натворила, и любые оправдания будут ложью. Вид у нее такой, словно она хочет заползти под камень и там спрятаться.

– Впрочем, сейчас у нас только одна проблема, – продолжаю я. – Забудь про политику. Забудь про слушание на следующей неделе. Перестань думать о том, кто будет в президентском кресле через месяц. Над нашей страной нависла страшная угроза, и мы должны всеми силами, любыми средствами ее решить.

Кэтрин лишь молча кивает.

– Если со мной что-то случится, ты выйдешь на замену. Так что вынимай голову из задницы и бери себя в руки.

Она снова кивает. Сперва неуверенно, затем более твердо. Плечи сами собой расправляются, как будто теперь у нее появилась конкретная задача.

– Кэролайн ознакомит тебя с планами действий. Они только для твоих глаз. И до особых распоряжений ты не имеешь права покидать зал оперативных совещаний и общаться с кем-либо, кроме меня и Кэролайн. Понятно?

– Понятно, – отвечает Брандт. – Позвольте сказать, сэр?

Я вздыхаю.

– Валяй.

– Устройте мне тест на детекторе лжи.

Внезапно.

– Элемента неожиданности больше нет, вы мне все рассказали, – говорит она. – Посадите меня за полиграф и спросите, я или не я выдала сведения про «Темные века». Про Лестера Роудза спросите, если хотите. Черт возьми, да что угодно спрашивайте – главное, убедитесь, что я никогда, ни единым словом или действием не предавала свою страну.

Такого поворота я, признаться, не ожидал.


Глава 80

Берлин, Германия, 23.03.

Четыре события происходят одновременно.

Первое. В парадную дверь высотного многоквартирного дома входит женщина в длинном белом пальто и с кучей оттопыривающихся брендовых пакетов в руках – очевидно, после шопинга. Идет прямиком к консьержу. Оглядывая просторный, изящно убранный вестибюль, замечает в углу камеру. Ставит пакеты на пол, улыбается. Консьерж просит удостоверение личности; она достает бумажник, внутри которого значок.

– Ich bin Polizistin, – говорит она уже без улыбки. – Ich brauche Ihre Hilfe. Jetzt.

Она из полиции, и ей нужно содействие. Немедленно.

Второе. С востока к тому же зданию подъезжает большая оранжевая мусороуборочная машина с логотипом предприятия «Берлинер Штадтрайнигунгсбетрибе». Грузовик останавливается, обдуваемый ветерком с реки Шпрее; из кузова выскакивают двенадцать человек – сотрудники КСК, элитной спецгруппы быстрого реагирования. Все в боевом обмундировании: бронежилеты, шлемы, тяжелые сапоги; вооружены автоматами НК МР5 или полицейскими винтовками. Боковая дверь автоматически открывается перед ними.

Третье. Над крышей того же дома бесшумно зависает белый вертолет с символикой местного телеканала. На самом деле – вертолет-невидимка, также принадлежащий КСК. Оттуда выпрыгивают четверо бойцов также в боевом обмундировании, мягко приземляются на крышу и отстегивают фалы от ремней.

И четвертое. Сулиман Чиндорук, тихо посмеиваясь про себя, наблюдает за своей командой в пентхаусе. Четверо подчиненных – последние оставшиеся члены «Сынов джихада» – все еще отходят от возлияний накануне. Они сонно бродят по комнате, полураздетые и помятые, уже не пьяные, но с похмельем. За весь день (а проснулись ребята около полудня) они не сделали ровным счетом ничего.

Эльмурод в ярко-малиновой футболке, обтягивающей живот, плюхается на диван и тянется к пульту, чтобы включить телевизор. Махмад в заляпанной майке и трусах, с всклокоченными волосами, стоит, присосавшись к бутылке с водой. Хаган, вставший позже всех, когда уже вечерело, без майки, в тренировочных штанах, жует виноград из остатков со вчерашней вечеринки. Леви, долговязый и неуклюжий, в одних трусах, с безмятежной улыбкой прижимает голову к подушке. Ночью ему подфартило, и он наконец расстался с девственностью.

Сули закрывает глаза и наслаждается ветерком, обдувающим лицо. Есть люди, которые недолюбливают бриз со Шпрее, особенно вечерний, – а ему нравится. Пожалуй, этого бриза ему будет не хватать больше всего.

Сули по привычке тянется к пистолету. Он проделывает это едва ли не по двадцать раз на дню. Проверяет, заряжена ли обойма.

Там всегда должен быть ровно один патрон.


Глава 81

Спецназ поднимается по лестнице стандартным тактическим порядком: на каждую площадку сначала забегает разведчик, потом подтягиваются остальные. Слепые зоны тут везде, засаду можно устроить за каждым углом. Консьерж сообщил, что на пролетах все чисто, однако информация у него только с камер видеонаблюдения.

Во главе группы 1 идет Кристоф, спецназовец с одиннадцатилетним стажем в КСК. Когда его дюжина поднимается до этажа с пентхаусом, он отчитывается по рации:

– Группа-один на красной позиции.

– Группа-один, стойте на красной позиции, – отвечают ему из передвижного штаба на соседней улице.

Командует операцией сам глава КСК, бригадный генерал – такое на памяти Кристофа впервые. Впрочем, и генерал никогда до этого не получал приказов лично от канцлера.

– Ваша задача – захватить Сулимана Чиндорука, – потребовал канцлер Рихтер. – Живым. И так, чтобы его сразу можно было допросить.

Поэтому в руках Кристофа ARWEN – полицейская винтовка с несмертельными пластиковыми пулями, расстреливает пятизарядный магазин за четыре секунды. Полгруппы вооружены такими же, чтобы обездвижить цель. У остальных – штатные автоматы МР5, на случай если вдруг придется стрелять на поражение.

– Группа-два, доложитесь, – приказывает командир.

Группа 2 – это четверка на крыше.

– Группа-два на красной позиции.

Двое бойцов КСК готовы спрыгнуть с крыши на балкон пентхауса. Еще двое стоят у выхода на крышу, если кто-то из террористов попытается сбежать.

«Никто не сбежит, – уверен Кристоф. – Чиндорук – мой».

Если он его схватит, то станет таким же известным, как спецназовцы, ликвидировавшие бен Ладена.

В наушнике голос командира:

– Группа-три, подтвердите количество и местонахождение целей.

Группа 3 находится в вертолете над крышей и с помощью мощных тепловых сенсоров вычисляет количество людей на этаже с пентхаусом.

– Пять целей, командир, – доносится в ответ. – Четыре внутри пентхауса, в передней комнате. Одна – на балконе.

– Пять целей, подтверждаю. Группа-один, переходите на желтую позицию.

– Группа-один, переходим на желтую позицию.

Кристоф оборачивается к подчиненным и кивает. Все берут оружие на изготовку.

Он медленно отодвигает щеколду на двери, выходящей на лестницу, затем мягко, но быстро открывает ее. Его мгновенно захлестывает адреналин.

В коридоре пусто и тихо.

Они двигаются медленно, в полуприседе, оружие перед собой. Каждый шаг точно выверен, чтобы ковер гасил лишние звуки. Так же медленно подбираются к двери справа. Обострившимся чутьем Кристоф ощущает волны жара и решимости, исходящие от подчиненных, запах лимонного чистящего средства от ковра, тяжелое дыхание за спиной и приглушенный смех за дверью.

Восемь метров. Шесть. В висках стучит, сердце отбивает чечетку, но ноги тверды, он уверен в себе…

Щелк-щелк-щелк.

Кристоф рывком поворачивается влево. Звук негромкий, идет из маленькой коробочки на стене – термостата, судя…

Нет, не термостата.

– Чтоб тебя… – шепчет он.


Глава 82

Прокручивая новостную ленту на телефоне, Сулиман закуривает. В международных новостях ничего нового. Видимо, американцы действительно бросили все силы на проблему с водой в Лос-Анджелесе. «Неужели купились?»

В пентхаусе Хаган хватает серебряное блюдо со стола и блюет. Шампанское было дорогим, качественным, однако некоторым алкоголь противопоказан, и не важно, насколько гениальные они программисты.

Телефон Сулимана издает пронзительный сигнал: сработал датчик в коридоре. За ними пришли.

Рука автоматически тянется к пистолету на боку – тому самому, который заряжен одним патроном.

Сулиман дал себе зарок – живым не сдаваться, не дать упрятать себя в клетку, где ждут допросы, побои, пытки и животное существование. Нет, он уйдет сам: приставит пистолет к горлу и спустит курок.

Он знал, что момент истины настанет…


Глава 83

– Нас засекли! – громким шепотом докладывает Кристоф. – Группа-один переходит в зеленую позицию.

– Группа-один, переход в зеленую позицию разрешаю.

Скрываться больше незачем, и бойцы кидаются к двери. Два звена по пять человек занимают место по сторонам от нее, еще двое бойцов готовят таран.

– Цель на балконе вошла в пентхаус, – сообщает командир группы 3 – той, что на вертолете.

«Это он», – решает Кристоф и внутренне подбирается.

Дверь выбивают с первого приступа. Она слетает с петель и заваливается в комнату, точно откидной мост, которому подрубили цепи.

Бойцы, стоящие у двери, кидают внутрь светошумовые гранаты и быстро отворачиваются. Миг – и раздается взрыв: оглушающий хлопок в сто восемьдесят децибел, за ним – ослепительно яркая вспышка.

Пять секунд все, кто находится в комнате, будут слепы, глухи и дезориентированы.

Раз. Два. Вспышка проходит, и Кристоф первым врывается в пентхаус. В ушах еще звенит от взрыва.

– Всем стоять! Не двигаться! – кричит он по-немецки, кто-то из подчиненных вторит ему на турецком.

Он вертит головой, оглядывая помещение.

Толстый парень в ярко-малиновой футболке сидит у дивана, зажмурившись от страха.

«Не он».

Мужчина в майке и трусах, лежит на полу, рядом бутылка воды.

«Тоже не он».

Парень с голым торсом, оглушен, чуть поодаль валяется блюдо и разбросанные фрукты.

«Нет».

Кристоф обходит диван, возле которого еще один парень в трусах, без сознания.

«И не этот…»

На полу перед раздвижной стеклянной дверью – последняя цель: молоденькая азиатка в одном лифчике и трусиках, с испуганным выражением лица.

– Группа-три, целей всего пять? – кричит Кристоф в рацию.

– Так точно, группа-один. Пять.

Кристоф перешагивает через азиатку, один из бойцов тут же кидается к ней и вяжет руки за спиной. Раздвинув стеклянную дверь, Кристоф кувырком выкатывается на балкон, водит стволом винтовки влево-вправо. Никого.

Возвращается в зал.

– В остальных комнатах чисто, – сообщает ему помощник.

Адреналин смывает, на его место приходит разочарование.

Кристоф обескураженно осматривается по сторонам, пока пятерых задержанных поднимают на ноги. Они все еще не понимают, что произошло, – даже те, кто в сознании.

Потом Кристоф замечает кое-что в углу комнаты.

Объектив камеры.


Глава 84

– Привет!

Сулиман машет спецназовцу, однако тот его не видит. Бедняга так разочарован, что Чиндоруку его почти жаль.

Появляется официант, и Сулиман захлопывает ноутбук. Он сидит за уличным столиком в кафешке на набережной Шпрее, в двадцати километрах от пентхауса.

– Еще что-нибудь будете? – спрашивает официант.

– Нет. Рассчитайте меня.

Пора уходить. Лодка уже ждет, а плыть далеко.


Глава 85

Канцлер Рихтер кладет трубку.

– Мне жаль, господин президент.

– Никаких следов? – спрашиваю я.

– Никаких. Задержанные подельники твердят, что он ушел примерно за два часа до облавы.

И снова Чиндорук на шаг впереди.

– Мне… надо подумать.

Я откидываю полог палатки и возвращаюсь к домику. Увы, чуда, на которое я рассчитывал, не произошло. Лучшей возможности захватить единственного человека, способного остановить вирус, нам уже не выпадет.

Я спускаюсь в подвал, Алекс Тримбл – следом. Споры технарей слышны даже в коридоре.

Я остаюсь в дверях. Специалисты собрались у конференц-телефона – переговариваются с коллегами в Пентагоне.

– Обратить алгоритм, тоже мне! – повышает голос Девин. – Ты вообще понимаешь, что значит «обратить»? Может, в словарь сперва заглянешь?

– Но WannaCry[35] не… – доносится из динамика громкой связи.

– Какой, на хрен, WannaCry, Джаред?! У нас здесь не вирус-вымогатель, а нечто совсем иное. Я впервые с таким сталкиваюсь.

Девин в сердцах отшвыривает пустую бутылку.

– Послушай, Девин, я всего лишь пытаюсь тебе сказать, что в коде должен быть «черный ход»…

Из динамика продолжаются объяснения; Девин поднимает глаза на Кейси.

– WannaCry, блин… Если он не прекратит, я точно заору.

Кейси ходит туда-сюда.

– Мы в тупике.

Вот и ответ на не заданный мною вопрос. Я разворачиваюсь и выхожу.

– Иду в комнату связи, – обращаюсь к Алексу.

Он провожает меня до двери, однако внутрь не заходит.

Я запираюсь и выключаю свет.

Сползаю по стене на пол и зажмуриваюсь, хотя и так ни зги не видно.

Достаю из кармана рейнджерский жетон и начинаю повторять клятву:

«Зная, что я рейнджер, полностью понимая опасности выбранной профессии…»

Страну с трехсотмиллионным населением ждет полное уничтожение. Подумать только, кучка компьютерных гениев способны лишить триста миллионов человек безопасности, сбережений, будущего – всего…

«…моя страна требует от меня, как от рейнджера, идти дальше, быстрее и сражаться более упорно, чем остальные солдаты…»

«…и буду выполнять не только свою часть боевой задачи, какой бы она ни была, но и всю её, и даже больше…»

Несколько сотен компьютеров превратились в груду железа. Лучшие технические специалисты в мире не представляют, как остановить вирус, который может сработать в любую секунду. И человек, в чьих руках кнопка уничтожения, сидит где-то в недосягаемости и смеется над нами.

«Если я встречу врагов моей страны, я уничтожу их на поле боя…»

«Рейнджеры не сдаются».

Если вирус сработает, мы проиграли. Я буду вынужден ввести самые тиранические меры, лишь бы не дать людям убивать друг друга за еду, чистую воду и крышу над головой. Тогда мы перестанем быть на себя похожи. От Соединенных Штатов Америки останется лишь название. Помимо беспорядков внутри страны, возможно, нас ждет война. Никогда со времен Кеннеди и Хрущева угроза ядерной катастрофы не казалась такой неминуемой.

Мне срочно нужно поговорить с кем-нибудь. Я достаю телефон и набираю Дэнни Эйкерса, своего друга на все случаи жизни.

– Господин президент? – слышу я в трубке через три гудка.

От одного этого уже немного легче.

– Дэнни, я не знаю, что делать. Чувствую, будто попал в западню. Кролики и шляпы, откуда их можно доставать, закончились. Похоже, выхода нет.

– Уверен, ты его найдешь. Всегда находил.

– В этот раз не так.

– Помнишь «Бурю в пустыне», когда тебя прикомандировали к роте «Браво»? Даже без рейнджерской подготовки тебя назначили капралом и поставили во главе взвода вместо Донлина, которого ранили под Басрой. Самое быстрое продвижение в истории роты.

– Тогда было по-другому.

– Тебя не просто так повысили, Джонатан. Особенно учитывая, что там были выпускники академии. Как думаешь, почему?

– Понятия не имею. Просто нужен был…

– Даже до нас дошла эта история. Лейтенант рассказывал, что когда Донлина подстрелили, ты собрал товарищей и вывел их из-под огня. «Прирожденный лидер, который не потерял головы и нашел выход» – вот его слова. И он прав. Джонатан Линкольн Данкан, говорю тебе не как друг, а как обычный человек: никто, кроме тебя, с этой заварухой не справится.

Правда это или нет, верю я в это или нет, но я – президент. А значит, пора прекращать ныть и собраться.

– Спасибо, Дэнни. – Я поднимаюсь на ноги. – Я не всегда к тебе прислушиваюсь, но сейчас спасибо.

– Не теряйте головы и ищите выход, господин президент.


Глава 86

Я заканчиваю разговор и включаю свет. Едва подхожу к двери, снова звонок. На этот раз Кэролайн.

– Господин президент, соединяю вас с Лиз.

– Господин президент, – это уже Лиз, – мы допросили вице-президента на полиграфе. Результаты неубедительны.

– То есть?

– Факт измены не подтверждается, но и не опровергнут, сэр.

– И каков итог?

– Сэр, скажу прямо, другой исход маловероятен. Обычно мы составляем опросник очень тщательно, однако сейчас пришлось накидать его на скорую руку. К тому же уровень стресса у нее зашкаливает, что еще больше мешает установить вину.

Мне как-то случалось проходить проверку на детекторе лжи – в Ираке. Из меня пытались вытянуть информацию о перемещении подразделений и расположении техники. Допрос я прошел успешно, хотя и наврал с три короба. Все потому, что в военной академии меня обучали в том числе и тому, как обмануть полиграф. В общем, есть способы одурачить эту коробочку.

– Будем учитывать, что она вызвалась добровольно?

– Нет, – отвечает Кэролайн. – Если мы скажем ей, что она не прошла, Кэтрин все свалит на стресс. А потом еще спросит, мол, с какой стати мне соглашаться, если б я заведомо знала, что не пройду?

– Кроме того, – добавляет Лиз Гринфилд, – она должна была догадаться, что рано или поздно нам придет в голову мысль допросить всех подозреваемых. Так что, вполне возможно, за ее добровольным решением стоит некий расчет.

Все верно. Кэти хватит ума до такого додуматься.

Господи, час от часу не легче. Что ж…

– Кэролайн, объявляй общий сбор.


Глава 87

– Простите, господин главный судья, больше ничего сообщить не могу, – говорю я в трубку. – На данный момент главное, чтобы все члены Верховного суда находились в безопасности и поддерживали открытый канал связи.

– Я понимаю, господин президент, – говорит председатель Верховного суда. – Мы в безопасности и молимся за вас и нашу страну.

Разговор с лидером большинства в Сенате прошел в подобном ключе. Его вместе с другими ключевыми фигурами парламента как раз переводят в подземный бункер.

– Господин президент, и все-таки – какая угроза перед нами? – спрашивает Лестер Роудз после того, как я описал ему ситуацию. Он мне, естественно, не доверяет.

– Лестер, не могу больше ничего сказать, но мне нужно, чтобы ты и руководящий состав находились в безопасности. Я все расскажу, когда придет время.

Кладу трубку прежде, чем он успевает задать вопрос о слушаниях на следующей неделе. С него станется. Он, скорее всего, полагает, будто я решил отвлечь внимание общественности от собственных грешков. Увы, у таких, как Лестер, мозги заточены только на одно: пока остальные готовятся к отражению угрозы и возможным последствиям, в том числе к выполнению протокола сохранения правительства, его волнуют исключительно политические дрязги.

Я возвращаюсь в комнату связи, запускаю ноутбук и вызываю Кэролайн Брок.

– Господин президент, все в зале оперативных совещаний и под охраной, – подтверждает она.

Начинаю перекличку:

– Брэндан Моэн? – Советник по национальной безопасности.

– Здесь и под охраной.

– Род Санчес? – Председатель Объединенного комитета начальников штабов.

– Здесь.

– Доминик Дэйтон? – Министр обороны.

– Под охраной.

– Эрика Битти?

– Тоже, сэр.

– Сэм Гэбер?

– Так точно, сэр.

– И вице-президент.

Шестеро подозреваемых из моего ближайшего окружения.

– Все находятся в зале оперативных совещаний и под охраной, – еще раз подтверждает Кэролайн.

«Не теряйте головы и ищите выход, господин президент».

– Передай, что я обращусь к ним через несколько минут.


Глава 88

Я возвращаюсь в технический штаб. Компьютерщики изо всех сил бьются над головоломкой. Почти все они довольно молоды, и красными от усталости глазами и резкими движениями больше напоминают студентов накануне экзамена, чем специалистов по кибербезопасности, спасающих мир.

– Так, всем внимание! – говорю я. – Отвлекитесь на минуту.

Все замолкают и поворачиваются ко мне.

– Какова вероятность, что вы чересчур мудрите?

– Чересчур мудрим, сэр?

– Именно. Возможно, из-за слишком глубоких познаний вам только кажется, что вы столкнулись с чем-то очень сложным, а решение на самом деле лежит на поверхности. Проще говоря, может, вы за деревьями перестали видеть лес?

Кейси переглядывается с коллегами и поднимает руку.

– Что ж, мы, в принципе, открыты для…

– Показывайте, – велю я. – Хочу взглянуть, что это за хреновина.

– Вирус, сэр?

– Да, Кейси, вирус! Вирус, который угрожает уничтожить нашу страну, – так понятнее?

Видно, что все на взводе, устали и почти отчаялись.

– Прошу прощения, сэр. – Она склоняется над ноутбуком. – Выведу на интерактивную доску.

Только теперь я понимаю, что это не просто белая доска для маркеров, а большой экран. На нем возникает длинный список файлов. Кейси прокручивает его и выделяет один.

– Пожалуйста. Вот он, вирус.

Сперва мне кажется, что глаза меня обманывают:

Suliman.exe

Он назвал вирус в свою честь.

– От скромности не умрет… – замечаю я. – И что, вот этот файл вы не могли найти две недели?

– Он был замаскирован, сэр, – отвечает Кейси. – Нина сделала так, чтобы он не отражался в логах – то есть прятался, когда проводится поиск.

– А что будет, если его открыть? Он вообще открывается?

– Да, сэр. Это нам тоже удалось не с первого раза.

Она нажимает несколько клавиш, и на доске появляется окно с содержимым вируса.

Не знаю, чего я ожидал увидеть, но думал, будет что-то вроде зеленого гоблина, который пожирает данные, как обезумевший Пакман[36]. Вместо этого экран заполнен какой-то абракадаброй: мешанина из символов в шесть строчек. Тут и амперсанды, и символы фунта, заглавные и строчные буквы, цифры, знаки препинания – ничего похожего на логическую последовательность.

– Я так понимаю, это шифр и его надо разгадать?

– Нет, – отвечает Стас. – Это последствия обфускации. С ее помощью Нина сделала исходный код нечитаемым, чтобы его нельзя было воспроизвести.

– Но вы его все-таки воспроизвели?

– По большей части, да. Вы собрали здесь превосходных специалистов, однако даже в этом случае нельзя с уверенностью сказать, что нам удалось повторить все. Например, воспроизвести часовой механизм у нас не получилось.

Я выдыхаю и, уперев руки в бедра, опускаю голову.

– Выходит, просто отключить его нельзя.

– Нельзя, – вторит Кейси. – При попытке удаления вирус активируется.

– Ладно, что значит «активируется»? Начнет стирать данные?

– Он переписывает активные файлы так, что восстановлению они не подлежат.

– То есть не просто удаляет файл, а еще и очищает «корзину», как на старых «маках», так, что ли?

Кейси морщится:

– Нет, сэр. Удаление происходит несколько иначе. Удаляя файл, вы делаете его неактивным, а ячейка памяти, которую он занимает, помечается как свободная, и при заполнении объема памяти она…

– Бога ради, Кейси, объясни попроще!

Она поправляет очки.

– На самом деле, сэр, это не важно. Когда пользователь удаляет файл, тот не пропадает сразу и навсегда. Система помечает его как удаленный и освобождает место под новые данные. Сам файл также становится неактивным, но специалист в состоянии его восстановить. Вирус же поступает по-другому: он сразу переписывает удаленные данные. И вот это уже фатально.

– Покажите мне, как он это делает.

– Хорошо. Мы на всякий случай написали такую симуляцию. – Кейси запускает какие-то команды на компьютере, я даже не успеваю за ней уследить. – Вот случайный активный файл с жесткого диска ноутбука. Видите? Это его свойства.

На интерактивной доске открывается окно свойств: несколько строчек, в каждой из которых какое-то число или слово.

– А теперь вот что с ним происходит после переписывания.

Изображение меняется.

И снова я представлял себе что-то грандиозное, однако реальная картина довольно скучна.

– Все то же самое, – говорю я, – только в последних трех строках нули.

– В этом и беда. Из такого состояния файл уже не восстановить.

Кучка нулей. Обычная кучка нулей способна превратить США в страну третьего мира.

– Покажи еще раз вирус, – прошу я.

Снова появляется окно с мешаниной букв, символов и цифр.

– Значит, когда он сработает, то – бац, – я щелкаю пальцами, – и все пропадет?

– Не совсем, – отвечает Кейси. – Есть вайперы, которые так и поступают. Этот же перебирает файлы один за другим. Тоже быстро, но не совсем по щелчку. Разница примерно как между закупоркой артерий и раком.

– И все-таки, сколько времени может уйти на уничтожение всех файлов на устройстве?

– Не знаю. Может, минут двадцать.

«Думай!» – приказываю я себе

– А часовой механизм внутри вируса?

– Возможно. Мы не знаем.

– Чисто гипотетически, какие могут быть еще варианты?

– Например, он способен ожидать команды извне. Или же вирусы на каждом зараженном устройстве могут быть в контакте друг с другом, и когда запускается один из них, то немедленно активирует все остальные.

– Какой случай у нас? – обращаюсь я к Стасу.

Он пожимает плечами:

– Не знаю. Извините. Нина не рассказывала.

– Можно ли как-то обмануть часовой механизм? – спрашиваю я. – Например, переставим время на компьютере на другой год – скажем, лет на сто назад? Если вирус запрограммирован сработать сегодня, он подумает, что еще рано. И вообще, откуда он узнает, какое сегодня число?

Стас мотает головой.

– Нина не стала бы привязывать таймер к системным часам. Слишком неточно и слишком легко поменять. Либо вирус управляется извне, либо она просто задала какой-то счетчик – скажем, рассчитала в секундах время до нужного дня и установила таймер на это число.

– За три года?

– Ничего сложного, господин президент. Простое умножение. Да, результатом будут триллионы секунд, но, в конце концов, это обычная математика.

Я близок к отчаянию.

– Если на таймер повлиять нельзя, то как вам удалось его активировать?

– Мы просто попробовали его удалить, – отвечает Девин. – На нем стоит детонатор, как на мине, который срабатывает при стороннем вмешательстве.

– Нина не думала, что кому-то удастся обнаружить вирус, – добавляет Стас. – Однако все равно, на всякий случай, установила детонатор.

– Хорошо. – Я принимаюсь ходить по комнате. – Продолжаем. Давайте посмотрим на проблему целиком, не загружаясь деталями.

Все сосредоточенно кивают, словно пытаются перестроить мышление. Мозг специалиста привык смотреть на проблему как на головоломку, состязание умов.

– Возможно ли… поместить вирус в какой-нибудь карантин? Скажем, загончик, откуда он ничего не сможет сделать?

Стас начинает мотать головой, даже не дослушав меня.

– Он переписывает все активные файлы, господин президент. И никакие «загончики» его не остановят.

– Поверьте, мы уже пытались, в самых разных вариациях, – говорит Кейси. – Изолировать вирус от других файлов невозможно.

– А если просто отключить все устройства от Интернета?

Она медленно кивает.

– Такой вариант допустим. Если перед нами распределенная система, где копиям вируса нужно общаться друг с другом, ожидая команды на запуск, – то да, отключив все устройства от Интернета, мы препятствуем распространению сигнала, и вирус не сработает.

– Хорошо. Следовательно… – говорю я с надеждой.

– Сэр, если мы отключим всё от Интернета… это все равно что отключить сам Интернет. Прикажите всем провайдерам прекратить работу…

– …и все, что завязано на Интернет, тоже встанет.

– По сути, мы сделаем работу за террористов, сэр.

– Кроме того, мы даже не узнаем, помогло это или нет, – вставляет Девин. – Не забывайте, что у каждой копии вируса может быть свой независимый таймер. Если так, то они сработают и вне Сети, без общения друг с другом. Увы, такое вполне вероятно.

– Ладно. Думаем дальше. – Я перебираю пальцами. – А если… Что происходит с вирусом, когда он заканчивает свою работу?

– Когда вирус заканчивает работу, компьютер приходит в негодность. Все основные файлы уничтожены, и он больше не запускается.

– Это понятно, а с вирусом-то что?

Кейси пожимает плечами.

– А что происходит с раковыми клетками, когда погибает организм-хозяин?

– Иными словами, вирус погибает вместе с компьютером?

Кейси смотрит сначала на Девина, затем на Стаса.

– Ну… погибает.

– А если мы заново установим на «убитый» компьютер операционную систему и запустим его, что тогда? Вирус опять сработает? Или его там не окажется? Или он хотя бы будет навсегда дезактивирован?

Девин на мгновение задумывается.

– А какая разница, сэр? Нужные вам файлы все равно безвозвратно утрачены.

– Что ж, полагаю, просто отключить все компьютеры и переждать угрозу не получится?

– Нет, сэр.

Я окидываю взглядом всю троицу.

– Тогда – за работу, ищите варианты. Не важно, как, не важно, где; главное – придумайте что-нибудь.

Я быстрым шагом покидаю штаб, едва не сбив с ног Алекса, и направляюсь в комнату связи.

Остался последний шанс. Последняя надежда.


Глава 89

Передо мной на экране компьютера шестеро подозреваемых: Брэндан Моэн, глава АНБ; Родриго Санчес, глава Объединенного комитета начальников штабов; Доминик Дэйтон, министр безопасности; Эрика Битти, директор ЦРУ; Сэм Гэбер, министр внутренней безопасности; и вице-президент Кэтрин Брандт. Один из них…

– Предатель? – наконец подает голос Сэм Гэбер.

– Кроме вас шестерых, некому, – говорю я.

Не скрою, рассказав им все, я испытал облегчение – просто гора с плеч. Четыре дня меня изводило знание, что кто-то из приближенных работает на противника. Я не мог ни с кем из них нормально общаться.

– Да. Не знаю, кто из вас это сделал и почему. Скорее всего, дело в больших деньгах, потому что не верю я, что человек, посвятивший жизнь государственной службе, будет настолько ненавидеть свою страну. Может, вы запутались. Может, подумали – так, детские шалости; ну, украдут какие-нибудь ценные сведения, ничего страшного… Вы не подозревали, что все окажется настолько плохо, и, по сути, отдали родину на растерзание, а когда все вскрылось, поворачивать назад было поздно. В это я готов поверить.

Скорее всего, так и есть. Не могу принять даже мысль, что кто-то из шестерых задумал уничтожить свою же страну. Человека можно шантажировать, подкупить, в конце концов, но чтобы среди моих приближенных был тайный агент иностранного правительства, задавшийся целью разрушить Соединенные Штаты, – увольте. Даже если я не прав, пусть предатель думает, что я так считаю. Пусть думает, что может выйти сухим из воды.

– Впрочем, – продолжаю я, – это все уже не важно. Важно только одно: остановить вирус, пока он не устроил хаос. Так что я сделаю то, чего никогда не стал бы делать.

Я до сих пор не верю, что скажу это сейчас, однако выбора нет.

– Я даю предателю шанс сознаться и помочь нам одолеть вирус. В таком случае ему гарантировано полное прощение.

Я всматриваюсь в лица подозреваемых, но окошки на экране слишком маленькие, чтобы разглядеть реакцию.

– Те пятеро из вас, кто не изменял родине, – свидетели: если предатель сознается, поможет остановить вирус и сдаст нанимателя, обещаю, что никаких обвинений не будет. Все сведения об этом деле строго засекретят. Он оставит должность и немедленно покинет страну без права на возвращение. Причину не узнает никто. Если ему заплатили, деньги пусть оставит себе. Да, он никогда не сможет вернуться в Америку, но хотя бы будет на свободе. Обычно с изменниками обходятся куда суровее. Если же он предпочтет остаться в тени, предупреждаю: ему это с рук не сойдет. Я не успокоюсь, пока не вычислю виновного. И тогда его осудят по всей строгости закона. Не буду перечислять весь список обвинений, но среди них обязательно будет измена родине. За нее полагается смертная казнь.

Я вздыхаю.

– Ну что ж. Выбирайте: либо свобода, обеспеченная старость и о вашем проступке все забывают, либо вы войдете в историю этого поколения как новые Розенберги[37] или Роберт Хансен[38]. На мой взгляд, проще выбора быть не может. На раздумья у вас полчаса или пока не сработает вирус, что случится раньше. Подумайте хорошенько.

После этих слов я отключаю камеру и выхожу из комнаты.


Глава 90

Я стою на кухне, разглядывая задний двор и лес. Снаружи быстро темнеет. До заката еще плюс-минус час, но солнце уже зашло за деревья. Через пять часов «Суббота в Америке» подойдет к концу.

Мое выступление перед шестеркой подозреваемых закончилось одиннадцать с половиной минут назад.

Подходит Нойя Барам, берет меня за руку и переплетает свои тонкие, изящные пальцы с моими.

– Я хотел дать людям новый стимул, сплотить их. Хотел, чтобы все поверили, что мы заодно. Хотя бы попытались. Думал, у меня получится, правда думал.

– Еще не все потеряно, – произносит она.

– Будет чудо, если мы переживем эту атаку. И не дадим людям поубивать друг друга за кусок хлеба или галлон бензина.

Страна выживет, в этом нет никакого сомнения. Однако ущерб будет огромен, а страдания – велики.

– Что я упускаю, Нойя? – спрашиваю. – Что еще я не сделал?

Она продолжительно выдыхает:

– Если понадобится, для поддержания порядка придется задействовать регулярную армию и служащих запаса. К этому ты подготовился?

– Да.

– Руководители оставшихся ветвей власти в безопасности?

– Да.

– Экстренные меры по стабилизации рынков?

– В разработке. Я не об этом, Нойя. Что я не сделал, чтобы предотвратить этот кошмар?

– Ты про то, как остановить врага, который уже на пороге? – Она поворачивается ко мне: – Знаешь, многие лидеры дорого бы дали за ответ на подобный вопрос.

– Считай, что я – один из них.

– Что ты делал, когда иракцы сбили твой самолет?

Вертолет вообще-то. Мы искали пилота истребителя F-16, который упал недалеко от Басры. От момента, когда ракета с земли разнесла нам хвостовую часть, и до того, как «Блэк Хоук» ушел в неуправляемое пике, прошло от силы пять-десять секунд.

Я пожимаю плечами:

– Молился за себя и товарищей. И клялся, что ничего не расскажу.

Моя обычная отговорка. Правду знают только Рейчел и Дэнни. Каким-то образом я выпал из падающего вертолета. Помню только вращение, тошноту, дым и удушающую гарь от авиационного топлива. Затем – песок. Он, конечно, смягчил падение, однако в себя я пришел все равно не скоро.

Песок везде – в глазах, во рту. Двигаться не могу, ничего не вижу, зато слышу. О чем-то воодушевленно перекрикиваются по-своему солдаты Республиканской гвардии. Голоса их звучат все ближе.

Автомата нигде не видно. Пытаюсь пошевелить правой рукой, перекатиться – не выходит. Хочу найти пистолет, но он где-то подо мной.

Я обездвижен. Сломана ключица, вывихнуто плечо, рука безвольно болтается, как у марионетки.

Единственное, что мне оставалось делать в таком положении, – лежать не шелохнувшись и надеяться, что иракцы сочтут меня…

Погодите-ка.

Я хватаю Нойю за руку, она испуганно вздрагивает.

Не говоря ни слова, я кидаюсь к лестнице в подвал, оттуда – в технический штаб. Увидев мое лицо, Кейси вскакивает с кресла.

– Что такое?

– Убить вирус мы не можем, восстановить ущерб – тоже, так?

– Так…

– А если нам его обмануть?

– Обмануть?..

– Вы говорили, что удаленные файлы становятся неактивными.

– Да.

– А еще вы говорили, что вирус стирает только активные файлы.

– Верно. И что?..

Я хватаю Кейси за плечи:

– Давайте прикинемся мертвыми!


Глава 91

– Прикинемся мертвыми, – повторяет за мной Кейси. – Уничтожим данные раньше вируса?

– Ну… Я исхожу только из того, что вы мне объяснили. Когда файлы удаляют, они сначала помечаются как удаленные. То есть они не пропадают, просто становятся недоступны.

Она кивает.

– А вирус, как вы говорите, уничтожает только активные файлы, так? – продолжаю я. – Следовательно, недоступные файлы, помеченные как удаленные, он не тронет.

Стоящий возле интерактивной доски Стас поднимает палец.

– То есть вы предлагаете удалить с компьютера все активные файлы.

– Да. Тогда вирус очнется, посмотрит вокруг и ничего не увидит. Представьте, допустим, киллера, которому поручили войти в комнату и всех там перестрелять. Вот он входит, а все уже мертвы – или так ему кажется. Тогда он стрелять не будет – просто развернется и уйдет, потому что работу выполнили за него.

– Итак, мы помечаем все активные файлы как удаленные, – говорит Кейси. – Вирус срабатывает, однако ничего не происходит, потому что уничтожать ему нечего.

Она оглядывается на Девина.

– Ну и дальше что? – спрашивает тот без особого энтузиазма. – Потом-то придется файлы восстановить. Наша цель – спасти данные, хорошо. Но когда мы их восстановим, то они вновь станут активными – и тогда вирус все равно их уничтожит. Мы просто отсрочим неизбежное.

Я смотрю поочередно на всех присутствующих. Нельзя так просто отмахиваться от этой идеи. Да, по сравнению со всеми здесь я неуч, однако в том-то и преимущество: они так заняты деревьями, что не видят леса.

– Точно? – спрашиваю я. – Или все-таки, сделав дело, вирус опять впадет в спячку или вовсе самоуничтожится? Я уже задавал такой вопрос; вы привели пример с клетками рака после гибели хозяина. А если воспользоваться моим сравнением? Киллер входит в комнату, а все мертвы. Что он сделает: посчитает задание выполненным и уйдет – или останется ждать на случай, если кто-нибудь оживет?

До Кейси наконец доходит.

– А ведь правда, Девин. Мы же не знаем, что будет. Во время моделирования мы следили за тем, как вирус уничтожает основные файлы, после чего компьютер перестает работать. Ни разу он у нас не пережил атаку, так что мы не знаем, что потом происходит с вирусом.

– А с чего бы ему самоуничтожаться? – возражает Девин. – Вряд ли Нина написала программу, которая возьмет и остановится. Или как?

Все поворачиваются к Стасу. Он стоит, руки в карманы, глаза устремлены в точку где-то в прошлом или в будущем. Такая тишина, что я слышу тиканье своих часов. Мне хочется встряхнуть его, но нет, пусть думает. Наконец он набирает в грудь воздуха, и все готовятся ловить каждое его слово.

– Я думаю, логика тут есть. Можно попробовать.

Смотрю на часы. После разговора с подозреваемыми прошло восемнадцать минут. До сих пор никто не позвонил. Почему? Все же только выиграют.

– Предлагаю проверить это прямо сейчас, – говорит Кейси.

Девин складывает руки на груди. На лице у него написан скепсис.

– Что такое? – спрашиваю.

– Ничего не получится, – заявляет он. – Только время потратим, а его и так нет.


Глава 92

Пока Девин заканчивает приготовления к пробному прогону, остальные компьютерщики – всклокоченные и измотанные – смотрят на интерактивную доску.

– Так, хорошо, – произносит Девин, склонившись над пробным компьютером. – Все до единого файлы на этом компьютере, включая ядро операционной системы, помечены как удаленные.

– А разве можно удалить операционную систему так, чтобы компьютер продолжал работать?

– Вообще-то нет, но я…

– Не важно. Я все равно не пойму, – прерываю я его. – Ну что ж… поехали. Запускайте вирус.

– Я начну удалять его, и тогда он сработает.

Поворачиваюсь к доске, Девин выполняет простейшую операцию, на которую способен даже такой динозавр, как я: выделяет файл Suliman.exe и нажимает клавишу «удалить».

Ничего не происходит.

– Естественно, удалить себя он не дал, – комментирует Девин. – Теперь он активировался.

– Девин…

– Вирус сработал, господин президент, – поясняет Кейси. – Киллер вошел в помещение.

На доске одно за другим раскрываются окна свойств – вроде тех, что мне демонстрировали до этого.

– Он их не переписывает, – замечает Кейси.

Так, значит, киллер пока не нашел себе жертву. Для начала неплохо.

– Кейси, ты говорила, что на все про все у него уйдет двадцать минут. То есть нам надо…

– Нет, двадцать минут ему нужно, чтобы все переписать. Если же он просто пролистывает их…

– Вот, смотрите. – Девин тыкает в окошко с заголовком Suliman.exe.

Выполняется сканирование…

62 процента


Она права, все идет очень быстро.

70 процентов… 80 процентов…

Я закрываю глаза, а когда открываю, на интерактивной доске надпись:

Сканирование завершено

Файлов обнаружено: 0


– Что ж, неплохо. Пока что ни один файл не пострадал.

– Теперь надо убедиться, что вирус посчитал работу выполненной и удалился, – говорю я.

Стас, который все это время молча стоял в углу, задумчиво потирая подбородок, подает голос:

– Нужно снова удалить вирус. Поскольку свою функцию он выполнил, то сопротивляться не должен.

– Или же он опять активируется, – возражает Девин и поясняет для меня: – Пойдет по второму кругу.

– В этом случае, – говорит Стас, – запустим проверку еще раз, но удалять не будем.

Только теперь я понимаю, зачем им такая груда компьютеров. Каждый шаг, каждая тактика предполагает различные варианты развития событий, и следует их все предусмотреть и протестировать.

– Давайте сначала сделаем, как я предлагаю. Возможно, вирус в спячке и ничего…

Тут же разгорается спор, причем на нескольких языках. У каждого компьютерщика свое мнение. Я поднимаю руку и повышаю голос:

– Так, тихо! Делаем, как сказал Стас. Попробуем удалить вирус еще раз и посмотрим, что из этого выйдет. – Киваю Девину. – Давай.

– Ладно.

Девин подводит курсор к файлу Suliman.exe – единственному активному файлу на компьютере – и нажимает «удалить».

Иконка пропадает.

Ведущие киберспециалисты мира дружно ахают, удивленно взирая на пустой экран.

– Чтоб тебя! – вырывается у Кейси. – Вы не представляете, сколько раз мы пытались от него избавиться!

– Примерно пятьсот?

– И в первый раз у нас получилось.

– Гаденыш мертв? – бормочет Девин.

Он начинает яростно что-то набирать на клавиатуре. На доске мелькают окна – так быстро, что у меня рябит в глазах.

– Гаденыш мертв! – провозглашает он наконец.

Я сдерживаю радость и не позволяю себе расслабляться. Еще не всё.

– Теперь надо восстановить оставшиеся файлы, – говорит Кейси. – Посмотрим, ушел наш киллер или нет.

– Ага, восстанавливаю помеченные к удалению файлы. – Быстрый перестук клавиш напоминает стрекот сверчка. – Кроме вируса, естественно.

Я в волнении отворачиваюсь, все остальные напряженно молчат.

Смотрю на телефон: прошло 28 минут. Никто так и не позвонил. Ничего не понимаю. Конечно, я и не ждал, что кто-то сознается сразу. Признать свою ошибку и покаяться в ней – серьезное решение, моральный подвиг. Такое за минуту не делается.

Однако неужели не ясно: мы все равно поймаем его и предъявим обвинение в измене? Последствия будут ужасные: тюрьма, позор. А каково родным?.. Я же предлагаю полное помилование, которое избавит не только от суда и от смертной казни, но и от позора. Я пообещал, что все останется тайной. Никто не узнает о предательстве. А если тут замешаны еще и деньги, их можно оставить себе. О чем тут вообще можно раздумывать? Неужели они мне не верят?

– Господин президент, – окликает меня Девин.

Я оборачиваюсь, он указывает на экран: несколько окон со свойствами файлов.

– Нулей нет, – констатирую я.

– Нет, – подтверждает Девин. – Все файлы успешно восстановлены, и вирус их больше не трогает!

– Ура! – Кейси вскидывает вверх кулак. – Обманули поганца!

Все принимаются обнимать друг друга и бурно радоваться, высвобождая накопившийся за последние часы стресс.

– Вот, я же говорил: отличная идея, – смеется Девин.

У меня в кармане вибрирует телефон.

– Готовьтесь к настоящему запуску! – кричу я Девину, Кейси и остальным. – Подключайте ребят в Пентагоне и работайте.

– Так точно, сэр!

– Сколько вам нужно? В минутах.

– Немного, – отвечает Кейси. – Минут двадцать-тридцать. Не так все это быстро…

– Поторапливайтесь. Зовите, когда будете готовы.

Я выхожу из комнаты, чтобы ответить на звонок.

С момента разговора прошло двадцать девять минут. По всей видимости, наш предатель держался до последнего.

Достаю телефон из кармана и смотрю на экран:

«Лиз ФБР».


Глава 93

Я выхожу из штаба в коридор и принимаю вызов от человека, в невиновности которого не сомневаюсь.

– Господин президент.

– Директор Гринфилд.

– Мы только что разблокировали второй телефон Нины, – сообщает Лиз.

– Хорошие новости есть?

– Будем надеяться. Сейчас извлекаем содержимое карты памяти. Скоро направлю вам отчет.

И все-таки, зачем Нине два телефона?.. Непонятно.

– Там должно быть что-то очень важное, Лиз.

– Такое вполне возможно, сэр.

– Не «возможно», а «должно».

Я смотрю на часы. С моего предложения о помиловании прошла тридцать одна минута. Никто до сих пор не сознался.


Глава 94

Бах сидит среди сосновых ветвей и ждет. Перекрестье прицела наведено на заднюю часть дома.

«Где же вертолет?»

Какая была возможность!.. Теперь она уверена – тот тощий растрепанный парень, который вошел в домик вслед за президентом, и есть ее мишень. Еще несколько секунд, и дело было бы кончено – здравствуй, новая жизнь…

Однако в голове всплыло наставление Ранко: «Лучше вообще не стрелять, чем промахнуться».

Осторожность превыше всего. За прошедшие несколько часов парень вполне мог выйти еще раз, и уж тогда бы она не мешкала. В любом случае первоначальное решение – не ошибка.

В наушниках тихо играет гавот из третьей сюиты ре-мажор в исполнении Вильгельма Фридемана Херцога. Запись сделана двенадцать лет назад на мастер-классе для детей-скрипачей, обучающихся по методу Судзуки. Сама по себе композиция далеко не самая ее любимая в творчестве немецкого композитора: по правде говоря, сюиту лучше слушать целиком в исполнении оркестра, а не только лишь скрипичное соло. Однако пьеса не отпускает. Бах помнит, как разучивала ее на маминой скрипке: сначала неуклюже, но со временем, когда набор звуков превратился в нечто плавное и даже лиричное, – намного увереннее. Она помнит, как мама стояла рядом и ненавязчиво подсказывала ей или поправляла смычок.

– Следи за смычком!.. Слишком широко!.. Сначала сильно-сильно, теперь чуть-чуть… Еще раз… ровнее, драга, ровнее… медленнее пальцами, а вот смычком – быстрее, быстрее!.. Давай, драга моя, покажу.

Вот мама забирает у нее скрипку и играет гавот по памяти, уверенно и страстно, полностью растворяясь в музыке. Мелодия мягко обволакивает дом, заглушая грохот разрывающихся снаружи снарядов.

У брата куда больше таланта к скрипке, и не потому, что он на два года старше и на два года опытнее, а потому, что играть у него выходило легко и непринужденно, как будто инструмент был продолжением его тела, а музыка – чем-то естественным, сродни дыханию или речи.

Что ж, для него – скрипка, для нее – винтовка.

Последний раз.

Бах смотрит на часы. Назначенный срок прошел, и давно.

Почему ничего не происходит?

Где же вертолет?


Глава 95

– Я перед вами в неоплатном долгу, канцлер Рихтер.

– Какое там. После берлинского провала…

– Это не ваша вина. Просто он все предусмотрел. Юрген, – очень непривычно обращаться к нему по имени, учитывая, как официально он себя держит, – если катастрофа все-таки произойдет, ваше влияние в НАТО будет как нельзя кстати.

– Я понял, – он медленно кивает.

Рихтер прекрасно понимает, что я пригласил его именно за этим: чтобы он лично, глядя мне в глаза, пообещал, что в случае военного конфликта альянс поддержит США. Наши партнеры должны быть готовы применить Пятую статью, один из столпов НАТО, даже под угрозой Третьей мировой. И защищать им придется ни много ни мало ведущую мировую сверхдержаву.

Затем я крепко обнимаю Нойю, чувствуя в ответ ее тепло.

– Может, мне остаться, Джонни? – шепчет она мне на ухо.

– Нет. – Я отстраняюсь. – Уже восьмой час; вы и так задержались больше, чем нужно. Если все-таки… случится худшее… я не хочу, чтобы вы пострадали. Да и вам нужно быть со своим народом.

Нойя не спорит – знает, что я прав. Если вирус сработает и наши худшие опасения сбудутся, последствия коснутся всего мира. Чтобы решать проблемы, лидеры должны быть дома.

– Тогда оставь хотя бы моих специалистов, – предлагает она.

– Нет; они и так сделали все, что могли. Сейчас работы ведутся на сервере Пентагона и, сама понимаешь, присутствие посторонних нежелательно.

– Ясно.

Я встряхиваю плечами:

– К тому же больше ничего не поделаешь. Либо мы сейчас остановим вирус, либо все пропало.

Я протягиваю ей руку; Нойя сжимает ее в своих тонких, шершавых ладонях.

– У Израиля и у меня лично нет друга лучше, – произносит она.

Пригласить Нойю – лучшее решение за сегодняшний день. Своей поддержкой и советами она заменила мне десяток помощников. Но, как бы то ни было, решать проблему в конечном счете придется мне одному. Я – главный, и я несу ответственность за свою страну.

– Господин премьер-министр. – Я пожимаю руку Ивану Волкову.

– Господин президент. Надеюсь, наши специалисты были вам полезны.

– Безусловно. Передайте мою благодарность президенту Чернокову.

По словам моих технарей, русские оказались отличным подспорьем. По крайней мере, Кейси с Девином не заметили, чтобы те ставили палки в колеса. Впрочем, утаить важные сведения это им не помешало бы. Увы, полностью быть уверенным нельзя.

– Мне передали, что ваш план по противодействию вирусу имеет шансы на успех, – замечает Волков. – Искренне надеюсь, что так и есть.

Я пытаюсь уловить скрытую насмешку в его голосе, малейшую ухмылку, но лицо премьер-министра сохраняет каменное хладнокровие.

– Успех в наших общих интересах, – напоминаю я. – Если пострадаем мы, пострадают все, но больше других – те, кто за этим стоит, господин премьер-министр. Мы обязательно нанесем ответный удар, а союзники по НАТО нас поддержат.

Волков озабоченно хмурит брови и кивает.

– В ближайшие дни, – говорит он, – лидерам предстоит принимать решения крайне взвешенно и осторожно.

– В ближайшие дни, – отвечаю я, – нам предстоит узнать, кто Америке друг, а кто враг. И, уверяю вас, врагам я не завидую.

Волков ничего больше не произносит.

Трое лидеров вместе с помощниками и техническими специалистами направляются к вертолетной площадке.

Специальный борт морской пехоты уже готов забрать их.


Глава 96

«Ну, наконец-то».

Бах переводит прицел на задний двор.

Вдох. Выдох. Прицелиться. Выстрелить.

Военный вертолет оснащен подавителем шума, благодаря которому гул вращающихся лопастей похож на шелест листвы. Вертолет садится на площадку.

Открывается дверь домика. Бах вся подобралась.

Из домика выходят лидеры ведущих мировых держав.

Она ведет каждого по очереди. Прекрасная возможность чисто уложить всех.

Премьер-министр Израиля.

Канцлер Германии.

Премьер-министр России.

Следом – другие. Бах смотрит в лицо каждому. Теперь достаточно одной секунды, чтобы принять решение…

Вдох. Выдох. Прицелиться. Выстрелить.

Темноволосый мужчина…

…палец поглаживает спусковой крючок…

Не тот.

В теле разливается адреналин, учащается пульс. Еще чуть-чуть, и конец, навсегда…

Длинноволосый мужчина…

Опять не тот.

Дверь закрывается.

«Jebi ga», – ругается про себя Бах.

Заказанный парень не вышел, он по-прежнему внутри.

Вертолет взлетает и, всколыхнув лес волной ветра, быстро и тихо исчезает.

Парень остался в доме.

Значит, придется идти за ним.

Бах опускает винтовку и достает бинокль. Дом окружают сотрудники Секретной службы, в том числе несколько человек на заднем крыльце. Чтобы лучше было видно, по периметру расставили фонари.

Следующий этап гораздо рискованнее.

– Группа один готова, – раздается в ухе.

– Группа два готова.

И кровопролитнее.


Глава 97

Девин, подключившись к сети Пентагона, помечает все файлы как удаленные.

– Ну давайте, давайте, – поторапливаю я, хотя понимаю, что быстрее он от этого работать не будет.

Вибрирует телефон.

– Да, Лиз?

– Господин президент, мы выгрузили данные со второго телефона Нины. Вы обязаны это прочесть.

– Хорошо. Каким образом?

– Прямо сейчас скину на ваш номер.

– Целиком? Но что именно там такого?

– В памяти телефона только одна переписка, – говорит Лиз. – Оба номера одноразовые. Это сообщения, которые Нина посылала «кроту». Нашему… предателю.

У меня холодеет внутри. Все это время я втайне надеялся, что никакого предателя нет, что Нина со Стасом выведали код «Темных веков» каким-то своим способом, без участия моих приближенных.

– Кто это? – Я с трудом сдерживаю дрожь в голосе. – Просто скажи мне, Лиз.

– Увы, сэр, имен нет… Всё, отправила.

– Хорошо, прочитаю и перезвоню.

Я нажимаю отбой.

– Девин, Кейси! Если что, я в комнате связи. Как только будете готовы, зовите.

– Ладно.

Раздается звуковой сигнал: входящее сообщение от Лиз. К нему прикреплен текстовый файл. Я открываю его и захожу в комнату связи, Алекс стоит снаружи.

У меня на экране расшифровка переписки по дням и минутам; участники обозначены соответственно «Нина» и «Н/А», то есть «неизвестный абонент», хотя я предпочел бы «предатель», «Иуда» или, скажем, «Бенедикт Арнольд».

Первое сообщение отправлено неизвестным абонентом 4 мая. Это пятница. Днем ранее я вернулся из европейского турне, а в СМИ просочились сообщения о провале операции по устранению Сулимана Чиндорука.

Я проглядываю начало переписки и обращаю внимание на местоположение неизвестного: «Пенсильвания-авеню, 1600»

Значит, переписка велась из самого Белого дома… Просто не верится, но я беру себя в руки и начинаю читать:


4 мая, пятница

Н/А: Пенсильвания-авеню, 1600

Нина: неизвестно

***Время указано по часовому поясу UTC-5***

Н/А (7.52): Твоя записка у меня. Ты кто и откуда мне знать, что это все всерьез.

Нина (7.58): вы знаете что я это я. Откуда еще мне знать точно до секунды когда на сервере пентагона сработает вирус?

Нина (8.29): молчите?нечего ответить?

Нина (9.02): не верите мне? Ладно тогда смотрите как ваша страна вместо того чтобы быть героем. Передайте своему президенту что могли все остановить но не стали. Из героя в

Нина (9.43): думаете я вру?зачем что вам терять?почему вы молчите?


Я пытаюсь сопоставить время. Тем утром у нас было совещание, и все мои приближенные на нем присутствовали.

Значит, кто-то переписывался с Ниной прямо на совещании.

Я продолжаю чтение:


Нина (9:54): значит не хотите быть героем, будете просто меня игнорить???

Нина (9:59):

Нина (10:59): хорошо тогда вы мне поверите после торонто


Значит, Торонто. Понятно. В пятницу там встал весь метрополитен. Причиной предположительно был вирус, запущенный «Сынами джихада». Все произошло вечером, а Нина прислала предупреждение утром. Получилось точно так же, как с аварией вертолета в Дубае.

Что ж, ситуация понемногу проясняется. Я никак не мог понять, каким образом член Совета по национальной безопасности вступил в контакт с кибертеррористом. Теперь выяснилось, что инициатором стала Нина. Она как-то сумела связаться с нашим Иудой.

И все-таки почему он сразу же, как только получил записку, не рассказал мне? К чему эти тайны?

Все ведь могло пойти совсем по-другому.

Я прокручиваю документ. 4 мая – конец.

Следующее сообщение отправлено утром в субботу, 5 мая. Неизвестный абонент снова пишет из Белого дома.

А ведь умно же. Предатель знал, что его можно вычислить вплоть до дома, поэтому выбрал место, где будет постоянно окружен людьми с высшим уровнем доступа, скрылся среди приближенных лиц. Очень разумно.

Читаю дальше:


5 мая, суббота

Н/А: Пенсильвания-авеню, 1600

Нина: неизвестно

***Время указано по часовому поясу UTC-5***

Н/А (10.40): Теперь вижу, что ты всерьез. Ты сделаешь с нашими военными системами то же, что вчера было в Торонто?

Нина (10.58): в млн раз хуже. теперь вы меня выслушаете!!

Н/А (10.59): Да, теперь я тебе верю. Ты сможешь остановить вирус?

Нина (11.01): да я расскажу как

Н/А (11.02): Рассказывать мне бесполезно. Я ничего не смыслю в компьютерах.

Нина (11.05): вам и не надо ничего знать. я просто скажу что надо сделать. Там все просто

Н/А (11.24): Все равно тебе лучше пойти в ближайшее посольство США.

Нина (11.25): чтобы они меня упекли в Гунтанамо? еще чего!!!

Н/А (11.28): Тогда просто напиши мне, как остановить вирус.

Нина (11.31): ну уж нет. только в обмен на амнистию. Если я сейчас все расскажу как мне знать что вы сдержите обещание??? Простите но нет не выйдет

Н/А (11.34): Тогда ничем не могу помочь, ищи выход сама.

Нина (11.36): Почему не можете?????

Н/А (11.49): Потому что у меня из-за тебя проблемы. Ты дала мне информацию о Торонто, но с моей стороны не последовало ничего – ни слова, ни дела.

Нина (11.51): почему

Н/А (11.55): А вдруг это был блеф? Ты читаешь новости? Президента готовы в порошок стереть только за звонок твоему Сулиману. Представь что будет, если вскроется, что я переписываюсь с его приспешницей. Мне не надо было тебе писать. Но тут уже ничего не поделаешь.

Н/А (11.56): Теперь я тебе верю. Давай я что-нибудь придумаю, хорошо? Дождись моего ответа. У нас есть время? Когда сработает вирус?

Нина (11.57): через неделю. у вас время до завтра


Больше в субботу не было ни одного сообщения. У меня путаются мысли. Нет никакого коварного, изощренного плана, никакого шантажа, никакого подкупа. Неужели банальная перестраховка? Неужели все случилось только потому, что одно неудачное решение зацепилось за другое, и понеслось?

Следующее сообщение отправлено утром воскресенья, 6 мая. Пишет Бенедикт Арнольд:


Н/А (7.04): Есть мысль, как это провернуть без моего участия. Ты далеко от Парижа?


Глава 98

Белый фургон с логотипом «Лодочной станции Ли» сворачивает с шоссе на усыпанную щебенкой дорогу. Вскоре путь перекрывает шлагбаум, на нем знак: «Частная собственность. Посторонним въезд запрещен». За шлагбаумом поперек дороги стоят два черных внедорожника.

Водитель фургона, известный как Лойзик, тормозит и оглядывается в зеркало заднего вида. В кузове сидят восемь человек в бронежилетах, у половины в руках АК-47, а у других – наплечные ракетницы, заряженные бронебойными снарядами.

– Только когда я сниму кепку, – напоминает он про условный сигнал.

Лойзик вылезает из кабины. Вполне себе типичный рыболов: кепка со сломанным козырьком, фланелевая рубашка, потертые джинсы. Он подходит к шлагбауму и машет в сторону ближайшего внедорожника.

– Эй! – кричит. – Парни, не подскажете, как попасть на двадцатую окружную?

Никто не отзывается. Стекла у машины тонированные, так что внутрь не заглянешь.

– Эй, есть тут кто?

Он повторяет вопрос. И еще раз. Так и знал: внедорожники пустые. Секретной службе не хватает людей, особенно после того, как они отправили целый отряд с военным вертолетом, в котором летят политики.

В итоге Лойзик не снимает кепку, и стрелкам незачем обстреливать конвой.

Ну и хорошо. Ракеты пригодятся во время штурма.

Лойзик возвращается за руль.

– Похоже, дорога до самого домика чистая. Держитесь крепче.

Он включает заднюю передачу, отъезжает подальше, останавливается, передвигает ручку коробки передач и вдавливает педаль газа в пол. Фургон на полном ходу влетает в шлагбаум.

* * *

Несколькими секундами позже в заливчик, где дежурит катер Секретной службы, медленно вплывает моторная лодка. Прятаться в ней труднее, поэтому во второй ударной группе всего четыре человека.

Двое стоят на носу, а еще двое распластались на палубе. Рядом – четыре автомата Калашникова с подствольными гранатометами.

– Остановитесь! – обращается к ним сотрудник Секретной службы в мегафон. – Это закрытый водоем!

Командир группы, Хамид, складывает руки рупором и кричит в ответ:

– У нас мотор накрылся! Можете подтянуть нас к берегу?

– Немедленно развернитесь!

Хамид разводит руки в стороны.

– Не можем. Мотор не работает!

Напарник рядом с Хамидом слегка опускает голову и говорит:

– По моей команде.

– Тогда бросайте якорь, и мы вызовем вам буксир!

– Вы что?..

– Остановитесь и бросьте якорь!

На катере начинается возня, агенты разбегаются к бортам и к носу, а затем срывают брезентовые чехлы с пулеметов.

– Давай! – шепотом отдает приказ Хамид и наклоняется за автоматом.

Остальные тоже хватаются за оружие и открывают огонь по Секретной службе.


Глава 99

Я продолжаю читать переписку Нины с нашим Бенедиктом Арнольдом. 6 мая, воскресенье. Теперь понятно, как Нина вышла на мою дочь. Крот сообщил, что она – единственный способ связаться со мной напрямую, без посредников, и тем самым остался в стороне.

Вот что ответила Нина:


Нина (7.23): вы хотите чтобы я рассказала президентской дочери?

Н/А (7.28): Да. Она немедленно передаст все отцу, и тогда он будет вынужден встретиться с тобой лично.

Нина (7.34): что, президент правда пойдет на это?

Н/А (7.35): Конечно. Спасение страны в обмен на амнистию на твоей родине? Легко! Но тебе нужно встретиться с ним. Это возможно? Ты можешь прилететь в Штаты?

Нина (7.38): нам обязательно встречаться лично?

Н/А (7.41): Обязательно. По телефону он тебе не поверит.

Нина (7.45): откуда мне знать что он не отправит меня в Гуантанамо на пытки?

Н/А (7.48): Не отправит, обещаю.

На самом деле я даже не знаю, на что мог бы пойти ради устранения катастрофы. Если б я посчитал, что все ответы у Нины, кто знает, может, и приказал бы ее допросить…

До этого, впрочем, не дошло. Нина ясно дала понять – сперва через Лилли, а потом и лично, – что у нее есть напарник, который знает разгадку второй половины ребуса. Если б ее задержали в Белом доме, мы никогда не увидели бы Стаса и не знали бы, как остановить вирус.

Правда, текущая обстановка не сильно лучше.


Нина (7.54): хорошо. Допустим я лечу в париж и нахожу его дочь. Что дальше??

Н/А (7.59): Президент тебя выслушает.

Нина (8.02): ха. Как вы?

Н/А (8.04): Нет, всерьез. Я дам тебе кодовое слово, и он все поймет. Как только ты его передашь, президент будет обязан тебя выслушать. Гарантирую.

Нина (8.09): ок какой код

Н/А (8.12): Не спеши. Сначала ты должна доказать, что тебе можно верить. Я собираюсь тебе передать секретные сведения. За это меня уволят и посадят. Понимаешь?

Нина (8.15): как ассанжа со сноуденом, ага

Н/А (8.17): Вроде того. Я очень рискую, помогая тебе. Видишь, как я тебе доверяю.

Нина (8.22): доверие ВЗАИМНАЯ штука. Я никому не расскажу про вас и наш разговор богом клянусь!!

Н/А (9.01): Хорошо. Я ставлю на карту свою жизнь. Надеюсь, ты понимаешь. Надеюсь, ты меня не обманешь.

Нина (9.05): понимаю. не обману

Так, теперь ясно, откуда Нина узнала про «Темные века». В понедельник она нашла в Париже Лилли и прошептала ей это кодовое слово на ухо. Лилли позвонила мне, и с тех пор я пытаюсь понять, от кого произошла утечка.

Переписка, к сожалению, пока не дала никаких зацепок. Я прокручиваю на следующую страницу…

– Господин президент! – окликает меня Кейси. – Мы готовы!

Мы с Алексом покидаем комнату связи и присоединяемся к техническим специалистам.

– Ну что, запускаем вирус?

Я кладу телефон на стол и становлюсь за Девином.

– Да, господин президент, но сначала напомню, – говорит Кейси, – что мы не знаем наверняка, взаимосвязаны ли копии вируса на разных устройствах. Возможно, каждая сработает отдельно, а возможно, что в момент запуска вирус отправит команду активации всем остальным зараженным устройствам.

– Да, я помню.

– Я, конечно, надеюсь, что все получится, но если нет, то вирус может охватить миллионы, если не миллиарды устройств по всей стране. Цена ошибки – полная катастрофа.

– Пробный прогон удался.

– Да, удался. Мы приложили все усилия, чтобы воссоздать вирус как можно точнее, однако полной уверенности нет. У нас было всего несколько часов, и все делали наспех. Так что на реальном вирусе наше решение может и не сработать.

Я глубоко вздыхаю.

– Если мы будем бездействовать, ничего не изменится. Вирус так или иначе сработает – через несколько минут или через пару часов. Как ни крути, лучше этой схемы мы уже ничего не придумаем. Согласны?

– Да, сэр. Так у нас появляется хоть какой-то шанс.

– Ну и?.. – Я передергиваю плечами. – Есть предложения лучше?

– Нет, сэр. Просто напоминаю, если вдруг решение не сработает…

– Все полетит в тартарары. Я понял. Пан или пропал. – Я оглядываюсь на Стаса. – А ты что думаешь?

– Я согласен с вашими доводами, господин президент. Это лучший вариант, он же единственный.

– Кейси?

– Согласна. Давайте пробовать.

– Девин?

– Согласен, сэр.

Я разминаю пальцы.

– Ну что ж, тогда поехали.

Руки Девина зависают над клавиатурой.

– С Богом…

– Что?! На северном направлении прорыв? – вскрикивает Алекс, доставая рацию. – «Гадюка»! «Гадюка», как слышите? Прием!

Свободной рукой он тут же хватает меня за руку и тащит.

– Господин президент, в комнату связи! Там самая надежная…

– Я остаюсь тут.

Алекс не ослабляет хватку.

– Нет, сэр, вы немедленно уходите со мной.

– Тогда они тоже.

– Хорошо. Уходим все.

Девин выдергивает кабель из ноутбука, и мы все бежим в комнату связи.

Снаружи гулко доносится грохот перестрелки.


Глава 100

Пробив фургоном шлагбаум, Лойзик жмет на тормоз и вглядывается в неприметную грунтовую дорогу. А, поворот здесь. Едва не проехал. Он останавливается, включает задний ход, возвращается и поворачивает налево. Если б его не предупредили, что тут будет развилка, ни за что не заметил бы.

Дорога узкая, максимум для одного автомобиля. Солнце полностью скрылось за деревьями, стало темно. Лойзик вцепляется в руль и вытягивает шею. К сожалению, на такой неровной дороге особо не разгонишься, но он все равно понемногу прибавляет газу.

До домика остается всего полмили.

* * *

А на заводи вовсю идет перестрелка.

Группа два создает дымовую завесу и обстреливает катер Секретной службы из «калашей». С катера в ответ стрекочет пулемет, заставив нападающих упасть на палубу и укрыться за бортом.

Агенты, прикрывающие задний двор, кидаются на подмогу к своим. Они подбегают к пристани и открывают огонь по лодке группы два.

Убедившись, что их внимание полностью приковано к лодке нападающих, Бах под прикрытием темноты и суматохи забегает во двор и прыгает в углубление перед окном цокольного этажа.


Глава 101

Алекс запирает тяжелую дверь на засов, достает смартфон и включает его.

Девин садится на стул, ставит ноутбук на колени. Все готовы.

– Поехали, – говорю я. – Девин, запускай вирус.

Заглядываю Алексу через плечо. Он вывел на экран изображение с северной камеры, из тех, что Секретная служба установила на крыше. Прямо на нас несется белый фургон.

– «Гадюка», вы где там?! – кричит Алекс в рацию.

В следующую секунду, будто по указке режиссера, из ниоткуда возникает боевой вертолет «Гадюка» новейшей модели. Он следует за фургоном, приближается; из-под крыла, оставляя за собой закрученный след, вылетает ракета «земля – воздух» типа «Хеллфайр».

Фургон на миг исчезает в шаре пламени, потом переворачивается и опрокидывается набок. Агенты Секретной службы с автоматами на изготовку подходят ближе…

Алекс давит на кнопку, и включается другая камера. Теперь мы смотрим на юго-восток, на озеро, где вовсю идет перестрелка: агенты на катере и на пристани поливают огнем моторную лодку, не давая ей приблизиться к берегу.

Алекс щелкает по наушнику и подносит рацию ко рту:

– «Штурман», освободите зону. Повторяю: освободите зону! Всем агентам рассыпаться, к вам летит «Гадюка»!

Катер охраны тут же меняет курс и удаляется от лодки нападающих. Агенты спрыгивают с пристани и ныряют на землю.

Появившаяся «Гадюка» запускает очередную «Хеллфайр», и лодку разносит на куски. Поднявшаяся волна, правда, опрокидывает при этом катер Секретной службы.

– Десанту перекрыть периметр! – тут же отдает следующий приказ Алекс.

Это он предложил поставить «Гадюку» с морпехами в ближайшем аэропорту: не привлекает внимания, при этом тяжелая огневая поддержка всегда под рукой.

Я хлопаю Алекса по плечу:

– Наши тонут!

– На них жилеты, всё в порядке. – И снова в рацию: – Где морпехи? И мне нужен отчет о пострадавших!

– Так, хорошо, вирус на сервере Пентагона запущен, – сообщает Девин.

Я пытаюсь следить одновременно за ним и за Алексом, который подходит к двери в коридор, продолжая выкрикивать приказы.

– Ну что, была не была. – Девин выдыхает. – Скрестите пальцы.

Он начинает стучать по клавишам. Сейчас интерактивной доски нет, поэтому мы втроем столпились у Девина за спиной, чтобы видеть, что творится на экране. Он открывает панель свойств, где должно отобразиться, выжили файлы, помеченные как удаленные, или нет.

– Нули, – говорю я, глядя на нижнюю часть окна. – Это плохо?

– Это… нет… не может быть, – шепчет Девин. – Он уничтожает файлы.

– Ты ведь их удалил? Пометил как…

– Да, да, да! – Девин со злости бьет по клавиатуре. – Дрянь!

Я смотрю на свойства файла, слова и числа. А в нижней части – одни нули.

– Почему не сработало? Что мы…

– Видимо, нам не удалось полностью воссоздать вирус, – предполагает Стас. – Остались как раз те части, что мы не сумели расшифровать.

– Что-то мы упустили, – замечает Кейси.

Внутри меня все холодеет.

– Сервер Пентагона будет удален?

Кейси прижимает ладонь к уху с наушником.

– Повторите?.. Это точно? – Она закрывает глаза и внимательно слушает.

– Что такое, Кейси?

Она поворачивается ко мне.

– Господин президент, из Пентагона сообщают… вирус, который мы активировали, разослал команду на запуск по всей Сети. Он сработал в Казначействе… В Министерстве внутренней безопасности. В Минтранспорта. В… везде, сэр. – Она достает свой телефон. – На моем телефоне тоже.

Я лезу в карман. А мой телефон где?

– Нет… – бормочет Стас. – Нет-нет-нет-нет-нет…

– Мой телефон тоже всё, – произносит Девин. – Началось. Господи, он сработал везде! Вирус запущен!

Кейси сползает на пол и обхватывает голову руками.

– Нам конец… Господи, помоги…

Этого не может быть, просто не может быть. В глубине души я верил, что нам все-таки удалось обойти вирус и предотвратить катастрофу.

Теперь, кроме Господа, нам никто не поможет.

Темные века наступили.


Глава 102

На неприметном аэродроме недалеко от Загреба приземляется частный самолет. Сулиман Чиндорук встает, потягивается и спускается по лестнице на улицу.

Его встречают двое с автоматами: высокие, загорелые, в глазах уважение и благодарность. Они ведут Сули к «Джипу», сажают на заднее сиденье, сами устраиваются спереди. Машина выезжает на узкую дорогу, которая идет вдоль гор Медведница, таких величественных и…

Звучит рингтон – звук взрывающейся бомбы. Наконец-то! Сулиман настроил его для одного-единственного события. А ведь до срока еще несколько часов. Видимо, американцы попытались удалить вирус.

Сулиман достает телефон и с довольной улыбкой читает: «Вирус активирован».

Он закрывает глаза и чувствует, как по телу прокатывается теплая волна удовлетворения. Как же здорово обладать разрушительной силой, воспользоваться которой можно из любой точки планеты, имея при себе всего лишь клавиатуру…

«Джип» продолжает ехать вперед, ветер треплет волосы, а эйфория все не проходит. Получилось!

Он только что вошел в историю.

Он только что поставил на колени самую могущественную державу в мире.

А скоро он будет так баснословно богат, что не грех и отпраздновать все это.


Глава 103

– Так не бывает!

– О боже, нет…

Вокруг все взрывается криками, руганью и плачем. Меня бьет дрожь. Я никак не могу поверить, что это происходит на самом деле; все надеюсь, что это кошмар и я вот-вот проснусь. Как во сне, иду к компьютеру, подключенному к выделенной линии, не связанной с основной сетью и потому неуязвимой для «Темных веков».

Мы не сумели предотвратить катастрофу. Пора давать отмашку Кэролайн.

Первое: связаться с лидерами Конгресса, приказать парламенту как можно скорее провести законы о введении военного положения в городах, приостановке действия Четвертой поправки, передаче полного контроля над ценами исполнительной ветви власти, а также создании карточной системы.

Второе: издать президентское постановление о…

– Погодите! – кричит Девин. – Стойте, стойте, стойте! Кейси, взгляни-ка…

Она подбегает к нему. Я тоже.

Девин стучит по клавишам, быстро пролистывая массивы файлов, переключаясь с одного на другой.

– Я… я не понимаю… он…

– Он что?.. – не выдерживаю я. – Ну!

– Он… – произносит Девин, не отвлекаясь от клавиатуры; на экране мелькают, открываются и закрываются окна. – Он сработал… переписал несколько файлов, как будто продемонстрировал, на что способен… и замер.

– Замер? То есть отключился?

Кейси протискивается мимо меня и вглядывается в экран.

– А это еще что? – восклицает она.


Глава 104

Бах стоит перед окном цокольного этажа. С озера доносятся звуки пальбы.

– Группа-один, что у вас? – спрашивает она, обращаясь к Лойзику, командиру отряда.

– Мы приближаемся… что за… что?..

– Что у вас? – спрашивает она громким шепотом.

– Helikoptéra! – Лойзик сбивается на родной чешский. – Odkud pochází helikoptéra?!

Хеликоп… Вертолет, что ли?

– Группа один…

Ее накрывает объемный звук взрыва: одновременно снаружи и через наушники. Северную часть неба подсвечивают всполохи пламени.

Ударный вертолет? Дело плохо.

Бах пробует поддеть окно в прачечную. Закрыто.

– Jebi ga, – тихо ругается она, чувствуя, как накатывает испуг.

Хватает пистолет за глушитель, садится…

– Ularning vertolyotlari bor! – раздается крик Хамида, командира второго отряда. По-узбекски она не понимает, но, кажется…

– У них вертолет! Они…

Второй взрыв еще громче. На сей раз со стороны озера, ему вторит грохот в наушниках. Бах чуть не глохнет, однако быстро приходит в себя.

Внутри все начинает сжиматься от страха, выступает пот, сосет под ложечкой – непривычное ощущение. В последний раз Бах по-настоящему боялась, когда была в Сараево. Даже не верится, что ее способно напугать что-то еще.

Она делает замах и разбивает стекло пистолетом, затем отодвигает щеколду. По привычке ждет, не прибежит ли кто-то на шум. Пять секунд. Десять. Никого.

Открыв окно, Бах ногами вперед ныряет в прачечную.


Глава 105

– Что случилось? Объясните мне.

– Тут… – Девин подбирает слова. – Короче, Нина установила что-то вроде блокиратора.

– Чего?

– Кусок кода, который приостанавливает работу вируса и требует ввести пароль.

– Кто-нибудь по-человечески может объяснить?!

Стас трясет меня за руку.

– Скорее всего, – объясняет он дрожащим голосом, – Нина установила механизм, который приказывает вирусу остановиться после активации. То есть он удаляет часть файлов, чтобы продемонстрировать, на что способен, а потом замирает. Если мы введем верный пароль, он отключится насовсем.

– Эту часть мы не видели, когда делали копию вируса, – заявляет Кейси. – Мы даже не знали про нее.

– А как быть с вирусами на других компьютерах и устройствах? – спрашиваю я. – Они как-то взаимосвязаны? Они тоже остановятся?

– Джаред, – говорит Кейси в гарнитуру, – у нас появился блокиратор. Вы его видите? У вас он тоже должен…

Я не свожу с нее глаз.

Никогда еще в моей жизни двадцать секунд не тянулись так медленно.

– Поняла… – На лице у нее появляется улыбка, она поднимает руку. – Да! Вирус на сервере Пентагона приказал всем своим копиям в системе остановиться.

– Значит… вирус остановился везде?

– Да, сэр. У нас есть еще одна жизнь.

– Дайте взгляну.

Я отстраняю Стаса и смотрю на экран.


Введите пароль: __________ 28.47


– Тут таймер, – замечаю я. – Обратный отсчет поставлен на полчаса.


28.41… 28.33… 28.28…


– То есть ближайшие двадцать восемь минут вирус ничего делать не будет?

– Да, – подтверждает Стас. – За это время нам нужно ввести пароль. Иначе вирус сработает в полную мощность по всей Сети и устройствам.

– Да ты издеваешься, – говорю я, вцепляясь в волосы. – Нет, конечно, все хорошо, отлично, игра продолжается. Последняя попытка. Итак, пароль. – Я поворачиваюсь к Кейси: – У вас есть программа для взлома паролей?

– Да, есть, но… на установку и поиск уйдет куда больше времени. Особенно с таким вирусом. Как минимум несколько часов, если не дней или недел