Райли Сейгер - Последние девушки

Последние девушки 2M, 262 с. (пер. Липка)   (скачать) - Райли Сейгер

Райли Сейгер
Последние Девушки

Посвящается Майку



«Сосновый коттедж» 1:00

У леса были когти и зубы.

Все его булыжники, шипы и ветки набросились на нее, когда она с криком ринулась через чащу. Но это ее не остановило. Ни когда в ступни босых ног вонзились острые камни, ни когда по лицу хлестнула тонкая, будто хлыст, ветка и по щеке побежала струйка крови.

Остановиться было нельзя. Остановиться означало умереть. Поэтому она продолжала бежать, даже когда вокруг лодыжки обвилась колючая лоза и принялась рвать ее плоть. Лоза натянулась, дрожа, но Куинси неслась вперед с такой скоростью, что ей удалось высвободиться. Она не знала, было ли ей больно. Страдания в ее теле и без того уже было больше, чем оно могло вместить.

Вперед ее гнал инстинкт. Неосознанное чувство, что надо двигаться дальше, несмотря ни на что. Почему – она уже забыла. Воспоминания о случившемся пять, десять, пятнадцать минут назад из памяти стерлись. Если бы ее жизнь зависела от того, будет ли она помнить события, заставившие ее броситься через заросли, она наверняка упала бы прямо на лесную подстилку и тут же умерла.

Поэтому она бежала. Она кричала. И старалась не думать о смерти.

Вдали, на прячущемся за деревьями горизонте, мелькнул слабый отблеск.

Фары.

Неужели она вышла к дороге? Куинси надеялась, что да. Вместе с воспоминаниями она напрочь утратила и ориентацию в пространстве.

Она закричала громче и метнулась навстречу свету. По лицу стеганула еще одна ветка, толстая, как скалка. От удара Куинси ослепла и замерла на месте. В голове взорвалась боль, перед затуманенным взором замелькали голубые искорки. Когда взгляд прояснился, она увидела стоявший в свете фар силуэт.

Мужчина.

Он.

Нет. Не Он.

Кто-то другой.

Она в безопасности.

Куинси прибавила шагу и вытянула вперед окровавленные руки, как будто это могло приблизить ее к незнакомцу. От этого жеста плечо полыхнуло болью. А вместе с болью вернулось даже не воспоминание, а, скорее, осознание – жестокое и ужасное, каким может быть только правда.

Осталась только она.

Все остальные умерли.

Она единственная осталась в живых.

1

Когда раздается звонок Джеффа, мои руки сплошь покрыты сахарной глазурью. Несмотря на все усилия, французский кондитерский крем не хуже клея облепил пальцы и межфаланговые промежутки. Чистым остался только мизинец, которым я нажимаю на телефоне кнопку громкой связи:

– Частное детективное бюро «Карпентер и Ричардс», – я стараюсь говорить с придыханием, словно секретарша из какого-нибудь нуарного фильма. – Чем могу быть вам полезна?

Джефф, подыгрывая мне, отвечает голосом крутого парня, который звучит, как нечто среднее между Робертом Митчемом[1] и Дэной Эндрюсом[2].

– Пригласите к аппарату мисс Карпентер. Мне нужно безотлагательно с ней поговорить.

– Мисс Карпентер чрезвычайно занята. Вы не могли бы оставить ей сообщение?

– Разумеется, – отвечает Джефф, – скажите ей, что мой вылет из Чи-Тауна[3] задерживается.

Я тут же сбрасываю маску.

– Ох, Джефф… Правда?

– Мне очень жаль, дорогая. Улететь из Города Ветров[4] всегда было делом проблематичным.

– И долго ты там проторчишь?

– От двух часов до «когда-нибудь на следующей неделе», – говорит Джефф. – Надеюсь, достаточно долго для того, чтобы Сезон выпечки начался без меня.

– Ну что за отстой, а.

– Как там оно, кстати?

Я опускаю глаза на руки:

– Грязно.

Сезоном выпечки Джефф называет изматывающий период с начала октября по конец декабря, когда один за другим идут праздники, а с ними десерты. Эту фразу он любит произносить зловеще, поднимая вверх руки и шевеля пальцами, будто паук лапками.

По иронии судьбы мои руки покрыты кондитерским кремом как раз из-за паука. Сделанный из черного шоколада, он балансирует на капкейке: тельце по центру, черные лапки протягиваются вбок и вниз. Когда я закончу, капкейки будут аккуратно расставлены, сфотографированы и выложены на моем сайте под рубрикой «Идеи выпечки на Хэллоуин». Тема этого года заявлена как «Месть Лакомки».

– Как там аэропорт? – спрашиваю я.

– Толкучка. Но я надеюсь спастись, укрывшись в баре моего терминала.

– Позвони мне, если рейс задержат надолго, – говорю я, – я буду здесь, вся в шоколадной глазури.

– Пеки навстречу ветру, – отвечает Джефф.

Дав отбой, я возвращаюсь к пауку из кондитерского крема и к шоколадно-вишневому капкейку под ним. Если сделать все правильно, то стоит его разочек откусить, как тут же покажется красная начинка. Но это можно будет испробовать позже. Пока же я сосредоточу внимание на его внешнем виде.

Украшать капкейки намного труднее, чем кажется. Особенно если результат потом намереваешься выложить в Интернет на обозрение тысяч людей. Потеки и пятна не допускаются. В мире высокого разрешения любой недостаток тут же бросается в глаза.

«Уделяй внимание деталям».

Это одна из Десяти заповедей моего сайта, втиснувшаяся между двумя другими: «Мерные стаканчики – твои друзья» и «Не бойся потерпеть неудачу».

Когда я покончила с первым капкейком и принялась за второй, вновь зазвонил телефон. На этот раз в моем распоряжении не осталось ни одного чистого мизинца, и я вынуждена пропустить звонок. Телефон продолжает жужжать и медленно ползет по столешнице. Потом умолкает, но уже через несколько мгновений издает контрольный сигнал.

Эсэмэска.

Заинтригованная, я откладываю кондитерский мешочек, вытираю руки и беру телефон.

Сообщение от Купа.

«Надо поговорить. С глазу на глаз».

Пальцы замирают над дисплеем. Хотя Купу требуется три часа, чтобы добраться до Манхеттена, раньше он с удовольствием проделывал этот путь. Если это действительно было важно.

Я пишу: «Когда?»

Его ответ приходит через пару секунд: «Прямо сейчас, на нашем месте».

В основании позвоночника зарождается очаг тревоги. Куп уже здесь.

Это может означать только одно – что-то случилось.

Перед тем, как выйти из дома, я произвожу все традиционные приготовления к встрече с Купом. Чищу зубы. Крашу губы. Глотаю успокаивающее. Запиваю голубую таблеточку виноградной газировкой прямо из бутылки.

В лифте вспоминаю, что не переоделась. На мне по-прежнему моя униформа для выпечки: черные джинсы, старая Джеффова рубашка и красные туфли без каблука. Все припорошено мукой и покрыто пятнами от пищевого красителя. Я замечаю на тыльной стороне ладони полоску высохшей глазури – сквозь сине-черное пятно проглядывает кожа. Похоже на синяк. Я слизываю корку.

Выхожу на Восемьдесят вторую улицу, поворачиваю направо на Колумба, по которой уже движется плотный поток пешеходов. При виде такого количества незнакомых людей тело напрягается. Я останавливаюсь и одеревеневшими пальцами лезу в сумочку, где у меня всегда лежит перцовый баллончик. Толпа, конечно же, гарантирует безопасность, но вместе с тем вселяет чувство неуверенности. И только отыскав баллончик я иду дальше, придав лицу сердитое выражение, красноречиво свидетельствующее, что меня лучше не трогать.

Несмотря на солнце, воздух пронизывает прохлада. Обычная картина для начала октября в Нью-Йорке: в это время холод и жара сменяют друг друга в произвольном порядке. Но все-таки осень стремительно наступает. Когда становится видно парк Теодора Рузвельта, я замечаю, что золотистой и зеленой листвы там примерно поровну.

За ее завесой можно различить зады Музея естественной истории, рядом с которым нынешним утром столпились школьники. Их голоса порхают между деревьев, будто птицы. Вдруг кто-то из них издает пронзительный крик, и остальные умолкают. Всего на секунду. Я замираю на тротуаре, встревоженная не столько криком, сколько последовавшей за ним тишиной. Но потом вновь становятся слышны голоса, и я успокаиваюсь. Теперь я направляюсь в кафе, расположенное в двух кварталах к югу от музея.

Наше обычное место.

Куп ждет меня за столиком у окна, выглядит он как обычно. Грубое лицо с резкими чертами, которое в минуты расслабления, такие как сейчас, становится задумчивым. Сам он высокий, но вместе с тем и крепко сбитый. Большие руки, вместо обручального кольца – перстень с рубином, из тех, что дарят выпускникам. Единственная перемена кроется в его коротко подстриженных волосах: с каждой встречей я замечаю в них все больше седых прядей.

Он обратил на себя внимание всех нянек и обкофеиненных хипстеров, заполонивших кафе. Кто еще может так взволновать публику, как полицейский при полном параде? Правда, Куп и без формы выглядит грозно. Крупный мужчина, сплошь состоящий из перекатывающихся под кожей мышц. Его габариты еще больше подчеркивают накрахмаленная голубая рубашка и черные брюки с безукоризненными стрелками. Когда я переступаю порог, он поднимает голову. В его взгляде сквозит усталость. Скорее всего, он приехал, отработав в третью смену.

На столе уже стоят две чашки. Чай «Эрл Грей» с молоком и дополнительным кусочком сахара для меня. И кофе для Купа. Черный. Горький.

– Куинси, – произносит он, кивая головой.

Он всегда кивает. Кивок заменяет Купу рукопожатие. Мы никогда не обнимаемся – с тех самых пор, как я в отчаянии обхватила его в ту ночь, когда мы познакомились. Сколько бы я с ним ни виделась, то мгновение каждый раз крутится в голове, пока я его от себя не отгоню.

«Они все мертвы!» – судорожно схватившись за него, я с трудом выдавила тогда из себя эти слова, застрявшие в горле. – «Они все мертвы. А он все еще где-то здесь».

Десять секунд спустя он спас мне жизнь.

– Все это довольно неожиданно, – говорю я, садясь напротив.

Я тщетно пытаюсь унять дрожь в голосе. Не знаю, зачем Куп меня позвал, но если у него плохие новости, я хочу выслушать их спокойно.

– Отлично выглядишь, – говорит Куп, окидывая меня быстрым, оценивающим взглядом, к которому я давно привыкла, – хотя и немного похудела.

Его голос тоже выдает тревогу. Он наверняка сейчас думает о том, как через полгода после событий в «Сосновом коттедже» я настолько потеряла аппетит, что, в конечном итоге, оказалась на больничной койке, где меня принудительно кормили через трубочку. Помню, что, когда проснулась, Куп стоял у моей кровати и не сводил глаз с торчавшего у меня из ноздри узкого пластикового шланга.

«Не разочаровывай меня, Куинси, – сказал он, – в ту ночь ты выжила не для того, чтобы теперь так глупо умереть».

– Ничего страшного, – отвечаю я, – просто до меня наконец дошло, что не обязательно в одиночку съедать все, что я пеку.

– И как успехи? У твоей выпечки?

– Отлично. За последние три месяца у меня появилось пять тысяч новых подписчиков и еще один крупный рекламодатель.

– Здорово, – отвечает Куп, – рад, что у тебя все хорошо. Испеки как-нибудь что-нибудь для меня.

Подобно кивку головы, эта просьба стала для Купа еще одной константой. Так он говорит каждый раз, но это просто формула вежливости.

– Как Джефферсон? – спрашивает он.

– Неплохо. Управление государственной юридической защиты недавно назначило его ведущим адвокатом по крупному, многообещающему делу.

Я умалчиваю, что защищать придется человека, обвиняемого в убийстве полицейского в ходе неудачного антинаркотического рейда. К работе Джеффа Куп и так относится свысока, поэтому подливать еще больше масла в огонь нет никакой надобности.

– Рад за него, – говорит он.

– Сейчас он в отъезде, ему пришлось на два дня улететь в Чикаго, чтобы снять показания членов семьи. Он говорит, это смягчит присяжных.

– Хмм… – невпопад отвечает Куп. – Полагаю, предложения тебе он так и не сделал.

Я качаю головой. Я думала, что Джефф собирался сделать предложение во время нашего отдыха на Внешних отмелях, и рассказала об этом Купу. Но кольца все не было. На самом деле, из-за этого-то я и похудела. Я стала одной из тех девушек, которые ежедневно выходят на пробежку только ради того, чтобы влезть в воображаемое свадебное платье.

– Я все еще жду, – говорю я.

– Все будет.

– А как ты? – спрашиваю я, решая немного его поддразнить. – Нашел себе в конце концов девушку?

– Не-а.

Я выгнула бровь.

– Парня?

– Я приехал сюда ради тебя, Куинси, – произносит Куп, даже не думая улыбаться.

– Разумеется. Ты спрашиваешь. Я отвечаю.

Именно так всегда и происходит во время наших встреч, случающихся один, два, самое большее три раза в год. Чаще всего его визиты напоминают сеансы психотерапии, и у меня так и не получается задать Купу встречные вопросы. О его жизни я осведомлена лишь в самых общих чертах. Ему сорок один год, перед тем, как стать полицейским, он служил в военно-морском флоте. Его едва перестали считать новичком на тот момент, когда он нашел меня орущей в лесу. И хотя мне известно, что он продолжает патрулировать тот самый город, где произошли все эти ужасы, я понятия не имею, счастлив ли он, доволен ли он своей жизнью. Одинок ли он. Он никогда не напоминал о себе в праздники. Не присылал на Рождество открыток. Девять лет назад, когда хоронили моего отца, он сидел в заднем ряду и выскользнул из церкви до того, как я успела поблагодарить его за участие. Что-то похожее на теплые чувства он демонстрирует только на мой день рождения, всегда присылая одну и ту же эсэмэску: «Еще один год, которого могло бы не быть. Наслаждайся жизнью».

– Джефф созреет, – говорит Куп, в который раз меняя тему по собственному усмотрению. – Готов спорить, это случится на Рождество. Парням нравится делать в этот день предложение.

Он делает глоток кофе. Я потягиваю чай и утомленно зажмуриваюсь в надежде почувствовать в темноте действие успокоительного. Однако я чувствую, что моя тревога только усилилась.

Я открываю глаза и вижу, как в кафе входит хорошо одетая женщина с пухлым, тоже нарядным малышом. Наверное, няня-иностранка. Как и большинство женщин до тридцати в этом районе. В теплые солнечные дни на здешних тротуарах можно наблюдать плотный строй совершенно одинаковых недавних выпускниц, вооруженных филологическими дипломами и студенческими займами. Эта девушка привлекла мое внимание только потому, что мы с ней похожи. Свежее, ухоженное лицо. Белокурые волосы, стянутые в хвостик. Не слишком тоненькая, не слишком полная. Образчик веселой, вскормленной на молоке жительницы Среднего Запада.

В другой жизни на ее месте вполне могла оказаться я. Если бы не «Сосновый коттедж», кровь и платье, меняющее цвет будто в кошмаре.

Когда я встречаюсь с Купом, в голове каждый раз возникает одна и та же мысль: в ту ночь он решил, что на мне красное платье. И шепотом сообщил об этом диспетчеру, вызывая подмогу. Так указано в полицейском рапорте, который я видела много раз, и в записи разговора с дежурным, который я слышала лишь однажды.

«В лесу кто-то бежит. Белая женщина. Молодая. На ней красное платье. Она кричит».

Да, я действительно бежала. Скорее даже неслась изо всех сил. Неслась, поднимая вокруг себя ворох листьев, бесчувственная к боли, пронзающей все тело. И действительно кричала, хотя сама слышала лишь биение собственного сердца. Куп ошибся только в цвете платья.

За час до того оно было белым.

На нем была и моя кровь. Но по большей части все же чужая.

В основном кровь Жанель – я держала ее до того, как меня начали калечить.

Никогда не забуду, какое у Купа стало лицо, когда он осознал свою ошибку. Слегка расширенные глаза. Гримаса, исказившая рот в судорожной попытке удержать отвисающую челюсть. Сдавленный вздох, на одну треть сочувственный, на две трети ошеломленный.

Это одна из немногих вещей, которые у меня получается вспомнить.

То, что я пережила в «Сосновом коттедже», можно разделить на две отдельные, независимые половины. Первая – это начало, проникнутое замешательством и страхом, когда Жанель, пошатываясь, вышла из зарослей, еще живая, но уже на последнем издыхании. А вторая – конец, когда Куп нашел меня в моем красном, но не красном платье.

Все остальное в промежутке между этими двумя моментами образует провал в памяти. Примерно час абсолютного небытия.

Официально мне поставили диагноз «диссоциативная амнезия», более известный как синдром вытесненных воспоминаний. Если в двух словах, то пережитое оказалось слишком чудовищным для моего слабого сознания. Я просто вырезала кусок из своего мозга. Сама себе сделала лоботомию.

Это не мешало окружающим умолять меня вспомнить, что произошло. Близким, действующим из самых благих побуждений. Друзьям, неправильно понимающим ситуацию. Психиатрам, мечтающим опубликовать результаты своих исследований. «Думай, – говорили все они, – целенаправленно думай о том, что тогда случилось». Как будто от этого что-то изменилось бы. Как будто если бы я смогла вспомнить каждую кровавую подробность, это воскресило бы моих друзей.

Но несмотря ни на что, я все же пыталась. Психотерапия. Гипноз. И даже нелепые упражнения на сенсорную память, в ходе которых кудрявая докторша завязывала мне глаза, давала нюхать ароматизированные полоски бумаги и спрашивала, что я при этом чувствую. Ничего не сработало.

Тот час в моем мозгу превратился в абсолютно чистую доску. В нем ровным счетом ничего не осталось. Одна только пыль.

Я прекрасно понимаю их потребность в информации, их стремление выяснить как можно больше деталей. Но в данном случае мне гораздо лучше без них. Я и так знаю, что произошло в «Сосновом коттедже», и вспоминать как, мне нет никакой надобности. Подробностям присущ один недостаток – они отвлекают от главного. Слишком много подробностей – и вот уже под ними скрылась ужасная правда. Словно яркое ожерелье, под которым прячут шрам от трахеотомии.

Я не пытаюсь спрятать свои шрамы. Просто делаю вид, что их у меня нет.

Сейчас, сидя в кафе, я продолжаю притворяться. Как будто если я буду делать вид, что Куп вовсе не собирается бросить мне на колени гранату плохих новостей, этого действительно не произойдет.

– Ты тут по делам? – спрашиваю я. – Если ты надолго, мы с Джеффом хотели бы с тобой поужинать. Помнится, нам всем понравилось то итальянское заведение, куда мы ходили в прошлом году.

Куп смотрит на меня через стол. У его глаз самый светлый голубой оттенок, какой мне только доводилось видеть. Светлее даже таблетки, которая сейчас медленно растворяется в недрах моей центральной нервной системы. Но это не умиротворяющий голубой цвет. В этих глазах таится сила, неизменно заставляющая меня отводить взгляд, даже если мне хочется заглянуть в них глубже, будто это поможет мне проникнуть в скрывающиеся за ними мысли. Это яростный голубой цвет – как раз такие глаза хочется видеть на лице защитника.

– Думаю, ты понимаешь, зачем я сюда приехал, – говорит он.

– Честное слово, нет.

– У меня для тебя плохие новости. Журналисты еще не в курсе, но скоро будут. Очень скоро.

Он.

Это первое, что приходит мне в голову. Это связано с Ним. Хотя я видела, как Он умер, мой мозг тут же устремляется в какой-то неизбежный, непостижимый параллельный мир, в котором Он выжил после выпущенных в Него Купом пуль, сбежал, много лет прятался, но теперь вернулся из небытия, чтобы найти меня и довести до конца то, что когда-то не завершил в лесу.

Он жив.

В живот заползает тугой, неповоротливый комок тревоги. Ощущение такое, будто там выросла огромная опухоль. Мне невыносимо хочется в туалет.

– Дело в другом, – говорит Куп, прекрасно понимая, о чем я думаю, – его больше нет, Куинси. И мы оба это знаем.

Хотя слышать его слова мне приятно, легче от них почему-то не становится. Я сжимаю руки в кулаки и упираюсь костяшками пальцев в стол.

– Пожалуйста, просто скажи, что случилось.

– Лайза Милнер, – отвечает Куп.

– Что с ней?

– Она мертва, Куинси.

Новость высасывает из моей груди весь воздух. Кажется, я задыхаюсь, не знаю точно, потому что сейчас для меня существует только ее голос, слабым эхом звучащий у меня в памяти.

«Я хочу помочь тебе, Куинси. Хочу научить тебя быть Последней».

Я позволила ей. По крайней мере, на какое-то время. Решила, что она знает лучше.

Теперь ее нет.

Нас осталось только двое.

2

Для Лайзы Милнер аналогом «Соснового коттеджа» стал студенческий женский клуб в Индиане. Одним далеким февральским вечером в их дверь постучал парень по имени Стивен Лейбман. Незадолго до этого он бросил колледж и теперь жил с отцом. Раскормленный. С трясущимся желтушным, словно куриный жир, лицом.

Однокурсница Лайзы открыла ему дверь и увидела, что он стоит на ступенях, сжимая в руке охотничий нож. Мгновение спустя девушка была мертва. Лейбман втащил труп внутрь, запер все двери, перерезал электрические и телефонные провода. Затем последовала настоящая бойня, продолжавшаяся около часа и унесшая жизни девяти девушек.

Лайза Милнер чуть было не стала десятой.

Во время резни она спряталась: сидела в шкафу в комнате однокурсницы, скрючившись, прижимая к себе чужие вещи и молясь, чтобы безумец ее не нашел.

Но в итоге он все-таки до нее добрался.

Когда Стивен Лейбман распахнул шкаф, Лайза подняла на него глаза. Сначала увидела окровавленный нож, потом такое же окровавленное лицо. Он ранил ее в плечо, но ей удалось дать ему коленом в пах и выбежать из комнаты. Она спустилась на первый этаж и ринулась к входной двери, но в этот момент Лейбман догнал ее и нанес удар ножом.

У нее было четыре раны на груди и животе, плюс длинный порез вдоль руки, которую она подняла, чтобы защититься. Следующий удар ее наверняка бы добил. Но Лайза, крича от боли и превозмогая головокружение от потери крови, ухитрилась схватить Лейбмана за ногу.

Он упал. Нож отлетел в сторону. Лайза схватила его и по самую рукоятку вонзила убийце в живот. Стивен Лейбман истек кровью, лежа рядом с ней на полу.

Подробности. Они текут так свободно, когда ты ни при чем.

Когда это произошло, мне было семь лет. Тогда я впервые обратила внимание на новости по телевизору. Их трудно было не заметить: мама стояла перед экраном, поднеся руку ко рту, и без конца повторяла два слова: Святой Иисусе. Святой Иисусе.

Увиденное выбило меня из колеи, расстроило и напугало. Всхлипывающие очевидцы. Вереница покрытых брезентом носилок и желтая лента, крест-накрест перегораживающая дверь. Брызги яркой крови на белом индианском снегу. В тот момент я осознала, что в мире случаются страшные вещи, что в мире существует зло.

Когда я заплакала, отец подхватил меня на руки и отнес на кухню. Мои слезы высыхали, оставляя соленые следы, пока отец расставлял на кухонной стойке батарею мисок и наполнял их мукой, сахаром, маслом и яйцами. Потом он протянул мне ложку, чтобы я сама все смешала. Мой первый урок кулинарии.

– Бывает чрезмерная сладость, Куинси, – сказал он мне, – Все лучшие кондитеры это знают. Обязательно нужен какой-то противовес. Что-то мрачное. Или горькое. Или кислое. Какао. Кардамон и корица. Лайм и лимон. Они пробьют себе путь сквозь сахар и укротят его ровно настолько, что, когда ты почувствуешь сладость, ты станешь ценить ее еще больше.

Теперь я ощущаю во рту лишь сухость и горечь. Кладу в чай еще сахара и выпиваю чашку до дна. Но это не помогает. Сахар только входит в противоречие с «Ксанаксом», который наконец заявляет о своих правах. Они вступают в бой внутри моего естества, лишний раз напрягая нервную систему.

– Когда это произошло? – спрашиваю я Купа, когда первоначальный шок уступает место клокочущему чувству недоверия. – Как это произошло?

– Вчера вечером. Полицейские из Манси обнаружили ее тело около полуночи. Она покончила с собой.

– О Господи.

Эти слова я произношу достаточно громко, чтобы привлечь внимание похожей на меня гувернантки за соседним столом. Она отрывается от своего «Айфона» и склоняет набок голову, как кокер-спаниель.

– Самоубийство? – говорю я, ощущая на языке горечь этого слова. – Я думала, она счастлива. Я хочу сказать, она выглядела счастливой.

В голове все еще звучит голос Лайзы.

«Случившегося не изменить. В твоей власти лишь контролировать отношение к этим событиям».

– Полицейские ожидают результатов токсикологической экспертизы, чтобы понять, не пила ли она и не принимала ли наркотики, – добавляет Куп.

– Значит, это мог быть несчастный случай?

– Нет. Лайза вскрыла себе вены.

Мое сердце на мгновение замирает в груди. Я совершенно отчетливо ощущаю перебой в его работе. В образовавшуюся пустоту вливается тоска, заполняя меня так быстро, что у меня начинает кружиться голова.

– Мне нужны подробности, – говорю я.

– Не нужны, – возражает Куп, – от этого ничего не изменится.

– Информация. Это лучше чем ничего.

Куп неподвижно смотрит в чашку с кофе, будто изучая в его мутном отражении свои ясные глаза.

– Я знаю лишь, что без четверти двенадцать Лайза позвонила в «911», вероятно, испугавшись и передумав.

– Что она сказала?

– Ничего. Тут же дала отбой. Диспетчер отследила звонок и послала в ее дом наряд. Дверь не была заперта, так что они просто вошли. Они почти сразу же ее нашли. В ванной. Телефон лежал в воде. Вероятно, выскользнул из рук.

Куп смотрит в окно. Я вижу, что он очень устал. И наверняка беспокоится, что однажды я могу сделать что-то похожее. Но такая мысль никогда мне не приходила в голову, даже когда я лежала на больничной койке и меня кормили через трубочку. Я тянусь через стол, к его руке. Он убирает ее, прежде чем мне удается ее взять.

– Когда ты об этом узнал? – спрашиваю я.

– Пару часов назад. Мне позвонила знакомая из полиции штата Индиана. Мы с ней общаемся.

Мне не надо спрашивать Купа откуда у него знакомства в индианской полиции. Во взаимной поддержке нуждаются не только те, кто выжил после страшной резни.

– Она посчитала, что тебя лучше предупредить, – добавляет он, – пока это не вылезло наружу.

Журналисты. Ну конечно. Мне нравится представлять их алчными стервятниками, которые держат в клювах лоснящиеся внутренности, покрытые каплями крови.

– Я не собираюсь с ними говорить.

Мои слова опять привлекают внимание гувернантки – она поднимает голову и прищуривает глаза. Я смотрю на нее в упор до тех пор, пока она не кладет на стол «Айфон» и не начинает деланно хлопотать вокруг малыша.

– Ты не обязана это делать, – отвечает Куп, – но все-таки подумай, не стоит ли тебе выразить официальное соболезнование. Все эти ребята из таблоидов начнут травить тебя как стая псов. И им лучше бросить кость до того, как у них появится шанс к тебе подобраться.

– Почему я должна что-то говорить?

– Ты знаешь почему, – отвечает Куп.

– Почему Саманта не может?

– Потому что она до сих пор держится в тени и вряд ли осмелится показаться на публике после всех этих лет.

– Повезло.

– Так что кроме тебя больше некому, – говорит Куп, – вот почему я решил приехать и лично тебе все сообщить. У меня нет возможности заставить тебя делать что-то против твоей воли, но на мой взгляд, подружиться с прессой – неплохая идея. Поскольку Лайза мертва, а Саманта где-то прячется, ты последнее, что у них осталось.

Я лезу в сумочку и беру телефон. Ничего. Ни звонков, ни сообщений. Лишь несколько десятков электронных писем по работе, которые я не успела прочесть утром. Я выключаю аппарат – в виде временной меры. Журналисты до меня в любом случае доберутся, в этом Куп прав. Не устоят перед такой возможностью и попытаются получить комментарий от единственной Последней Девушки, оставшейся в их распоряжении.

В конце концов, они сами нас и породили.

На языке киноманов Последней Девушкой называют единственную женщину, оставшуюся в живых в конце фильма ужасов. Мне, по крайней мере, объясняли так. Я никогда, даже до событий в «Сосновом коттедже», не любила смотреть все эти кинострашилки из-за всей этой искусственной крови, пластмассовых ножей и персонажей, которые вели себя так глупо, что я, хоть и чувствуя себя виноватой, думала, что они заслужили смерть.

Вот только случившееся с нами не было фильмом. Это была реальная жизнь. Наша жизнь. Кровь была настоящей. Ножи – стальными и кошмарно острыми. А те, кого убивали, уж точно этого не заслуживали.

Но нам каким-то образом удалось громче закричать, быстрее побежать или дать более достойный отпор. Мы выжили.

Не знаю, кто первым использовал это прозвище в отношении Лайзы Милнер. Скорее всего, какая-нибудь газетенка на Среднем Западе, в тех краях, где она жила. Очередной репортер решил проявить креативный подход при описании убийств в студенческом женском клубе и придумал этот ярлык. Он стал популярен только потому, что случайно оказался достаточно жутким, чтобы его подхватил Интернет. На него набросились все эти недавно созданные новостные сайты, жаждущие внимания читателей. Не желая выпасть из тренда, их примеру последовали и печатные СМИ. Сначала таблоиды, потом газеты посолиднее и, наконец, журналы.

Трансформация завершилась буквально за несколько дней. Лайза Милнер теперь была не просто выжившей жертвой резни. Она превратилась в Последнюю Девушку – сошедшую прямо с экрана героиню фильма ужасов.

Четыре года спустя это случилось с Самантой Бойд, а еще через восемь лет – со мной. И хотя за истекшее время происходили и другие убийства с большим количеством жертв, ни одно из них не привлекло к себе такого внимания, как наши. Мы были теми, кому в силу тех или иных причин посчастливилось выжить там, где все остальные умерли. Прелестные девушки в крови. И поэтому к каждой из нас по очереди относились как к редкой экзотической диковинке. Как к прекрасной птице, которая лишь раз в десять лет простирает свои яркие крылья. Или к цветку, воняющему, как протухшее мясо.

Внимание публики, обрушившееся на меня в первые месяцы после «Соснового коттеджа», колебалось от доброго до странного. Иногда и то, и другое вместе, как в письме от одной бездетной четы, предложившей оплатить мне обучение в колледже. В своем ответе я отклонила их великодушное предложение и потом больше никогда о них не слышала.

Остальные письма заставляли нервничать куда больше. Я потеряла счет посланиям одиноких юных готов и заключенных, выражавших желание ухаживать за мной, жениться на мне и лелеять меня в объятиях своих татуированных рук. А какой-то автомеханик из Невады дошел до того, что предложил приковать меня цепью в своем подвале, чтобы больше никто не мог причинить мне зла. Его искренность пугала, будто он и в самом деле считал, что совершит благородный поступок, посадив меня таким образом под замок.

Потом пришло письмо, в котором утверждалось, что меня надо прикончить, что быть зарезанной – моя судьба. Без подписи и обратного адреса. Я отдала его Купу. Просто так, на всякий случай.

Мной овладевает тревога. Все из-за «Ксанакса» с сахаром, которые молниеносно распространяются по телу, как наиновейший клубный наркотик.

– Я знаю, все это очень тяжело, – говорит Куп, чувствуя перемену в моем настроении.

Я киваю.

– Хочешь, уйдем отсюда?

Я киваю снова.

– Тогда вперед.

Вставая, я замечаю, что нянька по-прежнему делает вид, будто занята ребенком, и изо всех сил старается не смотреть в мою сторону. Возможно, она узнала меня и от этого почувствовала себя неловко. Со мной такое уже бывало.

Направляясь к выходу, в двух шагах за Купом, я незаметно подхватываю со стола ее «Айфон».

Когда я выхожу на улицу, он уже лежит на дне моего кармана.


Куп провожает меня домой, шагая чуть впереди, будто тайный агент. Мы оба выискиваем глазами на тротуаре представителей СМИ. Пока никого.

Когда мы подходим к моему дому, Куп останавливается прямо перед темно-бородовым навесом над входной дверью. Элегантное, просторное здание выстроено еще до войны. В основном мои соседи – седовласые светские дамы и щеголеватые геи средних лет. Я не сомневаюсь, что Куп, глядя на мой дом, каждый раз удивляется, как это кулинарный блогер и государственный защитник могут позволить себе снимать квартиру в Верхнем Вест-Сайде.

По правде говоря, снимать ее мы бы действительно не могли. Ни на зарплату Джеффа, смехотворно маленькую, ни тем более на доходы от моего сайта.

Эта квартира оформлена на меня. Я ее собственница. Деньги на ее приобретение были получены в результате целого ряда судебных разбирательств после событий в «Сосновом коттедже». Инициировал их отчим Жанель, а потом родственники жертв подали в суд на кого только можно. На психиатрическую больницу, из которой Он сбежал. На Его врачей. На фармацевтические компании, несущие ответственность за антидепрессанты и нейролептики, столкнувшиеся у Него в мозгу. Даже на изготовителя больничной двери с неисправным замком, через которую Он вырвался на волю.

Все удалось уладить, не доводя до суда. Все понимали, что лучше заплатить пару миллионов долларов, чем погубить репутацию, противостоя горстке убитых горем семейств. Но некоторых из них не спасло даже досудебное соглашение. Один из нейролептиков в конечном итоге был изъят из обращения, а психиатрическая больница Блэкторн через год навсегда закрыла свои дефектные двери.

Единственными, кто не смог раскошелиться, были Его родители, разорившиеся на Его лечении. Меня это вполне устраивало. Я не испытывала желания наказывать эту убитую, вечно плачущую чету за Его грехи. К тому же мне с лихвой хватило и причитающейся мне доли от сумм, выплаченных другими ответчиками. Большую часть этих средств один финансист, друг моего отца, помог вложить в фондовый рынок, пока ценные бумаги еще не поднялись в цене. А квартиру я купила по окончании колледжа, когда рынок недвижимости только-только восстанавливался после колоссального падения. Две спальни, две ванные, гостиная, столовая и кухня с уголком для завтрака, превратившаяся в мой импровизированный съемочный павильон. И все это досталось мне за бесценок.

– Может, зайдешь? – спрашиваю я Купа. – Ты же никогда не видел мою квартиру.

– Как-нибудь в другой раз.

Еще одна формула вежливости.

– Вероятно, тебе пора, – говорю я.

– До дома дорога долгая. С тобой все будет в порядке?

– Ага, – отвечаю я, – особенно когда пройдет первоначальный шок.

– Если что-то понадобится, позвони мне. Или напиши.

А вот это он говорит всерьез. С того самого утра, наступившего после ночи в «Сосновом коттедже», Куп готов бросить все, чтобы меня повидать. Тем утром, корчась от физической и душевной боли, я тоскливо простонала: Мне нужен тот полицейский! Я хочу его видеть! И Куп приехал через каких-то полчаса.

Теперь, десять лет спустя, он по-прежнему стоит рядом и на прощание кивает мне головой. Когда я отвечаю ему тем же, он прячет свои голубые, по-детски ясные глаза за солнцезащитными очками «Рэй-Бэн», уходит и вскоре растворяется в толпе прохожих.

Поднявшись в квартиру, я иду прямо на кухню и выпиваю еще одну таблетку «Ксанакса». Виноградная газировка, следующая вдогонку за ней, обрушивается приторным водопадом, который, усилив действие сладкого чая, отзывается зубной болью. Но я все равно продолжаю пить маленькими глотками и вытаскиваю из кармана сворованный «Айфон». Беглый осмотр аппарата свидетельствует о том, что его прежнюю владелицу зовут Ким и что ее телефон никак не защищен. В итоге у меня есть все возможности просмотреть историю ее звонков, веб-поиска и СМС-переписку, в том числе и последнее сообщение от некоего Зака с квадратной челюстью.

«Как насчет того, чтобы вечерком поразвлечься?»

Чтобы посмеяться, пишу ответ: «Конечно».

Телефон в руке коротко тренькает. Еще одно сообщение от Зака. Он прислал фотографию своего члена.

Как мило.

Я выключаю телефон – на всякий случай. Мы с Ким, может, и похожи, но наши рингтоны разительно отличаются. Потом я переворачиваю телефон и смотрю на серебристую заднюю крышку, усеянную отпечатками пальцев. Я протираю ее до тех пор, пока на поверхности не появляется мое отражение, искаженное, будто в кривом зеркале. Годится. Я прикасаюсь к золотой цепочке, которую никогда не снимаю с шеи. На ней висит ключик от ящичка в кухонном шкафу – единственного, который всегда заперт. Джефф полагает, что в нем хранятся важные для моего сайта документы. Пусть и дальше так думает.

В ящике позвякивает небольшой склад сверкающих металлических предметов. Блестящий патрончик губной помады и массивный золотой браслет. Несколько ложек. Серебряная пудреница, позаимствованная на сестринском посту в больнице, куда я попала после «Соснового коттеджа». В ее зеркало я без конца смотрелась во время долгой поездки домой, желая убедиться, что по-прежнему существую. Теперь, вглядываясь в искаженные черты своего лица, испытываю все то же умиротворение.

Да, я все еще существую.

Телефон ложится рядом с другими предметами. Я задвигаю ящичек, запираю его, а ключ вешаю обратно на шею.

Это моя тайна, от которой в груди разливается тепло.

3

После обеда я старательно избегаю смотреть на неоконченные капкейки. Они таращатся на меня с кухонной стойки, ожидая, что с ними проделают то же, что и с теми двумя, что, уже полностью завершенные, самодовольно красуются рядом. Да, я знаю, их надо доделать, пусть даже в чисто терапевтических целях. В конце концов, Первая заповедь моего сайта так и звучит: «Выпечка – лучшая психотерапия».

Обычно я и сама в это верю. В кулинарии есть смысл. А вот в том, что сделала Лайза Милнер, нет.

Но сейчас у меня настолько мрачное настроение, что даже изготовление десертов мне не поможет. Вместо этого я направляюсь в гостиную, провожу кончиками пальцев по непрочитанному журналу «Нью-Йоркер» и сегодняшнему выпуску «Таймс», пытаясь одурачить себя и внушить мысль, что иду просто так, даже не представляя куда. Но в конечном итоге все равно останавливаюсь на обычном месте. У книжного шкафа рядом с окном. Потом ставлю стул, чтобы дотянуться до верхней полки и стоящего на ней томика.

Книга Лайзы.

Она написала ее через год после встречи со Стивеном Лейбманом и дала ей теперь звучащее грустно название «Воля к жизни: Мой путь боли и исцеления». Недолгое время она была бестселлером. Кабельный канал «Лайфтайм» снял по ней сериал.

Лайза прислала мне экземпляр сразу после событий в «Сосновом коттедже». Внутри была дарственная надпись: «Великолепной Куинси, с которой нас породнил опыт выживания. Сестра, если тебе нужно поговорить, я всегда рядом». Внизу был приписан номер телефона – аккуратными, похожими на кубики цифрами.

У меня не было намерения по нему звонить. Я убедила себя, что не нуждаюсь ни в какой помощи. Зачем мне за ней обращаться, если я все равно ничего не помню?

Однако я оказалась не готова к тому, что каждая газета, каждый новостной канал возьмется в мельчайших подробностях описывать резню в «Сосновом коттедже». И то, что это был не столько коттедж, сколько хижина, не имело никакого значения. К тому же он официально носил это название – его выжгли на кедровой дощечке и прибили над дверью, как в летнем лагере.

Если не считать похорон, я все время лежала пластом. И выходила из дома только к врачу или на сеанс психотерапии. Поскольку журналисты разбили на нашей лужайке лагерь, мама была вынуждена выпускать меня через заднюю дверь, после чего я через соседский двор шла к машине, дожидавшейся в квартале от дома. Что совершенно не помешало журналу «Пипл» шлепнуть на обложке мою школьную фотографию, снабдив ее подписью «Она выжила!», тянувшейся по моему прыщавому подбородку.

Все жаждали взять у меня эксклюзивное интервью. Репортеры звонили, писали смс и электронные письма. Одна прославленная телеведущая – отвращение не дает мне назвать ее по имени – барабанила в нашу дверь, в то время как я сидела по другую сторону, прижимаясь спиной к сотрясавшемуся под ее ударами дереву. Перед уходом она сунула под дверь записку, в которой предлагала сто тысяч долларов за обстоятельный разговор. Бумажка пахла «Шанель № 5». Я выбросила ее в корзину для мусора.

Несмотря на тоску и шрамы от ножевых ранений, на которых еще не затянулись швы, я понимала, чего они добиваются. Им не терпелось превратить меня в Последнюю Девушку.

Может, мне удалось бы справиться со всем этим лучше, будь у нас в семье хоть немного больше стабильности. Но ее не было.

К тому времени к отцу, желая взять реванш за прошлое, вернулся рак. После химиотерапии его без конца тошнило, он был слишком слаб, чтобы залечить мои душевные раны. Но он все равно пытался. Едва меня однажды не потеряв, он недвусмысленно дал понять, что теперь для него высшим приоритетом является мое благополучие. Он следил, чтобы я как следует ела, спала, чтобы я не окукливалась в своем горе. Он хотел, чтобы у меня все было хорошо, хотя самого его убивала неизлечимая болезнь. Незадолго до его кончины мне в голову пришла мысль, что «Сосновый коттедж» я пережила только потому, что папа каким-то образом заключил соглашение с Богом, выменяв мою жизнь на свою.

Думаю, такое же чувство было и у мамы, но я слишком терзалась от страха и чувства вины, чтобы ее об этом спросить. Да и возможности такой у меня практически не было. К тому времени она твердо вошла в роль отчаянной домохозяйки, стараясь держать лицо любой ценой. Она убедила себя в необходимости сделать на кухне ремонт, будто новый линолеум мог смягчить двойной удар, нанесенный раком и «Сосновым коттеджем». В те минуты, когда ей не надо было водить нас с отцом по врачам, она сравнивала столешницы и подбирала оттенки краски. Не говоря уже о неукоснительном соблюдении всех буржуазных ритуалов вроде занятий фитнесом и собраний книжного клуба. Отказаться хотя бы от одного общественного обязательства для мамы означало признать поражение.

А поскольку моя пахнущая пачулями психотерапевт сказала, что мне необходима постоянная поддержка, я обратилась к Купу. Он, благослови его Господь, сделал все что мог и не отклонил ни одного моего отчаянного звонка глубокой ночью, хотя таковых было немало. И все-таки я нуждалась в человеке, который прошел через похожие испытания. И Лайза для этого, казалось, подходила просто идеально.

Вместо того чтобы бежать от травматичного окружения, она осталась в Индиане, после полугодовой реабилитации вернулась в колледж и закончила его, получив квалификацию детского психолога. На вручении диплома зал встал и долго ей аплодировал. Выстроившиеся сплошной стеной в дальнем конце аудитории репортеры запечатлели этот момент стробоскопическим залпом вспышек.

Так что я прочла книгу. Потом нашла номер и позвонила.

– Я хочу помочь тебе, Куинси, – сказала она мне, – и научить тебя быть Последней Девушкой.

– А если я не хочу быть Последней Девушкой?

– У тебя нет выбора. Все уже решено за тебя. Случившегося не изменить. В твоей власти лишь контролировать отношение к этим событиям.

В понимании Лайзы это означало посмотреть правде в глаза. Она предложила мне дать журналистам несколько интервью, но только на моих условиях. Сказала, что если я решусь рассказать обо всем прилюдно, это поможет справиться с переживаниями.

Я последовала ее совету и действительно дала три интервью – одно «Нью-Йорк таймс», второе «Ньюсуик», а третье Мисс «Шанель № 5», которая в итоге действительно заплатила мне обещанные сто косарей, хотя я ее об этом и не просила. До приобретения квартиры было еще далеко. И если вы думаете, что меня не мучает совесть, подумайте еще.

Интервью получились просто ужасными. Мне казалось неправильным в открытую говорить о погибших друзьях, которые сами уже ничего сказать не могут, тем более, что я не могла вспомнить, что именно с ними случилось. Я чувствовала себя сторонним наблюдателем, глядя, как окружающие с жадностью поглощают мои слова, будто леденцы.

После каждого интервью я была настолько опустошена, что никакое количество еды не могло заполнить зияющую дыру внутри меня. Так что я перестала даже пытаться, и в итоге вновь попала в больницу – спустя полгода после выписки. К тому времени отец уже проиграл свою схватку с раком и теперь просто ждал, когда тот нанесет решающий удар. Но несмотря на это, каждый день был рядом. Сидя в инвалидном кресле, он слабыми трясущимися руками кормил меня с ложечки мороженым, чтобы приглушить горький вкус антидепрессантов, которые меня заставляли принимать.

– С ложечкой сахара, Куинни, лекарство глотать куда легче, – говорил он, – в той песне все чистая правда.

Когда ко мне вернулся аппетит и меня выписали из больницы, со мной связалась Опра Уинфри. Ни с того ни с сего позвонил один из ее продюсеров и сказал, что мы приглашены на ее шоу. Лайза, я и даже Саманта Бойд. Все три Последних Девушки наконец-то вместе. Лайза, конечно же, согласилась. Как и Саманта, что меня удивило, так как она уже тогда скрывалась от мира. В отличие от Лайзы, она никогда не пыталась познакомиться со мной после «Соснового коттеджа». И была так же неуловима, как мои воспоминания.

Я тоже согласилась прийти, хотя мысль о том, что мне придется сидеть перед толпой сочувственно квохчущих домохозяек, чуть было не столкнула меня обратно в кроличью нору анорексии. Однако мне очень хотелось встретиться лицом к лицу с подругами по несчастью. Особенно с Самантой. К тому времени мне хотелось посмотреть на другую модель поведения, отличную от изматывающей открытости Лайзы.

Но у меня не получилось.

В то утро, когда нам с мамой предстояло лететь в Чикаго, я очнулась и обнаружила себя посреди нашей свежеотремонтированной кухни. Все было перевернуто вверх дном: пол усеивали битые тарелки, из открытого холодильника капал апельсиновый сок, а столешницы стали похожи на заброшенный пустырь, словно мусором, засыпанный яичной скорлупой, мукой и маслянистыми пятнами ванильного экстракта. Посреди всей этой разрухи на полу сидела мама, оплакивая дочь, которая хоть и стояла рядом, но была для нее безвозвратно потеряна.

– Но почему, Куинси? – простонала она. – Зачем ты это сделала?

Да, кухню, будто небрежный грабитель, разорила действительно я. Я поняла это в ту же секунду, как увидела весь этот бардак. Сквозь хаос проглядывала определенная логика. Это был беспорядок в моем стиле. При этом я совершенно не помнила, чтобы что-то такое делала. Минуты, в течение которых я крушила все вокруг, зияли таким же белым пятном, как и тот час в «Сосновом коттедже».

– Я не хотела, – сказала я, – клянусь, что даже не знаю, как это получилось.

Мама сделала вид, что поверила мне. Она встала, вытерла со щек слезы, опасливо поправила прическу. Но ее истинные эмоции выдавала мрачная нервозность ее в глазах. И я поняла, что она меня боится.

Пока я убиралась на кухне, мама позвонила помощникам Опры и все отменила. Поскольку смысл шоу был в том, чтобы собрать нас втроем, это решение поставило на всей затее крест. И встречу Последних Девушек по телевизору так и не показали.

В тот же день мама отвезла меня к врачу, который, по сути, пожизненно назначил мне «Ксанакс». Мама настолько жаждала побыстрее напичкать меня каким-нибудь лекарством, что первую таблетку мне пришлось выпить прямо на автостоянке рядом с аптекой, запив единственной жидкостью, которая обнаружилась в машине, – тепловатой виноградной газировкой прямо из бутылки.

– Хватит с нас, – объявила она. – Хватит отключек. Хватит приступов ярости. Хватит быть жертвой. Ты будешь принимать эти таблетки и станешь нормальным человеком, Куинси. Так будет правильно.

Я согласилась. Мне не хотелось, чтобы у меня на вручении дипломов толпилась армия репортеров. Писать книгу, давать новые интервью или рассказывать, что с приближением грозы у меня начинают саднить шрамы, я тоже не собиралась. Я не хотела становиться одной из тех накрепко привязанных к трагедии девушек, не хотела постоянно вызывать ассоциации с худшим в моей жизни моментом.

Хотя с непривычки от «Ксанакса» гудела голова, я позвонила Лайзе и сказала, что больше не буду давать интервью. Мне надоело быть вечной жертвой.

– Я не Последняя Девушка, – сообщила я ей.

Голос Лайзы оставался привычно спокойным, что привело меня в бешенство.

– Тогда кто ты, Куинси?

– Я нормальный человек.

– Для таких как ты, я или Саманта, такого понятия как «нормальный» не существует, – возразила она, – но я понимаю, почему ты хочешь попытаться.

Лайза желала мне добра. Сказала, что в случае нужды всегда готова мне помочь. Мы никогда больше не разговаривали.

И вот теперь я вглядываюсь в лицо, которое смотрит на меня с книжной обложки. Замечательный снимок. Чуточку подретушированный, но без вульгарщины. Дружелюбные глаза. Небольшой нос. Подбородок, наверное, чуть тяжеловат, немного высоковат лоб. Не идеальная красавица, но хорошенькая.

На фотографии она не улыбается. Книги подобного рода не дают оснований для улыбок. Губы сжаты как раз настолько, чтобы в лице не было ни особого веселья, ни чрезмерной суровости. Идеальный баланс серьезности и самодовольства. Я представляю себе, как Лайза тренировала такое выражение перед зеркалом. Как же грустно от этой мысли.

Потом я думаю, как она лежала, скрюченная, в ванне с ножом в руке. Эта мысль еще хуже.

Нож.

Что-что, а это мне непонятно даже больше, чем акт самоубийства как таковой. Случается всякое. Жизнь – отстой. Порой кто-то не может справиться и решает уйти. И как бы печально это ни было, такое случается сплошь и рядом. Даже с такими, как Лайза.

Но она использовала нож. Не пузырек лекарств с водкой. (Первое место в списке моих предпочтений, если до этого когда-нибудь дойдет). Не ласковые и роковые объятия угарного газа. (Второе место). Лайза предпочла лишить себя жизни тем же самым орудием, которым ее чуть не закололи несколько десятилетий назад. Надо полагать, полоснула себя лезвием по запястьям, стараясь вонзать его как можно глубже, чтобы завершить то, что начал Стивен Лейбман.

Помимо своей воли я начинаю гадать, что было бы, если бы мы и дальше друг с другом общались. Не исключено, что мы встретились бы лично. Может быть, стали бы друзьями.

Может, я бы ее спасла.

Я возвращаюсь на кухню и открываю ноутбук, которым главным образом пользуюсь для работы с блогом.

После быстрого поиска в «Гугле» я прихожу к выводу, что новость о ее смерти еще не разлетелась по Интернету. Но это неизбежно случится, причем очень скоро. А вот как это повлияет на мою собственную жизнь – большой вопрос.

Спустя несколько кликов я оказываюсь на «Фейсбуке», в этом тоскливом болоте лайков, ссылок и грамматических ошибок. Лично я не связываюсь с соцсетями. У меня нет «Твиттера». Нет «Инстаграма». Много лет назад у меня был аккаунт на «Фейсбуке», но я удалила его, после того как на меня подписались слишком много сочувствующих и слишком много сдвинутых на Последних Девушках совершенно неизвестных мне людей прислали заявки в друзья. Теперь у меня осталась только страница моего блога. Неизбежное зло. Через него я могу без проблем зайти на страничку Лайзы. В конце концов, она была подписана на страницу «Сладости Куинси».

Страничка Лайзы превратилась в виртуальную мемориальную стену, испещренную соболезнованиями, которые она уже никогда не прочтет. Я прокрутила вниз несколько десятков надписей, в основном банальных, но искренних.

«Мы будем скучать, Лайза-Пайза! Чмоки».

«Никогда не забуду твою милую улыбку и удивительную душу. Упокойся с миром, Лайза».

Самое трогательное сообщение оставила шатенка с глазами олененка по имени Джейд.

«Ты вышла победителем из самой сложной в твоей жизни ситуации, и это помогло мне справиться с самой сложной ситуацией в моей. Ты всегда меня вдохновляла, Лайза. И теперь, когда ты присоединилась к ангелам на небесах, приглядывай за теми, кто остался здесь, внизу».

Среди множества фотографий, которые Лайза запостила за последние несколько лет, я обнаруживаю одну с Джейд. Она сделана три месяца назад, на ней они щека к щеке позируют, по всей видимости, в парке развлечений. На заднем плане перекрещиваются деревянные опоры американских горок. В руках у Лайзы огромный плюшевый медведь.

Искренность их улыбок не вызывает сомнений. Такую радость невозможно подделать. Видит Бог, я пыталась. В то же время их окружает едва заметный ореол потери. Я вижу это по глазам. Точно такая же подсознательная печаль всегда просачивается на мои фотографии. На прошлое Рождество мы с Джеффом отправились в Пенсильванию к моей маме и в какой-то момент решили сфотографироваться втроем на фоне дерева, делая вид, что мы настоящая благополучная семья. Потом, разглядывая снимки на компьютере, она, ошибочно приняв напряженную ухмылку на моем лице за гримасу, спросила: «Куинси, неужели так трудно было улыбнуться?»

Полчаса я роюсь в Лайзиных фотографиях, знакомлюсь с разрозненными частичками ее жизни, так непохожей на мою. Хотя она не вышла замуж, не пускала прочно корни и не завела детей, ее жизнь казалась насыщенной и осмысленной. Лайза окружила себя людьми – близкими, друзьями, такими девушками, как Джейд, – которым необходимо было участие. Стоило мне захотеть, и я тоже стала бы одной из них.

Но вместо этого я сделала нечто противоположное. Стала держаться от людей на безопасном расстоянии, а при необходимости и отталкивать их. Обретать и вновь терять близкие отношения – это роскошь, которую я не могу себе позволить.

Вглядываясь в снимки Лайзы, я мысленно представляю себя рядом с ней. Вот мы вместе позируем на краю Большого Каньона. Вот стираем с лиц водяную пыль перед Ниагарским водопадом. Вот вместе с другими женщинами синхронно поднимаем ноги в двухцветных ботинках посреди боулинг-клуба. Подпись под фотографией гласит: «Подруги по боулингу!»

Взгляд задерживается на изображении, которое Лайза выложила три недели назад. Сэлфи, снятое широким углом с немного завышенной точки. На нем Лайза держит в руке бокал вина, стоя в обшитой деревянными панелями комнате, по виду гостиной. Под снимком надпись: «Время пить вино! Ха-ха-ха!»

За ее спиной виднеется девушка, частично обрезанная перекошенным кадром. Она напоминает мне фотографии, якобы изображающие Снежного человека, которые иногда показывают в идиотских телепередачах о паранормальных явлениях. Она не смотрит в камеру, и в кадре видно только размытое пятно черных волос.

Даже не видя лица этой неизвестной женщины, я чувствую, что мы с ней похожи. Мне тоже пришлось отвернуться от Лайзы и в одиночку укрыться на заднем плане.

Я превратилась в смазанное пятно – в черную кляксу, на которой нельзя разглядеть ни одной детали.


«Сосновый коттедж» 15:37

Поначалу, думая об этом домишке, Куинси представляла себе какую-то сказку, главным образом в силу его причудливого названия.

«Сосновый коттедж».

От его звуков в голове тут же возникли образы принцесс, гномов и лесовиков, жаждущих сделать всю работу по дому. Но когда внедорожник Крейга покатил по гравийной подъездной дорожке и домик наконец предстал их взору, Куинси поняла, что воображение сыграло с ней злую шутку. Действительность оказалась далеко не такой романтичной.

Снаружи «Сосновый коттедж» представлял собой прочное, приземистое и очень практичное строение. Он выглядел не намного более сложным, чем домик из детских кубиков. Окруженный соснами, возвышавшимися над шиферной крышей, домик казался меньше, чем был на самом деле. Деревья, переплетаясь ветвями, окружили дом плотной стеной, за которой виднелись еще ряды стволов, молчаливо тянущихся во всех направлениях.

Темный лес. Это и была сказка, которую искала Куинси, только придумал ее не Дисней, а братья Гримм. Когда девушка вышла из машины и всмотрелась в густую чащу, где-то глубоко в душе кольнуло мрачное предчувствие.

– Так вот как выглядит место, куда ворон костей не заносил, – заявила она, – стремновато.

– Вот трусиха, – сказала Жанель, выходя из внедорожника вслед за Куинси и вытаскивая даже не один, а целых два чемодана.

– Вот барахольщица, – парировала Куинси.

Жанель показала ей язык, замерла и оставалась в этой позе до тех пор, пока Куинси не сообразила, что ее таким образом просят взять фотоаппарат и запечатлеть этот миг для потомства. Она покорно вытащила из сумки новенький «Никон» и несколько раз щелкнула затвором. А потом, когда Жанель перестала корчить рожицы и попыталась поднять оба чемодана своими худенькими ручками, сделала еще пару кадров.

– Куин-сиии, – сказала подруга певучим голосом, который был ей так хорошо знаком, – не поможешь мне все это отнести? Ну пожалуйста!

Куинси повесила камеру на шею.

– Ну уж нет. Сама брала это барахло, сама его теперь и таскай. Ты же и половиной всего этого не воспользуешься.

– Но так я ко всему готова. Разве это не девиз настоящих бойскаутов?

– Будь готов! – сказал Крейг, таща мимо них переносной холодильник на своих крепких плечах. – Надеюсь, ты не забыла вместе с багажом захватить ключ от этого домика.

Воспользовавшись предлогом побросать чемоданы, Жанель стала шарить по карманам джинсов и некоторое время спустя нашла ключ. Потом подскочила к двери и хлопнула по кедровой дощечке с названием.

– Может, сфоткаемся все вместе? – предложила она.

Куинси установила фотоаппарат на крышу внедорожника Крейга и запустила таймер автоспуска. Потом побежала и встала вместе с остальными у входа в домишко. В ожидании контрольного щелчка затвора все шестеро улыбались.

Команда Ист-Холла, как окрестила их еще на первом курсе Жанель. Они остались закадычными друзьями и теперь, проучившись два месяца на втором.

Когда снимок был сделан, Жанель торжественно отперла и распахнула скрипучую дверь.

– Ну, что скажете? – спросила она, не дав остальным ни секунды, чтобы оценить обстановку. – Уютно, правда?

Куинси согласно кивнула, хотя в ее представления об уюте не вписывались ни медвежьи шкуры на стенах, ни истоптанный ковер на полу. Она бы назвала стиль интерьеров «рустикальным», правда, не была уверена, предполагает ли он наличие ржавых кругов на раковине и бурый цвет воды, лившейся из крана в единственной ванной.

Зато здесь было довольно просторно. Четыре спальни. На задах терраса, доски которой почти даже не скрипели, когда по ним ступали. Большая гостиная с камином из камня – по размерам сравнимая с комнатой, которую заняли Куинси и Жанель. Рядом аккуратная поленница.

Этот домик – подумать только, на все выходные! – Жанель подарили на день рождения мать и отчим. Им очень хотелось быть классными родителями, которые относятся к детям как к друзьям. Которые понимают, что их дочь, студентка колледжа, все равно будет пить алкоголь и курить черт знает что, поэтому предпочитают сами снять для нее домик в горах Поконо, где она сможет все это делать относительно безопасно. Сорок восемь часов без кампуса, старост на этажах, студенческих столовых и пропусков, которыми приходилось проводить в пазах специальных приемников у каждой двери и лифта.

Но еще до начала праздника Жанель приказала всем сложить мобильные телефоны в небольшой деревянный ящичек.

– Никаких звонков и эсэмэсок и точно никаких фоток и видео, – заявила она, запихивая ящичек в бардачок внедорожника.

– А как насчет моей камеры? – спросила Куинси.

– Можешь пользоваться. Но фотографировать будешь только меня, и так, чтобы получалась я хорошо.

– Ну разумеется, – ответила Куинси.

– Отнесись к этому серьезно, – предупредила Жанель, – если что-нибудь просочится на «Фейсбук», я тебя удалю из друзей. И в социальных сетях и в реальной жизни.

Потом по ее сигналу все бросились врассыпную по комнатам, причем каждый старался занять самую лучшую. Эйми и Родни заграбастали себе спальню с резиновым, наполненным водой матрацем, который дико всхлипнул, когда они на него бросились. Бетц, у которой не было парня, смиренно заняла комнату с двухъярусной кроватью и сразу же завалилась на нижний ярус с огромным талмудом «Гарри Поттер и дары смерти». Куинси затащила Жанель в комнату с двумя односпальными кроватями, стоявшими у стен точно так же, как в их комнате в общежитии.

– Прямо родной дом, – сказала Куинси, – ну, или что-то в этом роде.

– Действительно мило, – ответила Жанель, но в ее словах чувствовалась какая-то пустота, – хотя если честно, я даже не знаю.

– Можно занять другую комнату. Это же твой день рождения, право выбора за тобой.

– Ты права. И я выбираю, – Жанель схватила Куинси за плечи, стащила с бугристой кровати, – спать одной.

Она повела подругу в комнату в конце коридора. Будучи самой большой в доме, та могла похвастаться эркером, из окна которого открывался великолепный вид на лес. На стенах яркими цветными лоскутами красовалось несколько пестрых домотканых покрывал. На краешке широченной кровати сидел Крейг. Взгляд его упирался в пол, в точку между носками высоких кроссовок. Его руки были сцеплены в замок, большие пальцы вращались вокруг друг друга. Когда Куинси переступила порог, он поднял голову. В его застенчивой улыбке она углядела проблеск надежды.

– Я уверена: здесь тебе будет гораздо удобнее, – сказала Жанель таким тоном, будто кому-то незаметно подмигнула, – повеселитесь тут как следует.

Она подтолкнула Куинси бедром, побуждая ее пройти дальше в комнату. После закрыла дверь и, тихо хихикая, отправилась к себе.

– Это была ее идея, – заметил Крейг.

– Надо думать.

– Вряд ли мы должны…

Он осекся, предоставляя Куинси возможность самой заполнить пропуски. Оставаться наедине в этой комнате? Переспать, как решила за них Жанель?

– Все в порядке, – сказала она.

– Куинни, ну правда. Если ты не готова…

Куинси села рядом с ним и положила руку на его дрожащую коленку. Крейг Андерсон, восходящая звезда баскетбола. Зеленоглазый брюнет, долговязый и оттого еще более сексуальный. Из всех девушек в университете он выбрал именно ее.

– Все в порядке, – повторила она со всей искренностью девятнадцатилетней девушки, которая прощается со своей девственностью, – я рада.

4

Джефф обнаруживает меня на диване с книгой Лайзы на коленях и зареванными после целого дня слез глазами. Когда он ставит на пол кейс и заключает меня в объятия, я кладу ему голову на грудь и вновь принимаюсь рыдать. После двух лет ухаживаний и еще двух совместной жизни он, даже не спрашивая, уже знает – что-то случилось. Поэтому просто дает мне выплакаться. И только когда на воротнике его рубашки не остается сухого места, я говорю:

– Лайза Милнер покончила с собой.

Он крепче прижимает меня к себе.

– Та самая Лайза Милнер?

– Да, та самая.

Больше ему ничего не требуется. Все остальное он понимает и сам.

– Ох, Куинни, бедная ты моя. Поверь, мне очень жаль. Но когда? Что произошло?

Мы садимся на диван, и я сообщаю Джеффу подробности. Он слушает с обостренным интересом – побочный эффект его работы, где ему приходится сначала поглощать всю доступную информацию, а потом ее просеивать.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он, когда я заканчиваю свой рассказ.

– Хорошо, – отвечаю я. – Но это сильный удар. И я скорблю. Надо полагать, это глупо.

– Нет, – произносит Джефф, – у тебя есть все причины расстраиваться.

– Ты думаешь? Но ведь мы с Лайзой даже никогда не виделись.

– Неважно. Зато много говорили. Она тебе помогла. Вы были родственные души.

– Мы были жертвы, – возражаю я, – и это единственное, что нас объединяло.

– Куинни, не надо упрощать то, что произошло. Не со мной.

Это говорит государственный защитник Джефферсон Ричардс. Он начинает выражаться, как адвокат, всякий раз, когда не согласен со мной. Но такое случается нечасто. Обычно же он просто Джефф, бойфренд, который никогда не против поваляться в обнимку. Который готовит куда лучше меня и чей зад выглядит просто сногшибательно, когда он надевает костюм и отправляется в суд.

– Мне не дано понять, что случилось с тобой в ту ночь, – говорит он, – как и любому другому. Это под силу только Лайзе и второй девушке.

– Саманте.

Джефф с отсутствующим видом повторяет это имя, будто прекрасно знал его и без меня.

– Да, Саманте. Я не сомневаюсь – она чувствует то же, что и ты.

– Но это бессмысленно, – возражаю я, – мне непонятно, зачем Лайзе кончать с собой после всего, что она пережила. Получается, все было напрасно. Я думала, она сильная.

В моей голове опять раздается ее голос:

«В том, что мы выжили, есть свое величие, – как-то сказала она, – пройдя через муки, но оставшись в живых, мы обрели могущество вдохновлять других страждущих».

И вот теперь все это оказалось просто пургой.

– Прости, что я так расклеилась, – говорю я Джеффу. – Самоубийство Лайзы. Моя реакция на него. Во всем этом есть что-то неправильное.

– Конечно, есть. Все случившееся с тобой изначально было неправильно. Но вот что мне в тебе нравится, это что ты не увязла в той трагедии, а пошла дальше.

Джефф говорил мне это и раньше. И не раз. После многократного повторения я и сама поверила в эти слова.

– Да, я знаю, – отвечаю я, – так оно и есть.

– В сущности, у тебя нет другого разумного выхода. То было в прошлом. А сейчас настоящее. И мне очень хочется думать, что в этом настоящем ты счастлива.

Джефф улыбается мне. У него улыбка кинозвезды. Широкая, как «Синемаскоп» и яркая, как «Техниколор». Именно она привлекла меня к нему, когда мы только-только познакомились. Произошло это на одном рабочем мероприятии, оказавшемся настолько скучным, что мне было просто необходимо немного выпить и пофлиртовать.

«Так, дайте угадаю, – сказала ему я, – вы рекламируете зубную пасту».

«Виновен, ваша честь».

«И какой бренд? Может я и сама стану ею пользоваться».

«“Аквафреш”. Но я строю далеко идущие планы и намереваюсь работать с “Крест”».

Я засмеялась, хотя не могу сказать, что мне было так уж смешно. В его стремлении понравиться было что-то подкупающее. Он напоминал мне золотистого ретривера – дружелюбного, надежного и верного. Хотя я еще даже не знала, как его зовут, я сжала его руку. И по-настоящему так никогда ее и не отпускала.

В промежутке между «Сосновым коттеджем» и Джеффом я вела очень тихий образ жизни, граничивший с небытием. Когда врачи сочли, что я поправилась достаточно, чтобы вернуться к учебе, я не пошла в старый колледж, понимая, что там меня будут преследовать воспоминания о Жанель и остальных. Вместо этого я перевелась в университет поближе к дому и три года жила одна в комнате общежития, предназначенной для двоих.

Печальная слава, конечно же, бежала впереди меня. Окружающие прекрасно знали, кто я и через что мне пришлось пройти. Но я держалась скромно, не высовывалась и ежедневно принимала «Ксанакс», запивая его виноградной газировкой. Я вела себя дружелюбно, но друзей у меня не было. Была отзывчива, но при этом держалась отстраненно. Я не видела смысла с кем-либо сближаться.

Раз в неделю я ходила на групповую психотерапию, где разбиралась вся та куча проблем, с которой сталкиваются такие как я. Постоянные участники стали чем-то вроде друзей. Не особенно близких, но все же заслуживающих доверия настолько, чтобы им можно было позвонить, когда страшно идти в кино одной.

Уже тогда мне было трудно считать себя одной из этих хрупких девушек, ставших жертвами изнасилования или жестокого обращения, либо попавшими в аварию, обезобразившую их внешность. Их душевные травмы очень отличались от моей. Ни одна из них даже понятия не имела, что чувствует человек, в мгновение ока лишающийся всех близких друзей. Никто из них не мог себе представить, как страшно не помнить худшую ночь в твоей жизни. Мне казалось, что мое беспамятство внушает им зависть. Что им всем слишком хочется все забыть. Будто забыть легче, чем помнить.

В том колледже я обратила на себя внимание целой вереницы сменяющих друг друга худощавых, чрезмерно чувствительных парней, желавших проникнуть в тайны застенчивой тихой девушки, державшей всех на расстоянии. Я подпускала их к себе, но только до определенной степени. Мы вместе делали домашние задания, чувствуя себя при этом довольно неловко. Болтали в кафешках – я развлекалась, подсчитывая их попытки избежать упоминаний о «Сосновом коттедже». Иногда, когда мне было особенно одиноко, позволяла себе на прощание дразнящий поцелуй.

Втайне я предпочитала качков, которых можно было встретить исключительно на шумных студенческих попойках. Всем известный тип: крупные руки, выпирающие мышцы груди и небольшой пивной животик. Парни, которым плевать на твои шрамы. Которые не способны быть деликатными. Которые рады просто трахаться, как заведенные, и явно не расстраиваются, если ты потом сбегаешь, не оставив свой номер телефона.

После таких свиданий я чувствовала обиду и раздражение, но странным образом также и прилив сил. Когда добиваешься желаемого, это придает энергии – даже если это стыд.

Но Джефф другой. Нормальный до невозможности. Нормальный как рубашка-поло от Ральфа Лорана. Впервые о «Сосновом коттедже» я осмелилась заговорить, когда мы с ним встречались уже месяц. Тогда он все еще думал, что я просто Куинси Карпентер, рядовой маркетолог, собирающийся запустить кондитерский блог. И понятия не имел, что я – Куинси Карпентер, оставшаяся в живых жертва массовой резни.

Надо отдать ему должное, он воспринял это лучше, чем я ожидала. Произнес все нужные, правильные слова, а под конец сказал: «Я твердо убежден, что человек способен не тащить на себе груз прошлого. Он может поправиться, восстановиться и пойти дальше. Ты смогла».

И тогда мне стало понятно, что это надолго.

– Ну как там Чикаго? – спрашиваю я.

Джефф неопределенно пожимает плечами, из чего мне приходится сделать вывод, что не очень.

– Я не добыл информацию, на которую так надеялся, – говорит он, – и если честно, то не горю желанием на эту тему говорить.

– А я не хотела бы говорить о Лайзе.

Джефф встает – ему в голову пришла мысль.

– Тогда давай куда-нибудь сходим. Нам нужно нарядиться, пойти в какое-нибудь модное место и утопить наши горести в вине и обильной еде. Ты в деле?

Я качаю головой и по-кошачьи вытягиваюсь на диване.

– Нет, сегодня это как-то не в кассу. Но знаешь, чего бы мне правда хотелось?

– Вина из коробки, – говорит Джефф

– И?

– Тайской лапши на вынос.

Я выдавливаю из себя улыбку.

– Как же хорошо ты меня знаешь!


Потом мы с Джеффом занимаемся любовью. Инициатива принадлежит мне – я выхватываю из его рук папку с бумагами и сажусь на него верхом. Джефф протестует. Слегка. Изображает сопротивление. Вот он уже во мне, чрезмерно внимательный и осторожный. Он много разговаривает. Во время секса приходится отвечать на кучу его вопросов. «Так хорошо? Не слишком сильно? А так?»

Обычно я ценю его заботу, его эксплицитное желание удовлетворить мои желания. Но сегодня все по-другому. Смерть Лайзы надолго испортила мне настроение. Вместо ритмичных приливов наслаждения мое тело заполоняет досада. Мне нужна обезличенная долбежка с одним из тех толстокожих верзил, которые думали, что соблазняли меня, хотя на самом деле все обстояло наоборот. Это как внутренний раздражающий зуд, и вдумчивый секс с Джеффом совершенно неспособен принести облегчение. Но я притворяюсь. Изображаю стоны и крики, как порнозвезда. Когда Джефф требует от меня очередного доклада, я закрываю губами его рот, чтобы он замолчал.

Потом мы в обнимку смотрим очередной классический голливудский фильм. Это наш посткоитальный ритуал. В последнее время это еще и мой любимый момент в сексе. Послесловие. Прижиматься к его твердому волосатому телу под убаюкивающую скороговорку сороковых.

Однако сегодня сон не идет. Отчасти тому виной фильм – «Леди из Шанхая». Мы досмотрели его до конца. Рита Хейворт и Орсон Уэллс в увешанном зеркалами зале и их отражение, разлетающееся на мелкие кусочки под градом пуль. А отчасти виноват Джефф, который беспокойно ворочается рядом и никак не может угомониться под своим одеялом.

– Ты уверена, что не хочешь поговорить о том, что случилось с Лайзой Милнер? – наконец спрашивает он.

Я закрываю глаза, страстно желая, чтобы сон схватил меня за горло и утащил на дно.

– Да там и говорить не о чем, – говорю я, – может, поговорим о твоем занятии?

– Это не «занятие», – ощетинивается Джефф, – это моя работа.

– Прости, – я умолкаю, все еще не глядя на него и пытаясь понять, насколько он на меня зол. – Хочешь, поговорим о твоей работе?

– Нет, – отвечает он, но тут же меняет решение и объявляет: – Ладно, давай, только недолго.

Я поворачиваюсь, подпираю голову левой рукой и говорю:

– Надо полагать, дела у защиты идут не очень.

– Честно говоря, да. И это все, что я могу тебе сообщить в рамках закона.

Джеффу очень мало позволено рассказывать о своих делах. Своими профессиональными тайнами юристы не могут делиться даже с супругами. В том числе, как в моем случае, потенциальными. Это еще одна причина, по которой мы с Джеффом так хорошо подходим друг другу. Он не может говорить о своей работе. Я не хочу говорить о моем прошлом. Поэтому мы перепрыгиваем через обе ловушки, в которые так часто попадаются пары во время задушевных бесед. Однако сегодня, впервые за много месяцев, я чувствую, что мы вот-вот можем угодить в одну из них и нам придется приложить множество усилий, чтобы этого избежать.

– Давай спать, – говорю я, – тебе ведь завтра рано утром в суд?

– Да, – отвечает Джефф, глядя не на меня, а в потолок, – тебе не приходило в голову, что именно поэтому я не могу уснуть?

– Нет, – отвечаю я и опять ложусь на спину, – прости.

– Похоже, ты даже не догадываешься, насколько это важное дело.

– Я смотрела новости, Джефф. И составила довольно полное представление.

Теперь уже очередь Джеффа повернуться, подпереть рукой голову и посмотреть на меня.

– Если все пойдет хорошо, передо мной откроются широкие перспективы. Перед нами обоими. Ты ведь не думаешь, что я до конца жизни намереваюсь оставаться государственным защитником?

– Не знаю. А что, нет?

– Конечно нет. Это дело, если я его выиграю, станет для меня отличным трамплином, который, надеюсь, откроет путь в одну из крупных компаний, где можно будет зарабатывать настоящие деньги и не жить в квартире, оплачиваемой фондом жертв, опекающим мою девушку.

Я слишком уязвлена, чтобы на это отвечать, хотя вижу, что Джефф тут же жалеет о вырвавшихся у него словах. У него на мгновение гаснут глаза и мучительно кривится рот.

– Прости, Куинни, я совсем не хотел тебя обидеть.

– Знаю.

Я соскальзываю с постели, все еще нагая и от этого чувствующая себя уязвимой. Хватаю первую попавшуюся одежку – потертый махровый халат Джеффа – и влезаю в него.

– Все в порядке.

– Нет, не все в порядке, – возражает Джефф, – я козлина.

– Тебе надо поспать, – говорю я, – завтра важный день.

Легким шагом я иду в гостиную, внезапно бесповоротно утратив сон. На журнальном столике, по-прежнему выключенный, лежит телефон. Я включаю его, и в темноте вспыхивает бело-голубой экран. У меня двадцать три пропущенных звонка, восемнадцать эсэмэсок и три дюжины электронных писем. Почти все от журналистов.

Весть о смерти Лайзы просочилась наружу. Журналисты официально объявили охоту.

Я просмотрела электронную почту, куда не заглядывала с прошлого вечера. Под кучей поступивших от СМИ запросов погребены несколько более ранних и куда более приятных посланий от поклонников моего сайта и производителей кухонной техники, жаждущих предоставить мне свою продукцию для тест-драйва.

Один электронный адрес резко выделяется на фоне сплошной массы цифр и имен, будто всплывшая на поверхность воды серебристая рыбка.

Lmilner75

Палец стремительно соскальзывает с экрана. Инстинктивный жест. Я смотрю на адрес так долго, что он впечатывается в мою сетчатку. Когда я зажмуриваюсь, его контуры остаются перед глазами.

Я знаю только одного человека, у которого мог бы быть такой адрес, и он умер больше суток назад. Эта мысль порождает в горле тугой, судорожный ком. Я с трудом его сглатываю и открываю письмо.

«Куинси, нам нужно поговорить. Это очень важно. Пожалуйста, пожалуйста ответь мне».

Внизу имя Лайзы и телефон – тот же самый, что в книге.

Я читаю письмо раз за разом, ком в горле сменяет нечто, что можно описать единственно как дрожь. Я будто проглотила колибри и теперь ее крылышки бьются о стенки моего пищевода.

Смотрю, когда было отправлено письмо. Одиннадцать вечера. С учетом тех нескольких минут, которые понадобились полиции, чтобы отследить звонок на номер 911 и добраться до ее дома, получается, что Лайза послала его мне меньше чем за час до самоубийства.

Вероятно я стала последним человеком, с которым она пыталась связаться.

5

Наступает серое хмурое утро. Проснувшись, я обнаруживаю, что Джефф уже уехал на встречу со своим клиентом, обвиняемым в убийстве копа.

На кухне меня ждет сюрприз: ваза, но не с цветами, а с принадлежностями для выпечки. Деревянные ложки, лопаточки и сверхпрочный венчик с ручкой толщиной с мое запястье. Вазу опоясывает красная ленточка с прикрепленной к ней открыткой.

«Я идиот. Прости. Ты всегда будешь моим любимым лакомством. Люблю тебя. Джефф».

Рядом с вазой со стола на меня глазеют неоконченные капкейки. Оставив их без внимания, я глотаю утреннюю таблетку «Ксанакса» и запиваю ее виноградной газировкой. Потом усаживаюсь на веранде и закидываюсь кофе, пытаясь проснуться.

Во сне меня преследовали кошмары, хотя мне казалось, что этот этап уже позади. В первый год после «Соснового коттеджа» они не давали мне покоя каждую ночь. Типичный материал для сеансов психотерапии: я бегу через лес; из чащи, шатаясь, выходит Жанель; появляется Он. Но потом мне удавалось спать без них целыми неделями, а потом и месяцами.

Этой ночью мне снились журналисты – они царапали когтями по окнам, оставляя на стекле кровавые следы. Тощие и бледные, они со стонами взывали ко мне, будто вампиры, жаждая, чтобы я впустила их в дом. Вместо клыков у них во рту торчали карандаши, остро отточенные, будто покрытые льдом горные вершины. На их кончиках поблескивали куски плоти.

В одном из кошмаров ко мне явилась Лайза, совершенно такая же, как на обложке своей книги. Тщательно отрепетированная линия ее губ ни разу не дрогнула. Даже когда она выхватила у очередной журналистки карандаш и воткнула его себе в вену на запястье.

Разумеется, по пробуждении я первым делом подумала о ее письме. Воспоминание о нем на всю ночь затаилось в голове, будто капкан с заведенной пружиной, ожидая, когда первый проблеск сознания приведет его в движение. Оно оставалось в моем мозгу и когда я пила сначала одну, а потом вторую чашку кофе.

Больше всего мне не дает покоя неотвязная мысль, что я действительно стала последним человеком, с которым Лайза хотела поговорить, если, конечно, не считать ее сброшенного звонка в 911. Но если это так, то почему? Почему из всех она выбрала именно меня, чтобы поговорить о том карнизе, с которого она мысленно готовилась спрыгнуть? Становлюсь ли я отчасти виновной в ее смерти, раз не проверила вчера почту?

Мой первый порыв был броситься звонить Купу и обо всем рассказать. Даже не сомневаюсь, что он бросит все дела и второй день подряд приедет в Манхэттен только чтобы успокоить меня и сказать, что я не несу за нее ответственность. Вот только я не уверена, что хочу так часто с ним встречаться. Дважды в течение суток мы виделись с ним только раз – ночью в окрестностях «Соснового коттеджа» и на следующее утро, и я не горю желанием повторять эту историю.

Вместо этого я отправляю ему эсэмэску, стараясь придать ей непринужденный характер.

«Как будет возможность, позвони. Но это совсем не срочно и не особенно важно».

Однако чутье подсказывает мне: нет, важно. Во всяком случае, потенциально. В противном случае почему я подумала о письме, едва проснувшись? И почему сразу после этого захотела позвонить Джеффу, просто чтобы услышать его голос, хотя прекрасно знала, что он сейчас на заседании суда, а его телефон выключен и погребен в глубинах кейса?

Я стараюсь гнать от себя подобные мысли, хотя это оказывается невозможно. Если верить телефону, у меня опять дюжина пропущенных звонков. Голосовая почта забита сообщениями. Из них я прослушала только одно, от мамы. Она позвонила рано, когда я еще наверняка спала. Очередной способ избежать настоящего разговора.

– Куинси, это мама, – так начинается сообщение, как будто она не верит, что я узнаю ее монотонный, гнусавый голос. – Мне только что звонил какой-то журналист; просил прокомментировать случившееся с Лайзой Милнер, той девушкой, с которой ты дружила. Я посоветовала ему обратиться к тебе. Думаю, ты должна быть в курсе.

Перезванивать ей нет никакого смысла. Это последнее, чего она бы хотела. Так было всегда, с тех пор как я оправилась после «Соснового коттеджа» и вернулась в колледж. Овдовев, она попросила меня остаться с ней и ездить на учебу из дома. Но я не согласилась, и она сказала, что я бросаю ее одну.

Хотя в конечном итоге брошенной оказалась я. К тому времени, когда мне наконец выдали диплом, мама повторно вышла замуж за стоматолога по имени Фред, который явился в дом не один, а с тремя взрослыми детьми от первого брака. С тремя счастливыми, улыбчивыми, скучными детьми. И без всяких там Последних Девушек. Они и стали ее семьей. Я же превратилась в отголосок прошлого, который едва терпели. В пятно на новой и безупречной маминой жизни.

Я еще раз прослушиваю ее сообщение, пытаясь услышать в голосе хотя бы намек на интерес или озабоченность. Но так ничего и не обнаружив, удаляю его и беру в руки утренний номер «Таймс».

К моему удивлению, заметка о смерти Лайзы напечатана внизу первой полосы. Я поглощаю ее одним неприятным глотком.


МАНСИ, штат Индиана – вчера полиция подтвердила, что Лайза Милнер, блестящий детский психолог и единственная оставшаяся в живых жертва массовой резни в студенческом женском клубе, в свое время потрясшей университеты и колледжи по всей стране, была найдена в своем доме мертвой. Ей было сорок два года.


По большей части в публикации перечислялись ужасы, свидетельницей которых Лайза стала в ту далекую ночь. Будто все остальное в ее жизни не имело никакого значения. По прочтении материала я получаю представление о том, как будет выглядеть мой собственный некролог. От этого меня начинает мутить.

Но на одном предложении я все же задерживаюсь. Ближе к концу, его можно считать чуть ли не послесловием.

Полиция продолжает расследование.


А чего там расследовать? Лайза вскрыла себе вены, все довольно очевидно. Потом я вспоминаю слова Купа о токсикологической экспертизе. Нужно понять, не была ли она под чем-то.

Я отбрасываю газету, тянусь к ноутбуку и захожу в Интернет. Не трачу время на новостные сайты, а сразу же принимаюсь за тематические блоги – пугающее их количество посвящено исключительно Последним Девушкам. Люди, которые их ведут, – к слову сказать, все мужчины; женщины в состоянии найти себе занятие получше – до сих пор оставляют на моем сайте сообщения, пытаясь втереться в доверие и уговорить меня дать интервью. Я никогда на них не отвечаю. Самым близким, если можно так выразиться, наше общение стало в тот момент, когда мне пришло то письмо с угрозами. Куп обратился к ним и спросил, не сделал ли это кто-то из них. Все ответили, что нет.

Обычно я обхожу подобные ресурсы стороной, опасаясь увидеть там о себе какой-нибудь ужас. Но сегодняшний день требует исключений, поэтому мои глаза просматривают их один за другим. Почти все они упоминают о смерти Лайзы. Как и в статье «Таймс», никаких свежих сведений в их публикациях не содержится. Большинство из них обращают внимание на жестокую иронию: она выжила и благодаря этому прославилась на весь мир, но сама лишила себя жизни. У одного даже хватает наглости предположить, что ее примеру могут последовать и другие Последние Девушки.

Я с отвращением закрываю браузер и захлопываю крышку ноутбука. Потом встаю и пытаюсь стряхнуть с себя дурман злого адреналина, волной прокатившегося по телу. «Ксанакс», кофеин и бесплодные поиски в Интернете привели меня в дерганое, взвинченное состояние. Когда со мной такое случается, – что бывает часто, – единственный выход – выйти на пробежку и не останавливаться, пока все не пройдет.

В лифте до меня доходит, что внизу могут караулить журналисты. Если они знают номер моего телефона и адрес электронной почты, то без труда выяснят и где я живу. Поэтому я, вместо того, чтобы традиционно прогуляться до Центрального парка и только там побежать, решаю рвануть сразу, как только выйду из дома. Я стартую уже в лифте и выбегаю из него легкой трусцой.

Но оказавшись на улице, понимаю, что в этом нет необходимости. Вместо толпы репортеров я сталкиваюсь лишь с одним. Молодым, энергичным и очень симпатичным очкариком с модной прической. Он похож скорее на Кларка Кента, чем на Джимми Олсена. Когда я выбегаю из дома, он бросается ко мне. В руке у него блокнот с трепещущими на ветру страницами.

– Мисс Карпентер!

Он представляется – его зовут Джона Томпсон. Имя знакомое. Он один из тех, кто звонил мне, писал электронные письма и даже эсэмэски. Атаковал со всех сторон. Потом он называет издание, на которое работает. Из первого ряда ежедневных таблоидов. Судя по возрасту, он либо изумительно делает свою работу, либо совершенно беспринципен. Я подозреваю, что и то и другое вместе.

– Без комментариев, – говорю я, разгоняясь до максимальной скорости.

Он пытается бежать рядом. Подошвы его «оксфордов» стучат по асфальту.

– У меня всего лишь пара вопросов по Лайзе Милнер.

– Без комментариев, – повторяю я, – если вы все еще будете здесь, когда я вернусь, я вызову полицию.

Я продолжаю бежать, и Джона Томпсон понемногу отстает. Я чувствую, как он молча наблюдает за моим отступлением, буравя взглядом мой затылок, и прибавляю шагу. Кварталы, отделяющие меня от Центрального парка, остаются позади. Перед тем как в него войти, я бросаю взгляд через плечо, желая убедиться, что он не исхитрился каким-то образом за мной проследить.

Хотя вряд ли.

И уж точно не в таких ботинках.


В парке я сразу поворачиваю на север и направляюсь к водохранилищу, излюбленному месту моих пробежек. По сравнению с другими его уголками местность там несколько ровнее, да и обзор лучше. Нет петляющих тропинок, где за каждым поворотом тебя поджидает неизвестно кто. Ни густых зарослей, бросающих густую тень. Только длинные гравийные дорожки, где можно стиснуть зубы, выпрямить спину и побежать.

Но в это прохладное утро сосредоточиться на пробежке очень трудно. Мысли блуждают далеко-далеко. Я думаю о хорошеньком Джоне Томпсоне и его досадном упорстве. Думаю о статье, посвященной смерти Лайзы и недвусмысленном нежелании ее автора признать, что та давняя трагедия настолько ее подкосила, что в конце концов она погрузила нож в свои вены. Но главным образом я размышляю о Лайзе и о том, что происходило у нее в голове в тот момент, когда она отправляла мне письмо. Ее охватила тоска? Отчаяние? Ее дрожащие руки уже тогда сжимали нож?

Вдруг все это в одночасье наваливается на меня и поглощает без остатка, а адреналин из вен испаряется с той же скоростью, с какой незадолго до этого их заполонил. Меня без конца обгоняют другие бегуны – об их приближении каждый раз предупреждает хруст гравия под подошвами. Я сдаюсь, перехожу на шаг и неспешно отправляюсь домой, стараясь держаться ближе к краю беговой дорожки.

У подъезда с облегчением вижу, что Джоны Томпсона уже нет. Но вместо него появилась какая-то журналистка. Топчется на противоположной стороне улицы. Приглядевшись, я прихожу к выводу, что это не совсем типичная журналистка. Выглядит она слишком неформально, чтобы быть представительницей крупного СМИ. С виду напоминает немолодых панк-феминисток, которые наводняли улицы Бруклина до того, как их вытеснили хипстеры. Ей явно плевать, что она одета как девушка вдвое ее младше. На ней кожаная куртка поверх обтягивающего черного платья, тяжелые берцовые ботинки и колготки в сеточку. Расчесанные на прямой пробор волосы цвета воронова крыла падают на обведенные черным карандашом глаза. Губы накрашены кроваво-красной помадой. «Блогер», – решаю я. Причем с аудиторией, радикально отличающейся от моей.

В то же время, она кажется мне смутно знакомой. Где-то я ее уже видела. Наверное. Ощущение, что я не могу вспомнить человека, которого по идее должна знать, настолько неприятное, что внутри у меня все переворачивается.

Но вот она меня явно узнает. Ее накрашенные глаза пробивают ко мне путь через темную завесу волос. Я смотрю, как она смотрит на меня. Она даже не моргает. Просто стоит там, ссутулившись, не принимая никаких попыток слиться с окружающей обстановкой. Алые губы сжимают сигарету, над которой поднимается струйка дыма. Когда я собираюсь переступить порог, она меня окликает:

– Куинси!

Звучит не как вопрос, а как утверждение.

– Привет, Куинси Карпентер!

Я останавливаюсь, поворачиваюсь к ней и хмуро отвечаю:

– Без комментариев.

Она сердито смотрит на меня – черты ее лица словно затмевает грозовое облако.

– Нужны мне твои комментарии.

– Что же вам тогда нужно? – спрашиваю я, глядя на нее в упор и стараясь заставить ее отвести взгляд.

– Всего лишь поговорить.

– О Лайзе Милнер?

– Ага, – отвечает она, – и о многом другом.

– Стало быть, вы репортер. Но я комментариев не даю.

– О Господи, – бормочет она и швыряет окурок на тротуар. Потом наклоняется к огромному рюкзаку, лежащему у ее ног. Он до такой степени потрепанный, тяжелый и набитый – правда, непонятно чем, – что когда она его поднимает, он чуть не трещит по швам. Через мгновение она переходит дорогу, приближается ко мне и опускает свою ношу на асфальт, чуть ли не мне на правую ногу.

– Не обязательно быть такой сукой, – говорит женщина.

– Чего-чего?

– Послушай, я всего лишь хочу поговорить.

Вблизи ее хрипловатый голос звучит обольстительно. В дыхании доминируют запахи виски и сигарет.

– После случившегося с Лайзой, думаю, это неплохая идея.

Вдруг до меня доходит, кто передо мной. Она выглядит совсем не так, как я ожидала. Ничего общего со снимком из выпускного альбома, растиражированным тем далеким летом. Ни открытого лба, ни румяных щек, ни двойного подбородка больше нет и в помине. С тех пор она похудела, а ангельское сияние юности померкло. Время превратило ее в натянутую, потрепанную версию ее былого «я».

– Саманта Бойд, – говорю я.

Она кивает:

– Мне больше нравится Сэм.

6

Саманта Бойд.

Вторая Последняя Девушка.

Кажется, ее история была самой страшной.

Это случилось, когда до окончания школы ей оставалось две недели. Она была самой обычной девчонкой, пытавшейся наскрести достаточно денег, чтобы заплатить за учебу в местном колледже. Ей удалось устроиться горничной в мотеле «Найтлайт Инн», который располагался на оживленной автомагистрали на въезде в Тампу. Как новичок, она была вынуждена работать в ночную смену, разнося утомленным дальнобойщикам полотенца и меняя простыни, провонявшие потом и спермой, в номерах, где постояльцы проводили лишь полночи.

Через два часа после того, как она в четвертый раз заступила на смену, в мотель заявился мужчина с холщовым мешком на голове и начался ад.

Он работал разъездным мастером на все руки, и его до крайности возбуждали те главы из Библии, о которых мало кому приятно говорить. Вавилонские блудницы. Наказание грешников. Око за око, зуб за зуб. Звали его Келвин Уитмер. Но после того лета он вошел в историю как Мешочник.

Прозвище ему подходило: он много что хранил в своих мешках. Ими был забит весь багажник его грузовичка. Мешки пустых металлических банок. Мешки с кожей животных. Мешки с песком, солью и галькой. И еще один, который он прихватил с собой в «Найтлайт Инн», – с полотнами пил, зубилами и гвоздями для забивки в каменную кладку. В целом полиция обнаружила двадцать один инструмент, большинство из которых покрывала толстая корка запекшейся крови.

Из них Саманту настигли два. Во-первых, острое сверло, проложившее путь к ее спине. Дважды. А во-вторых, слесарная ножовка, которая вгрызлась ей в верхнюю часть бедра и задела артерию. Со сверлом она столкнулась перед тем, как Мешочник привязал ее колючей проволокой к дереву за мотелем. А слесарная ножовка появилась, когда ей каким-то чудом удалось освободиться.

В ту ночь погибло шесть человек – четверо постояльцев мотеля, ночной портье по имени Трой и Келвин Уитмер. Последний умер от руки Сэм, которая, едва освободившись, схватила то же сверло, которое он до этого вонзал ей в спину, прыгнула на Мешочника и ударила его в грудь. Потом еще, еще и еще. Полицейские ее так и нашли – с колючей проволокой на теле, верхом на заколотом трупе.

Все это я узнала из статьи в журнале «Тайм», который, по мнению родителей, не читала никогда. Но тот номер я заглотила, прячась под одеялом и сжимая во вспотевшей руке фонарик. Потом меня неделю преследовали кошмары.

История Сэм мало-помалу проделывала тот же путь, что и история Лизы, а впоследствии моя. Вечерние новости. Первые полосы газет. Обложки журналов. Ах, с какой же радостью на нее набросились журналисты. Вполне возможно, те самые, что позже оккупировали лужайку перед домом моих родителей. Сэм дала несколько интервью газетам и журналам, плюс эксклюзивное той телевизионной суке, чьи записочки пахли «Шанель № 5». Скорее всего, примерно за ту же сумму, что и я.

У нее было только одно условие: ни фото– ни видеокамеры ее снимать не будут. Все видели только ту единственную фотографию из выпускного альбома – неизменную иллюстрацию ее страшного испытания. Вот почему ее согласие принять вместе со мной и Лайзой участие в шоу Опры – и открыто выступить перед всем миром на камеру – наделало столько шума. И еще больше, когда я отказалась. Из-за меня все лишились возможности увидеть современную Саманту Бойд.

А через год она исчезла.

Это не стало неожиданностью и случилось не сразу. Сэм испарялась постепенно, будто тающий на солнце утренний туман. Журналисты, готовящие публикации о десятилетней годовщине событий в «Найтлайт Инн», вдруг не смогли ее найти. Мать, в конечном итоге, признала, что больше не поддерживает с дочерью контакт. Ее были не в состоянии отыскать даже власти, считающие своим долгом приглядывать за жертвами насильственных преступлений.

Она пропала. Как говорит Куп, исчезла с радаров.

Ни одна живая душа не знает, что именно тогда случилось, что отнюдь не мешает теориям возникать и расти как грибы после дождя. В одной статье я прочитала, что она сменила имя и уехала в Южную Америку. Автор другой предположил, что Саманта ведет уединенный образ жизни где-то на западе страны.

Всякие любительские сайты, разумеется, выдвигали более мрачные гипотезы, множа теории заговора. Им мерещилось самоубийство, похищение или инициированные спецслужбами операции прикрытия.

И вот теперь она стоит прямо передо мной. Причем выглядит настолько неожиданно, что я теряю дар речи.

– Что вы здесь делаете?

Это все, что мне удается из себя выдавить. Сэм закатывает глаза.

– Здороваешься ты отстойно.

– Простите, – отвечаю я, – здравствуйте.

– Так-то лучше.

– Спасибо. Но это все равно никоим образом не объясняет, зачем вы сюда приехали.

– Но это же очевидно – повидаться с тобой.

Ее голос вызывает в уме злачный бар – прокуренный и проспиртованный. В нем таится мрачная нотка чего-то запретного.

– Просто я подумала, что нам наконец надо встретиться.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга. Каждая из нас оценивает ущерб, нанесенный собеседнице теми роковыми событиями. Я понимаю, что Сэм предварительно навела обо мне справки: ее взгляд сначала скользит по моему животу, потом упирается в плечо. Я, тем временем, опускаю глаза на ее ногу, пытаясь припомнить, не хромала ли она, когда переходила дорогу.

В голове всплывает воспоминание о Лайзе. «Мы редкая порода, – как-то сказала мне она, – и поэтому должны держаться вместе».

Теперь, когда ее больше нет, никто больше не в состоянии понять, через что нам пришлось пройти. Только я и Сэм. Нас осталось только двое. И хотя я по-прежнему не понимаю, почему ей понадобилось выходить из тени, просто чтобы меня повидать, я неохотно киваю:

– Ну да, – говорю я глухим от удивления голосом, – может, тогда, поднимемся ко мне?


Мы сидим в гостиной, но не прикасаемся к стоящему перед нами кофе. Вернувшись домой, я сняла спортивный костюм, надев вместо него синие джинсы, красные туфли без каблуков и бирюзовую блузку. Яркое цветное пятно в противовес черному наряду Сэм.

Я присела на краешек кресла, обтянутого лиловым бархатом. Жесткое и неудобное, оно скорее для красоты, чем для пользы. Сэм устроилась на старинном диване и явно чувствует себя так же неловко. Сжала коленки, вытянула руки по швам и пытается вести светскую беседу, хотя это очевидно не ее конек. Слова срываются с ее уст короткими, резкими разрядами. Каждый похож на взметающийся в небо яркий фейерверк.

– Милая квартирка.

– Спасибо.

– И по виду просторная.

– Да, не тесная, но, правда, у нас всего две спальни.

Я тут же жалею об этих словах. «Всего две». Как будто я какая-то обездоленная. Судя по рюкзаку, который притащила с собой Сэм, у нее вряд ли есть хоть какая-то комната.

– Здорово.

Сэм ерзает на диване. Похоже, она с трудом противится желанию сбросить ботинки и растянуться на нем. Ей так же неудобно, как и мне.

– Я не к тому, что квартира маленькая, – я начинаю частить в отчаянной попытке исправить впечатление. – Я понимаю, что мне очень повезло. И свободная комната всегда очень кстати, когда к нам приезжают родственники Джеффа. Джефф – мой парень. Его родители живут в Делавэре, а брат, невестка и два племянника в Мэриленде. Им очень нравится ездить в гости. И это здорово, когда с тобой периодически живут дети.

Я люблю семью Джеффа, такую же идеальную, как и он сам – хоть сейчас помещай в рекламный проспект. Все они знают о «Сосновом коттедже». Джефф рассказал им сразу после того, как наши отношения вышли на серьезный уровень. И эти закоренелые протестанты, представители среднего класса, даже глазом не моргнули. Его мать даже прислала мне корзину фруктов и написанную от руки записку, выразив в ней надежду, что фрукты меня порадуют.

– А что с твоей семьей? – спрашивает Сэм.

– В каком смысле?

– Они вас часто навещают?

Я вспоминаю тот единственный раз, когда мама была у нас в гостях. Она напросилась сама под предлогом, что у них с Фредом что-то не заладилось и ей нужно было недельку передохнуть. Джефф решил, что это хороший знак. Я поначалу тоже. Подумала, что новая жизнь, которую я сотворила себе сама, произведет на маму впечатление. Но вместо этого она всю неделю критиковала абсолютно все – начиная с моей одежды и кончая количеством вина, которое я пью за обедом. К тому времени, когда она собиралась обратно, она практически все время молчала.

– Нет, не часто, – отвечаю я Сэм, – а ваши?

– То же самое.

Я как-то видела миссис Бойд, когда она давала интервью в программе «20/20», вскоре после того как все узнали об исчезновении Сэм. Она была какая-то зачуханная, прыщавая, из-под ее крашеных белесых волос пробивались темные корни. Во время разговора в студии она неприятно поразила почти полным отсутствием каких-либо чувств по отношению к дочери. Выглядела потрепанной и уставшей. И хотя у Сэм такой же потасканный вид, я понимаю, почему она решила сбежать от такой женщины. Миссис Бойд напоминала дом, побитый множеством штормов.

Моя мама – ее полная противоположность. Шейла Карпентер никогда не будет демонстрировать последствия ущерба. Когда после «Соснового коттеджа» я попала в больницу, она каждое утро приходила ко мне с идеальным макияжем и укладкой. Конечно же, ее единственный ребенок чудом ускользнул от маньяка, который перерезал всех ее друзей, но это еще не повод являться на люди расхристанной. Если мама Сэм – старая убитая квартира, то моя – прекрасная усадьба, гниющая изнутри.

– Был слух, что вы куда-то пропали, – говорю я.

– Вроде того, – отвечает Сэм.

– Где же вы были все эти годы?

– По-разному… то тут, то там… ну типа просто держалась ото всех подальше.

Заметив, что мои руки сложены на груди, а ладони спрятаны подмышками, я вытаскиваю их и с видом примерной ученицы кладу на колени. Но уже через несколько секунд они, помимо моей воли, возвращаются в исходное положение. Все мое тело жаждет дозы «Ксанакса».

Сэм ничего не замечает. Ее внимание поглощено совсем другим – она старательно заводит пряди волос за уши, чтобы еще раз оглядеть квартиру беглым критическим взглядом. Я обставила ее в стиле шебби-шик. Ничто ни с чем не сочетается: синие стены, лампы с блошиного рынка, белый пушистый ковер, который я купила скорее для смеху, но потом полюбила. Я отдаю себе отчет: так выглядят квартиры тех, кто пытается скрыть, сколько у них на самом деле денег. Не знаю, произвела ли она впечатление на Сэм или только вызвала раздражение.

– Ты работаешь? – спрашивает она.

– Да, я…

Я запинаюсь, что случается со мной каждый раз, когда мне приходится говорить о своей несолидной, мишурной работе. Особенно с такими собеседниками как Сэм, несущими на себе печать непреходящей нищеты. Ее нужда видна во всем – в спустившихся петлях на колготках, в замотанных скотчем ботинках, в тяжелом взгляде. От нее радиоволнами исходит отчаяние – мощное и бросающее в дрожь.

– Можешь не говорить, – говорит она, – ты ведь меня даже не знаешь.

– Я… блогер?

Звучит как вопрос. Будто я понятия не имею, кем на самом деле являюсь.

– У меня есть сайт. Называется «Сладости Куинси».

Губы Сэм приоткрываются в вежливой улыбке.

– Милое название. Там типа котята и прочая такая хрень?

– Выпечка. Торты, печенье, кексы. Я выкладываю фотки и советы по украшению. Еще рецепты, очень много рецептов. Мои блюда показывают даже на Кулинарном канале.

О Господи. Зачем я хвастаюсь? Даже я хочу сама себе врезать. Но Сэм в ответ лишь отрешенно кивает головой.

– Круто, – говорит она.

– Это довольно увлекательно, – произношу я, сумев наконец понизить тон голоса.

– А почему выпечка? Почему не проблема голода во всем мире, не политика, не…

– Не котята и прочая хрень?

На этот раз она улыбается широко и искренне.

– Ну да, они самые.

– Я всегда обожала делать сладости. Это одна из немногих вещей, которые у меня получаются. Это меня расслабляет. Доставляет настоящее удовольствие. После… – я опять запинаюсь, хотя на этот раз совсем по другой причине. – После того, что со мной случилось…

– Ты хочешь сказать, после убийств в «Сосновом коттедже»?

Поначалу я удивляюсь, что ей знакомо это название. Но потом понимаю, что это вполне естественно. Мне же известно, что такое «Найтлайт Инн».

– Да, – говорю я, – после случившегося я жила с родителями и очень часто пекла что-нибудь для друзей и соседей. В качестве благодарности. Они так меня поддерживали. Каждый вечер новый пирог или кекс… и так несколько недель подряд.

– Ох уж эта еда.

Сэм подносит пальцы ко рту и принимается грызть заусенцы. Рукав ее кожаной куртки соскальзывает вниз, обнажая на запястье темное пятно. Татуировка, спрятанная подальше от посторонних глаз.

– Ты, видимо, жила в хорошем районе.

– О да.

Сэм сжимает зубами заусенец, дергает и выплевывает его.

– А вот я нет.

Мы умолкаем. У меня в голове проносятся вопросы личного плана, на которые Сэм, не исключено, не пожелает отвечать. Сколько времени ты была привязана колючей проволокой к дереву? Каким образом тебе удалось освободиться? Что ты чувствовала, когда вонзала сверло в сердце Келвину Уитмеру?

Но вместо этого я говорю:

– Может, нам надо поговорить о Лайзе?

– Можно подумать, у нас есть выбор.

– Но мы не обязаны этого делать.

– Она покончила с собой, – произносит Сэм, – конечно надо.

– Как по-вашему, почему она так поступила?

– Наверное, больше не могла все это выносить.

Я понимаю что Сэм имеет в виду. «Все это» – это чувство вины, кошмары и мучительная тоска. А еще неотвязное, гнетущее ощущение, что я не должна была выжить. Что я просто жалкое, извивающееся на земле насекомое, которого судьба позабыла раздавить.

– Значит, ты из-за Лайзы перестала прятаться?

Сэм поднимает на меня глаза.

– А ты как думаешь?

– Думаю, да. Тебя оно потрясло так же сильно, как и меня.

Сэм молчит.

– Я права?

– Может быть, – говорит она.

– И ты решила наконец-то со мной повидаться. Потому что тебе было любопытно, какая я.

– Ой, да я и так о тебе все знаю, – отвечает Сэм.

Она откидывается на спинку дивана, наконец позволяя себе устроиться поудобнее. Потом небрежно закидывает ногу на ногу, кладя левую ступню на правую коленку. Руки освобождаются и ложатся по обеим сторонам от нее на спинку дивана, простираясь, будто крылья. Я тоже раскрываюсь – подаюсь вперед на своем кресле и опускаю руки.

– Полагаю, тебя ждет сюрприз.

Сэм выгибает бровь. Ее брови прорисованы черным карандашом, и от этого жеста под полоской сажи проглядывает несколько тонких волосков.

– Мисс Куинси Карпентер ни с того ни с сего бросает вызов.

– Никакой это не вызов. Я просто констатирую факт. У меня много тайн.

– Они есть у всех нас, – отвечает Сэм. – Но ты ведь не просто звезда-хозяюшка, какой прикидываешься в своем блоге?

– Почему ты решила, что я там кем-то прикидываюсь?

– Потому что ты – Последняя Девушка. А с нами все иначе.

– Нет, я не Последняя Девушка, – отвечаю я, – и никогда не была ею по-настоящему. Я – это просто я. Нет, я не буду врать, утверждая, что не вспоминаю о случившемся. Вспоминаю. Но не часто. Для меня это осталось в прошлом.

Не похоже, чтобы Сэм мне поверила. Теперь уже обе ее нарисованные брови вздернуты.

– То есть ты хочешь сказать, что излечилась с помощью целебных кулинарных упражнений?

– Они помогают, – отвечаю я.

– Тогда докажи.

– Доказать?

– Ну да, – говорит Сэм, – испеки что-нибудь.

– Прямо сейчас?

– Именно.

Сэм встает, потягивается и поднимает меня со стула.

– Покажи мне, какая ты на самом деле.

7

Выпечка – это наука, такая же строгая, как химия или физика. В ней есть свои правила, которым надо неукоснительно следовать. Стоит переложить чего-то одного и недоложить другого, как тебя неминуемо ждет крах. Я нахожу в этом утешение. В окружающем мире, где мужчины тихо крадутся с остро заточенными ножами, царит неуправляемый хаос. А в кондитерском деле нет ничего, кроме стройного порядка.

Вот почему существует сайт «Сладости Куинси». Закончив колледж, получив диплом маркетолога и переселившись в Нью-Йорк, я по-прежнему воспринимала себя жертвой. Как и все остальные. Казалось, что выпечка была единственным шансом что-то изменить. Мне хотелось залить свою текучую, аморфную жизнь в человекообразную формочку и выставить максимальную температуру, чтобы в итоге на свет появилось нечто мягкое, упругое и свежее.

Пока что все получалось.

Пройдя на кухню, я расставляю на столешнице два ряда мисок, отличающихся по размеру в зависимости от их содержимого. В самых больших основные компоненты – холмики муки и сахара, громоздящиеся как снежные сугробы. В средних ингредиенты для склейки: вода, яйца, масло. Самые маленькие несут в себе больше всего силы – там лежат вкусовые добавки: тыквенное пюре, цедра апельсина, корица, клюква.

Сэм неуверенно смотрит на продуктовую шеренгу:

– Что будешь печь?

– Мы будем печь тыквенно-апельсиновый кекс.

Я хочу, чтобы Сэм на опыте познала законы кондитерского дела, ощутила чувство безопасности, которое оно приносит. Хочу, чтобы она поняла, как благодаря выпечке мне удалось стать чем-то, кроме той девушки, с воплями убегающей через лес из «Соснового коттеджа».

Если она поверит, значит, это, наверное, и правда так.

Сэм не двигается с места, смотрит сначала на меня, потом по сторонам. На мой взгляд, кухня, выдержанная в спокойных сине-зеленых тонах, выглядит уютно. На подоконнике стоит ваза с ромашками, на стенах висят кричаще-яркие прихватки. Техника самая современная, но с винтажным дизайном. Сэм оглядывает кухню с едва скрываемым ужасом. У нее вид одичавшей девочки, которую вдруг поместили в лоно цивилизации.

– Ты умеешь печь? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Сэм, – разве что в микроволновке.

И смеется – резким, хрипловатым смехом. Он заполняет кухню, и он мне нравится. Когда я на кухне одна, меня окружает гробовое молчание.

– Поверь мне, это просто, – говорю я.

Я ставлю Сэм перед одним рядом мисок, а сама подхожу к другому. Потом постепенно, шаг за шагом, показываю, как соединить масло и сахар; как добавить к ним муку, воду и яйца; как слой за слоем вводить вкусовые добавки. Тесто Сэм месит точно так же, как говорит, – резкими, отрывистыми движениями. Над ее миской взметается столб муки, во все стороны летят хлопья тыквенного пюре.

– Э-э-э… Я все правильно делаю?

– Почти, – отвечаю я, – только надо чуточку нежнее.

– Все мои парни говорили то же самое, – шутит Сэм, но все же прислушивается к моему совету и начинает смешивать компоненты не с такой разрушительной силой.

Результат не заставляет себя долго ждать.

– О, получается!

– Гонку выигрывает медлительный и упорный. Это десятая Заповедь моего блога.

– Тебе нужно написать книгу «Выпечка для идиотов».

– Я и сама об этом подумываю. Только без идиотов.

– А как насчет книги о «Сосновом коттедже»?

Услышав два эти два слова, произнесенные вместе, я коченею. Взятые по отдельности, они не имеют надо мной никакой власти. Сосновый. Коттедж. Совершенно безобидные звуки. Но в сочетании они обретают остроту ножа, которым Он ударил меня в живот и плечо. Стоит сейчас моргнуть, как перед глазами вновь встанет выбегающая из леса Жанель, по виду еще живая, но на деле уже мертвая. Поэтому я держу глаза открытыми и таращусь на тесто, которое загустевает в миске передо мной.

– Эта книга получилась бы до ужаса короткой, – произношу я.

– Ну да.

В голосе Сэм присутствует какая-то фальшь, она будто нарочно делает вид, что до нее только сейчас дошло, что о тех событиях я ничего не помню.

– И правда.

Она тоже таращится, только не на свою миску, а на меня. Я чувствую, как в мою щеку упирается ее взгляд, такой же теплый, как полуденное солнце, пробившееся в кухонное окно. Меня охватывает неприятное чувство, что она каким-то образом меня испытывает. Что я испорчу все дело, если отвечу на ее взгляд. Мне не остается ничего другого, кроме как и дальше смотреть на тугой, тускло поблескивающий комок теста на дне миски.

– Ты читала книгу Лайзы? – спрашиваю я.

– Не-а, – отвечает Сэм, – а ты?

– Нет.

Не знаю, зачем я солгала. И это тоже ложь. На самом деле я знаю: чтобы немного выбить Сэм из колеи. Уверена, она предполагает, что книгу Лайзы я прочла от корки до корки, что вполне соответствует действительности. Нет на этом свете ничего скучнее предсказуемости.

– Вы с ней никогда не встречались? – продолжаю я.

– Лайза не имела такого удовольствия, – отвечает Сэм, – а ты?

– Я говорила с ней по телефону. О том, как справиться с переживаниями. О том, чего от нас ожидают окружающие. Но это совсем не то же самое, что встретиться лично.

– И уж точно совсем не то же, что вместе печь кекс.

Сэм слегка толкает меня бедром и опять смеется. Какую бы проверку она мне ни устроила, мне удалось ее пройти.

– Теперь пора ставить их в духовку, – объявляю я и с помощью деревянной лопаточки выкладываю тесто на противень.

Сэм просто опрокидывает над ним миску, но промахивается, и ее тесто шлепается на стойку.

– Черт! – восклицает она. – А где я могу взять такую же плоскую штуковину, как у тебя?

– Лопаточку? Вон там.

Я показываю на шкафчик за ее спиной. Она с силой дергает ручку не того ящика. Запертого ящика. Моего ящика. Внутри что-то позвякивает.

– Что в нем?

– Не трогай!

Голос звучит немного сердито и гораздо более напугано, чем мне хотелось бы. Дрожащей рукой я проверяю ключ на шее, будто он каким-то волшебным образом мог найти путь к замку ящичка. Но он, конечно же, на месте, мирно покоится у меня на груди.

– Там рецепты, – говорю я, успокаиваясь, – хранилище моих самых страшных тайн.

– Прости, – отвечает Сэм, оставляя ручку ящичка в покое.

– Я никому их не показываю, – добавляю я.

– Конечно-конечно, я поняла.

Сэм поднимает вверх руки. Рукав куртки соскальзывает с запястья, полностью обнажая татуировку. Одно-единственное слово, начертанное черной тушью.

Выжить!

Буквы заглавные. Жирный шрифт. С одной стороны заявление, с другой вызов. «Только попробуй до меня докопаться», – говорит он.


Час спустя все недоделанные вчерашние капкейки блистают во всей красе, а на стойке остывают два кекса с тыквой и апельсином. Сэм оглядывает полученный результат с горделивой усталостью, белая полоска муки на ее щеке напоминает боевую раскраску.

– И что теперь? – спрашивает она.

Я начинаю раскладывать капкейки на массивных керамических блюдах. Их черные глазированные верхушки красиво смотрятся на бледно-зеленом фоне.

– Теперь будем ставить на столе натюрморты с капкейками и кексами и фотографировать их для сайта.

– Я имела в виду нас, – говорит Сэм. – Мы встретились. Поговорили. Что-то испекли. Это было чудесно. И что дальше?

– Смотря зачем ты сюда приехала, – говорю я, – действительно только из-за Лайзы?

– Разве этого недостаточно?

– Можно было просто позвонить. Или письмо написать.

– Я хотела увидеть тебя лично, – произносит Сэм, – узнав о том, что случилось с Лайзой, я захотела посмотреть, как ты.

– Ну и как я?

– Пока не могу сказать. Не поможешь мне?

Сэм стоит у меня за спиной, а я тем временем пытаюсь выстроить композицию с капкейками.

– Куинси?

– Да, мне тоскливо, устраивает тебя такой ответ? – восклицаю я, поворачиваюсь вокруг своей оси и смотрю ей прямо в глаза. – После самоубийства Лайзы мне тоскливо.

– А мне нет, – произносит Сэм, глядя на свои руки и выковыривая тесто из-под ногтей, – меня это бесит! Умереть вот так после всего, что она пережила? Я дико злюсь.

Хотя то же самое я вчера говорила Джеффу, по телу прокатывается волна раздражения. Я поворачиваюсь к своей экспозиции.

– Не злись на Лайзу.

– Я не на нее злюсь, а на себя, – отвечает Сэм, – за то, что никогда не пыталась с ней пообщаться. И с тобой. Может быть, тогда бы я…

– Смогла бы предотвратить беду? – спрашиваю я. – В таком случае, добро пожаловать в клуб.

Стоя по-прежнему к Сэм спиной, я отчетливо чувствую, что она опять сверлит меня взглядом. Но на этот раз холодный луч приглушает жар ее взгляда. Невысказанное любопытство. Больше всего мне хочется рассказать ей о письме, которое Лайза отправила мне незадолго до смерти. Переложив на плечи Сэм часть своей вины, вероятно, безосновательной, я испытала бы облегчение. Но ведь именно вина отчасти и привела ее ко мне. Я не собираюсь ее усугублять, особенно если она приехала совершить ритуал искупления грехов.

– То, что случилось с Лайзой, полный отстой, – говорит Сэм. – Понимая, что я, точнее мы, могли ей помочь, я чувствую себя последним дерьмом. Не хочу, чтобы с тобой случилось то же самое.

– Я не такая, – говорю я.

– Да откуда тебе знать? Если тебе когда-нибудь понадобится помощь или вообще что-нибудь, скажи мне. И я тебе скажу, если что. Нам надо приглядывать друг за другом. Ты можешь рассказать мне, что там произошло. Ну, если захочешь.

– Не беспокойся, – говорю я, – у меня все в порядке.

– Вот и хорошо, – в ее словах звенит пустота, будто она мне не верит. – Рада слышать.

– Нет, правда. Дела с сайтом движутся успешно, Джефф офигенный.

– А я могу его увидеть, этого твоего Джеффа?

Это вопрос-матрешка, в нем таится еще несколько. Если я раскрою оболочку «Могу я увидеть Джеффа?», внутри окажется «Я тебе нравлюсь?», из которого выскочит «Мы подружимся?». В самой сердцевине скрывается главный вопрос: «Мы с тобой похожи?»

– Ну конечно, – говорю, отвечая сразу на все, – оставайся на ужин.

Наконец натюрморт готов: капкейки расположены под таким углом, что глазированные пауки полностью влезают в кадр. В качестве фона я использовала кусок ткани с незамысловатым узором в духе пятидесятых и винтажные фарфоровые тыковки с блошиного рынка.

– Миленько, – говорит Сэм, и по тому, как она морщит нос, я понимаю, что это не комплимент.

– В кондитерском деле все миленькое приносит деньги.

Мы стоим рядом и разглядываем экспозицию. Несмотря на все старания, в ней все равно что-то не то. Чего-то не хватает. Какой-то неуловимой искорки, которую я забыла добавить.

– На мой взгляд, слишком идеально и гладко.

– Нет, – отвечаю я, хотя она, конечно же, права.

Натюрморт вышел плоский и безжизненный. Все настолько безупречно, что капкейки кажутся муляжом. Они выглядят именно так: пластмассовая глазурь на выпечке из пенопласта.

– А что бы ты изменила?

Сэм задумчиво приближается к столу, касаясь указательным пальцем подбородка. И принимается за дело с неистовством Годзиллы, разрушающей Токио. Несколько тарелок пустеют и поспешно откладываются в сторону. Одна фарфоровая тыковка оказывается на боку, салфетка скомкана и небрежно брошена в самый центр композиции. Обертки трех капкейков сорваны и разбросаны по столу.

Глянцевая картинка превратилась в хаос. Как будто перед нами стол после развеселой вечеринки – шумной, суматошной, настоящей.

Это великолепно.

Я хватаю камеру и начинаю снимать, фокусируясь на изувеченных капкейках. За ними высится неровная горка тарелок, на их зеленом фоне пятнами выделяется черная глазурь.

Сэм хватает капкейк и отрывает зубами гигантский кусок. На пол сыплются крошки и капает вишневая начинка.

– Сфоткай меня.

Я застываю в нерешительности – по неизвестным ей причинам.

– В моем блоге нет фотографий людей. Только еда.

Я никогда не снимаю людей, для сайта или нет. Селфи в духе Лайзы тоже не делаю.

После той ночи в «Сосновом коттедже».

– Всего один раз, – настаивает Сэм, складывая губы уточкой, – ради меня.

Я неуверенно смотрю в видоискатель камеры и делаю глубокий вдох. Ощущение такое, будто смотришь в хрустальный шар, но видишь не будущее, а прошлое. Перед глазами на пороге «Соснового коттеджа» стоит Жанель, принимая вычурные позы со своими необъятными чемоданами. Раньше их сходство не бросалось мне в глаза, но теперь оно совершенно очевидно. У них разная внешность, но одинаковый душевный склад. Буйный, бесцеремонный, пугающе живой.

– Что-то не так? – спрашивает Сэм.

– Нет-нет, – я щелкаю затвором, делая один-единственный снимок, – все в порядке.

Она бросается ко мне и канючит до тех пор, пока я не показываю ей фотографию.

– Класс! – восклицает она. – Тебе обязательно нужно вывесить ее в блоге.

К ее радости я обещаю так и поступить, хотя на самом деле планирую удалить снимок при первой же возможности.

Теперь пора красиво расположить и сфотографировать тыквенные кексы. Я разрешаю Сэм распились один из них, и разномастные ломтики падают на тарелку, как вырванные из книги страницы. На смену фарфоровым тыквам приходят винтажные чашечки, найденные неделю назад в Вест-Виллидж. Я наливаю в них кофе, в каждую по-разному: где-то на донышко, а где-то и до краев. Немного темной жидкости проливается на стол, но я ее не вытираю – пусть у основания чашки остается лужица. Сэм, добавляет последний штрих, с хлюпаньем отпивая из одной из чашек. На каемке остается след от помады. Рубиновый поцелуй, соблазнительный и загадочный. Потом она ставит чашку на стол. Я щелкаю затвором, фотографирую больше, чем надо, затянутая в хаос.

8

Время ужина приближается в паническом водовороте суеты и последних приготовлений. Я на скорую руку делаю лингвини с соусом путанеска, который меня научила готовить мать Джеффа. На неструганом обеденном столе, который мы купили прошлым летом в Ред-Хуке, уже аккуратно расставлены блюда со свежеиспеченными хлебными палочками, салат и бутылка вина. Переступив порог, Джефф слышит голос Розмари Клуни, льющийся из музыкального центра в гостиной, и видит меня, сияющую и раскрасневшуюся, в нарядном платье в стиле пятидесятых. Один только Бог знает, что происходит в этот момент в его голове. Он явно в замешательстве. Может, он даже обеспокоен, что я немного перебрала (а я и правда перебрала). Однако я надеюсь, что в этой мешанине чувств есть и гордость. За то, чего мне удалось достичь. За то, что после стольких шумных непринужденных обедов и ужинов с его близкими, ко мне наконец тоже кто-то пришел в гости.

И тут из гостиной выходит Сэм с отмытым от муки лицом и свежим слоем помады на губах. Я точно знаю, что думает Джефф. Вижу его тревогу и подозрение, слегка тронутые изумлением.

– Джефф, познакомься, это Сэм, – провозглашаю я.

– Саманта Бойд? – говорит Джефф не столько ей, сколько мне.

Она улыбается и протягивает ему руку:

– Мне больше нравится Сэм.

– Ну конечно. Привет, Сэм.

Джефф настолько огорошен происходящим, что даже забывает пожать протянутую ему руку. А когда вспоминает, то делает это как-то вяло.

– Куинси, можно тебя на минутку?

Мы идем на кухню, где я вкратце пересказываю ему события сегодняшнего дня, и под конец говорю:

– Надеюсь, ты не возражаешь, что я попросила ее остаться на ужин.

– Это довольно неожиданно, – замечает он.

– Согласна, все произошло внезапно.

– Надо было мне позвонить.

– Тогда ты попытался бы меня отговорить, – возражаю я.

Джефф пропускает мои слова мимо ушей, зная, что это правда.

– Просто мне кажется странным, что она вот так к нам сюда заявилась. Это ненормально, Куинни.

– Что-то вы слишком подозрительны, мистер Адвокат.

– Просто… я чувствовал бы себя лучше, если бы знал, зачем она приехала.

– Я до сих пор не смогла понять, – говорю я.

– Тогда зачем пригласила ее на ужин?

Я хочу рассказать о сегодняшнем дне, о том моменте, когда Сэм настолько напомнила мне Жанель, что у меня перехватило дыхание. Но он не поймет. Никто не понял бы.

– Мне ее немного жаль, – отвечаю я, – после всего, что она пережила, ей, вероятно, просто нужен друг.

– Ну хорошо, – говорит он, – если тебе все окей, то и мне тоже.

И все же промелькнувшая на его лице тень недовольства свидетельствует о том, что ему не совсем окей. Но несмотря на это, мы возвращаемся в гостиную, где Сэм вежливо делает вид, что разговор между мной и Джеффом ее совсем не касался.

– Все в порядке? – спрашивает она.

Я улыбаюсь так широко, что у меня начинают болеть щеки.

– Просто замечательно. Давайте за стол!

За ужином я усиленно изображаю из себя хозяйку, подаю блюда и наливаю вино, изо всех сил стараясь игнорировать тот факт, что Джефф говорит с Сэм, как со своей клиенткой, – дружелюбно, но в то же время зондируя почву. Он словно зубной хирург – в разговоре извлекает то, что подлежит удалению.

– Куинни говорила, что ты на несколько лет исчезла, – говорит он.

– Я это называю «залегла на дно».

– Ну и как это было?

– Очень спокойно. Никто не знал, кто я. Никто понятия не имел о случившихся со мной ужасах.

– Похоже на жизнь беглого преступника, – замечает Джефф.

– Наверное, – отвечает Сэм, – только, напоминаю, я не сделала ничего плохого.

– Тогда зачем было прятаться?

– А почему бы и нет?

Джефф не может найти подходящий ответ, и в комнате воцаряется тишина, лишь изредка нарушаемая позвякиванием приборов о тарелки. Меня это нервирует, и я даже не замечаю, как осушаю до дна свой бокал. Наполняю его опять и предлагаю налить другим.

– Еще вина, Сэм?

Видимо, почувствовав мое беспокойство, она ободряюще улыбается.

– С удовольствием, – говорит она и залпом допивает остатки вина в бокале, чтобы я могла наполнить его вновь.

Я поворачиваюсь к Джеффу.

– Тебе налить?

– У меня есть, спасибо, – отвечает он.

Потом обращается к Сэм и говорит:

– И где же ты сейчас живешь?

– По-разному… то тут, то там.

То же самое она сказала и мне. Но Джеффа ее ответ не удовлетворяет. Он опускает вилку и смотрит на нее с таким видом, будто собирается учинить перекрестный допрос:

– А конкретнее?

– Не в таком месте, о котором ты мог слышать, – говорит Сэм.

– Я слышал о существовании пятидесяти штатов, – Джефф лучезарно улыбается, – даже помню почти все столицы.

– Мне кажется, Сэм желает сохранить это в тайне, – говорю я, – на тот случай, если ей захочется туда вернуться, чтобы и дальше жить инкогнито.

Сэм благодарно кивает головой. Как она и предлагала, я за ней присматриваю. Даже несмотря на то, что я так же заинтригована, как и Джефф.

– Уверена, когда-нибудь она нам все расскажет, – добавляю я. – Правда, Сэм?

– Может быть.

Непреклонность в ее голосе ясно дает понять, что никаких «может быть» не будет. Стараясь немного сгладить резкость своих слов, она добавляет:

– Зависит от того, насколько вкусный у вас десерт.

– Впрочем, какая разница, – говорит Джефф. – Важно другое: вам наконец удалось встретиться и поговорить. Я знаю, как много это значит для Куинни. Случившееся с Лайзой ее потрясло.

– Меня тоже, – говорит Сэм, – услышав об этом, решила приехать к вам и наконец с ней пообщаться.

Джефф склоняет голову набок. Взъерошенные волосы и большие карие глаза придают ему сходство со спаниелем, нацелившимся на кость. Голодным и чутким.

– Так значит, ты знала, что Куинни живет в Нью-Йорке?

– Все эти годы я внимательно следила как за ней, так и за Лайзой.

– Интересно. И по какой же причине?

– Из любопытства, надо полагать. Мне было легче, когда я знала, что у них все в порядке. Или, по крайней мере, думала.

Джефф кивает, опускает голову, неподвижно смотрит в свою тарелку и ворошит в ней лингвини.

– Ты впервые на Манхэттене?

– Нет, бывала и раньше.

– Когда в последний раз?

– Много-много лет назад, – отвечает Сэм, – еще ребенком.

– Значит, до всего этого в мотеле?

– Да. – Сэм смотрит на него через стол, сощурившись, острым, как бритва, взглядом. – До всего этого.

Джефф делает вид, что не заметил в ее последнем слове саркастическую нотку.

– Значит, это было довольно давно.

– Было.

– И беспокойство о Куинси – единственная причина твоего визита?

Я прикасаюсь к ладони Джеффа. Молчаливый сигнал, что он преступил все границы и зашел слишком далеко. Таким же образом он поступает со мной, когда я в гостях у моей мамы начинаю чрезмерно критиковать ее взгляды на… все что угодно.

– Что, могут быть какие-то другие причины? – спрашивает Сэм.

– Могут, причем множество, – отвечает Джефф, и я сильнее сжимаю его руку, – может быть, ты хочешь попиариться на смерти Лайзы. Может, тебе нужны деньги.

– Я здесь не за этим.

– Надеюсь. Надеюсь, ты просто приехала проведать Куинни.

– Я думаю, Лайза всегда этого хотела, – говорит Сэм, – чтобы мы втроем встретились и стали помогать друг другу.

Атмосфера в доме безвозвратно портится. Над столом нависает влажная, мрачная пелена подозрения. Я импульсивно поднимаю бокал. Он опять почти пуст, и лишь на донышке вращается темно-алый диск.

– Предлагаю тост, – говорю я. – Давайте выпьем за Лайзу. Хотя нам втроем так и не пришлось встретиться, ее душа, думаю, сейчас с нами. К тому же, она, как мне кажется, была бы рада, что хотя бы мы с Сэм наконец увиделись.

– Да-да, за Лайзу, – подхватывает та.

Я подливаю вина себе и Сэм, хотя у нее еще было достаточно. Когда наши бокалы соединяются над столом, они издают чересчур громкий, чересчур резкий звон, и стекло едва не разбивается вдребезги. «Пино нуар» перехлестывает через край моего бокала, брызжет на салат и хлебные палочки. Вино тут же впитывается, оставляя на поверхности красные пятна.

Я нервно хихикаю. Из Сэм вырывается ее обычный резкий смешок, похожий на выстрел дробовика. Джефф, которому совсем не весело, смотрит на меня тем же взглядом, каким иногда пронзает меня во время его несносных корпоративов. «Ты пьяна?» – говорит этот взгляд. Нет. По крайней мере пока. Но я понимаю, почему у него возникло такое подозрение.

– И чем ты, Сэм, зарабатываешь на жизнь? – спрашивает он.

– Как когда, – пожимает плечами она, – сегодня одним, завтра другим.

– Понятно, – говорит Джефф.

– В данный момент я не работаю. Со старого места уже ушла, на новое еще не устроилась.

– Понятно, – повторяет Джефф.

Я делаю еще глоток вина.

– А ты, значит, адвокат?

В устах Сэм эта фраза звучит как обвинение.

– Ну да, – отвечает Джефф, – государственный защитник.

– Интересно. Наверняка приходится встречаться с самыми разными людьми.

– Совершенно верно.

Сэм откидывается на стуле, одну руку кладет на живот, другой берет бокал и подносит его к губам. Ее губы над ободком расплываются в улыбке.

– И все твои клиенты преступники? – спрашивает она.

Джефф зеркально копирует позу Сэм. Так же откидывается на стуле и так же сжимает бокал. Я наблюдаю их дуэль, на дне желудка тяжело ворочается съеденное только наполовину блюдо.

– Мои клиенты невиновны до тех пор, пока суд не докажет их вину, – говорит Джефф.

– Но большинство из них виновны, так?

– Думаю, можно и так сказать.

– И каково это? Знать, что чувак, который сидит рядом с тобой в одолженном у кого-то костюме, сделал все то, в чем его обвиняют?

– Ты спрашиваешь, не мучает ли меня совесть?

– Допустим.

– Нет, – отвечает Джефф, – наоборот, обеспечивая этому чуваку в одолженном костюме презумпцию невиновности, я чувствую, что совершаю благородный поступок.

– А если он сделал что-нибудь по-настоящему плохое? – спрашивает Сэм.

– Насколько плохое? – спрашивает Джефф. – Убийство?

– Хуже.

Я понимаю, куда клонит Сэм, и мой желудок сводит судорогой. Я кладу на него руку и легонько поглаживаю.

– Трудно придумать что-нибудь хуже убийства, – говорит Джефф, тоже понимая куда она гнет.

Но ему на это наплевать. Он с удовольствием последует за ней к той грани, за которой застольная беседа превращается в спор. Такое на моих глазах случалось и раньше.

– Тебе доводилось представлять интересы убийц?

– Доводилось, – отвечает Джефф, – как раз сейчас представляю.

– И тебе это нравится?

– Нравится мне или нет – не имеет никакого значения. Просто это нужно сделать.

– А если этот чувак убил несколько человек?

– Его все равно надо защищать, – говорит Джефф.

– А если это тот самый, который устроил бойню в «Найтлайт Инн»? Или который вырезал ребят в «Сосновом коттедже»?

Ярость Сэм становится почти осязаемой – через стол меня окатывают волны пульсирующего жара. Ее голос набирает скорость, каждое новое слово звучит жестче и грубее.

– Неужели ты, зная об этом, будешь и дальше восседать рядом с этим вонючим ублюдком и пытаться уберечь его от тюрьмы?

Джефф не шевелится, во всем его теле едва заметные движения совершает лишь челюсть. Он не сводит с Сэм глаз. И даже не моргает.

– Полагаю, это очень удобно, когда можно найти причину всех своих жизненных неудач, – произносит он.

– Джефф, – в горле у меня пересохло, голос звучит так тихо, что на него можно не обращать внимания, – прекрати.

– Куинни тоже могла так поступить. И Бог свидетель, что у нее на это было полное право. Но она не стала так делать. Потому что сумела оставить прошлое позади. Она сильна сама по себе. Она не какая-то там…

– Джефф, прошу тебя.

– …беспомощная жертва, отказавшаяся от семьи и друзей, вместо того чтобы попытаться преодолеть нечто, случившееся больше десяти лет назад.

– Хватит!

Я вскакиваю со стула, опрокидываю бокал с вином, и его содержимое выплескивается на стол. Я вытираю его салфеткой. Белая ткань тут же багровеет.

– Джефф. В комнату. Сейчас же.


Мы стоим у запертой двери и смотрим друг на друга, наши тела становятся олицетворением противоположностей. Джефф расслаблен и спокоен, его руки свободно висят вдоль тела. Я прижимаю ладони к груди, отчаянно поднимающейся и опускающейся.

– Ты разговаривал чересчур резко.

– После того, что она мне сказала? Думаю, не чересчур.

– Но начал, признайся, ты.

– Тем, что проявил любопытство?

– Тем, что выказал подозрения, – отвечаю я, – ты устроил ей форменный допрос с пристрастием. Это не суд, Джефф. И она не твоя клиентка!

Мой слишком громкий голос эхом отдается от стен. Мы с Джеффом смотрим на дверь и умолкаем, пытаясь понять, слышала ли нас Сэм. Лично я уверена, что да. Даже если ей каким-то образом удалось пропустить мимо ушей мой нарастающий пронзительный крик, очевидно, что разговор опять идет о ней.

– Я задавал абсолютно законные вопросы, – говорит Джефф, в виде компенсации понижая голос. – Тебе не показалось, что она уклонялась от ответа?

– Сэм не хочет говорить обо всем этом. Не могу ее в этом винить.

– Но это еще не дает ей права так разговаривать со мной. Будто это я тогда на нее напал.

– Она очень ранима.

– Чушь собачья! Она пыталась меня поддеть.

– Это была самозащита, – говорю я. – Она не враг, Джефф. А друг. По меньшей мере, у нее есть все шансы им стать.

– Ты собралась с ней дружить? До вчерашнего дня ты была счастлива и даже слышать ничего не хотела ни о каких Последних Девушках. Так что же изменилось?

– А самоубийства Лайзы тебе мало?

Джефф вздохнул.

– Я понимаю, до какой степени это тебя расстроило. Я знаю, тебе грустно и неуютно. Но откуда взялся этот неожиданный интерес к дружбе с Сэм? Ведь ты, Куинни, даже ее не знаешь.

– Знаю. Она прошла через то же, что и я, Джефф. Я прекрасно понимаю, что она собой представляет.

– Я просто боюсь, что если вы будете много общаться, вы начнете зависать в воспоминаниях о прошлом. А ты ведь ушла далеко вперед.

Джефф хочет как лучше. Я знаю. И со мной часто непросто. Это я тоже знаю. Но все равно от его слов я злюсь еще сильнее.

– Моих друзей, Джефф, зверски убили. От такого никуда не уйдешь.

– Ты знаешь, что я совсем не это имел в виду.

Я в гневе вызывающе вскидываю подбородок.

– А что же тогда ты имел в виду?

– Что ты переросла роль жертвы, – говорит Джефф, – что твоя жизнь – наша жизнь – больше не определяется теми событиями. Я не хочу, чтобы что-то изменилось.

– От того, что я по-человечески отнеслась к Сэм, ничего не изменится. И не то чтобы у меня под дверью толпилась армия друзей.

Обычно я стараюсь не афишировать этот факт. Я скрываю от Джеффа, насколько мне одиноко. Лучезарно улыбаюсь, когда он приходит домой с работы и спрашивает, как прошел день. «Отлично», – всегда отвечаю я, хотя часто мой день – просто бессмысленная муть одиночества. Долгие часы, проведенные за готовкой, иногда разговоры с плитой, только чтобы услышать звук собственного голоса.

Вместо друзей у меня есть знакомые. Бывшие одноклассники и коллеги. Те, у кого есть мужья, дети и работа в офисе, что совсем не располагает к регулярному общению. Те, кого я умышленно держала на расстоянии до тех пор, пока все контакты с ними не свелись к редким письмам и эсэмэскам.

– Мне это правда нужно, Джефф, – говорю я.

Джефф крепко хватает меня за плечи. Смотрит мне прямо в глаза и замечает там что-то лишнее, что-то невысказанное.

– Что ты скрываешь от меня?

– Я получила мейл, – говорю я.

– От Сэм?

– От Лайзы. Она отправила его за час до того, как…

«Укокошила себя, – хочется мне сказать, – довела до конца то, что не удалось сделать Стивену Лейбману».

– …покинула этот мир.

– И что в письме?

Я слово в слово цитирую текст, намертво въевшийся в память.

– Зачем она это сделала? – спрашивает Джефф, будто я могу знать ответ.

– Не знаю. И никогда не узнаю. Но по какой-то причине перед смертью она вспомнила именно обо мне. Теперь мне не дает покоя одна-единственная мысль: если бы я вовремя увидела ее письмо, то, возможно, смогла бы ее спасти.

На глаза наворачиваются горячие слезы. Я стараюсь смахнуть их, но безуспешно. Джефф притягивает меня к себе, я кладу голову ему на грудь, его руки крепко сжимают меня.

– О Господи, Куинни. Прости меня, я ничего не знал.

– Ты и не мог знать.

– Но тебе нельзя думать, что ты виновна в смерти Лайзы.

– Я и не думаю, – говорю я, – но считаю, что упустила свой шанс ей помочь. И не хочу, чтобы то же самое случилось с Сэм. Я понимаю, она грубовата. Но, кажется, я ей нужна.

Джефф тяжело вздыхает с видом побежденного.

– Я буду вести себя хорошо, – говорит Джефф, – обещаю тебе.

Мы целуемся и миримся, я ощущаю на губах соленый вкус слез. Вытираю их, а в это время Джефф выпускает меня из объятий и встряхивает руками, чтобы избавиться от накопившегося в них напряжения. Я разглаживаю блузку и тру пальцем пятно от слез. Мы беремся за руки, выходим из спальни и идем по коридору. Единым фронтом.

За столом в столовой никого нет. Стул Сэм отодвинут. На кухне ее тоже не видно. Как и в гостиной. В прихожей, там, где еще недавно лежал ее рюкзак, теперь лишь полоска голого пола.

Саманта Бойд опять исчезла.

9

В три часа ночи звонит телефон, вырывая из кошмара, в котором я опять бегу по лесу. Убегаю от Него. Спотыкаюсь и кричу, ветви деревьев тянутся ко мне и обвивают запястья. Даже проснувшись, я продолжаю бежать, по инерции суча ногами под одеялом. Телефон продолжает звонить – тревожный сигнал прорезает тишину комнаты. Джефф даже не шелохнется, потому что всегда спит как убитый и тренирован, будто собака Павлова, просыпаться только от звука будильника. Чтобы не нарушить его сон, я хватаю телефон и прикрываю рукой мерцающий экран. Потом слегка раздвигаю пальцы и смотрю, кто звонит.

Неизвестный номер.

– Алло? – шепчу я, соскальзываю с кровати и бросаюсь к двери.

– Куинси?

Это Сэм, ее голос едва пробивается сквозь окружающую ее шумовую завесу, сотканную из разговоров, криков и торопливого перестука пальцев по клавиатурам.

– Сэм?

Я уже вышла в коридор, глаза смутно различают в темноте очертания предметов, мысли плавают в супе из густой, тягучей сумятицы.

– Куда ты пропала? И почему звонишь так поздно?

– Прости. Правда прости. У меня неприятности.

Мне кажется, она сейчас скажет что-нибудь о Нем. Главным образом из-за кошмара, который липким слоем покрывает мою кожу, будто пот. Я готовлюсь услышать, что Он вновь заявил о себе, ведь я всегда знала, так и будет. Не важно, что он умер. Что я с радостью смотрела, как он умирает.

Но Сэм вместо этого говорит:

– Мне нужна твоя помощь.

– Что с тобой? Что случилось?

– Меня вроде как арестовали.

– Что?

Слово эхом катится по коридору и будит Джеффа. Из спальни доносится скрип матраца – он подскакивает и зовет меня по имени.

– Пожалуйста, забери меня, – говорит Сэм, – полицейский участок в Центральном парке. Возьми с собой Джеффа.

Она дает отбой, лишая меня возможности спросить, откуда у нее мой номер.

Мы с Джеффом садимся в такси и едем в участок, расположенный к югу от водохранилища. Я пробегала мимо него множество раз и неизменно испытывала замешательство от этой мешанины старого и нового. Он состоит из приземистых кирпичных строений, ровесников самого парка, между которыми высится современный, освещенный изнутри стеклянный павильон. Каждый раз, когда я его вижу, я представляю себе стеклянный шар со снегом и блестками внутри. Идиллическую деревню, заключенную в хрусталь.

Оказавшись внутри, я спрашиваю, где найти Саманту Бойд. Дежурный по отделению – розовощекий ирландец с перекатывающимися под мундиром жировыми складками – смотрит в компьютер и говорит:

– К нам такие не поступали, мисс.

– Но она сказала, что она тут.

– Когда это было?

– Двадцать минут назад, – отвечаю я, поправляя выбившуюся из-за пояса блузку.

Одеваться нам с Джеффом пришлось поспешно, поэтому я набросила на себя то же, в чем была вечером. Джефф натянул джинсы и футболку с длинным рукавом. Его волосы, будто солома, торчат в разные стороны.

Мистер Жировые Складки хмурится, глядя в компьютер.

– Ничего не нахожу.

– Может, ее уже отпустили? – спрашивает Джефф, слишком явно выказывая свои истинные желания. – Такое может быть?

– Она все равно осталась бы в базе данных. Может, она неправильно назвала участок? Или вы что-то не расслышали?

– Нет, она точно сказала, что здесь, я в этом совершенно уверена, – говорю я.

Я внимательно оглядываю пространство полицейского участка. Ярко освещенный и с высокими потолками, он больше похож на современный железнодорожный вокзал. Шикарная лестница, модные лампы и стаккато шагов по отполированным полам.

– Какую-нибудь женщину к вам недавно доставляли? – спрашивает Джефф.

– Только одну, – отвечает дежурный, опять вглядываясь в монитор, – тридцать пять минут назад.

– Как ее зовут?

– Боюсь, это конфиденциальная информация.

Я с надеждой смотрю на Джеффа.

– Это, наверное, она.

Потом бросаю умоляющий взгляд на сержанта.

– Мы можем ее увидеть?

– Это не дозволено.

Джефф достает бумажник и демонстрирует свое адвокатское удостоверение. В присущей ему безукоризненно вежливой манере он объясняет, что выступает в роли государственного защитника, что мы не собираемся никому создавать проблем, что наша подруга сказала, что ее забрали в этот участок.

– Ну пожалуйста, – говорю я сержанту, – мы очень за нее волнуемся.

Он уступает и передает нас другому полицейскому – крупнее, сильнее и без намека на жировые складки. Тот ведет нас в сердцевину участка. В помещении царит дерганая, пропитанная кофеином атмосфера. Казенное освещение прогоняет черноту глубокой ночи. Сэм действительно здесь – сидит, прикованная наручниками к столу.

– Это она, – говорю я нашему сопровождающему.

И бросаюсь вперед, но он хватает меня за руку, удерживая на месте. Я зову ее:

– Сэм!

Полицейский за столом задает ей какой-то вопрос. Я вижу это по движению его губ. «Вы знаете эту женщину?» Когда Сэм кивает в ответ, полицейский медленно меня к ней подводит, по-прежнему сдавливая руку, будто тисками. Он отпускает меня, только когда от его коллеги за столом меня отделяет какой-то шаг.

– Сэм? – говорю я. – Что случилось?

Полицейский за столом бросает на нее взгляд и морщит лоб.

– Вы уверены, что знаете эту женщину?

– Да, – отвечаю я за нее, – ее зовут Саманта Бойд, и что бы ни послужило причиной задержания, это наверняка всего лишь досадное недоразумение.

– Наряду, который ее задерживал, она представилась иначе.

– Что вы имеете в виду?

Полицейский, покашливая, листает бумаги.

– Тут сказано, что ее зовут Тина Стоун.

Я смотрю на Сэм. В этот поздний час ее щеки опухли и покрылись нездоровым румянцем. Тушь потекла и под мешками глаз образовались черные полосы.

– Это правда?

– Ага, – отвечает она, пожимая плечами, – некоторое время назад я поменяла имя.

– Значит, на самом деле тебя зовут Тина Стоун?

– Теперь да. По закону. Ну ты знаешь, просто потому что так.

Я действительно знаю. Я подумывала сделать то же самое через год после «Соснового коттеджа». По тем же причинам, которые Сэм совсем не обязательно объяснять. Потому что мне надоело, что, когда я называла свое имя незнакомым людям, они смутно его припоминали. Потому что я ненавидела этот момент, когда их лица замирали, пусть даже на короткий миг, когда в голове у них звучал щелчок. Потому что меня тошнило от того, что наши с Ним имена были намертво связаны.

Но Куп, в конечном счете, меня все же отговорил. Сказал, что я должна держаться за свое имя как за предмет особой, упрямой гордости. Смена имени не смогла бы отделить слова «Куинси Карпентер» от ужасов «Соснового коттеджа». Но все могло бы измениться, если бы я, сохранив его, стала кем-то стоящим. Кем-то еще, кроме счастливицы, пережившей многих.

– Теперь, когда мы знаем ее имя, ситуация прояснилась, – говорит Джефф, – кто-нибудь может сказать мне, в чем ее обвиняют?

– Вы что, ее адвокат? – спрашивает коп.

– Похоже что да, – со вздохом отвечает Джефф.

– Мисс Стоун, – говорит коп, – обвиняется в нападении на сотрудника полиции третьей степени тяжести, а также в оказании сопротивления при задержании.


Подробности проясняются маленькими фрагментами, говорит то Сэм, то полицейский. Джефф, спокойный и собранный, задает вопросы. Я стараюсь следить за их беседой и без конца кручу головой, попеременно глядя на каждого из троих. В голове гудит от недосыпа. Из услышанного выходит, что, выйдя из моей квартиры, Сэм, теперь известная как Тина Стоун, направилась в один из баров Верхнего Вест-Сайда. Заказала пару напитков, а потом вышла на улицу покурить. Там ругалась какая-то парочка, муж с женой. По словам Сэм, обстановка была весьма накаленной. Дошло до рукоприкладства. Когда мужчина толкнул женщину, она за нее вступилась.

– Я просто хотела их разнять, – объясняет она нам.

– Вы на него набросились, – возражает полицейский.

Они сходятся в одном – что Сэм, в конце концов, его ударила. А пока она спрашивала у женщины, все ли с ней в порядке, часто ли они ссорятся и бил ли он ее раньше, мужчина вызвал полицию. Когда прибыл наряд, Сэм ринулась к западной оконечности парка и исчезла за деревьями.

Они побежали за ней, догнали и выхватили наручники. Вот тогда Сэм и оказала им сопротивление.

– Они собирались арестовать меня ни за что, – говорит она.

– Вы ударили человека, – говорит полицейский.

Сэм возмущенно фыркает.

– Я просто пыталась помочь. У него был такой вид, будто он собрался ее измочалить. И если бы я ничего не сделала, ему, может быть, это бы даже удалось.

Фрустрированная несправедливостью происходящего – так выразилась сама Сэм, – она дернулась к одному из полицейских и сбила с него фуражку, тем самым спровоцировав свой арест.

– Боже мой, это всего лишь фуражка, – бормочет она в заключение, – я ведь не причинила ему никакого вреда.

– А вот ему показалось, что вы хотели причинить вред, – говорит полицейский за столом, – что со всей очевидностью таково было ваше намерение.

– Давайте расставим все точки над «i», – предлагает Джефф, – она обвиняется только в том, что случилось в парке, так?

Коп согласно кивает:

– Мужчина, которого она ударила, отказался писать заявление.

– Тогда мы наверняка можем придти к какому-то решению.

Джефф отводит полицейского в сторону. Они переговариваются, стоя у стены, голоса их звучат приглушенно, но все же что-то услышать можно. Я стою рядом с Сэм, положив ей на плечо руку и впившись ногтями в мягкую кожу ее куртки. Она к их разговору не проявляет никакого интереса и лишь смотрит прямо перед собой, стиснув зубы.

– В моем понимании это лишь досадное недоразумение, – говорит Джефф полицейскому.

– А в моем нет, – отвечает тот.

– Не спорю, ей не надо было так поступать. Но ведь она просто пыталась помочь той женщине, поддалась эмоциям и немного переборщила.

– Вы хотите сказать, что обвинения нужно снять?

Полицейский бросает взгляд в нашу сторону. Я улыбаюсь ему в надежде, что это его каким-то образом убедит. Будто мой веселый, невинный вид рядом с Сэм качнет чашу весов в ее пользу.

– Я хочу сказать, что обвинения и предъявлять было не нужно, – говорит Джефф. – Будь вам известно, через что ей довелось пройти, вы бы сразу поняли, почему она действовала так.

Лицо полицейского совершенно бесстрастно.

– Ну так скажите мне, что такого с ней произошло.

Джефф шепчет ему на ухо какие-то слова, разобрать которые я до конца не могу. Уловить удается только некоторые. «Найтлайт». «Убийства». Полицейский поворачивается и снова смотри на Сэм. На этот раз в его глазах плещется сильнодействующая смесь любопытства и жалости. Тысячи раз я видела такой взгляд. Так смотрит человек, осознающий, что перед ним Последняя Девушка.

Он что-то шепчет Джеффу. Тот ему отвечает, тоже шепотом. Поговорив еще несколько секунд, они пожимают друг другу руки, и Джефф стремительным шагом направляется к нам.

– Собирайся, – говорит он, обращаясь к Сэм, – ты свободна.

Мы выходим на улицу и неспешно шагаем по территории участка мимо стеклянной стены, служащей ему фасадом. Дежурный по отделению ирландец взирает на нас со своего поста. По парку носится холодный ветер, пощипывая уши и нос. Уходя, я слишком торопилась, чтобы вспомнить о свитере, и теперь мне не остается ничего другого, кроме как обхватить себя руками в попытке согреться.

Сэм застегивает до самого подбородка кожаную куртку и поднимает воротник. Ее плечи оттягивает рюкзак, под тяжестью которого она немного кренится набок.

– Спасибо за помощь, – говорит она, – после всего, что я сегодня наговорила, я не стала бы тебя обвинять, если бы ты бросил меня гнить в камере.

– На здоровье, – отвечает Джефф, – оказывается, я не такой уж плохой, правда?

Он самодовольно ухмыляется. Я отворачиваюсь: да, мне полагается быть благодарной, но почему-то по телу ползет раздражение. А вот Сэм ему действительно благодарна. Она протягивает ладонь, и из-под рукава на мгновение выглядывает татуировка. Пожимая ее руку, Джефф смотрит на меня, явно чувствуя – что-то не в порядке. Я избегаю его взгляда.

Меня Сэм заключает в объятия.

– Куинси, я была рада наконец с тобой познакомиться.

– Погоди, ты что, уходишь?

– Думаю, что на сегодня я доставила тебе уже достаточно проблем, – говорит она. – Мне просто захотелось посмотреть, как у тебя дела. Теперь я получила ответ на все свои вопросы. У тебя все в полном порядке. Я рада за тебя, детка.

– Куда же ты пойдешь?

– Найду куда, – отвечает Сэм, – береги себя, хорошо?

Она поворачивается и уходит. А может, просто делает вид, зная, что я обязательно ее остановлю. Из-за рюкзака, делающего ее походку медленной и неуверенной, сказать это с уверенностью нельзя. Но я знаю, что больше не позволю ей ускользнуть.

– Сэм, подожди, – окликаю ее я, – тебе же негде остановиться.

Когда она поворачивается, порыв ветра швыряет ей в лицо копну волос.

– Не парься, я справлюсь.

– Конечно справишься, – отвечаю ей я, – потому что сейчас поедешь с нами домой.

10

Вернувшись, мы с Джеффом тут же идем в спальню, закрываем дверь и устраиваем совещание. Говорим приглушенными голосами, порой переходя на утомленный шепот, чтобы из гостиной нас не услышала Сэм.

– Она может остаться только на одну ночь, – говорит Джефф.

– Но уже почти утро! – возражаю я, по-прежнему досадуя на него по совершенно непонятным мне причинам. – Поэтому две ночи. Это как минимум.

– Это не обсуждается.

– Почему ты так противишься?

– А почему ты так настаиваешь? – говорит Джефф. – Куинни, мы ее совсем не знаем. Она даже не потрудилась назвать тебе свое настоящее имя.

– Я знаю, как ее зовут. Саманта Бойд. И она мне не чужая. Это человек, который прошел через то же, через что прошла я. И теперь этому человеку негде остановиться.

– Мы же на Манхеттене, – возражает Джефф, – здесь полно мест, куда она могла бы пойти. В отель, например.

– Я уверена, что она не может позволить себе номер в отеле.

Джефф со вздохом садится на кровать и сбрасывает ботинки.

– Вообще-то этот факт сам по себе должен тебя насторожить. Ну подумай: кто приезжает в Нью-Йорк неизвестно откуда без гроша в кармане? И без конкретных планов, если уж на то пошло?

– Человек, до глубины души потрясенный смертью Лайзы Милнер и желающий что-то предпринять.

– Но мы, Куинни, не обязаны нести за нее ответственность.

– Нет, обязаны! – отвечаю я. – Раз она приехала ко мне, я за нее в ответе.

– Только что я добился, чтобы с нее сняли обвинения. Мне кажется, на этом с благотворительностью по отношению к совершенно незнакомому человеку можно было бы покончить.

Джефф снимает рубашку с брюками и забирается под одеяло, готовый тут же выбросить из головы всю сегодняшнюю ночь. Я стою у двери, сложив на груди руки и излучая волны невысказанного гнева.

– Ну да. У тебя все вышло офигенно.

Джефф садится и щурит на меня глаза.

– Погоди. Ты поэтому злишься?

– Я злюсь из-за того, что ты с такой готовностью бросился разыгрывать карту жертвы. Тебе достаточно было лишь один раз произнести «Найтлайт Инн».

– Но Сэм не возражала.

– Только потому, что ничего не слышала. Уверена, что иначе все было бы по-другому.

– Я не собираюсь извиняться за то, что не дал ей сесть в тюрьму.

– Тебя об этом никто и не просит! – говорю я. – Но ты, как минимум, должен признать, что для этого можно было найти способ и получше. Видел бы ты, как тот коп смотрел на Сэм. Как на побитую собаку или что-то в этом роде. Джефф, она потому и сменила имя, чтобы ее перестали жалеть.

Однако я сержусь на него не только из-за Сэм. Когда он шептался с полицейским, я мельком увидела в нем Джефферсона Ричардса за работой. Адвоката. Человека, готового сказать что угодно, чтобы помочь своему клиенту, даже если для этого придется свести того к рангу бессловесного предмета жалости. Увиденное мне совсем не понравилось.

– Послушай, – говорит Джефф, протягивая ко мне руку, – сейчас я сожалею о том, что так поступил. Но тогда мне показалось, что это самый эффективный и быстрый способ решения проблемы.

Я еще теснее сплетаю на груди руки.

– А если бы мы поменялись ролями и сегодня арестовали бы меня, ты бы сделал то же самое?

– Конечно нет!

В его голосе я улавливаю нотку фальши. В словах таится какая-то неубедительность, из-за которой кожу опять начинает пощипывать раздражение. Я скребу ногтями шею, чтобы облегчить этот зуд.

– Но в этом ведь моя суть, так ведь? – говорю я. – Я ведь жертва? Точно так же, как Сэм?

Джефф недовольно вздыхает.

– Ты знаешь, что твоя суть этим не ограничивается.

– Как и Сэм. И пока она будет гостить у нас, тебе придется подобающим образом к ней относиться.

Джефф пытается еще раз извиниться, но я его прерываю, резко развернувшись и распахнув дверь спальни. Когда я ухожу, с такой силой ее захлопываю, что дрожит стена.


Гостевая комната маленькая, чистенькая и тесная. Красный абажур ночника отбрасывает на стены розоватые отблески. В этот предрассветный час все кажется призрачным и загадочным. Я понимаю, что надо бы поспать, но мне совсем не хочется. Рядом с Сэм – всегда рвущейся в бой, фонтанирующей энергией, горячностью и жизнью – это невозможно. Поэтому мы сбрасываем обувь на пол, устраиваемся на огромной двуспальной кровати и прячем под одеяло ноги, чтобы им было тепло.

Сэм подходит к валяющемуся в углу рюкзаку и достает из него бутылку бурбона «Уайлд Теки».

– Средство для поддержания тонуса, – говорит она, забираясь обратно в кровать, – думаю, оно нам сейчас необходимо.

Бурбон переходит из рук в руки, мы хлещем прямо из бутылки. С каждым глотком из горла в желудок будто опускается огненный шар, воспламеняющий давно забытые воспоминания. Вот мы с Жанель в первый день после заселения в комнату в кампусе. Плечом к плечу: она пьет фруктовый пунш, который она кокетством вытянула из старшекурсника, я потягиваю диетическую «Колу». В тот вечер мы стали лучшими подругами. До сих пор она для меня то же. Моя лучшая подруга. И неважно, что она уже десять лет лежит в могиле и что наша дружба не смогла бы дожить до настоящего дня, даже если Жанель дожила бы.

– Я только на одну ночь, – говорит Сэм, – утром уйду.

– Можешь оставаться, сколько тебе нужно.

– Мне нужно только на одну ночь.

– Тебе надо было сказать мне, что оказалась в трудном положении. Я рада помочь. Могу одолжить денег. Или еще как-нибудь поддержать.

– Уверена, твой парень будет в восторге.

Я делаю еще глоток бурбона и закашливаюсь.

– Что касается Джеффа, не бери в голову.

– Я ему не понравилась.

– Просто он тебя, Сэм, еще не знает, – я ненадолго умолкаю и продолжаю. – Или, может, тебя лучше звать Тиной?

– Сэм, – отвечает она, – Тина – просто формальность.

– Ты давно сменила имя?

– Несколько лет назад.

– Когда решила исчезнуть?

– Ага. Мне до смерти надоело быть Последней Девушкой Самантой Бойд. Захотелось стать кем-то еще, хотя бы на бумаге.

– А твоя семья об этом знает?

Она качает головой, протягивает мне бутылку и срывается с кровати. Первым пунктом назначения для нее становится рюкзак, из которого она достает пачку сигарет. Потом подбегает к окну, поворачивается ко мне и говорит:

– Можно?

Я пожимаю плечами, и Сэм открывает окно. Лилово-синее небо исполосовано тонкими облаками. В темноте звенит смутная энергия. Приближается рассвет.

– Надо бросать, – произносит Сэм, поднося к сигарете зажигалку, – курение становится чертовски дорогим удовольствием.

– Да при этом еще и убийственным, – говорю я.

Она выпускает в оконный проем струю дыма.

– Этот момент меня ничуть не беспокоит. Однажды я уже обманула смерть.

– Значит, ты стала курить после «Найтлайт Инн»?

– Ну, знаешь, надо же было чем-то успокоить нервы.

Да, я знаю. Помимо «Ксанакса», для меня лучшим выпускным клапаном является вино. Красное, белое, розовое – неважно. Жанель наверняка усмотрела бы в этом иронию.

– Меня удивляет, что ни ты, ни Лайза так и не стали курить, – сказала Сэм, – мне это показалось таким естественным.

– Я один раз пробовала. Не понравилось.

В этот момент у меня в голове резким звонком раздается вопрос.

– А откуда ты знаешь, что Лайза не курила?

– Просто мне так показалось, – отвечает Сэм, – в своей книге она ничего такого не упоминала.

Первые полдюйма ее сигареты превращаются в столбик пепла, готового в любой момент упасть на пол. Она отходит на шаг от окна, держа в вытянутой руке сигарету, другую сует в рюкзак и достает из него переносную пепельницу. Кожаная и похожая на сумочку, она напоминает кошелек с кнопочной застежкой. С ловкостью заядлого курильщика Сэм резким движением ее открывает и стряхивает свисающий с сигареты пепел.

– Значит, ты все-таки читала ее книгу? – спрашиваю я.

Она затягивается, кивает, выпускает дым.

– Мне она показалась нормальной. Но, черт бы ее побрал, никак не помогла мне справиться с тем, что случилось.

– Ты часто об этом думаешь?

Я отпиваю еще бурбона, уже привыкнув к его теплу в моей глотке. Сэм тянет руку за бутылкой. Я передаю ей бутылку, и она делает два жадных глотка, которые разделяет только быстрая затяжка.

– Постоянно.

Она передает напиток обратно. Я подношу бутылку к губам, мой тихий голос отскакивает от стекла:

– Если хочешь, можем об этом поговорить.

Сэм приканчивает сигарету коротким, резким выдохом. Гасит окурок о пепельницу и тут же щелкает застежкой. Когда закрывается окно, в комнате все равно остается запах дыма – стойкий, как дурное воспоминание.

– Сначала ты думаешь, что так бывает только в фильмах, – говорит она, – что в реальной жизни ничего такого быть не может. Точно не так. И однозначно не с тобой. Но вот оно произошло. Сначала в студенческом женском клубе в Индиане. Потом в мотеле во Флориде.

Она стягивает куртку, показывая верхнюю часть своего черного платья. Теперь хорошо видны ее руки и плечи, с натянутой и бледной кожей. На спине, сразу под правым плечом, выколота татуировка, изображающая Смерть с косой. Череп разделен надвое лямкой платья.

– Келвин Уитмер, – говорит она, забираясь обратно в кровать, – Мешочник.

От звука этого имени у меня внутри все содрогается. Ощущение такое, будто между моими органами скользит глыба льда.

– Ты произнесла его имя.

– А что, не надо было?

– Я никогда не называла Его по имени, – ничего уточнять не надо, она и так знает, кого я имею в виду. – Ни разу.

– Мне это нетрудно, – отвечает Сэм и забирает у меня бутылку. – Я думаю о нем постоянно. Я даже могу его увидеть. Когда закрываю глаза. Он вырезал в мешке отверстия для глаз. Плюс маленькую дырочку над носом, чтобы дышать. Никогда не забуду, как от его дыхания подрагивала ткань. У него на шее была проволока, фиксировавшая мешок.

Я чувствую, что внутри образуется еще одна глыба льда, беру у Сэм бутылку с бурбоном, хотя она собиралась хлебнуть еще, и делаю два больших глотка, надеясь его таким образом растопить.

– Чересчур много подробностей? – спрашивает Сэм.

– Они-то как раз и важны, – отвечаю я, качая головой.

– А что насчет тебя? Хоть какие-нибудь детали помнишь?

– Что-то помню.

– Но немного.

– Да.

– Я слышала, что это надуманная проблема, – говорит она, – все эти разговоры о подавленных воспоминаниях.

Я делаю еще глоток, стараясь прогнать легкий укол раздражения. Хотя у нас с ней очень много общего, она не способна заглянуть мне в голову и увидеть там черную дыру на том месте, где должны быть воспоминания о «Сосновом коттедже». Ей никогда не узнать, как это утешительно и болезненно одновременно – помнить самое начало произошедшего, а потом сразу самый конец. Как будто ты вышел из кинотеатра спустя пять минут после первых кадров и вернулся к началу титров.

– Поверь, – говорю я, – это по-настоящему.

– И ты вот так смирилась с тем, что ничего не помнишь?

– Думаю, так для меня только лучше.

– Неужели ты не хочешь знать, что на самом деле случилось?

– Я знаю, чем все закончилось, – говорю я. – Этого достаточно.

– Я слышала, «Сосновый коттедж» существует до сих пор, – говорит Сэм, – прочла на одном из этих дурацких сайтов про настоящие истории преступлений.

Пару лет назад то же прочла и я, вполне возможно, на том же самом сайте. Сразу по окончании расследования владелец «Соснового коттеджа» попытался продать его вместе с участком. Но покупателей, конечно же, так и не нашел. Ничто так не обесценивает недвижимость, как кровь под фундаментом. Потом он обанкротился, и все его имущество перешло к кредиторам. Они тоже не смогли его продать. Так что «Сосновый коттедж», словно огромное надгробие, так и стоит в пенсильванских лесах.

– Никогда не хотела вернуться и посмотреть на него? – спрашивает Сэм. – Может, это помогло бы тебе все вспомнить.

От мысли об этом меня начинает тошнить.

– Нет, никогда.

– Ты вспоминаешь о нем?

Она явно хочет, чтобы я назвала Его по имени. Вместе с теплом тела от ее кожи волнами исходит ожидание.

– Нет, – лгу я.

– Так и думала, что ты так скажешь, – говорит Сэм.

– Это правда.

Я отхлебываю еще виски и заглядываю в бутылку, пораженная, как много мы успели выпить. Точнее не мы, а я. До меня вдруг доходит, что Сэм к ней едва прикоснулась. Я закрываю глаза, меня немного пошатывает. Понимаю, что балансирую на грани опьянения. Еще один глоток, и дело будет сделано.

Я опять подношу бутылку к губам, делаю два больших глотка и наслаждаюсь их жаром.

Голос Сэм становится далеким и тихим, хотя она сидит возле меня.

– Ты ведешь себя так, будто ты все преодолела, но на самом деле нет.

– Ты ошибаешься, – говорю я.

– Тогда докажи, назови его по имени и фамилии.

– Нам надо немного поспать, – говорю я, глядя в окно на светлеющее с каждым мгновением небо, – уже поздно. Или рано.

– Тебе нечего бояться, – говорит Сэм.

– А я и не боюсь.

– Это его не воскресит.

– Знаю.

– А чего тогда ты так ссышь?

Она говорит в точности как Жанель. Подстрекает, берет на слабо. Заставляет делать то, чего я не хочу. Внутри нарастает раздражение с ноткой злобы. Когда я собираюсь задавить его очередной порцией бурбона, выясняется, что Сэм забрала у меня бутылку.

– Да-да, именно так, – говорит она – ты ссышь.

– Хватит, Сэм.

– Если ты действительно так замечательно все преодолела, то тебе ничего не стоит произнести какое-то там имя.

– Я иду спать.

И действительно встаю, чтобы уйти, но в этот момент Сэм хватает меня за руку. Я вырываюсь, соскальзываю с кровати и с грохотом падаю на пол. Бедро простреливает боль. Пьяная от бурбона и недосыпа, я встаю не без труда. В желудке мрачно плещется алкоголь. В глазах все плывет.

Сэм только усугубляет дело:

– Я хочу, чтобы ты сказала это.

– Нет.

– Один раз. Ради меня.

На ватных ногах я поворачиваюсь к ней.

– Почему тебе это так важно?

– А почему ты так сопротивляешься?

– Он не заслужил, чтобы другие вслух произносили Его имя! – ору я; мой голос оглушительно звенит в предрассветной тишине.

– После всего, что Он сделал, ни одна живая душа не должна произносить вслух Его чертово имя!

Сэм широко распахивает глаза, понимая, что завела меня слишком далеко.

– Не надо так беситься.

– И все-таки я бешусь, – говорю я. – Знаешь, я ведь сделала тебе одолжение, разрешив ко мне вписаться.

– Конечно. Не думай, что я этого не понимаю.

– Если хочешь, чтобы мы были друзьями, учти – я никогда не говорю о «Сосновом коттедже». Он для меня остался позади.

Сэм опускает глаза, положив ладони на бутылку и баюкая ее на груди.

– Прости, – произносит она, – я не собиралась быть такой тварью.

Я стою на пороге комнаты, потирая пульсирующее болью бедро и изо всех сил стараюсь не показывать, как здорово набралась. И тут в голове на мгновение проясняется.

– Может, ты и права. Может, утром тебе действительно будет лучше уйти.

Когда мне удается связно высказаться, на меня вновь обрушивается опьянение. Раскачиваясь из стороны в сторону, я выхожу из комнаты. Закрыть за собой дверь удается далеко не с первой попытки. Пройдя по коридору, вновь вступаю в схватку с дверью, но на этот раз в спальню.

Я плюхаюсь на кровать, и Джефф сонным голосом спрашивает:

– Я слышал крики.

– Не бери в голову.

– Точно?

– Угу, – отвечаю я, слишком обессиленная, чтобы добавлять что-то еще.

Не успеваю я провалиться в сон, как в сумбур моего сознания вонзается мысль. Проблеск воспоминания, отнюдь не желанного. Он в момент нашей первой встречи. До того, как начались убийства и он превратился в Него.

Ее тут же сменяет еще одна, еще тревожнее первой. Сэм явно хотела, чтобы я все вспомнила.

Знать бы только зачем.


«Сосновый коттедж» 17:03

Жанель решила, что хочет исследовать окрестности, прекрасно понимая, что никто не откажет в просьбе имениннице. Так что они отправились в путь и углубились в лес, подступавший вплотную к дощатому настилу на задах дома.

Крейг, бывший бойскаут, вел отряд вперед с решимостью, граничившей с глупостью. Он единственный взял с собой подходящую обувь – высокие туристические ботинки с толстыми носками, натянутыми на его жилистые ноги в виде защитной меры против клещей. В руках у него был нелепо длинный посох, ритмично постукивавший о землю.

Куинси и Жанель, куда менее серьезные, шагали сразу за ним. В джинсах, полосатых свитерах и непрактичных кедах, они прокладывали себе путь, ступая по толстому ковру опавшей листвы. Сверху тоже падали листья, вечернее солнце сияло сквозь их хрупкие, тонкие силуэты, пока они кружились, вертелись и вращались в воздухе. Словно падающие звезды всех оттенков красного, оранжевого и желтого.

Жанель схватила на лету листик и заткнула себе за ухо, его яростная рыжина сверкала в ее золотисто-каштановых волосах.

– Я требую, чтобы меня щелкнули, – сказала она.

Куинси подчинилась, дважды нажала на спусковую кнопку затвора, потом повернулась и сфотографировала Бетц, которая устало тащилась с тем же измученным видом, с которым не могла расстаться весь день. Для нее эта поездка была не столько подарком, сколько тяжким бременем. Днями, которые надо было как-то перетерпеть.

– Улыбочку! – приказала Куинси.

– Вот когда этот поход закончится, тогда и буду улыбаться, – хмуро бросила Бетц.

Куинси все равно ее сфотографировала, а потом переключилась на Эйми и Родни, которые шли бок о бок, чуть не соприкасаясь бедрами. Поскольку они никогда не были не вместе, все давно стали называть эту пару Рэймди.

На Эйми была фланелевая рубашка Родни, рукава которой оказались ей настолько длинны, что скрывали собой даже пальцы. Рядом с ней Родни своей небритой физиономией и торчавшим из-под выреза футболки кустом волос на груди напоминал медведя гризли. Увидев Куинси, они прижались друг к другу и скорчили рожицы.

– Готово! – воскликнула та. – Вот она, любовь на камеру.

– Эй, ребята, что вы там застряли? – крикнул им Крейг, когда они стали взбираться вверх по пологому склону.

От опавшей листвы земля стала скользкой, поэтому Жанель и Куинси взялись за руки, по очереди помогая друг другу карабкаться вверх.

– Нет, я серьезно, нам надо держаться вместе, – произнесла Жанель с важностью экскурсовода, – в здешних лесах водятся духи.

– Чушь, – ответил Родни.

– Это правда. Сотни лет назад здесь жило индейское племя. А потом пришли белые мужчины и стерли его с лица земли. Их кровь на наших руках, ребята.

– Что-то я ее не вижу, – сказал Родни, насмешливо глядя на свои ладони.

– Веди себя прилично, – осадила его Эйми.

– Как бы там ни было, – сказала Жанель, – поговаривают, что духи этих индейцев скитаются по лесам, готовые убить каждого белого, который попадется им на пути. Так что будь осторожен, Родни.

– Почему я?

– Потому что Крейг справится с любым духом, индейским и каким угодно другим, – сказала Куинси.

– А как насчет тебя?

– Я же сказала, их убили белые мужчины, – ответила Жанель, – а мы женщины, и к нам они претензий не имеют.

– Несколько человек действительно здесь умерли.

Это сказала Бетц. Спокойная, наблюдательная Бетц. А потом посмотрела на всех своими огромными, немного жутковатыми глазами.

– Об этом мне рассказал парень, с которым я хожу на зарубежную литературу, – добавила она. – В прошлом году в здешних лесах убили двух туристов. Парня и девушку. Прямо в палатке зарезали насмерть.

– А того, кто это сделал, нашли? – спросила Эйми, теснее прижимаясь к Родни.

Бетц покачала головой:

– Насколько я знаю, нет.

Пока они не добрались до вершины холма, никто больше не проронил ни слова. Даже шелест сухих листьев под ногами, казалось, стал тише, дав им возможность подсознательно прислушиваться к другим звукам. Куинси чувствовала, что в этой мягкой, необычной тишине они не одни. Она понимала, что это глупость, всего-навсего побочный продукт рассказа Бетц, но все равно не могла избавиться от ощущения, что в лесу кроме них есть кто-то еще. Где-то поблизости. Стоит и наблюдает.

Рядом, в нескольких шагах от них, хрустнула ветка. От этого звука Куинси слегка взвизгнула, что тут же породило цепную реакцию – вслед за ней одновременно вскрикнули Жанель, Бетц и Эйми.

Родни, в отличие от них, засмеялся.

– Боже мой, – произнес он, – какие мы нервные.

Он потом показал на возмутительницу спокойствия – обыкновенную белку, хвост которой белым флагом реял над подлеском. Остальные тоже рассмеялись, даже Куинси, которая тотчас забыла о странной смутной тревоге, мучившей ее всего несколько мгновений назад.

На вершине холма они обнаружили большой каменный выступ с плоской вершиной шириной с двуспальную кровать. Ее поверхность испещряли десятки имен – в напоминание о ребятах, проделавших когда-то тот же путь, что и они. Родни подобрал острый камень и принялся выдавливать свое имя. Вокруг утеса во множестве валялись пивные банки и окурки, на длинной ветке соседнего деревца висел использованный презерватив, увидев который, Жанель и Куинси вскрикнули от омерзения.

– Вы с Крейгом могли бы устроиться тут, – прошептала Жанель, – контрацептивы, по крайней мере, вам обеспечены.

– Если мы действительно решим это сделать, – ответила Куинси, – то уж точно не на этой скале, где, судя по виду, вполне можно подхватить какую-нибудь заразу.

– Подожди, вы что же, еще ничего не решили?

– Я решила ничего не решать, – сказала Куинси, хотя на самом деле уже все было решено, так как она согласилась спать с Крэйгом в одной постели, – когда случится, тогда и случится.

– Лучше бы побыстрее, – сказала Жанель, – ведь Крейг, Куинни, мясо высшей категории и многие девушки наверняка умирают от желания его попробовать.

– Интересная метафора, – сухо ответила Куинси.

– Я только хотела посоветовать, чтобы ты не тянула до того момента, когда он утратит к тебе интерес.

Куинси бросила взгляд на Крейга, который забрался на скалу и вглядывался в горизонт. Его не интересовал просто секс, она была в этом уверена. Сначала они подружились – познакомились в первый же день в колледже и весь первый курс постепенно расцветал их флирт.

Встречаться они начали только в конце августа: они вернулись в кампус, отчетливо понимая, как сильно им все лето друг друга не хватало. Да, Куинси действительно чувствовала со стороны Крейга некоторое нетерпение в отношении секса, однако относила его на счет желания, но никак не затаенного разочарования, на которое намекала Жанель.

В этот момент стоявший на утесе Крейг заметил взгляд Куинси. Она подняла фотоаппарат и сказала:

– Улыбочку!

Он не просто улыбнулся, но и встал, упер руки в бока и выпятил грудь, как Супермен. Куинси засмеялась. Затвор камеры издал тихий щелчок.

– Хороший вид? – спросила она.

– Охрененный.

Крейг протянул руку, помог ей забраться на камень и встать рядом. Куинси даже не думала, что это так высоко: перед ними круто уходил вниз лес и тянулся так целую милю, пока не терялся в долине, утопавшей в тени. К ним присоединились остальные, и Жанель потребовала сделать еще один снимок.

– Групповой портрет! – сказала она. – Все вместе. Даже ты, Куинси.

Все шестеро тесно прижались друг к другу, и Куинси, как могла, вытянула вперед руку, чтобы все вошли в кадр. Сфотографировавшись, Куинси принялась изучать снимок с затейливой композицией. В этот момент она кое-что заметила. Далеко за их спинами, посреди долины, распласталось гигантское строение, серые стены которого едва можно было различить среди деревьев.

– Что это? – спросила Куинси, показывая на него.

– Без понятия, – пожала плечами Жанель.

Бетц, мудрая сова, знала ответ:

– Психиатрическая лечебница, – ответила она.

– О Боже, – сказала Эйми, – ты нарочно нас пугаешь?

– Просто сообщаю. Это больница для сумасшедших.

Куинси неотрывно смотрела на серое здание. От низкого ветра закачались деревья, и вся картина будто шевельнулась и задрожала, так что даже стены показались почти живыми. От больницы исходила какая-то тоска. Куинси явственно ощущала, как она струится по долине и далее вверх по лесу вплоть до их наблюдательного пункта на скале. Воображение нарисовало ей грозовую тучу, навсегда зависшую над больницей, – незримую, но явственно ощутимую.

Она уже собралась было сфотографировать здание, но остановила себя. Как-то не по себе было от мысли, что на ее аппарате будет храниться такой снимок.

Крейг стоял рядом с Куинси и смотрел на небо. Солнце скользнуло за деревья, и теперь его яркое сияние разливало по лесу тепло. Высокие стволы разрезали предвечерний свет на куски, их тени на лесной подстилке напоминали решетку.

– Пора возвращаться, – сказал он, – не стоит торчать здесь до наступления темноты.

– Ну да, тут ведь призраки индейцев, – заметила Жанель.

– И сумасшедшие люди, – добавила Куинси.

Им пришлось задержаться из-за Родни, которому просто необходимо было закончить свою мазню. Под своим именем он написал имя Эйми, соединил их плюсом и поместил их внутрь наспех нацарапанного сердца. И тогда они пошли обратно тем же путем. Им понадобилось совсем немного времени, чтобы выйти на ведущую к коттеджу широкую просеку – из-за того, что туда они шли в горку, дорога показалась длиннее. На самом деле, между «Сосновым коттеджем» и скалой с плоской вершиной было где-то полкилометра.

Несмотря на это, когда они вышли из леса, солнце уже окончательно село, окрасив дом розоватым осенним заревом. Из-под деревьев выползли тени и тихонько подкрались к выложенному из песчаника фундаменту. Крейг, все так же шагавший впереди, неожиданно остановился. Когда Куинси налетела на него сзади, он оттолкнул ее назад.

– Что за…

– Тсс! – цыкнул он, вглядываясь в полумрак, сгустившийся на террасе за домом.

Наконец Куинси увидела то же, что и он. Как и остальные. На террасе кто-то был. Приставив ладони к лицу с обеих сторон, он прильнул к стеклянной задней двери и пытался заглянуть внутрь.

– Эй! – крикнул Крейг и вышел вперед, сжимая свою палку будто оружие.

Человек у двери – теперь Крэйг увидел, что это мужчина, – в испуге оглянулся.

С виду он был их ровесник. Может, на пару лет старше. Определить точно было сложно, потому что глаза его закрывали очки, в которых умирал свет догорающей зари. Долговязый и худой, он прижимал свои длинные руки к бокам бежевого свитера с косами. На его правом плече была дырка, через которую проглядывала белая футболка. Зеленые вельветовые брюки совершенно вытерлись на коленях и были настолько велики, что ему приходилось придерживать их указательным пальцем, засунутым в петлю на поясе.

– Прошу прощения, если напугал вас.

В каждом его слове чувствовалась нерешительность, будто он не умел толком разговаривать. Он говорил по-английски, как иностранец, сухим, безжизненным языком, то и дело запинаясь. Куинси пыталась уловить акцент, но его не было.

– Я просто хотел посмотреть, нет ли кого в доме.

– Это, должно быть, мы, – ответил Крейг и сделал еще шаг вперед, произведя своей храбростью на Куинси впечатление, что, вероятно, и было его намерением.

– Здравствуйте, – произнес незнакомец и приветственно махнул свободной рукой.

– Вы заблудились? – спросила Жанель, снедаемая не столько страхом, сколько любопытством.

– Вроде того. В нескольких милях отсюда у меня сломалась машина. Я весь день бродил по окрестностям, пока не увидел дорогу сюда и не пришел, надеясь, что мне кто-нибудь поможет.

Жанель вышла вперед, оставив остальных стоять среди деревьев, и в три размашистых шага преодолела расстояние, отделявшее ее от террасы на задах дома. Незнакомец вздрогнул. В какой-то момент Куинси показалось, что он сейчас подпрыгнет, как перепуганный олень, и стрелой умчится в лес. Но он остался стоять совершенно неподвижно, в то время как Жанель окидывала взглядом копну взъерошенных темных волос, слегка крючковатый нос и изгиб губ, не лишенный некоторой сексуальности.

– Говоришь, весь день? – спросила она.

– Большую часть.

– Ты, наверное, устал.

– Немного.

– Тогда давай тусить с нами.

Жанель пожала ему свободную руку, в то время как указательный палец другой вертелся в петле на поясе брюк.

– Я Жанель, а это мои друзья. У меня сегодня день рождения.

– Поздравляю.

– Как тебя зовут?

– Джо. – Незнакомец кивнул головой и осторожно улыбнулся. – Джо Ханнен.

11

Я просыпаюсь в одиннадцатом часу. Та половина кровати, на которой спит Джефф, давно опустела, простыни на ощупь совершенно холодные. В коридоре задерживаюсь у гостевой комнаты. Хотя дверь в нее и открыта, я понимаю, что Сэм все еще тут: в углу все так же валяется ее рюкзак, а на тумбочке стоит бутылка, где осталось не больше двух сантиметров янтарной жидкости.

Из кухни доносится шум – закрываются ящички, гремят сковородки. Я обнаруживаю Сэм в белом фартуке, надетом поверх футболки с группой Sex Pistols и черных джинсов.

У меня трещит голова, не столько от бурбона, сколько от сюрреалистичной обстановки, в которой он был выпит. Хотя события минувшей ночи видятся, будто в тумане, мне без труда удается вспомнить неоднократные попытки Сэм заставить меня произнести Его имя. Я злюсь – одновременно на нее и на свою память.

Она все понимает. Это видно по извиняющейся улыбке, по чашке кофе, которую она чуть ли не силой сует мне в руки, и по теплому аромату черники, исходящему из духовки.

– Ты что-то печешь?

– Ага, – кивает она, – маффины с лимоном и черникой. Нашла рецепт в твоем блоге.

– Мне полагается восхититься?

– Может и нет, – отвечает Сэм, – но я надеялась, что ты так и сделаешь.

Втайне я действительно поражена. После смерти отца никто не делал для меня выпечку. Даже Джефф. Но вот теперь передо мной стоит Сэм, косясь на таймер духовки, ведущий обратный отсчет. Я тронута, пусть даже помимо своей воли.

Она вынимает кексы из духовки и сразу же, не давая им времени остыть, резким движением переворачивает противень. Кексы шлепаются на столешницу в облаке крошек и брызг черничного сиропа.

– Ну как у меня получается, учитель? – спрашивает Сэм, с надеждой глядя на меня.

Я откусываю кусочек, чтобы вынести вердикт. Немного суховато, значит, она недоложила масла. Также очень сильно не хватает сахара, из-за чего вкус ягод совсем не ощущается. Вместо лимона и черники чувствуется только вкус теста. Я запиваю маффин кофе. Слишком крепкий. Горький привкус на языке перетекает в слова, срывающиеся с моих губ.

– Нам надо поговорить. О том, что случилось ночью…

– Я вела себя как тварь, – говорит Сэм, – ты так душевно ко мне отнеслась, а я…

– Я никогда не говорю о «Сосновом коттедже». Это табу, ясно? Я смотрю в будущее и тебе советую то же.

– Поняла, – отвечает Сэм, – и мне хотелось бы как-то загладить вину, если ты, конечно, позволишь побыть здесь еще немного.

В ожидании моего ответа она делает глубокий вдох. Может, просто играет роль. Какая-то часть меня полагает: она уверена, что я разрешу ей остаться, как была уверена, что не позволю ей уйти ночью с рюкзаком на спине. Вот только я сама больше ни в чем не уверена.

– Мне лишь на день, самое большее на два, – продолжает она, не дождавшись ответа.

Я снова прихлебываю кофе, не столько ради вкуса, сколько ради кофеина.

– Скажи, зачем ты сюда приехала?

– Разве увидеть тебя – недостаточная причина?

– Должна бы быть достаточной, – говорю я. – Но она явно не единственная. Все эти твои осторожные вопросы к чему-то ведут.

Сэм подхватывает комковатый кекс, кладет обратно, смотрит, не застряли ли под ногтями крошки.

– Ты правда хочешь знать?

– Если ты собираешься здесь остаться, мне необходимо знать.

– Ну ладно. Снятие покровов. Больше никакой пурги.

Сэм набирает в грудь побольше воздуха, словно ребенок, собирающийся нырнуть под воду.

– Я приехала, потому что хотела посмотреть, злишься ли ты так же, как я.

– На Лайзу?

– Нет, – отвечает Сэм, – ты Последняя Девушка, я хотела знать, злит ли это тебя.

– Нет.

– Что – нет? Не злит? Или ты не Последняя Девушка?

– И то, и другое.

– Возможно, ты неправа.

– Для меня это в прошлом.

– Джеффу вчера вечером ты сказала совсем другое.

Значит, она все-таки слышала, как мы с ним ссорились в спальне. Может, только отдельные фразы. А может, и весь разговор. Но явно достаточно для того, чтобы уйти и искать пристанища в ночи.

– Я прекрасно знаю, что ты не оставила эту историю в прошлом, – говорит она, – как и я. И мы никогда не оставим ее в прошлом, если только не последуем за Лайзой Милнер. Нас надули, детка. Жизнь проглотила нас с потрохами, переварила, выпустила обратно в мир через свой задний проход, а все вокруг хотят, чтобы мы оставили все это в прошлом и сделали вид, что ничего не было.

– Но мы хотя бы выжили.

Сэм поднимает руку и на ее запястье мелькает татуировка.

– Ну конечно. И все в твоей жизни было абсолютно идеально, да?

– У меня все в порядке, – отвечаю я и внутренне сжимаюсь, потому что говорю, как моя мать.

Эта фраза для нее как кинжал, которым она обороняется от любых эмоций. «Я в порядке», – говорила она всем на похоронах отца. «Мы с Куинси в порядке». Будто наша жизнь за какой-то год не разбилась вдребезги.

– Заметно, – говорит Сэм.

– Что ты хочешь этим сказать?

Она вытаскивает из переднего кармана джинсов айфон и швыряет его на столешницу передо мной. Это движение воскрешает экран к жизни, и на нем появляется безошибочно узнаваемое изображение мужского члена.

– Рискну предположить, что это не Джефф, – говорит Сэм, – и телефон этот тоже не твой.

Я смотрю в противоположный угол кухни, кофе с кексом внезапно отзываются в желудке едким жжением. Запертый ящик – мой ящик – открыт. От замочной скважины в разные стороны расходятся темные царапины, как звездные лучи.

– Ты его взломала?

Сэм задирает вверх подбородок и самодовольно кивает головой.

– Одно из немногих моих сильных мест.

Я бросаюсь к открытому ящику, желая убедиться, что содержимое тайника на месте. Хватаю серебристую пудреницу, гляжу на себя в маленькое зеркальце. Какой же утомленный у меня вид.

– Я же сказала не трогать его, – говорю я, не столько рассерженная, сколько озадаченная.

– Расслабься, я никому ничего не скажу, – отвечает Сэм, – вот честно, это было такое облегчение – понять, что за всей этой хренотенью счастливой домохозяйки кроется что-то темное.

Мои щеки горят от стыда. Я отворачиваюсь и упираюсь ладонями в столешницу, чувствуя под ними крошки от кекса.

– Это совсем не то, что ты думаешь.

– Я тебя не осуждаю. Думаешь, я никогда не воровала? Да что угодно! Еду. Одежду. Сигареты. Когда ты беден, как я, чувство вины исчезает на удивление быстро.

Сэм сует руку в ящичек и извлекает из него украденный тюбик губной помады. Снимает колпачок, поворачивает, округляет губы и наносит на них красно-вишневый слой.

– Как думаешь, мне этот цвет подходит?

– К событиям в «Сосновом коттедже» это не имеет никакого отношения, – говорю я.

– Ну да, – отвечает Сэм, пробуя помаду на вкус. – Ты совершенно нормальный человек.

– Иди в жопу.

Она улыбается. Ее вишневая улыбка сверкает, как неоновая вывеска.

– Ну вот, я о чем тебе и говорю! Не держи в себе эмоции, Куинни, выпусти их наружу. Вот почему просила тебя произнести его имя, вот почему я взломала твой тайничок. Я хочу, чтобы ты разозлилась. Ты имеешь на ярость самое полное право. Не пытайся спрятать ее за сайтом, всеми этими тортами, кексами и пирогами. У тебя в жизни все наперекосяк. Как и у меня. И в том, чтобы это признать, нет ничего плохого. Мы дефектный товар, детка.

Я опять заглядываю в ящик, рассматриваю его содержимое, будто впервые, и вдруг понимаю, что Сэм права. Только женщина с серьезными проблемами станет воровать ложки, айфоны и серебряные пудреницы. Меня обволакивает стыд, легонько стискивая меня в своих объятиях. На деревянных ногах я иду мимо Сэм к шкафчику, где у меня хранится «Ксанакс», и вытряхиваю на ладонь таблетку.

– У тебя хватит запасов на весь класс?

Я тупо смотрю на нее отсутствующим взглядом. Все до единого нейроны мозга сосредоточены на одном: как ввести голубенькую пилюлю в организм.

– Я про «Ксанакс», – говорит Сэм, – поделись со мной.

Она хватает таблетку с моей ладони, но вместо того, чтобы сразу ее проглотить, разгрызает зубами, будто витамин Флинстоунов. Свою я употребляю обычным способом: гоню в желудок виноградной газировкой.

– Интересная схема, – говорит Сэм, проводя языком по зубам и слизывая оставшиеся на них гранулы.

Я отпиваю еще газировки.

– Ложечка сахара вдобавок. Песенка не врет.

– Главное, чтобы сработало, – отвечает Сэм и протягивает руку, – дай еще одну.

Я вытряхиваю ей на ладонь вторую таблетку.

Она остается лежать там, уютно устроившись, будто крохотное яйцо зарянки. Сэм смотрит на меня с удивлением.

– А ты добавку не берешь?

Это даже не вопрос.

Это вызов.

Вдруг у меня возникает ощущение, что мы воспроизводим вчерашнее. Опять стоим на кухне, Сэм опять наблюдает за мной, а я опять подсознательно хочу произвести на нее впечатление.

– Конечно, – отвечаю я.

Я выпиваю еще одну таблетку, за которой следует еще несколько глотков газировки. Сэм свою не разжевывает, а показывает мне на бутылку. Потом делает два щедрых глотка, а под конец коротко рыгает.

– Ты права, – говорит она. – Так легче проходит. – Потом снова протягивает руку и добавляет: – Но Бог любит троицу.

На этот раз мы глотаем таблетки одновременно, быстро передавая друг другу газировку. От «Ксанакса» на языке остается лишь горьковатый привкус, который подчеркивает липкая сладость газировки на зубах. Ситуация настолько нелепа, что я начинаю хохотать. Два человека, пережившие страшную резню, вместе закидываются «Ксанаксом». Лайза бы нас не одобрила.

– Теперь между нами все ок? – спрашивает Сэм.

Через кухонное окно на ее лицо мягко сруится косой утренний свет. Она хоть и накрасилась, но в ярких лучах отчетливо видна зарождающаяся паутина морщинок в уголках глаз и рта. Они привлекают мое внимание точно так же, как полотна Ван Гога, на которых среди мазков краски я всегда выискиваю крохотные кусочки холста. Вот настоящая Сэм, которую я искала. Женщина, скрывающаяся за маской крутой девчонки.

Этот мимолетный образ обладает мрачной притягательностью. Передо мной человек, все еще пытающийся понять, что сталось с его жизнью. Человек одинокий, тоскующий и ни в чем не уверенный.

Я вижу саму себя, и это узнавание заставляет мое тело вибрировать от облегчения: на свете есть кто-то точно такой же, как я.

– Да, – звучит мой ответ, – между нами все ок.


«Ксанакс» заявляет о себе четверть часа спустя, когда я стою под душем. Тело все больше обмякает, пар проникает через поры кожи, бурлит внутри меня и заполняет меня без остатка. Я одеваюсь, будто сидя на облаке, а потом, легкая и воздушная, плыву по коридору, где у двери ждет Сэм, такая же невесомая, как я. Глаза ее улыбаются.

– Пойдем.

Ее голос звучит мягко и приглушенно. Словно международный телефонный звонок.

– Куда? – спрашиваю я, но звуки будто издает кто-то другой. Кто-то счастливее и беззаботнее меня. Кто-то, в жизни не слышавший о «Сосновом коттедже».

– Пойдем, – повторяет Сэм.

И я иду за ней, предварительно захватив сумочку. Я следую за ней за дверь, в лифт, в вестибюль, на улицу, где нас заливают потоки теплого, золотистого, ослепительного света. Сэм тоже ослепительна, на ее волосах играют охряные блики, лицо лучится румянцем. Я останавливаюсь у каждой двери и вглядываюсь в свое отражение, пытаясь определить, ослепительна ли я, но Сэм тащит меня за собой и усаживает в такси. (И когда только она успела его остановить?)

Мы плывем в подернутой дымкой гуще города, проезжаем Центральный парк, и через треснувшее стекло машины просачивается свежий осенний ветер. Я закрываю глаза, ощущая на лице его ласковое дыхание, но вот такси останавливается, и Сэм опять тащит меня за собой, хотя я этого почти не чувствую.

– Мы на месте, – говорит она.

Место – это Пятая авеню. Место – это бетонная крепость торгового центра «Сакс». Мы дрейфуем по тротуару, вплываем в двери к сияющим узорам парфюмерного отдела, откуда исходят столь сильные запахи, что я почти вижу, как они переливаются всеми оттенками розового и бледно-лилового. В радужном воздухе я устремляюсь за Сэм вверх по эскалатору. А может, мы и не едем вверх. Может быть, еду только я. Я вплываю в отдел женской одежды, где возникает еще одна радуга, сотканная из хлопка, атласа и шелка.

Там кружатся другие женщины. Скучающие продавщицы, высокомерные матроны, апатичные девочки-подростки, которые вместо школы явились сюда и теперь роняют вздохи в трубки мобильных телефонов. Они бросают на нас оценивающие взгляды, если, конечно, вообще удостаивают нас взглядами.

Зависть.

Они знают, что мы особенные.

– Привет, – хихикая, говорю я одной из них.

– Отличная юбка, – говорит Сэм другой.

И подводит меня к длинному ряду блузок – белых с вкраплениями цвета. Хватает одну из них с вешалки, приподнимает ее и спрашивает:

– Что скажешь?

– На тебе будет смотреться просто обалденно, – отвечаю я.

– Думаешь?

– Да, тебе обязательно надо ее примерить.

Сэм берет блузку и говорит:

– Давай сумочку.

Ах да, кошелек. Я даже забыла, что взяла ее с собой. Вдруг сквозь туман пробивается луч света, настолько яркий, что я едва могу устоять на ногах.

– Ты ее не украдешь, – говорю я.

Лицо Сэм совершенно бесстрастно. Золотистое сияние на ее коже увядает и сереет.

– Если ты что-то заслужила, это не кража. После всего, через что мы прошли, детка, мы заслужили это удовольствие. Сумочку, пожалуйста.

Я едва ощущаю свои онемевшие руки, когда они протягивают кошелек Сэм. Она сжимает его подмышкой и удаляется в примерочную.

Пока я ее жду, какая-то золотистая искра привлекает мое внимание и манит на другой конец зала. Это оказывается небольшая витрина с украшениями – тонкие цепочки, массивные браслеты и нитки бус. Но мой взгляд приковывают сережки. Два болтающихся овала напоминают зеркала, которым, чтобы сиять, нужно вбирать в себя свет.

Ослепительные. Как я. Как Сэм.

Я касаюсь одной из них пальцем, глядя на сияющие всполохи. С ее поверхности срывается мое отражение – бледное, слегка вытянутое лицо.

– Что, понравились? – шепчет мне на ухо Сэм. Внезапно она оказалась за моей спиной. – Ну, давай, ты знаешь, что делать.

Она сует мне в руки сумочку. Мне не надо в нее заглядывать, чтобы понять – блузка там. От нее исходит пульсирующий жар. Я чуть-чуть раскрываю молнию и вижу внутри белый шелк с яркими пятнами.

– Это никому не навредит, – говорит Сэм. – Навредили тебе, Куинни. Тебе, мне и Лайзе.

Она подходит к ряду свитеров, берет сразу несколько и тут же роняет на пол, гремя пластмассовыми вешалками. Привлеченная шумом продавщица молнией бросается в ее сторону.

– Я такая неуклюжая, – говорит Сэм.

Это сигнал. Пока они с продавщицей собирают разбросанные по полу свитера, я хватаю с витрины серьги и бросаю их в сумочку. Затем я быстрым шагом покидаю место преступления. На полпути к выходу из отдела меня догоняет Сэм. Она хватает меня за запястье, заставляя сбавить шаг, и шепчет:

– Полегче, детка. Не надо вести себя подозрительно.

Но все же мы выглядим крайне подозрительно. Я совершенно уверена, что все эти скучающие продавщицы, заносчивые матроны и апатичные девочки-подростки, которым полагается быть в школе, знают, что мы сделали. Я ожидаю, что они будут пялиться на нас, но этого не происходит. Мы так ослепительны, что стали невидимы.

Замечает нас только один человек. Ему чуть больше двадцати, на нем драные джинсы, майка-поло и новенькие черные кроссовки с красными полосками по бокам. Он следит за нами из-за витрины с ароматами, глядя, как мы направляемся к двери. Рука его замерла, так и не распылив какой-то парфюм. Я тоже смотрю на него и замечаю, как у него за переносицей что-то щелкает. Это меня беспокоит.

– Нас засекли, – говорю я Сэм, – охрана.

Сердце принимается скакать у меня в груди, колотится все быстрее и быстрее. Мне страшно, нервы мои на взводе, я задыхаюсь и совершенно вымотана. Хочется бежать, но Сэм по-прежнему цепко держит меня за руку, даже когда парень оставляет в покое свой одеколон, берет лежащую на прилавке газету и идет за нами.

– Извините! – окликает он нас.

Сэм тихо чертыхается. Сердце бьется все быстрее.

– Извините! – опять произносит он, на этот раз громче и требовательнее, привлекая внимание других, – они оборачиваются, смотрят на него, смотрят на нас. Мы перестали быть невидимками.

Сэм прибавляет шагу, вынуждая меня сделать то же. Мы подходим к двери и протискиваемся сквозь нее, но парень уже совсем близко, он протягивает руку и дотрагивается до моего плеча.

Оказавшись на улице, Сэм явно намеревается бежать. Все ее тело напрягается и готовится к броску. Я тоже напрягаюсь, главным образом от того, что парень теперь прямо у меня за спиной. Его рука опускается мне на плечо, я поворачиваюсь и протягиваю ему сумочку, словно подарок.

Но он смотрит не на нее, а на нас, глупо ухмыляясь.

– Я знал, что это вы.

– А мы тебя не знаем, чувак, – говорит Сэм.

– Я знаю вас, – отвечает он, – Куинси Карпентер и Саманта Бойд, так ведь? Последние Девушки.

Он сует руку в карман джинсов и достает ручку, застрявшую в кольце, на котором болтается несколько ключей. Резко ее выдергивает и протягивает мне:

– Было бы круто получить ваши автографы.

Затем он разворачивает перед нами журнал. С первой полосы таблоида на меня взирает собственное лицо.

– Вот, видите? – говорит парень, донельзя гордый собой.

Я отшатываюсь от него, падаю на землю, тротуар под ногами вдруг твердеет и начинает дрожать. Второй взгляд на журнал подтверждает то, что мне уже и так известно.

Каким-то образом мы с Сэм попали в заголовки сенсационных новостей.

12

Наша фотография занимает почти всю первую полосу вплоть до самой шапки. Там изображены мы с Сэм во время первой встречи, когда мы стоим у моего дома и оценивающе смотрим друг на друга. Фотография показывает меня с самой худшей стороны: вес тела перенесен на правую ногу, бедро выставлено вперед, руки недоверчиво сложены на груди. Сэм стоит ближе к краю кадра, и ее бледный профиль виден лишь частично. Рюкзак лежит у моих ног, рот Сэм широко открыт, будто ей захотелось зевнуть. Этот момент я помню с поразительной точностью. Сэм вот-вот произнесет: «Не надо быть такой тварью».

Под фотографией огромными красными буквами идет заголовок: Выжили и подружились.

Чуть ниже можно увидеть фотографию Лайзы Милнер, почти такую же, как на обложке ее книги. Рядом с ней – еще один заголовок, меньше по размеру, но не менее тревожный: Последние девушки встречаются после самоубийства Лайзы Милнер, выжившей жертвы кровавой резни.

Я опять смотрю на шапку. Тот самый таблоид, на который, по его словам, работает околачивавшийся вчера у моего дома репортер. В голове вспыхивает его имя. Джона Томпсон. Лживая скотина. Значит, он все-таки там остался и подсматривал за нами, скрючившись на переднем сидении припаркованной машины и пристроив фотоаппарат на приборную доску.

Я выхватываю у охотника за автографами газету и отправляюсь прочь.

– Эй! – кричит он.

Я не оборачиваюсь и ковыляю дальше по Пятой авеню. Хотя от «Ксанакса» у меня трясутся ноги, мышцы мучительно требуют еще дозу. А потом еще одну. Сколько потребуется, чтобы я могла на несколько дней погрузиться в забвение. И этого все равно будет недостаточно, чтобы утишить мой гнев.

На ходу я бегло пролистываю журнал. Внутри есть еще одна, более крупная фотография Лайзы и серия снимков, сделанных во время нашего первого разговора с Сэм – все с одного ракурса. На каждом последующем снимке я выгляжу все менее сердитой, поза и выражение лица у меня постепенно смягчаются. Что же касается самой статьи, то мне едва удается прочитать лишь пару первых абзацев.

– Что пишут? – спрашивает Сэм, пытаясь идти вровень со мной.

– Что мы с тобой в городе, нас свело неожиданное самоубийство Лайзы.

– Ну, это вроде как правда.

– Но это не их собачье дело! Что я и собираюсь сейчас высказать Джоне Томпсону.

Я листаю страницы, пока не нахожу адрес редакции. Сорок седьмая Западная улица. Два квартала к югу и один к западу отсюда. Подгоняемая гневом, я бросаюсь вперед, делаю два шага, и вдруг осознаю, что Сэм не двинулась с места. Она стоит на углу, обкусывает заусенцы и смотрит мне вслед.

– Пойдем, – говорю я.

Сэм качает головой.

– Почему нет?

– Потому что это плохая идея.

– И это человек, который только что подговорил меня украсть в магазине сережки! – это заявление привлекает взгляды нескольких прохожих. Ну и плевать. – А я все равно пойду.

– Как твоей душе угодно, детка.

– Неужели тебя это не бесит?

– Бесит, конечно же.

– Тогда нам надо что-то сделать.

– Это ничего не изменит, – отвечает Сэм, – мы все равно останемся на обложке.

Мы привлекаем еще больше внимания. Я сердито буравлю глазами тех, с кем встречаюсь взглядом. Потом так же смотрю на Сэм, удрученная тем, что она совсем не злится. Я хочу видеть ее такой, какой она была час назад, когда призывала не держать в себе гнев, но ей на смену пришел совсем другой человек, размякший от того же «Ксанакса», который сейчас зудит во мне.

– Я все равно пойду!

– Не надо, – говорит Сэм.

Я поворачиваюсь и, подхлестываемая яростью, шагаю дальше, бросая Сэм через плечо, насмешливо растягивая слова:

– Я у-хо-жу-у-у.

– Куинни, подожди.

Поздно, я уже дошла до угла и ступила на пешеходный переход, хотя на светофоре горит красный. Сэм, кажется, продолжает меня окликать, но ее голос растворяется в шумной многоголосице города. Я иду вперед, сжимая в кулаке газету, отказываясь останавливаться до тех пор, пока не окажусь лицом к лицу с Джоной Томпсоном.


Миновать пост охраны просто так не получится. Он расположен в вестибюле, в двух шагах от переполненных лифтов. Можно было бы рвануть к их постоянно открывающимся и закрывающимся дверям, но дежурный охранник выше меня сантиметров на тридцать. Ему не составит труда в два шага преодолеть вестибюль и перегородить мне дорогу.

Так что я со свернутой газетой в руке направляюсь прямо к нему и заявляю:

– Мне нужно увидеться с Джоной Томпсоном.

– Имя?

– Куинси Карпентер.

– Вы с ним договаривались?

– Нет, – отвечаю я, – но я знаю, что он захочет со мной увидеться.

Охранник смотрит какой-то список, звонит по телефону и велит мне подождать у картины напротив лифтов. Она выполнена в стиле ар-деко и изображает силуэты манхэттенских зданий в приглушенных тонах. Я все еще разглядываю ее, когда за спиной раздается голос:

– Куинси, – говорит Джона Томпсон, – вы передумали и решили поговорить?

Я вихрем поворачиваюсь к репортеру, и от одного его вида у меня в жилах закипает кровь. Одет он модно и с претензией: в клетчатую рубашку и узкий галстук. Подмышкой пухлая папка, вероятно, грязные секреты его следующий жертвы.

– Я пришла выслушать твои извинения, сукин ты сын.

– Значит, вы уже видели новый номер.

– Теперь весь долбаный город знает, где я живу, – продолжаю я, размахивая журналом у него перед носом.

Он моргает глазами за очками в массивной оправе, скорее весело, чем тревожно.

– Ни в статье, ни на снимках нет никаких сведений о том, где вы живете. Я за этим проследил. И даже название улицы не упомянул.

– Но зато показал нас. Раскрыл, кто мы. Теперь кто угодно может зайти в «Гугл» и посмотреть, как выглядим я и Саманта Бойд. А значит, любой псих может устроить за нами слежку.

Об этом он не подумал. Проступившая на его лице легкая бледность явственно об этом свидетельствует.

– Я не хотел…

– Ну конечно не хотел! Ты думал только о том, сколько экземпляров удастся продать. Как тебя повысят. Сколько денег тебе предложат крупные таблоиды.

– Дело вовсе не в этом…

– Я могу на тебя в суд подать, – вновь перебиваю его я, – мы обе с Сэм. Так что молись, чтобы с нами ничего не случилось.

Джона тяжело сглатывает застрявший в горле ком.

– Значит, вы пришли сюда сообщить, что подаете в суд на наш журнал?

– Я пришла сюда предупредить, что вы все разоритесь, если появится хоть еще одна статья обо мне, Саманте Бойд или о том, что с нами случилось много лет назад! Оставь нас в покое.

– По поводу этой статьи я должен кое-что вам рассказать, – говорит Джона.

– Засунь ее себе в задницу.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он хватает меня за руку и тянет назад.

– Не прикасайся ко мне!

Джона сильнее, чем может показаться, хватка у него опасно крепкая. Я пытаюсь вырваться и до такой степени выкручиваю руку, что чувствую в локте боль.

– Послушайте меня, – говорит он, – это касается Саманты Бойд. Она вас обманывает.

– А ну пусти!

Я отпихиваю его от себя. Сильнее, чем мне того хотелось. Достаточно сильно, чтобы привлечь внимание охранника.

– Эй, мисс! – рявкает он. – Вам необходимо покинуть помещение.

Будто я и сама не знаю. Будто не понимаю, что чем дольше я нахожусь рядом с Джоной, тем сильнее бешусь. Так бешусь, что когда он опять подходит ко мне, я толкаю его снова – умышленно сильнее, чем в первый раз.

Он грохается навзничь, папка выскальзывает у него из рук и раскрывается в воздухе, выплевывая свое содержимое. На пол веером рассыпаются десятки газетных вырезок, их заголовки на разные лады выкрикивают одну и ту же историю.

«Сосновый коттедж». Резня. Выжившая девушка. Убийца.

Большинство статей сопровождают скверного качества фотографии. Для кого-то другого они не значат ровным счетом ничего. Копии с копий, сплошные квадратики пикселей, размытые пятна и тесты Роршаха. И только я вижу, что на них в действительности изображено. «Сосновый коттедж» снаружи, сначала до, потом после совершенных в нем убийств. Позаимствованные из выпускных альбомов снимки Жанель, Крейга и остальных. Моя фотография. Та самая, что против моей воли украсила обложку журнала «Пипл».

Он там тоже есть. Его портрет напечатан прямо рядом с моим. Это лицо я не видела десять лет. С той самой ночи. Я закрываю глаза, но все равно не успеваю. Один-единственный взгляд на него вздымает внутри какую-то волну, затаившуюся рядом с тем местом, куда Он вонзил нож. Из груди рвется наружу хрип, эта загубленная часть моего естества – густая, черная и желчная – устремляется вверх, к горлу подкатывает тошнота.

– Меня сейчас вырвет, – предупреждаю я.

Это и происходит, и я извергаю содержимое желудка на пол до тех пор, пока под ним не скрываются все до последней газетные статьи.


«Сосновый коттедж» 18:18

Куинси и Жанель стояли на кухне, отделенной от большой комнаты стойкой, доходившей им до пояса. Жанель предложила, чтобы каждая из них приготовила часть ужина. Это было довольно неожиданно, если учесть, что Куинси в жизни не готовила ничего сложнее заварной лапши.

– Может, просто возьмем побольше хот-догов и потом их разогреем? – предложила Куинси, когда они планировали поездку. – Мы ведь едем на природу.

– Хот-догов?! – возмущенно воскликнула Жанель. – Только не в мой день рождения.

В итоге они теперь толкались на кухне с Эйми и Бетц, которым было велено пожарить курицу и приготовить несколько гарниров. Обязанностью Куинси был торт, и по такому случаю она притащила с собой целую сумку принадлежностей для выпечки. Форму для тортов. Все необходимые ингредиенты. Кондитерский мешок со сменными насадками. Конечно, мать и отчим Жанель оплатили аренду коттеджа, но Куинси была полна решимости внести свой вклад в виде торта.

У Жанель была необременительная должность бармена. Пока Бетц и Эйми суетились вокруг курицы, а Куинси украшала торт, она извлекла на свет божий несколько бутылок ликера. Распространенный, дешевый сорт, продающийся в пластиковых бутылках, он как раз подходил для одноразовых красных стаканчиков, которых Жанель привезла великое множество.

– На сколько ты позволишь остаться Джо? – прошептала ей Куинси.

– На сколько он захочет, – ответила ей Жанель, тоже шепотом.

– Типа на всю ночь? Серьезно?

– А что? Уже поздно, места у нас полно, может, получится весело.

Куинси придерживалась другого мнения. Как и остальные, молча выражавшие свое неодобрение. Эта идея, похоже, не привела в восторг даже Джо, с его странными модуляциями и замаранными очками, за которыми совсем не было видно глаз.

– А ты не подумала о том, что Джо, может, хочет побыстрее вернуться домой? – спросила Куинси. – Правда, Джо?

Их незваный гость сидел на потертом диване в гостиной и наблюдал за тем, как Крейг с Родни, стоя на коленях у глубокого камина, пререкались о том, как лучше развести огонь. Осознав, что его о чем-то спрашивают, он испуганно посмотрел на Куинси и сказал:

– Мне не хотелось бы доставлять вам неудобства.

– Никаких неудобств, – заверила его Жанель. – Если только тебе не надо куда-то ехать.

– Нет, не надо.

– Ты, наверное, проголодался, да?

Джо пожал плечами.

– Наверное.

– У нас полно выпивки и еды. К тому же есть диван, не говоря уже о свободной кровати.

– А еще машина, в которой мы сложили мобильные телефоны, – сказала Куинси, – Крейг мог бы вызвать эвакуатор или отвезти его, куда он скажет. Ну, типа, к его собственной машине. Или домой.

– Он потратит на это несколько часов. К тому же Джо, возможно, хочет присоединиться к вечеринке, – Жанель посмотрела в сторону парня, пытаясь понять, разделяет ли он эту мысль. – Мы ведь все уже подружились.

– Строго говоря, он для нас все еще незнакомец, – произнесла Куинси.

Жанель бросила на нее сердитый взгляд – как всегда, когда ей казалось, что подруга ведет себя как пай-девочка. Точно такое же выражение на ее лице Куинси видела перед первым в своей жизни глотком пива и первой затяжкой травки. Оба раза Жанель воспользовалась своей несгибаемой силой воли, чтобы заставить ее делать то, чего ей совсем не хотелось. Но сейчас ее недовольство усугублялось ситуацией. Все, связанное с этой поездкой, – коттедж, ее день рождения, полное отсутствие контроля со стороны родителей – сделало Жанель немного истеричной.

– Мы приехали развлекаться, так ведь? – сказала она.

Голос ее звучал обвиняюще, будто только ей одной хотелось хорошо провести время.

– Значит. Давай. Развлекаться.

Эти слова положили спорам конец. Джо мог оставаться сколько угодно. Именинница получила, что желала.

– Чем будешь травиться? – спросила Жанель Джо, когда импровизированный бар был готов.

Тот растерянно моргал, глядя на бутылки, смущенный и ослепленный богатством выбора.

– Я… честно говоря, я не пью.

– Серьезно? – спросила Жанель. – Вообще совсем?

– Да, – нахмурился он, – в смысле нет.

– И в чем дело?

– Может, ему просто не хочется, – сказала Куинси, снова выступая голосом разума, ангелом-хранителем, вечно реющим за плечом Жанель, – может, Джо, как и я, предпочитает контролировать свои умственные способности.

– Ты не пьешь потому, что тебе слабо и твои папочка с мамочкой разозлятся, если узнают! – заявила Жанель. – А вот Джо совсем не такой, правда?

– Просто… я никогда не пробовал, – сказал Джо.

– Даже с друзьями?

Джо запнулся, пытаясь выдавить из себя ответ, но было уже поздно. Жанель набросилась на добычу.

– Что, у тебя и друзей нет?

– У меня есть друзья, – колючим голосом ответил Джо.

– А девушка? – задорно спросила Жанель.

– Может быть. Я… я не знаю, кем ее считать.

– Видимо, воображаемая, – прошептала за спиной Куинси Бетц.

Жанель сердито зыркнула на нее, опять повернулась к Джо и сказала:

– Значит, когда вы с ней в следующий раз увидитесь, тебе будет что рассказать.

Потом взяла стаканчик, щедро плеснула в него ликера из разных бутылок и долила доверху апельсиновым соком. После чего протянула Джо и заставила сомкнуть пальцы на красном пластике.

– Пей.

Джо не поднес стакан к губам, а склонил к нему голову, будто клюнув носом, тут же скрывшимся под ободком. Из стаканчика донесся кашель. Его первый глоток. Потом он выпрямился, вдохнул воздуха и посмотрел вокруг широко открытыми осоловелыми глазами.

– Нормально, – сказал он.

– Нормально? – спросила Жанель. – Да брось, тебе понравилось.

Он облизал губы.

– Слишком сладко.

– Это можно исправить.

Жанель выхватила из рук парня стаканчик с тем же проворством, с каким перед этим его сунула. Вернувшись к бару, она взяла лимон и посмотрела на разделочный стол.

– У кого-нибудь есть нож?

На стойке лежал большой нож, предназначенный для курицы. Жанель схватила его и воткнула в лимон. Лезвие пронзило кожуру, мякоть, а потом ее палец.

– Вот черт!

Поначалу Куинси подумала, что она решила разыграть перед Джо спектакль. Устроить «Жанель-шоу», как это называли остальные за ее спиной. Но потом увидела, как из пальца подруги хлынула кровь, тут же обагрив прижатую к нему бумажную салфетку и усеяв стойку каплями, крупными, будто лепестки розы.

– Ой! – захныкала Жанель, и у нее на глазах навернулись слезы. – Ау! Ох! Ой-ой-ой!

Куинси ринулась вперед и принялась ее утешать, выполняя свой долг соседки по комнате:

– Не волнуйся, все будет хорошо. Подними руку. Прижми вот это.

Она заметалась по кухне в поисках аптечки, пока Жанель переминалась с ноги на ногу, содрогаясь от вида крови.

– Быстрее! – поторопила она.

Под мойкой обнаружился лейкопластырь в допотопной баночке с откидной крышкой. Настолько старый, что Куинси даже не могла припомнить, когда в последний раз видела такой у себя дома. Она схватила самую большую полоску, которую только смогла найти, и заклеила ею палец Жанель, умоляя не шевелиться.

– Готово! – воскликнула Куинси, поднимая руки. – Теперь ты как новенькая.

Эта маленькая трагедия приманила Джо. Он топтался неподалеку и смотрел, как Жанель разглядывает свой перевязанный палец. Потом опустил глаза на стойку и забрызганный кровью нож.

– По виду острый, – сказал он, взял его в руку и прикоснулся к лезвию подушечкой указательного пальца, – надо быть осторожнее.

Он пристально посмотрел на Жанель и Куинси, будто желая убедиться, что они последуют его совету.

На его подбородке поблескивали бисером несколько капелек жидкости – остатки его первого коктейля. Он вытер их тыльной стороной ладони и, все так же сжимая в руке нож, облизал губы.

13

Полчаса спустя за мной приезжает Джефф, вызванный Джоной Томпсоном: тот нашел нужный номер в моем мобильнике, после того как я заблевала его туфли и он спросил, кому может позвонить. Теперь я стою скрючившишь над унитазом в дамском туалете, хотя желудок уже выжат досуха, как пустая бутылка. Вытаскивать меня из кабинки приходится одной из коллег Джоны, хрупкой птичке-журналистке по имени Эмили. Она приоткрывает дверь и испуганно окликает меня, не подходя ближе – будто я заразна, будто меня следует бояться.

Когда мы возвращаемся в квартиру, Джефф укладывает меня в постель, несмотря на все протесты и заверения, что мне уже лучше. По всей видимости, это ложь, так как я засыпаю, как только касаюсь головой подушки. Остаток дня я провожу в беспокойной дреме, едва замечая, как то Джефф, то Сэм заглядывают в комнату. К вечеру я окончательно просыпаюсь. Джефф приносит поднос с едой, которая сгодилась бы для тяжелого больного: куриный бульон с вермишелью, тост и имбирный эль.

– Вообще-то это не грипп, – говорю я.

– Откуда ты знаешь? – возражает он. – Судя по всему, тебе было совсем плохо.

От сочетания недосыпа, бурбона и горсти «Ксанакса». Ну и, конечно же, от Него. От Его фотографии.

– Должно быть, что-то не то съела, – уверяю я, – сейчас мне уже намного лучше. Нет, честно. Я в порядке.

– В таком случае я хочу тебя порадовать – сегодня звонила твоя мать.

Я издаю стон.

– Сказала, соседи интересуются, как ты оказалась на первых полосах газет, – продолжает Джефф.

– Одной газеты, – уточняю я.

– Она интересуется, что им говорить.

– Кто бы сомневался.

Джефф подцепляет пальцами треугольный тост, откусывает кусочек, кладет обратно на поднос. Пережевывая хлеб, он замечает:

– Может, перезвонишь ей?

– Чтобы она отчитала меня за то, что я не идеальна? – говорю я. – Спасибо, я пас.

– Она переживает за тебя, малыш. В последние дни произошло много всего. Самоубийство Лайзы. Этот материал в газете. Мы с Сэм волнуемся, как ты с этим всем справишься.

– Ты хочешь сказать, что вы с ней говорили?

– Да, – отвечает он.

– Вежливо?

– Более чем.

– Офигеть. И о чем же?

Джефф опять тянется к тосту, но я легонько шлепаю его по руке. В ответ на это он сбрасывает ботинки, забирается на кровать, ложится на бок и прижимается ко мне.

– О тебе. А еще о том, как было бы хорошо, если бы Сэм задержалась у нас на недельку.

– Ничего себе. Мистер, кто вы? И что вы сделали с настоящим Джефферсоном Ричардсом?

– Я не шучу, – отвечает Джефф, – я весь день думаю о том, что ты сказала вчера. Ты права. Мой способ отмазать Сэм был неправильным. Она заслужила более достойной защиты. Прости.

Я протягиваю Джеффу тост и говорю:

– Извинения приняты.

– К тому же, – добавляет он, откусывая кусочек за кусочком, – это дело об убийстве полицейского теперь будет отнимать у меня все больше сил, и я совсем не хочу, чтобы большую часть времени ты проводила одна. Особенно теперь, когда твою фотографию можно увидеть на каждом углу.

– Значит, ты предлагаешь сделать Сэм моей нянькой?

– Товарищем, – отвечает он, – и это была ее идея. Сказала, что вчера вы на пару что-то там испекли. В Сезон выпечки это будет очень кстати. Ты же всегда говорила, что тебе нужна помощь.

– Ты уверен? – спрашиваю я. – Для тебя это большая жертва.

Джефф склоняет голову набок.

– Кажется, ты сама не очень-то уверена.

– Я думаю, это отличная идея. Но не хочу, чтобы от этого пострадал ты. Или мы.

– Слушай, давай говорить откровенно. Вероятно, мы с Сэм никогда не станем друзьями. Но вы с ней нашли общий язык. Или могли бы найти. Да, мы с тобой не особенно обсуждаем то происшествие…

– …в этом нет необходимости, – поспешно вставляю я.

– Согласен, – отвечает Джефф. – Хотя ты говоришь, что никогда не оправишься, на самом деле ты давно оправилась. Ты уже не та девочка. Ты Куинси Карпентер, богиня тортов.

– Ну может, – говорю я, втайне очень довольная таким определением.

– Но чтобы окончательно все это преодолеть, тебе нужна поддержка. Кто-то еще, кроме Купа. И если Сэм тот самый человек, в котором ты нуждаешься, я не буду мешать.

Я в который раз осознаю, как же мне повезло, что я подцепила такого парня. Мне приходит в голову, что именно он составляет мое главное отличие от Сэм. Без него я была бы точно такой же, как она, – исступленной, озлобленной, одинокой. Бурей, которой не суждено обрушиться на берег, обреченной лишь на беспокойные метания в море.

– Ты чудесный! – говорю я, отодвигая поднос, и прыгаю на него.

Я целую его. Он отвечает на поцелуй, крепче прижимая к себе.

Накопившийся за день стресс внезапно переплавляется в вожделение, и я вдруг обнаруживаю, что неосознанно начинаю его раздевать. Ослабляю галстук, который он все еще не снял. Расстегиваю рубашку. Целую розовые соски, окруженные пучками волосков, опускаюсь ниже и чувствую, как его охватывает возбуждение.

На тумбочке рядом с кроватью начинает жужжать мой телефон. Я пытаюсь о нем не думать, полагая, что это какой-нибудь журналист или, еще хуже, мама. Но телефон продолжает настойчиво дребезжать, медленно подползая к ночнику. Я бросаю взгляд на дисплей.

– Это Куп, – говорю я.

Джефф вздыхает, его желание начинает гаснуть.

– А подождать он не может?

Не может. Куп звонил мне вчера вечером в ответ на мою эсэмэску, в которой я старалась не выказывать охватившую меня тревогу. Но в тот момент я готовила на кухне ужин и была слишком занята, чтобы ответить, тем более что рядом торчала Сэм. Если сейчас не снять трубку, он наверняка забеспокоится.

– Нет, особенно сейчас, когда моя фотография красуется на обложке, – говорю я Джеффу.

Сжимая в руке вибрирующий телефон, я спрыгиваю, поспешно направляюсь в ванную и закрываю за собой дверь.

– Почему ты не сказала, что Саманта Бойд вышла с тобой на связь? – спрашивает он в виде приветствия.

– Откуда ты знаешь?

– Получил оповещение от «Гугла», – говорит он.

Ответ настолько неожиданный, что если бы он даже сослался на инопланетян, то все равно удивил бы меня меньше.

– Но предпочел бы услышать это от тебя.

– Я как раз собиралась тебе звонить, – говорю я, и это правда. Я действительно намеревалась связаться с ним после стычки с Джоной.

– Сэм приехала ко мне вчера, решив, что после смерти Лайзы нам с ней не помешает встретиться.

Конечно, Купу можно было бы рассказать и больше. Что Сэм несколько лет назад поменяла имя. Что она подначивала меня и в итоге вынудила проглотить две лишних таблетки «Ксанакса». Что я вывалила все три обратно, когда увидела Его фотографию.

– Она все еще у тебя? – спрашивает Куп.

– Да. Поживет у нас.

– Долго?

– Не знаю. Пока не разберется со своими проблемами.

– Ты в самом деле полагаешь, что это правильно?

– А что? Ты за меня беспокоишься?

– Я всегда за тебя беспокоюсь, Куинси.

Я на несколько мгновений умолкаю, не зная, что ему ответить. Куп никогда не говорил столь прямолинейно, и мне совершенно непонятно, к чему эта перемена – к лучшему или худшему. Как бы там ни было, приятно слышать, что он переживает за меня. В этом куда больше участия, чем в кивке головой.

– Признайся, – наконец говорю я, – получив от «Гугл» оповещение, ты чуть было не приехал сюда.

– Я даже доехал до выезда на дорогу, но потом остановил себя, – отвечает Куп.

Я в нем не ошиблась. Именно благодаря этой его преданности я все эти годы чувствовала себя в безопасности.

– И почему же передумал?

– Вспомнил, что ты и сама можешь о себе позаботиться.

– Так мне сказали.

– Но все-таки меня беспокоит, что Саманта Бойд вдруг объявилась, – замечает он, – согласись, это поразительно.

– Теперь ты говоришь, как Джефф.

– Какая она? Она вообще…

Первыми в голову приходят слова, которые Сэм произнесла сегодня утром: «Дефектный товар». Но вместо этого я лишь говорю:

– Нормальная? С учетом того, что с ней случилось, она вполне нормальная.

– Но все же не настолько, как ты.

Я по голосу понимаю, что он улыбается. Представляю, как искрятся его голубые глаза, что бывает только в тех редких случаях, когда он ослабляет привычную бдительность.

– Конечно, нет, – отвечаю я, – я же ведь королева адекватности.

– Тогда вот что, королева Куинси, как думаешь, может, мне приехать в город и познакомиться с Самантой? Мне хотелось бы получить о ней некоторое представление.

– Почему?

– Потому что я ей не верю, – Куп немного смягчает свой тон, будто понимая, что становится слишком настойчив. – Не поверю, пока сам с ней не встречусь и не поговорю. Хочу убедиться, что она ничего не замышляет.

– Не замышляет, – отвечаю я, – Джефф уже устраивал ей допрос с пристрастием.

– А я еще нет.

– Я совсем не хочу доставлять тебе столько хлопот.

– Не переживай, – говорит Куп, – у меня намечается выходной, погода замечательная, в Поконосских горах начинают желтеть листья. Я отлично прокачусь.

– Тогда конечно, – говорю я, – как насчет полудня?

– Годится.

Хотя мы говорим по телефону, я знаю, что Куп в этот момент кивает. Я чувствую.

– Там же, где всегда.

– Ну прямо свидание, – отвечаю я.

Куп снова становится серьезным.

– Только, пожалуйста, до моего приезда соблюдай осторожность. Ты, конечно же, считаешь, что я раздуваю из мухи слона, но это не так. Мы ее не знаем, Куинси. С ней случилось много плохого. Кто знает, возможно, это на ней сказалось. Мы не знаем, на что она способна.

Я сижу на краю ванны, плотно сжав коленки. Вдруг меня пробирает озноб – в голове молнией вспыхивает голос Джоны Томпсона. «Это касается Саманты Бойд. Она вас обманывает». Беспринципный мерзавец.

– Не волнуйся, – говорю я Купу, – думаю, она тебе понравится.

Мы прощаемся, и под занавес разговора Куп привычно просит звонить или присылать СМС, если мне от него что-то понадобится.

Я склоняюсь над раковиной, брызгаю в лицо водой и полощу зубы щедрой порцией зубного эликсира. Потом, глядя на себя в зеркало, сложила губы бантиком, стараясь выглядеть посексуальнее и мысленно готовясь продолжить с того самого момента, на котором мы с Джеффом остановились. Несмотря на несвоевременное вмешательство Купа, желание, которое я перед этим ощутила, сохранилось практически в первозданном виде. А может, даже стало сильнее. Мне не терпится побыстрее прыгнуть в постель и довести начатое до конца.

Но, выйдя из ванной, я вижу, что Джефф крепко спит – то ли просто утомившись, то ли устав ждать меня.


В полночь мой разум вял и апатичен, но тело бодрствует как никогда. Я выспалась днем, и теперь во мне гудит энергия. Я кручусь и ворочаюсь под одеялом – с ним мне жарко, но без него холодно. А вот Джеффу явно ничего не мешает. Он тихонько посапывает рядом со мной, недоступный для окружающих. Оставив попытки уснуть, я встаю, надеваю джинсы, футболку и кардиган. Кажется, сейчас самое время что-нибудь испечь. Например, старомодные яблочные рогалики. Следующий пункт в расписании «Сладостей Куинси», уже отстающих от графика на целый день.

Подойдя к гостевой комнате, я останавливаюсь. Теперь это, видимо, комната Сэм. Поскольку из-под двери пробивается полоска света, я один-единственный раз неуверенно хлопаю по ней ладонью.

– Открыто, – говорит Сэм.

Переступив порог, я вижу, что она сидит в углу и роется в рюкзаке. Вытаскивает из него сережки из «Сакса» и бросает на кровать. Их вид как обухом по голове воскрешает воспоминания. Я о них совершенно забыла.

– Я вынула эти штуки из твоей сумочки, когда ты вернулась, – объясняет она мне, – мало ли, вдруг Джефф туда заглянул бы.

– Спасибо, – отвечаю я, угрюмо глядя на сережки, – не думаю, что они мне теперь нужны.

– Тогда я возьму их себе, – Сэм хватает сережки и кладет обратно в рюкзак, – мы ведь не можем их вернуть. Как ты себя чувствуешь?

– Уже лучше, – говорю я, – но теперь не могу уснуть.

– Да, у меня со сном тоже проблемы.

– Джефф сказал, что вы с ним сегодня поговорили. Я рада… Точнее, мы рады, что ты сейчас с нами. Если что понадобится, сразу мне скажи. Располагайся как дома.

Впрочем, она уже расположилась и без моего приглашения. На прикроватной тумбочке лежит несколько книжек. Какая-то фантастика в мягких обложках и экземпляр «Искусства войны» в твердой. Открытое окно не в состоянии истребить витающий в воздухе запах табачного дыма. Пепельница-кошелек стоит на подоконнике.

– Прости, что бросила тебя сегодня, – говорю я, – надеюсь, ты не слишком скучала.

– Все в порядке.

Сэм садится на кровать и хлопает ладонью по матрацу, приглашая меня присоединиться к ней.

– Я прогулялась по району, отлично поболтала с Джеффом.

– Обещаю завтра исправиться, – заверяю я, – кстати, в полдень мы должны встретиться с одним человеком. Его зовут Фрэнклин Купер.

– Тот коп, который спас тебе жизнь?

Как странно, что Сэм его знает. Она и правда все обо мне разузнала.

– Ага, – говорю я, – ему хочется с тобой увидеться. Познакомиться.

– И посмотреть, не больная ли я, – замечает Сэм, – не волнуйся, я все понимаю. Ему нужно убедиться, что мне можно верить.

Я откашливаюсь.

– С учетом этого не говори ему о «Ксанаксе».

– Само собой, – говорит Сэм.

– А также о…

– О скидке в пять пальцев, которой ты иногда пользуешься?

– Да, – отвечаю я, благодарная ей за то, что мне не надо произносить это вслух, – об этом тоже.

– Я буду вести себя, как самая примерная девочка, – заверяет меня Сэм, – обещаю даже не ругаться.

– Потом мы можем стать туристами. Сходим в «Эмпайр Стейт Билдинг», в «Рокфеллер-Центр», куда пожелаешь.

– В Центральный парк?

Я не могу сказать с уверенностью, шутит она по поводу случившегося прошлой ночью или нет.

– Если хочешь, то можно.

– Зачем тогда ждать? Пошли сейчас?

Да, это действительно шутка.

– Это плохая идея, – говорю я.

– Но все же лучше, чем наблевать на репортера.

– Я же не нарочно.

– Он что-нибудь тебе сказал?

Мне в голову снова закрадывается настойчивый голос Джоны Томпсона, но я опять от него отмахиваюсь. Сэм солгала мне лишь в одном – не сказала, что взяла себе другое имя, но теперь я знаю и об этом. Джона сам мне лгал, чтобы я доверилась ему и показала свое нутро. Я и правда показала, вот только не так, как он ожидал.

– Ничего существенного, – говорю я, – я пошла к нему не слушать, а говорить. Точнее, орать.

– Молодец.

В голову приходит еще одна мысль, от которой мой голос тут же становится тише.

– А почему ты со мной не пошла? Почему отговаривала идти меня?

– Потому что тебе надо учиться выбирать противника, – говорит Сэм. – Я давно поняла, что воевать с журналистами бесполезно. Они все равно тебя обыграют. А таких, как этот гнилой Джона Томпсон, это только подзадоривает. Возможно, завтра мы снова окажемся в том журнальчике.

От этой мысли мое тело будто деревенеет от страха.

– Если так, то извини.

– Тоже мне нашла проблему. Честно говоря, я рада, что тебя хоть что-то вывело из себя.

В ее глазах воспламеняется какая-то искра.

– Ну и как тебе было с ним ругаться?

Я на несколько секунд задумываюсь, пытаясь отделить мои истинные чувства от тех, что были навеяны «Ксанаксом». Мне, пожалуй, понравилось. Нет, поправка: мне точно понравилось. Я чувствовала себя в своем праве, энергичной, сильной – пока меня не начало тошнить.

– Хорошо было, – отвечаю я.

– От злости всегда так. Ты еще сердишься?

– Нет, – отвечаю я.

– Врешь, – возражает она, слегка толкая меня в бок.

– Ну хорошо, да, я все еще сержусь.

– Если так, то возникает вопрос: что ты с этим собираешься делать?

– Ничего, – отвечаю я, – ты же сама только что сказала, что с журналистами воевать бесполезно.

– Я говорю не о журналистах. Я говорю о жизни. Об этом мире. В нем полно горя, несправедливости и женщин, пострадавших от мужчин, как мы. Очень мало кто на этом заморачивается. И еще меньше начинают сердиться и что-то делать.

– И ты одна из них, – говорю я.

– Да, черт возьми! Хочешь ко мне присоединиться?

Я смотрю на Сэм и вижу полыхающие в ее глазах неистовые огоньки. Сердце бьется на один-два удара быстрее, в груди что-то трепещет, легкое, как крылья бабочки, царапающейся о внутренние стенки куколки. Неутоленная жажда, понимаю я. Жажда испытать то же чувство, которое охватило нас с Сэм утром. Желание быть ослепительной.

– Не знаю, – отвечаю я, – может быть.

Сэм хватает куртку, натягивает на себя и резко задергивает молнию.

– Тогда пойдем.

14

Я справлюсь.

Так я говорю себе.

Боже мой, мы же собрались не в затерянный в глуши лес, а всего лишь в Центральный парк. У меня с собой перцовый баллончик. Рядом Сэм. С нами все будет хорошо.

Но стоит выйти из дома, как на меня тут же набрасываются сомнения. Ночной воздух пронзительно холоден. Пока Сэм закуривает, стоя на крыльце, я потираю руки, чтобы согреться. Потом мы отправляемся в путь по Коламбус-авеню, Сэм идет впереди, оставляя шлейф дыма. Сердце мое бешено стучит.

На подступах к западной оконечности парка тревога усиливается еще больше. Ситуация явно вышла за рамки нормальной, я чувствую это нутром, будто сознание превратилось во внутренний орган из плоти и крови и теперь пульсирует какой-то необъяснимой тоской. Нас не должно здесь быть. Только не в такой час.

Еще совсем недавно мне хотелось почувствовать себя ослепительной, но я чувствую себя маленькой, тусклой и пустой.

– Мне кажется, мы уже отошли от дома довольно далеко.

Студеный ветер уносит мои слова с собой. Впрочем, не думаю, что Сэм повернула бы назад, если бы меня услышала. Она решительно переходит улицу, поворачивает направо и направляется к входу в парк, расположенному в квартале отсюда. Я прибавляю шагу, повторяя маршрут моих утренних пробежек, и догоняю ее.

– И зачем мы сюда пришли? – спрашиваю я.

– Увидишь.

Сэм выбрасывает окурок и заходит на территорию парка. Я замираю у входа, мимо проезжает автомобиль, его фары выхватывают меня из мрака, отбрасывая на тротуар тень. Я хочу уйти. Я уже поворачиваю назад. Тело сжимается в тугой комок, готовое совершить спринтерский забег до самой квартиры, нырнуть в постель и прижаться к Джеффу. Но я больше не вижу Сэм – ее поглотил черный зев парка.

– Сэм, вернись!

Ответа нет.

Я жду, в надежде, что она вот-вот вернется и с ухмылкой на лице заявит, что это всего лишь очередная проверка, которую мне не удалось пройти. Однако ее все нет и нет, и мое беспокойство возрастает. Сэм в парке одна. Посреди ночи. Да, она и сама может о себе позаботиться, я это знаю, но все равно волнуюсь и еще сильнее сжимаю пальцами в кармане тонкий резервуар перцового баллончика. И проклинаю себя за то, что не приняла «Ксанакс». Потом тревожно делаю глубокий вдох и вхожу в ворота.

Сэм стоит у входа. Она совсем не заблудилась – просто слилась с тенью, ожидая, когда я ее догоню. На лице ее читается нетерпение. А может, и раздражение, точно сказать не могу.

– Пойдем, – говорит она, хватает меня за руку и тащит за собой.

Эту часть парка я знаю хорошо, я была здесь тысячу раз. Слева от нас детская площадка Дайаны Росс, ворота которой закрыты и заперты на замок, справа выход на Семьдесят Девятую улицу, пересекающую парк. Однако ночь преобразила окрестности, сделав их незнакомыми и запретными. Я едва их узнаю. По земле стелется трепещущий, плотный туман, шелестя по коже, окружая уличные фонари призрачными ореолами и приглушая их сияние. Размытые пятна света ползут по траве, путаются в зарослях, отчего те кажутся гуще и мрачнее.

Я стараюсь гнать от себя мысли о деревьях, окружающих «Сосновый коттедж», хотя ни о чем другом думать не могу. Этот густой лес, полный скрытых опасностей. Я будто вернулась туда опять и вот-вот брошусь в чащу, спасая свою жизнь.

Сэм все больше углубляется в парк. Я следую за ней, хотя тревога настойчиво твердит: «Это опасно. Мы совершаем ошибку».

Сквозь туман смутно виднеются очертания театра «Делакорт». Прямо за ним расположился Бельведерский замок, миниатюрная крепость на торчащей из земли глыбе. Окутанный белой пеленой, его силуэт порождает воспоминания о сказочных лесах.

В таком месте, думаю я, вполне можно заблудиться. Сбиться с пути и исчезнуть навсегда.

Как Жанель. Как все они.

Но пока мы с Сэм направляемся на юг, стараясь держаться ближе к западному краю парка. Несмотря на поздний час, мы не одни. Вдали движущимися тенями мелькают и другие люди. Вот быстро пробегает парочка, будто разрезая туман низко склоненными головами. Сзади слышится частое дыхание полночного бегуна, из его наушников чуть слышно доносится музыка. При их появлении мое сердце каждый раз грохочет, словно оркестровые тарелки.

Еще нам попадаются одинокие мужчины с подернутыми туманной дымкой лицами, бороздящие тропинки парка в поисках сильных эротических ощущений в виде запретного, анонимного секса. Большинство из них одеты совершенно одинаково, будто соблюдают некий дресс-код: спортивные штаны, дорогие кроссовки и толстовки с капюшонами, обязательно расстегнутые так, что видно футболки. Выныривая из тумана, они движутся во всех направлениях, рыская, наворачивая круги, выискивая своих жертв. На нас с Сэм смотрят только раз и тут же оставляют в покое, понимая, что мы совсем не их типаж.

– Пора возвращаться, – говорю я.

– Расслабься, – отвечает Сэм.

Она так же неутомима, как эти самцы, осторожно высматривающие добычу. Ее что-то явно толкает вперед. Голод. Потребность. Она усаживается на скамью и оглядывает окрестности, нервно притопывая правой ногой. Недавний блеск в глазах сменился суровостью, холодный взгляд теперь отливает угольной чернотой.

Я сажусь рядом, сердце бьется так гулко, что вот-вот задрожит скамья. Сэм достает из кармана куртки сигарету и закуривает. Яркая искра зажигалки в тумане тут же привлекает внимание одного из ночных охотников – затянутый в кожу мотылек летит на огонь. Я съеживаюсь, когда он подходит ближе. Рука в кармане стискивает перцовый баллончик.

Он останавливается перед скамейкой, и черты его лица обретают ясность. Гибкий и красивый, с колючей щетиной, очерчивающей линию нижней челюсти. От него исходят флюиды сумрачной сексуальности.

– Привет, – произносит он глухим, извиняющимся голосом, будто здесь нельзя говорить, – закурить не найдется?

В ответ на его просьбу, Сэм лезет в карман, достает сигарету и сует ему в ладонь с ловкостью мелкого наркодилера. Потом щелкает зажигалкой, парень склоняется к ней, сжимая во рту сигарету, кончик которой вспыхивает и полыхает жаром, но уже мгновение спустя лишь тускло тлеет, едва видимый в ночи. Он кивает Сэм и выпускает струю дыма, тут же растворяющегося в тумане.

– Спасибо.

– Пожалуйста, – отвечает Сэм, – удачной охоты.

Парень улыбается, притягательный и коварный. Он удаляется горделивым шагом и бросает через плечо:

– Удача, детка, здесь ни при чем.

И вот он исчезает, растворяясь в том же тумане, из которого совсем недавно вынырнул.

Я думаю о Нем. О совершенно другом времени. О совсем другом лесе. Если бы он только исчез тогда, растаял во мраке, точно так же, как этот, и оставил нас в покое.

– Сэм, я хочу домой.

– Ну что же, – отвечает она, – иди.

– А ты?

– Я не пойду.

– Что ты задумала?

Она вдруг настораживается и цыкает на меня. Потом встает и бросает взгляд в ту сторону, откуда мы пришли. Мышцы напряжены, тело готово вот-вот ринуться в атаку. Проследив за ее взглядом, я вижу, что так привлекло ее внимание. В облаке тумана появилась женщина в нескольких десятках метров от нас. В полном одиночестве она торопливо шагает по парку, прижимая к груди объемистую холщовую сумку. Молодая и, вероятно, голодная. Идет пешком по парку, желая сэкономить на такси, даже не думая о том, насколько скверная это затея.

За ее спиной выныривает мужчина – настолько близко, что его можно принять за ее тень. В толстовке и с капюшоном на голове он даже выглядит как призрак. Стремительно скользит, быстрее девушки, сокращая между ними расстояние. Понимая это, она прибавляет шагу: еще немного и побежит.

– Сэм? – говорю я, и сердце мое начинает гулко бухать в груди. – Ты думаешь он собирается ее ограбить? Или…

Хуже. Вот какое слово вертится у меня на языке. Или хуже.

Услышать ответ я не успеваю – получеловек-полутень уже набросился на девушку, одной рукой вцепился ей в плечо, а другую тянет то ли к холщовой сумке, то ли к прячущейся за ней груди.

Сэм срывается с места и устремляется вперед по дорожке, стук ее подошв смягчает туман. Я инстинктивно бросаюсь за ней, хотя очень смутно представляю себе, что сейчас произойдет.

Завидев Сэм, девушка отшатывается, как будто мы хотим на нее напасть. Ноги ее подгибаются, но она все равно пытается противостоять обидчику, выставив сумку перед собой, будто щит. Сэм огибает ее по широкой дуге, несется прямо на насильника и на полном ходу врезается в него.

Удар отрывает его от девушки и отбрасывает в траву. Сэм, шатаясь и пятясь, отходит от него. Девушка опрометью бросается прочь – ей хочется оглянуться, но страх берет верх. Я прыгаю к ней, поднимаю руки и встаю на пути. Внутри бурлит адреналин.

– Друзья! – говорю я. – Мы друзья!

Обидчик за ее спиной пытается бежать, поскальзываясь в траве. Сэм бросается к нему и прыгает на спину. Я быстро подвожу несостоявшуюся жертву к ближайшей скамейке, усаживаю, приказываю сидеть смирно, а сама несусь к Сэм.

Каким-то образом ей удалось поставить его на колени. Чем больше она на него наседает, тем ниже клонится его голова, чуть ли не тычась носом в траву.

В мозгу вспыхивают слова, которые чуть раньше произнес Куп: «Мы не знаем, на что она способна».

– Сэм, не покалечь его!

Мой голос прорезает тишину парка, отвлекая ее внимание. Она поднимает голову. Ненадолго, лишь на долю секунды. Но этого достаточно, чтобы он ее ударил. Его нога врезается ей в живот, она катится по траве.

Наш противник вскакивает, расставляет ноги и сгибает их в коленях. Спринтер на старте. Вот он уже мчится вперед, время от времени поскальзываясь на влажной траве. Сэм по-прежнему лежит на спине, пытаясь повернуться на бок, жадно ловя ртом воздух, чтобы утихомирить боль в животе. Еще не нокаут, но уже близко.

Я неуклюже пускаюсь за ним вдогонку, одновременно пытаясь нащупать в кармане перцовый баллончик.

Он уже полностью пришел в себя и мчится вперед. Но я все же быстрее – километры, которые мне пришлось пробежать в своей жизни, теперь оборачиваются преимуществом. Я хватаю его за толстовку и сдергиваю с головы капюшон. Под ней обнаруживается бейсболка, слегка сбитая набок. Я вижу прядь черных волос и шоколадную кожу на затылке. Достаточно всего лишь дернуть его как следует за капюшон, чтобы он затормозил и потерял равновесие, скользя кроссовками по траве и размахивая руками.

Он резко переворачивается на спину, и я ожидаю увидеть его лицо, но перед глазами лишь мелькает рвущаяся мне навстречу рука – размытая в стремительном движении. Потом следует удар, тыльная сторона ладони с такой силой хлещет меня по щеке, что голова дергается вправо.

Взор затуманивает трепещущая красная пелена. Такой боли я не испытывала уже много лет. Если быть точной, десять.

Побег из «Соснового коттеджа». Пронзительный крик в лесной чаще. Толстая ветка, с силой ударившая по голове.

Я словно в одночасье возвращаюсь туда и чувствую ту же глубокую, пульсирующую боль. Время сжимается и превращается в черный тоннель, который вот-вот меня поглотит, чтобы выплюнуть в том проклятом лесу, где случился весь этот кошмар.

Но ничего не происходит. Я возвращаюсь в настоящее и чувствую, как от шока цепенеет все тело. Выпускаю капюшон – рука разжимается сама собой. Сквозь кровавый туман я различаю очертания мужчины. Вырвавшись на свободу, он поворачивает на юг, убегает и вскоре исчезает из виду.

Вместо него в поле зрения появляются две другие фигуры, устремляющиеся ко мне с разных сторон. Одна из них Сэм, она подбегает сзади и зовет меня по имени. Вторая – девушка, которую мы только что спасли, она вскочила со скамейки и приближается ко мне, засунув руку глубоко в свою холщовую сумку.

– У вас кровь, – говорит она.

Чувствуя, что из ноздрей течет что-то горячее и влажное, я прижимаю к носу руку. Потом опускаю глаза и вижу, что на пальцах поблескивает кровь.

Девушка протягивает мне салфетку. Когда я прикладываю ее к носу, Сэм обнимает меня сзади, крепко прижимается к спине и говорит:

– Ни хрена себе! Девочка моя, да ты у нас настоящий боец.

Я дышу ртом, втягивая в себя бодрящий воздух, пропитанный едва уловимым ароматом травы. Все мое тело звенит от смеси адреналина, страха и гордости оттого, что Сэм, вероятно, права. Я действительно боец и сияю от радости.

Девушка, которую мы спасли – она до сих пор не сказала, как ее зовут, – тоже, похоже, поражена. Сквозь туман мы спешим к выходу из парка, и она глухим, испуганным голосом спрашивает, кто мы – самовольный патруль?

– Нет, – отвечаю я.

– Да, – говорит Сэм.

Когда мы оказываемся в западной оконечности парка, я ловлю такси и усаживаю девушку в машину. Перед тем как захлопнуть дверцу, сую ей в руку двадцатидолларовую купюру, насильно сжимаю ее пальцы и говорю:

– Это водителю. И никогда больше не ходите в парк одна в такое позднее время.

15

Когда я просыпаюсь, лицо все еще саднит тупой, ноющей болью, протянувшейся от скулы до носа. В душе я делаю воду такой горячей, какую только способна выдержать, и целых пять минут провожу, вдыхая пар и избавляясь от комков запекшейся в ноздрях крови. Потом подставляю лицо под ее струи, которые обжигающим жалом впиваются в кожу.

Когда в голове всплывают воспоминания о событиях прошлой ночи, тремор схватывает мои ноги с такой силой, что мне приходится прислониться к стенке душа. Просто невероятно, что я была так глупа, так рвалась к опасности. Тот парень в парке мог быть вооружен. Меня могли зарезать, застрелить, уничтожить. С учетом этого, мне еще повезло, что я отделалась одним ударом по лицу.

Выключив воду, я провожу рукой по зеркалу в ванной, образуя на затуманенной поверхности широкую прозрачную полосу. На щеке женщины, которая смотрит на меня, виднеется едва заметный синяк. Но при этом чрезвычайно чувствительный к прикосновениям. Стоит слегка надавить на него подушечкой пальца, как лицо тут же кривится от боли.

Новая боль пробуждает к жизни старые раны. Удары ножом в «Сосновом коттедже» не нанесли серьезного вреда, но оставили шрамы. Сегодня они пульсируют – впервые за много лет. Я слегка выгибаю спину, чтобы отметина на животе отразилась в зеркале. Тонкая молочно-белая линия, отчетливо виднеющаяся на раскрасневшейся от пара коже. Потом наклоняюсь немного вперед и присматриваюсь к двум меткам чуть ниже плеча, расположенным на расстоянии пары сантиметров друг от друга. Одна из них вертикальная, другая чуть наклонена и образует диагональ. Если бы нож был больше, они бы наверняка пересеклись.

Вытеревшись и одевшись, я чувствую, что боль отступила и превратилась в легкое покалывание. Неприятное, конечно, но я смогу с ним справиться.

На кухне, в преддверии встречи с Купом, я принимаю таблетку «Ксанакса», запивая ее виноградной газировкой, и жду, когда из своей комнаты выйдет Сэм. Она появляется через пару минут и выглядит совсем другим человеком. Убранные за уши волосы полностью открывают слегка тронутое макияжем лицо. Стрелки стали куда менее жирными, а рубиновый цвет на губах сменился розово-персиковым блеском. Отказавшись от ежедневного черного цвета, она надела темные джинсы, синие туфли на плоской подошве и ту самую блузку, которую вчера позаимствовала в «Сакс». В ушах болтаются прикарманенные мной золотые сережки.

– Ничего себе! – восклицаю я.

– Скажи, неплохо для телки в таком возрасте?

– Не то слово.

– Хочу произвести хорошее впечатление.

Пока мы идем в кафе, несколько раз ловим на себе взгляды прохожих, но невозможно сказать, чем они вызваны – статьей Джоны Томпсона или новым обликом Сэм. Скорее всего, последним. Мало кто смотрит на меня, а те, кто это делает, кажется, просто сравнивают меня с ней.

От этого не удерживается даже Куп, когда мы подходим к кафе, минуя его любимый столик у окна. Он через стекло быстрым кивком приветствует меня и бросает оценивающий взгляд на Сэм. Я чувствую в затылке легкий укол раздражения.

Когда мы входим, Куп встает. В отличие от нашей предыдущей встречи, сегодня он одет так, чтобы не выделяться на фоне богатой публики: на нем брюки цвета хаки и черная рубашка. Все это ему очень идет, короткие рукава выставляют напоказ тугие бицепсы и выпирающие из-под кожи вены.

– Вы, должно быть, Саманта, – говорит он.

Он медленно протягивает руку вперед, на его лице отражаются смущение и неуверенность. Сэм берет инициативу, подает ему руку через стол и сжимает его раскрытую ладонь.

– А вы, вероятно, тот самый полицейский Купер, – говорит она.

– Куп, – быстро отвечает он, – все называют меня просто Куп.

– А меня все называют Сэм.

Когда мы садимся, я выдавливаю из себя улыбку и говорю:

– Отлично! Вот мы и познакомились.

На столе перед Купом стоят две чашки. Кофе для него и чай для меня.

– Я хотел заказать что-нибудь и вам, Сэм, – говорит он, глядя на них, – но не знал, что вы любите.

– Кофе, – отвечает она, – я возьму сама. А вы пока поболтайте.

Вдоль череды столиков она направляется к стойке в глубине кафе. За одним из них расположился бородатый парень в надетой козырьком назад бейсболке. Видимо, писатель, судя по стоящему перед ним ноутбуку. Возле него лежит кожаная сумка, «Айфон» и сверкающая ручка с позолотой поверх блокнота. Он в восхищении следит за Сэм глазами. Она в ответ улыбается и кокетливо шевелит пальцами.

– Стало быть, это и есть Саманта Бойд, – говорит Куп.

– Собственной персоной.

Глядя на него через стол, я наблюдаю, как он смотрит на Сэм в дальнем углу кафе.

– Что-то не так?

– Нет, я просто не могу оправиться от удивления, – отвечает он, – никогда не думал, что она вот так объявится. Это все равно что увидеть привидение.

– Меня ее появление тоже удивило.

– Она совсем не такая, как я ожидал.

– А чего ты ожидал?

– Более жесткого человека, что ли. Тебе не кажется, что на той школьной фотографии она выглядит иначе?

Я могла бы сказать Купу, что Сэм совсем другая, что она специально ради меня сгладила острые углы, чтобы произвести на него впечатление. Но я молчу.

– Вчера я немного почитал о том, что случилось тогда в «Найтлайт Инн», – говорит он, – даже представить себе не могу, через что ей пришлось пройти.

– Да, жизнь обошлась с ней сурово, – говорю я.

– Как вы с ней поладили?

– Отлично. А вот с Джеффом они не на одной волне.

Куп позволяет себе слегка улыбнуться.

– Не скажу, что меня это удивляет.

– На самом-то деле тебе нужно знакомиться с Джеффом. Сэм – это временно, а вот Джефф, нравится тебе или нет, со мной надолго.

Не знаю, зачем я это сказала. Как-то само собой выскочило. Слабая улыбка на лице Купа в то же мгновение исчезает.

– Но спасибо тебе, что приехал, – чувство вины смягчает мой тон. – Это очень благородно, но я начинаю чувствовать себя обузой.

– Ну какая же ты обуза, Куинси? Ты никогда ей не была и никогда не будешь.

Куп смотрит на меня своими невероятными глазами. Я провожу пальцем по синяку на щеке, пытаясь понять, не высмотрел ли он эту неприметную розовую линию на скуле. Отчасти я надеюсь, что он об этом спросит, тем самым предоставив возможность выдать заранее заготовленную ложь: «Что? Ах, это! Ерунда, о дверной косяк ударилась». Но, к моему разочарованию, он через мое плечо смотрит на Сэм, которая как раз возвращается к нам с дымящимся кофе в руке. Проходя мимо писателя, она случайно задевает стол, и кружка опасно кренится.

– Ах! Простите! – восклицает она.

Тот поднимает голову и улыбается.

– Ничего страшного.

– Хороший ноутбук, – замечает она.

Потом усаживается рядом со мной, окидывает Купа беглым взглядом и говорит:

– Я представляла вас иначе.

– Хуже или лучше? – спрашивает он.

– Уродливее. Но явно ошибалась.

– Значит, вы и раньше знали, кто я такой?

– Разумеется, – говорит Сэм, – как и вы знали, кто я такая. Вот оно, могущество интернета. Теперь ни у кого нет секретов.

– Вы поэтому исчезли?

– Главным образом, да, – отвечает Сэм, – но теперь снова вернулась в мир живых.

– Это точно.

В голосе Купа сквозит нотка недоверия, как будто его не убеждает нарочитая благовоспитанность Сэм. Он откидывается на стуле, склоняет набок голову и окидывает ее точно таким же оценивающим взглядом, как перед этим она его.

– Почему вы решили вернуться?

– После случившегося с Лайзой я подумала, что смогу поддержать Куинси, – отвечает Сэм и тут же добавляет, – если, конечно, она в этом нуждается.

– Куинси не нужна помощь, – заявляет Куп с таким видом, будто я не сижу прямо перед ним, будто я превратилась в невидимку, – она сильный человек.

– Но я-то этого не знала, – говорит Сэм, – и поэтому приехала.

– Вы надолго приехали?

Сэм беззаботно пожимает плечами:

– Может быть. Я еще не решила.

Я делаю глоток чая. Слишком горячий – жидкость обжигает язык. Но я все равно продолжаю пить, в надежде, что боль избавит меня от раздражения, вновь пробивающего себе путь к затылку. На этот раз оно вырастает до размеров отпечатка пальца на коже головы.

– Сэм взяла себе другое имя, – говорю я, – именно поэтому ее никто не мог найти.

– Правда?

Брови Купа удивленно ползут вверх. Я жду, что он вот-вот прочтет лекцию наподобие той, которую когда-то адресовал мне, услышав о моем намерении поменять имя. Но вместо этого он говорит:

– Я не буду спрашивать, ни где вы скрывались, ни под какой фамилией теперь живете. Надеюсь, что со временем вы доверитесь мне и расскажете все сами. Единственное, о чем мне хотелось бы вас попросить, это связаться с близкими и все им рассказать.

– Но семья была одной из причин моего исчезновения, – спокойно отвечает Сэм, – у нас и до «Найтлайт Инн» были напряженные отношения, а после все стало еще хуже. Я, конечно, их люблю и все такое прочее, но некоторые семьи просто не могут быть вместе.

– Я мог бы сам связаться с ними от вашего имени, – предлагает Куп, – просто сообщить, что у вас все в порядке.

– Не могу вас об этом просить.

Куп пожимает плечами.

– Вы и не просите. Я сам предложил.

– В вас говорит истинный слуга народа, – говорит Сэм, – вы работали только в полиции?

– Не только. Я был военным. Моряком.

– По-настоящему воевали?

– Бывало, – Куп отводит взгляд и смотрит на мир за окном, чтобы не смотреть ей в глаза. – В Афганистане.

– Черт! – восклицает Сэм. – Наверняка повидали немало дерьма.

– Повидал. Но говорить об этом не хочу.

– Значит, у вас с Куинси есть что-то общее.

Куп отворачивается от окна, но смотрит не на Сэм, а на меня. Его лицо опять принимает какое-то непонятное выражение. Будто на него вдруг накатывает тягучая, всепоглощающая тоска.

– С душевными травмами каждый справляется по-своему, – произносит он.

– И как со своими справляетесь вы? – спрашивает Сэм.

– Езжу на рыбалку, – отвечает Куп, – охочусь. Много хожу пешком. Как типичный пенсильванский парень.

– Помогает?

– Обычно да.

– Пожалуй, мне тоже стоит попробовать, – говорит Сэм.

– Я с удовольствием как-нибудь возьму вас с Куинси на рыбалку.

– Куинси была права, вы действительно супер.

Она тянется к Купу через стол и сжимает его руку. Он не противится. Мое раздражение все растет. Плечи охватывает напряжение, пробиваясь сквозь ватный слой «Ксанакса». Мне хочется принять еще одну таблетку. Как бы не превратиться в женщину, которая нуждается в такой вот второй таблетке.

– Мне нужно в туалет, – говорю я, хватая со стола сумочку, – ты со мной, Сэм?

– Конечно, – говорит она, подмигивая Купу, – девушки удивительно предсказуемы, правда?

Направляясь вглубь кафе, она опять машет рукой сидящему за столом писателю. Тот отвечает тем же. Мы с Сэм протискиваемся в туалет, рассчитанный только на одного человека, и, прижавшись друг к другу плечами, встаем перед запыленным зеркалом.

– Хорошо у меня получается? – спрашивает Сэм, проверяя, все ли в порядке с макияжем.

– Вопрос в том, что именно получается.

– Быть приветливой. Ты ведь этого хотела, разве нет?

– Да, но…

– В чем тогда дело?

– Просто немного сбавь обороты, – говорю я. – Если переборщишь, Куп сразу поймет, что это игра.

– И у нас будут неприятности?

– Просто это все осложнит.

– Я не против сложностей.

Я роюсь в сумочке в поисках завалявшейся где-нибудь таблетки «Ксанакса».

– Куп против.

– Вот оно что, – многозначительно говорит Сэм. – Значит, у вас с ним сложности.

– Он мой друг, – говорю я.

– Конечно-конечно. Друг.

– Да, друг.

На дне сумочки обнаруживается пара заблудших пластинок жвачки и одинокая, покрытая ворсинками таблетка «Ментоса». «Ксанакса» нигде нет. Я рывком задергиваю молнию.

– Да я не спорю, – говорит Сэм.

– Нет, просто намекаешь.

– Я? – восклицает она, притворяясь обиженной. – Разве я могу намекать, что ты хочешь замутить с этим горяченьким копом?

– Ты только что это сделала.

– Я просто говорю, что он горяченький.

– Никогда не замечала.

Сэм достает блеск для губ и быстро проводит им по губам.

– А вот это ты врешь, девочка моя. Такого нельзя не заметить.

– Правда, никогда. Он спас мне жизнь. После такого не будешь смотреть на человека, как на сексуальный объект.

– Парни будут. Может, тайком, но будут.

Сэм говорит со мной мудрым всезнающим тоном. Как будто старшая сестра, дающая младшей советы об интимной жизни. Интересно, какие мужчины ее интересуют? Вероятно, немного старше нее. Байкеры с накаченной грудью, крепким характером и сединой в бороде. А может, она любит помоложе. Бледных, стройных парней, таких неопытных, что они радуются даже поспешной мастурбации.

– Если даже так, – возражаю я, – то Куп слишком порядочен, чтобы превращать это в проблему.

– Порядочен? – восклицает Сэм. – Он же коп. По моему опыту, они трахаются как перфораторы.

Я ничего не отвечаю, понимая, что она лишь пытается вызвать мое неодобрение, а потом отчитать за то, что я такая паинька. Жанель всегда так делала.

– Да расслабься ты, – говорит Сэм, – я шучу.

Еще одна уловка Жанель – тут же отъезжать, осознав, что ситуация зашла слишком далеко, пожимать плечами и выдавать все за шутку. Сэм сегодня даже ее превзошла.

– Прости, Куинни. Не беспокойся, я сбавлю обороты, – говорит она, потом опускает руку в карман и добавляет. – Кстати, я подумала, тебе это понравится. Для твоего ящичка сокровищ.

Она достает ручку с позолотой, изящную и сияющую, как серебряная пуля, и вкладывает в мою ладонь. Раньше она принадлежала писателю из кафе. Теперь нам. У нас появился еще один общий секрет.


«Сосновый коттедж» 18:58

К ужину им пришлось переодеться. Еще одно правило, установленное Жанель. Перед отъездом она лично убедилась, что каждый взял подходящий наряд.

– А грязных нерях отправим домой, – предупредила она.

Куинси упаковала два платья – единственные, которые привезла с собой в колледж. Оба ей выбрала мать, мечтавшая, что Куинси будет ходить на студенческие тусовки и посвящения, как когда-то она сама.

Одно платье было черным, что показалось Куинси подходящим. Однако в тусклом свете коттеджа она напоминала не столько Одри Хепберн в фильме «Завтрак у Тиффани», сколько безутешную вдову на похоронах. Оставалось только голубое, оказавшееся довольно невзрачным.

– Я кажусь толстой, – сказала Куинси.

Она поняла это по ужасу во взгляде Жанель, которого не видела даже час назад, когда та раскроила себе палец. Теперь он, замотанный сморщенным пластырем, тыкал в ее сторону.

– Хуже, – сказала она, – ты кажешься девственницей.

– Вообще-то это не так уж плохо.

– Если хочешь что-нибудь замутить, то плохо.

– Крейг знает, что это мой первый раз.

– И платье это охотно подтверждает, – сказала Жанель, оглядывая ее с головы до ног, – у меня идея.

Она открыла один из своих чемоданов и швырнула Куинси какой-то предмет. Платье. Из белого шелка. Свежее и сверкающее, как водная гладь.

– А разве белый не самый девственный цвет? – спросила Куинси.

– Цвет говорит о девственности, а фасон о сексе. Все лучшее из обоих миров. Крейг будет в восторге.

Куинси закатила глаза. Снова любимая тема Жанель, которая совершенно помешалась на комплексе Мадонны-Блудницы с того самого момента, как они узнали о нем из вводного курса психологии.

– А что наденешь ты?

Жанель опять повернулась к своим чемоданам.

– Я, конечно же, прихватила всего с запасом…

– Кто бы сомневался.

Куинси приложила платье к телу и посмотрела в мутное квадратное зеркало. Этот фасон, с глубоким вырезом на груди и ассиметричным подолом, на ее вкус был немного слишком откровенным. Даже стоя к ней спиной, Жанель почувствовала, что подруга колеблется.

– Да ты примерь его, Куинни.

Та сбросила голубое платье, предоставив Жанель возможность окинуть неодобрительным взглядом ее лифчик и трусы. Поношенные, из разных комплектов, они были полной антитезой секса.

– Боже мой, Куинни, ты с ума сошла? Ты хоть о чем-то подумала, собираясь сюда?

– Не-а, – ответила та и прижала к груди свое голубое платье, пытаясь за ним спрятаться, – планировать означает форсировать события. А я хочу, чтобы все шло своим чередом. Что бы ни случилось в эти выходные между мной и Крейгом, я хочу, чтобы это было естественно.

Жанель улыбнулась заботливой улыбкой старшей сестры и откинула с лица Куинси прядь белокурых волос.

– То, что ты нервничаешь, вполне нормально.

– Я не нервничаю, – ответила та, услышала в своем голосе предательскую дрожь и недовольно скривилась, – я просто… у меня нет опыта. Что если я…

– Говенная партнерша?

– Ну… можно сказать и так.

– Пока не попробуешь, не узнаешь, – ответила Жанель.

– А если Крейгу не понравится?

Куинси вспомнила недавние слова подруги о том, что у Крейга и без нее полно вариантов. Она прекрасно знала и о чирлидершах, которые вешались на него после игр, и о болельщицах, выкрикивавших на стадионе его имя. Любая из них с превеликим удовольствием займет ее место, если Крейг в ней разочаруется.

– Не волнуйся, понравится, – успокоила ее Жанель, – в конце концов, он же парень.

– А если не понравится мне?

– Понравится, хотя и не сразу. К этому надо привыкнуть.

Куинси ощутила в груди трепет, будто там махала крыльями даже не бабочка, а маленькая птичка.

– И долго надо привыкать?

– Да все будет в порядке! – заверила ее Жанель. – Давай-ка лучше покажи, как на тебе сидит платье.

Куинси взяла в руки платье, белый шелк нежно защекотал ее обнаженные ноги. Когда она надела его на себя и расправила на плече складку, подруга спросила:

– А как тебе Джо? Он по-своему привлекательный, правда?

– Он стремный, – ответила Куинси.

– Он загадочный.

– Что практически одно и то же.

– Ну хорошо, я думаю, он загадочный. И сексуальный.

– И несвободный, – добавила Куинси. – Ты забыла, что у него девушка?

Теперь уже Жанель закатила глаза:

– Да какая разница.

– Просто знай, что мы все не хотим его здесь видеть. Мы его терпим только потому, что у тебя день рождения.

– Принято к сведению, – ответила Жанель, – не волнуйся, он у меня не будет сидеть без дела.

Окончательно победив платье, Куинси попятилась к Жанель, и та застегнула молнию. Обе пристально уставились на ее отражение в зеркале. Хотя платье облегало тело Куинси больше, чем ей обычно нравилось, Жанель была права – в нем она действительно выглядела сексуально.

– Вау, – сказал Куинси.

Жанель присвистнула.

– Ты так круто выглядишь, что я и сама бы тебя трахнула.

– Спасибо. Я об этом подумаю.

Жанель что-то подтянула, поправила лямку, разгладила рубец и расправила на плече Куинси складку.

– Идеально.

– Думаешь? – спросила Куинси, хотя и без того знала, что все действительно идеально.

Но ее все равно снедало беспокойство.

– Что такое? – спросила Жанель.

– Будет больно, да?

– Да, больно, – со вздохом согласилась Жанель, – но и приятно.

– А чего больше – боли или наслаждения?

– Это странно, но они неразделимы.

Куинси посмотрела в зеркало, заглянула себе в глаза и увидела в них страх, от которого на душе стало неспокойно.

– Ты уверена?

– Поверь мне, – Жанель обняла Куинси сзади, тесно прижалась к ней и сказала: – Разве я стала бы тебя обманывать?

16

Куп настаивает на том, чтобы проводить нас до дома, хотя мы с Сэм можем прекрасно и сами о себе позаботиться. Минувшая ночь доказала это со всей очевидностью. Сэм идет вровень с ним, ступая в ногу.

Я медленно тащусь сзади, подставив лицо солнцу. Стоит жаркий солнечный полдень – прощальный поцелуй бабьего лета перед тем, как зима медленно вступит в свои права. Под теплыми лучами синяк на щеке слегка пульсирует. Воображение рисует, как он краснеет все больше и явственно проступает на коже. Я хочу, чтобы Куп повернулся и наконец его заметил, озабоченно распахнув глаза. Но они с Сэм идут на два шага впереди, по-прежнему в ногу – даже когда поворачивают за угол Восемьдесят второй улицы.

И тут же застывают как вкопанные. А вслед за ними и я.

У входа в мой дом явно что-то происходит. Там собралась толпа журналистов – такая огромная и буйная, что мы замечаем ее за два квартала.

– Куп, – произношу я слабым голосом, слабым отзвуком моего обычного я, – здесь что-то не так.

– Реально, – отвечает Сэм.

– Не суетитесь, – говорит Куп, – мы не знаем в точности, зачем они здесь.

Зато я знаю. Они пришли за нами.

Я лезу в сумочку и достаю телефон, который выключила, когда мы с Сэм вышли из квартиры. Он возвращается к жизни взрывом оповещений. Пропущенные звонки. Новые письма. Непрочитанные смс. Я начинаю их пролистывать, пальцы немеют от беспокойства. Многие номера мне не знакомы, это, по-видимому, журналисты. Я узнаю лишь телефон Джоны Томпсона. Он звонил три раза.

– Надо уходить, – говорю я, зная, что через какую-то минуту они нас засекут, – или взять такси.

– И куда на нем ехать? – спрашивает Сэм.

– Не знаю. В офис Джеффа, в Центральный Парк, куда угодно, только подальше отсюда.

– Мысль неплохая, – соглашается Куп, – это даст нам время понять, что происходит.

– К тому же они не будут торчать здесь вечно, – я прищуриваюсь на толпу, которая, кажется, за последние полминуты стала еще больше, – или будут?

– Я так долго ждать не собираюсь, – бормочет Сэм.

Она устремляется вперед, прямо к журналистам. Я хватаю ее сзади за блузку и дергаю, пытаясь остановить, но бесполезно. Шелк выскальзывает из моих пальцев.

– Сделай же что-нибудь, – говорю я Купу.

Он смотрит ей вслед, прищурив голубые глаза. Не могу точно сказать, встревожен он или восхищен. Вполне возможно, и то и другое. Но я не испытываю ничего, кроме беспокойства, и поэтому бросаюсь вслед за Сэм, догоняя ее в тот самый момент, когда она подходит к моему дому.

Журналисты, конечно же, нас замечают: все головы поворачиваются в нашу сторону почти одновременно. Стая стервятников, увидевших на дороге только что сбитое автомобилем животное. Люди с телевидения притащили с собой операторов, и теперь те толкают друг друга, стараясь занять наиболее выгодную позицию. У них под ногами копошатся фотографы, щелкая затворами.

Среди них и Джона Томпсон. Неудивительно. Подобно остальным репортерам, при нашем приближении он выкрикивает наши имена. Будто близко с нами знаком. Будто ему до нас есть какое-то дело.

– Куинси! Саманта!

Видя перед собой стену камер и микрофонов, мы пятимся назад. На плечо ложится чья-то рука, сильная и тяжелая. Мне даже не надо поворачиваться, чтобы понять – это Куп, который наконец тоже присоединился к нам.

– Отойдите, ребята, – говорит он, обращаясь к журналистам, – пропустите их.

Сэм пробивается вперед, яростно расталкивая толпу, чтобы проложить себе путь, совершенно не заботясь о том, кому от нее достается.

– Отвалите, козлы сраные, и не донимайте нас своими сраными вопросами, – говорит она, прекрасно понимая, что с озвучкой в виде таких слов запись никогда не выйдет в эфир, – нам нечего вам, засранцам, сказать, хрен вам всем в зубы.

– Значит, комментариев не будет? – спрашивает какой-то репортер с очередного телеканала.

Камера за его спиной поворачивается и устремляет свой взгляд на Сэм, словно глаз разгневанного циклопа.

– Хер тебе, а не комментарии.

Она отворачивается от него и смотрит на меня. В свете фотовспышек ее лицо окутывается люминесцентным сиянием, делаясь плоским, бледным и бесцветным, словно полная луна.

Краем глаза я вижу, что ко мне, расталкивая остальных, пробивается Джона.

– Вы действительно не хотите ничего сказать по поводу Лайзы Милнер? – говорит он.

У меня внутри вспыхивает огонек любопытства, подталкивая вперед. Лайза покончила с собой несколько дней назад. Для новостей, которые непрерывно идут круглые сутки, это целая вечность. Нет, здесь что-то не так. Появилось что-то еще.

– А что с ней? – спрашиваю я, придвигаясь ближе.

Камеры тут же занимают место, где я стояла за мгновение до этого, и теперь окружают меня со всех сторон.

– Она не покончила с собой, – отвечает Джона, – заведено уголовное дело. Лайзу Милнер убили.


Подробности таковы:

В тот вечер перед смертью Лайза Милнер выпила два бокала Мерло. Не в одиночестве. С ней кто-то был и тоже пил вино. И этот самый кто-то подсыпал ей в бокал большую дозу «Анитрофилина», мощного антидепрессанта, который иногда используется как снотворное при серьезных психических травмах. Количество препарата, обнаруженное в организме Лайзы, отправило бы в кому взрослого самца гориллы.

Вино и «Анитрофилин» были обнаружены в результате анализа токсикологических проб, взятых после смерти Лайзы. Если бы не они, все по-прежнему полагали бы, что она сама наложила на себя руки. Даже и с ними следователи могли бы прийти к такому выводу. Полицейские нашли «Анитрофилин» на кухне. Но вот чего им отыскать не удалось, так это пузырька от лекарства или рецепта, выписанного врачом Лайзы. Впрочем, это еще ничего не означает в эпоху интернет-аптек, которые запрашивают тройную цену за препараты, поставляемые из Канады. Любое лекарство, которого только может пожелать ваша измученная ломкой душа, можно достать за границей.

Когда только результаты экспертизы засияли, словно огни казино, домой к Лайзе опять отправили бригаду криминалистов. На этот раз они произвели более внимательный осмотр, который вообще-то должны были сделать сразу, но поленились, думая, что она сама себя прикончила. Нашли бокал Лайзы с гранулами «Анитрофилина» на донышке. Обнаружили на столе два красных кружочка от высохшего Мерло, образованных основаниями двух бокалов. В одном кружочке содержался «Анитрофилин». А вот в другом нет. Второй бокал обнаружить не удалось. Как и следов борьбы или взлома.

Кто бы ни был убийцей Лайзы, она ему доверяла.

Судмедэксперту показались странными порезы на ее запястьях. Они были глубже по сравнению с теми, которые человек наносит себе сам. Особенно если этот человек обдолбался. Еще более красноречивым было направление порезов: справа налево на левом запястье и слева направо на правом. Чаще происходит наоборот. Но даже если Лайза в принципе и могла вскрыть себя таким странным образом, угол, под которым были нанесены раны, свидетельствовал об обратном. Сделать такое сама она абсолютно точно не могла. Это был кто-то другой. Тот самый человек, который подмешал ей в бокал таблетки, а свой унес с собой.

Большой вопрос – не считая того, кто и зачем это сделал, – заключался в том, когда Лайза позвонила в 911 со своего мобильного. Полиция Манси полагает, что это произошло после вина, но до порезов. В соответствии с их гипотезой, женщина поняла, что ее опоили, и каким-то образом ухитрилась набрать 911. Преступник выхватил телефон у нее из рук до того, как она успела сказать хоть слово, и нажал кнопку отбоя. Зная, что полиция все равно приедет, он схватил нож, потащил оглушенную антидепрессантом Лайзу в ванную и искромсал ей запястья. Именно этим объясняется необходимость резать вены несмотря на то, что ее все равно убил бы «Анитрофилин».

Вот чего полиция не знает, по крайней мере пока не нашла компьютер Лайзы, это что за час до всего этого она отправила мне письмо. Эта мысль приходит мне в голову, когда мы собираемся вокруг телефона Купа, включенного на громкую связь, чтобы всем было слышно.

«Куинси, нам нужно поговорить. Это очень важно. Пожалуйста, пожалуйста ответь мне».

Мы расположились в гостиной, я стою во главе стола, слишком опечаленная и разгневанная, чтобы сесть. Лайза по-прежнему мертва, и новые откровения этого не изменят. Но теперь я оплакиваю ее по-другому, сильнее и острее.

Убийство – тварь куда более жестокая, чем суицид, хотя конечный результат в обоих случаях один и тот же. Эти слова различаются даже по звучанию. «Суицид» шипит, как змея, это слабость разума и души. «Убийство» наводит на мысль о бурой грязи – темной, густой, наполненной болью. Мне было проще пережить смерть Лайзы, пока я думала, что это самоубийство. Это означало, что она сама приняла решение умереть. Правильный или нет, но это был ее выбор.

Убийство – это не выбор.

Куп и Сэм, молча и неподвижно сидящие по ту сторону стола, кажется, поражены не меньше меня. Поскольку Куп никогда раньше не был у меня дома, его присутствие придает и без того странной ситуации сюрреалистический оттенок. В гражданской одежде, неловко примостившийся на изящном стуле, он выглядит как-то неуместно. Будто это не настоящий Куп, а какой-то самозванец, обманом проникший на чужое место. Меж тем поддельная жизнерадостная Сэм осталась в кафе. Теперь она настоящая: стоит и обгрызает ногти, глядя в телефон Купа, будто может увидеть собеседника, а не просто безликий силуэт на дисплее.

Голос, который мы слышим, принадлежит знакомой Купа из полиции штата Индиана. Ее зовут Нэнси, она первой приехала в тот студенческий женский клуб после того, как Стивен Лейбман закончил свой кровавый праздник. Она была для Лайзы тем же, чем для меня Куп.

– Я не стану вам лгать, – говорит она хриплым от усталости и горя голосом, – улик, с которыми можно было бы работать, у нас очень и очень мало.

Я не могу сосредоточиться на ее словах, потому что в моей голове бесконечно прокручивается то письмо, будто зачитанное голосом Лайзы:

Куинси, нам нужно поговорить.

– Если бы эти недоумки тщательно обыскали ее квартиру сразу по обнаружении тела, как я их просила, все могло бы быть иначе. Но они не стали меня слушать, и теперь один Бог знает, сколько человек там топталось перед тем, как они соизволили явиться туда во второй раз. Место преступления загроблено. Отпечатки пальцев там теперь повсюду.

Это очень важно.

– Значит, того, кто это сделал, могут так никогда и не найти? – спрашивает Куп.

– Никогда не говори «никогда», – отвечает Нэнси, – но пока все выглядит далеко не лучшим образом.

Наступает короткая пауза, во время которой каждый из нас четверых думает, что, вполне возможно, мы никогда не найдем ответы на наши вопросы. Убийцу не накажут. Мотив не выявят. Никто не поймет, почему Лайза отправила мне письмо, перед тем как, ни о чем не подозревая, сделать первый роковой глоток.

Пожалуйста, пожалуйста, ответь мне.

Мне в голову, извиваясь, вползает еще одна тревожная мысль.

– Нам с Сэм что-то угрожает? – спрашиваю я.

Куп хмурится, делая вид, что ни о чем таком не думал, хотя меня ему, конечно, не обмануть.

– Да или нет? – настаиваю я.

– Я не думаю, что у вас есть повод для опасений, – отвечает он, – а ты как думаешь, Нэнси?

Ее изнуренный голос выплывает из динамика:

– У нас нет оснований полагать, что это дело как-то связано с произошедшими с вами событиями.

– А если все же связано? – говорю я.

– Куинси! – Куп смотрит на меня взглядом, которого я раньше никогда не видела; в нем читается суровость, к которой примешивается огорчение от того, что я, возможно, что-то скрываю. – Что ты мне не рассказала?

Кое-что, что нужно было рассказать уже давно. Я не стала этого делать, потому что письмо Лайзы было похоже на отчаянную попытку заставить кого-нибудь отговорить ее от самоубийства. Теперь я знаю, что это не так. Теперь я подозреваю, что она действительно хотела меня предупредить. Но понятия не имею о чем.

– Лайза мне прислала электронное письмо, – признаюсь я.

Сэм наконец поднимает от телефона глаза, рука ее по-прежнему у рта, зубы сжимают ноготь безымянного пальца.

– Что?

– Когда? – спрашивает Куп, и в его взгляде вспыхивает тревога.

– В тот вечер, когда она умерла. Если точно, то примерно за час до.

– Скажи, что там было, – говорит он, – слово в слово.

Я рассказываю все подробности. Содержание письма. Когда я его получила. Когда прочла. Даже пытаюсь объяснить, почему так долго никому ничего не говорила, кроме Джеффа, но Купа это не особенно волнует. Он сосредоточен лишь на том, что не узнал обо всем раньше.

– Куинси, ты должна была рассказать мне в ту же секунду, когда получила его.

– Знаю, – отвечаю я.

– Это могло бы все изменить.

– Я знаю, Куп.

Эта информация заставила бы полицию провести в доме Лайзы более тщательный поиск, а следовательно, быстрее понять, что ее убили. Может, они бы даже смогли выйти на след преступника. Все это я понимаю, и рожденное пониманием чувство вины приводит меня в ярость. Я злюсь на себя. На убийцу Лайзы. Даже на саму Лайзу за то, что она поставила меня в такое положение. Ярость бурлит в моих жилах, затмевая собой все остальное, в том числе удивление и горе.

– Но это еще не значит, что вам с Самантой грозит опасность, – произносит Нэнси.

– Возможно, это вообще ничего не значит, – добавляет Куп.

– Но, может, она хотела предупредить, что кто-то на нас нацелился, – возражаю я.

– Кому это может понадобиться? – спрашивает Куп.

– Мало ли кому, – отвечаю я, – сумасшедших на свете много. Ты же сам видел все эти сайты про преступления. Видел, сколько полоумных фриков на нас сдвинулись.

– Они вами восхищаются, – говорит Куп, – их приводит в ужас то, через что вам пришлось пройти. Не многие на это способны. У вас получилось.

– Тогда как ты объяснишь то письмо?

Никаких уточнений вносить не надо, Куп и так знает, о каком письме я говорю. Ужасном. Угрожающем. Оно напугало его не меньше, чем меня.


ТЫ НЕ Д0ЛЖНА ЖИТЬ.

ТЫ Д0ЛЖНА БЫЛА УМЕРЕТЬ В Т0М К0ТТЕДЖЕ.

ТЫ БЫЛА ПРЕДНАЗНАЧЕНА В ЖЕРТВУ.


Автор, кем бы он ни был, напечатал его на машинке, с такой силой нажимая на клавиши, что буквы были будто выжжены на странице. Вместо буквы «о» использовали ноль – видимо, соответствующая клавиша была сломана. Куп сказал, что эта зацепка, возможно, поможет полиции найти автора. Это было два года назад. Я уже давно ни на что не надеюсь, особенно после того, как полиция исчерпала все возможности, пытаясь найти отправителя. Отпечатков пальцев ни на конверте, ни на самом письме не было, а запечатывали его с помощью не слюны, а пропитанной водой губки. Точно таким же образом наклеили и марку. По штемпелю определили, что письмо было брошено в ящик в городке под названием Куинси, штат Иллинойс.

Вряд ли это было совпадение.

Мы с Джеффом прожили вместе всего месяц, когда я получила это письмо. Так он впервые получил представление о том, каково будет жить со мной. Со мной, конечно же, случилась настоящая истерика, до такой степени, что я решила тут же уехать, желательно куда-нибудь за океан. Джефф меня отговорил, назвав письмо больной, но совершенно безобидной выходкой.

Куп отнесся к нему более серьезно, потому что это Куп и он так устроен. К тому моменту мы с ним не виделись уже больше года, а все общение между нами сводилось к паре эсэмэсок каждые несколько месяцев.

Письмо эту ситуацию изменило. Когда я ему все рассказала, он тут же приехал в Нью-Йорк успокоить меня и утешить. В нашем обычном месте, над чашками с кофе и чаем, он поклялся, что никогда не допустит, чтобы со мной случилось что-то плохое. Тогда же он настоял на личных встречах как минимум раз в полгода. Так и повелось.

– Это письмо написал психически неуравновешенный, – говорит Куп, – больной человек. Но это было давно, Куинси, и за этим ровным счетом ничего не последовало.

– В том-то и дело, – отвечаю я, – приславший его психопат продолжает спокойно жить дальше. Может, он писал Лайзе или Сэм. И может, решил наконец перейти к действиям.

Я смотрю на Сэм, которая преображается на глазах. Ее волосы опять выбились из-за ушей и теперь закрывают большую часть лица защитным покровом.

– Ты когда-нибудь получала угрозы?

Сэм едва заметно качает головой.

– Я уже давно не получаю никаких писем. Одно из преимуществ, когда никто не знает, где ты.

– Теперь знают, – говорю я. – Это видно по обложке.

При мысли о Джоне Томпсоне и о том, что он натворил, на меня накатывает новая волна гнева. Руки против воли то сжимаются в кулаки, то вновь разжимаются, томясь желанием врезать ему в челюсть.

– Лайза получала угрозы? – спрашивает Куп, склоняясь к телефону и обращаясь к Нэнси.

– Несколько раз, – отвечает она, – какие-то из них внушали беспокойство. Мы отнеслись к ним со всей серьезностью и в ряде случаев даже смогли выйти на авторов. Одинокие чудилы, не более того. И уж точно не убийцы.

– Значит, вы не думаете, что за нами с Сэм кто-то следит? – спрашиваю я.

– Дорогая, я не знаю, что вам на это сказать, – отвечает Нэнси, – у нас нет ничего, что свидетельствовало бы в пользу подобного предположения, но лучше все же перестраховаться.

Это совсем не то, что мне хотелось услышать. Мой гнев нарастает. Мне необходим ответ, хороший или плохой. Что-то определенное, осязаемое, что поможет мне сориентироваться. Без него все окутано таким же туманом, какой минувшей ночью стелился в Центральном парке.

– Неужели никого больше это не беспокоит? – говорю я.

– Конечно, нас всех это беспокоит, – отвечает Куп. – И если бы мы что-нибудь знали, обязательно бы тебе рассказали.

Я отворачиваюсь, не в состоянии видеть, как его голубые глаза стараются меня утешить, но при этом лишь выдают охватившую его неуверенность. До сегодняшнего дня Куп всегда был для меня надежной опорой, на него можно было положиться, даже когда остальной мир катился в тартарары. Но теперь даже он не может разобраться в том, что происходит.

– Ты злишься, – говорит он.

– Да, злюсь.

– Тебя можно понять. Но ты зря боишься, что с тобой случится то же, что с Лайзой.

– Почему это?

– Потому что если бы существовала такая вероятность, Нэнси бы нам сказала, – отвечает он. – И если бы я действительно думал, что кто-то собирается причинить тебе зло, к этому моменту мы бы уже на полной скорости мчались из этого города. Я бы тебя спрятал в таком надежном месте, что даже Джеффу было бы не под силу тебя найти.

Действительно спрятал бы, на этот счет можно не сомневаться. Вот он, ответ, которого я так ждала. На данный момент его почти достаточно, чтобы приглушить пылающий в моей груди гнев. Но потом Куп поднимает свои голубые глаза и пристально смотрит через стол на Сэм.

– Вас тоже, Сэм, – говорит он, – я хочу, чтобы вы это знали.

Сэм кивает. Потом начинает плакать. А может, она уже давно плачет, просто мы с Купом ничего не заметили. Но теперь она делает все, чтобы это стало видно. Когда она откидывает с лица волосы, не увидеть струящиеся по ее щекам слезы просто невозможно.

– Простите, – говорит Сэм, – все это… меня потрясло до глубины души.

Я не двигаюсь с места, пытаясь понять, искренни ли ее слезы, но сама мысль, что я позволила себе в ней усомниться, приводит меня в ужас. Куп тем временем встает, огибает стол и подходит к ней.

– То, что вы расстроились, вполне нормально, – говорит он, – ситуация ужасная.

Сэм кивает и вытирает глаза. Поднимается с места. Протягивает руки вперед в поисках утешительного объятия.

Куп подчиняется. Я смотрю, как он обхватывает ее своими ручищами и прижимает к груди, в чем неизменно отказывал мне последние десять лет.

Я отвожу взгляд, иду на кухню, принимаю еще одну таблетку «Ксанакса» и принимаюсь печь.

17

Когда Куп наконец появляется на кухне, я готовлю тесто для яблочных рогаликов. На стойке в ряд передо мной выстроились ингредиенты. Мука и соль, разрыхлитель и кулинарный жир, немного молока в качестве растворителя. Куп прислоняется к дверному косяку и молча смотрит, как я смешиваю сухие продукты, потом добавляю жир, потом молоко. Вскоре на столешнице уже лежит пластичный, гладко поблескивающий шар. Я сжимаю руку в кулак и наношу по нему несколько ударов, превращая в бесформенную массу.

– Чтобы воздух вышел, – говорю я.

– Понятно, – отвечает Куп.

Я продолжаю молотить тесто. Под костяшками остаются вмятины. Я останавливаюсь, только когда чувствую под рукой твердую поверхность столешницы.

– А где Сэм?

– Думаю, легла в постель, – говорит Куп, – ты в порядке?

Я изображаю улыбку, натянутую, будто готовая вот-вот лопнуть резинка.

– В порядке.

– Что-то непохоже.

– Нет, правда.

– Мне жаль, что нам пока не удалось узнать ничего нового о том, кто убил Лайзу. Я знаю, с этим нелегко смириться.

– Нелегко, – отвечаю я, – но со мной все будет хорошо.

Могучие плечи Купа опускаются и опадают, будто я выбила воздух и из него. Зачерпнув горсть муки, я сыплю ее тонким слоем на столешницу. Потом шлепаю сверху тесто, вздымая вверх крохотные белые облачка, беру скалку и раскатываю его долгими натужными движениями. При каждом нажатии мышцы на руках напрягаются.

– Куинси, может, оторвешься ненадолго и поговоришь со мной?

– Да не о чем говорить, – отвечаю я, – надеюсь, полиция как-нибудь поймает того, кто сделал это с Лайзой, и все будет хорошо. Пока же, я полагаю, ты сделаешь все возможное, чтобы обеспечить мою безопасность.

– Само собой.

Он берет меня за подбородок, точно так же, как когда-то отец. Тот часто делал так, когда мы вместе что-нибудь пекли и я в очередной раз что-нибудь портила. Просыпала муку мимо миски или настолько неудачно разбивала яйцо, что крохотные кусочки скорлупы смешивались с желтком. Я очень расстраивалась, а он брал меня за подбородок большим и указательным пальцами, приподнимал его и тем самым меня успокаивал. И хотя сейчас то же сделал Куп, эффект остался неизменным.

– Спасибо, – говорю я, – нет, правда. Я знаю, со мной бывает трудно, особенно в такой день, как сегодня.

Куп начинает что-то говорить, я слышу, как кончик его языка упирается в зубы, когда он открывает рот, собираясь произнести какое-то слово. Но в этот момент открывается входная дверь, и квартиру заполняет голос Джеффа.

– Куинни? Ты дома?

– Я на кухне.

Присутствие Купа Джеффа, конечно же, удивляет, но ему удается мастерски это скрыть. Я замечаю это только по его взгляду, в котором все же проскальзывает недоумение. Ему требуется всего несколько секунд, чтобы оценить ситуацию и понять, что Куп здесь по той же причине, по какой он сам вернулся домой сразу после обеда с бутылкой вина и двумя пакетами с едой из моего любимого тайского ресторана.

– Как только об этом сообщили в новостях, я тут же отпросился с работы, – говорит он, открывая холодильник, – пытался с тобой связаться, но все звонки переадресовывались на голосовую почту.

Все потому, что, вернувшись домой, я выключила телефон. К этому моменту в нем, вероятно, накопилось столько пропущенных звонков, непрочитанных СМС и электронных писем, что мне вряд ли когда удастся их разгрести.

Убрав еду и освободив тем самым руки, Джефф обнимает меня и прижимает к себе.

– Ну как ты?

– Она в порядке, – сухо отвечает Куп.

Джефф ему кивает – первый жест, показывающий, что он вообще заметил Купа. Потом поворачивается ко мне.

– Точно?

– Конечно, нет, – отвечаю я. – Мне грустно, мне страшно, и я очень зла.

– Бедная Лайза. Но ведь они уже знают, кто это сделал, да?

Я качаю головой.

– Нет, не знают. Ни кто, ни почему. Знают только как.

Не выпуская меня из объятий, Джефф опять поворачивается к Купу. Моя голова, прижатая к его груди, непроизвольно поворачивается вместе с ним.

– Я рад, что вы, Фрэнклин, в эту минуту были рядом. Уверен, что для Куинни и Сэм это было большим утешением.

– Жаль, что мне не удалось сделать больше, – говорит Куп.

– Вы и без того сделали очень многое, – возражает Джефф, – Куинни повезло, что в ее жизни есть вы.

– И ты, – говорю я, обращаясь к Джеффу, – мне так повезло, что у меня есть ты.

Я теснее прижимаюсь к его груди, ощущая щекой гладкий галстук. Решив, что так я выражаю страдания, – наверное, так оно и есть, – он обнимает меня еще крепче. Я не противлюсь, и тело Джеффа перегораживает мое поле зрения, затмевая фигуру Купа, который смотрит на нас из противоположного угла кухни.


Позже мы с Джеффом, лежа в постели, посмотрели очередной нуар. «Бог ей судья» с Джин Тирни в роли безумной, кровожадной молодой жены. Такой красивой. Такой порочной. По окончании фильма мы включили выпуск одиннадцатичасовых новостей. Внезапно показывают репортаж о деле, которое сейчас ведет Джефф. Профсоюз полицейских устроил пресс-конференцию с вдовой их убитого коллеги, требуя более сурового наказания для тех, кто обвиняется в преступлениях против стражей порядка. Прежде чем Джефф успевает схватить пульт и выключить телевизор, передо мной на долю секунды возникает лицо вдовы – бледное, изборожденное морщинами, обезображенное горем.

– Ну зачем ты, дай посмотреть, – говорю я.

– Мне кажется, тебе надо отдохнуть от плохих новостей.

– Я в порядке, – настаиваю я.

– Точно так же, как Сэм. А заодно и Куп.

Куп попрощался через несколько минут после появления Джеффа, невнятно извинившись и сославшись на долгий обратный путь в Пенсильванию. Сэм, явно пребывающая в подавленном состоянии, за ужином старательно избегала любых разговоров. А я по-прежнему злилась, несмотря на «Ксанакс», рогалики и полбутылки вина. И не успокоилась даже сейчас, несколько часов спустя. Во мне до сих пор полыхает какой-то иррациональный, всепоглощающий гнев. Я злюсь на все вокруг. Я злюсь на этот мир.

– Я знаю, как тебе сейчас трудно.

– Даже не представляешь.

Я говорю это не в сердцах, это ледяная истина. Джефф не может знать, каково это, когда одного из двух единственных человек, точно таких же, как ты, стерли с лица земли. Он не может знать, как это тоскливо, как страшно, как тяжело.

– Прости, – говорит он, – ты права. Я не знаю. Но я понимаю, почему ты так злишься.

– Я не злюсь, – вру я.

– Злишься.

Джефф на мгновение умолкает, и я напрягаюсь, зная, что он собирается сказать что-то такое, чего мне не хочется слышать.

– И раз ты уже и так злишься, лучше сообщу тебе прямо сейчас, что мне опять придется съездить в Чикаго.

– Когда?

– В субботу.

– Ты же только что оттуда вернулся.

– Понимаю, это страшно некстати, – отвечает Джефф, – но в деле появился новый свидетель со стороны защиты.

Я смотрю на погасший экран телевизора и будто вновь вижу перед собой вдову убитого полицейского.

– А, ясно, – говорю я.

– Это двоюродный брат того парня, – продолжает Джефф, хотя у меня нет никакого желания слушать подробности, – он священник. Они вместе выросли, их вместе крестили. Он может здорово помочь защите.

Я поворачиваюсь на бок и упираюсь взглядом в стену.

– Он убил полицейского.

– Предположительно, – отвечает Джефф.

Я думаю о Купе. Что если бы его вот так застрелили? Что если бы клиент Джеффа убил Лайзу? Я бы так же притворно радовалась, что какие-то детали, рассказанные кузеном-священником, помогут сократить ему срок? Определенно нет. Хотя Джефф, судя по всему, именно этого и ждал бы.

– Ты ведь знаешь, что он почти наверняка виновен? – спрашиваю я. – Что, как все и думают, он застрелил того детектива?

– Это решать не мне.

– Разве?

– Ну конечно! – восклицает Джефф, тоже начиная раздражаться. – В чем бы его ни обвиняли, он, как и любой другой, имеет право на достойную защиту.

– Но как ты сам думаешь: виноват он или нет?

Я немного приподнимаюсь и через плечо смотрю на Джеффа. Он по-прежнему лежит на спине, заложив руки за голову и уставившись в потолок. Потом моргает, и по мимолетному трепетанию его век я понимаю: да, он знает: его клиент виновен.

– Я не дорогущий защитник по уголовным делам, – говорит он, как будто это его в какой-то степени оправдывает, – я не разбогатею, представляя матерых убийц. Я просто поддерживаю основополагающие принципы американской судебной системы. Каждый имеет право на честный беспристрастный суд.

– А если бы тебе поручили защищать какого-нибудь отъявленного негодяя? – спрашиваю я, отворачиваясь от него, не в состоянии больше на него смотреть.

– У меня бы просто не было выбора.

Был бы у него выбор. Если бы его клиентом стал размахивающий ножом Стивен Лейбман или Мешочник Келвин Уитмер, он всегда мог бы отказаться и сказать, что подобные люди не заслуживают защиты.

Но где-то в глубине души я знаю наверняка, что Джефф не стал бы так поступать. Он принял бы их сторону. Стал их защищать.

Даже Его.

– Выбор есть всегда, – говорю я.

Джефф ничего не отвечает. Просто смотрит в потолок, пока его веки не начинают тяжелеть и смыкаться. Несколько минут спустя он уже спит.

Я заснуть просто не в состоянии. Меня еще слишком душит злоба, поэтому я ворочаюсь под одеялом, пытаясь найти удобное положение. Если быть честной до конца, отчасти я делаю это только затем, чтобы разбудить Джеффа. Чтобы он тоже не мог заснуть. Но он не просыпается, пока стрелка ползет к полуночи, а затем к часу ночи.

В четверть второго я вылезаю из постели, натягиваю на себя какую-то несвежую одежду и на цыпочках выхожу в коридор. Увидев, что из-под двери комнаты Сэм все еще сквозит свет, я стучу.

– Входи, Куинни, – говорит она.

Войдя, я вижу, что она сидит по-турецки на кровати и читает книжку Азимова в мягкой обложке с потрепанным корешком. Она переоделась и на ней снова черные джинсы и футболка с группой «Секс Пистолз». Ансамбль дополняет кожаная куртка. Когда Сэм поднимает на меня глаза, я вижу, что она прекрасно чувствует мой гнев. И знает, зачем я пришла.

Ни слова не говоря, она слезает с кровати, копается в своем рюкзаке и достает из него – подумать только! – сумочку. Жуткого вида чудовище из кожзаменителя с короткими ручками, из-за которых носить ее можно только на локте. Вслед за ней появляется кипа книг в бумажных обложках, которые Сэм запихивает в сумочку.

– Держи! – говорит она и швыряет ее, будто мяч.

Поймав сумочку, я удивляюсь, какая она тяжелая.

– Зачем она мне?

– Приманкой будет.

Я ничего не говорю, просто выхожу вслед за Сэм из комнаты. Когда мы выскальзываем в ночь, я крепко сжимаю ручки сумки вспотевшей ладонью.

18

На улице, в чистом, но влажном и душном воздухе, наперекор времени года задержалось тепло. Дневной зной просочился в ночь. Когда мы подходим к воротам парка, мое лицо лоснится от пота.

В самом парке настолько жарко, что большинство охотников, встречающихся нам на пути, сбросили свои капюшоны и теперь выслеживают жертв лишь в тесно облегающих футболках. Некоторым мы киваем, будто и сами принадлежим к их числу, бороздим ночь в поисках уступчивой, податливой плоти.

В определенном смысле так оно и есть.

На этот раз тумана нет. Ночь кажется хрупкой в своей ясности. Травяные лезвия притягивают к себе лунный свет, поблескивают белизной, будто остро отточенные зубы. Листья на ветвях деревьев покачиваются, будто висельники.

Мы выбираем скамейку недалеко от той, где сидели минувшей ночью. Я вижу ее по ту сторону дорожки; уличный фонарь отбрасывает на нее треугольник света. Представляю, как сутки назад сидела там, нервничая, жаждая только одного – побыстрее уйти домой. Но сегодня я внимательно вглядываюсь в окутанные ночной тьмой уголки парка. Каждая тень словно трепещет скрытой в ней угрозой. Я к ней готова. Я ее призываю.

– Что-нибудь видишь? – спрашиваю я.

– Не-а, – отвечает Сэм, достает из кармана пачку и вытаскивает из нее сигарету.

Я протягиваю руку:

– Мне тоже дай.

– Ты серьезно?

– Я когда-то курила, – говорю я, хотя, если по правде, это было всего один раз, да и то по настоянию Жанель.

Тогда после первой же затяжки я начала кашлять так неистово, что подруга тут же отняла у меня сигарету, опасаясь, как бы со мной чего не случилось. Сегодня у меня получается лучше: я успеваю сделать две короткие затяжки и только после разражаюсь кашлем.

– Сразу видно дилетанта, – комментирует Сэм, глубоко вдыхая дым и пуская его кольцами.

– Не хвастайся, – отвечаю я.

Пока она докуривает, я просто держу сигарету в руке. Мы все так же насторожены, не сводим глаз с утопающих во мраке окрестностей.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Сэм. – По поводу Лайзы.

– Я зла.

– Это хорошо.

– Это все так неправильно. Думаю, нам было бы легче…

Я не решаюсь довести до конца мысль о том, что если бы Лайза сама наложила на себя руки, нам было бы легче с этим справиться. Даже если это так, произносить подобные вещи вслух не стоит.

– Ты действительно думаешь, что за нами кто-то охотится? – спрашивает Сэм.

– Не исключено, – отвечаю я, – ведь в определенном смысле мы знаменитости.

Хотя и печально известные. Прославившиеся тем, что умудрились выжить в самой немыслимой ситуации. И некоторые – подобно тому психу, который не поленился съездить в городок Куинси, штат Иллинойс, чтобы отправить мне письмо, – вполне способны этим заинтересоваться. Чтобы довершить то, что не доделали другие.

Сэм жадно всасывает последние остатки никотина. Потом выдыхает дым вместе с обращенными ко мне словами:

– Ты вообще собиралась рассказать мне об этом письме от Лайзы?

– Не знаю, – отвечаю я, – вообще хотела.

– А почему тогда не стала?

– Я не понимала, что оно означает.

– Теперь уже понятно, что оно означает опасность, – замечает Сэм.

И все же вот мы сидим в Центральном парке, глубокой ночью, буквально напрашиваясь на неприятности. По сути, мы их ждем. Но в прозрачной ночной тиши не видно ничего на них похожего. Только лишь тени с двумя точками тлеющих окурков стелются перед нами в свете фонаря.

– А если мы никого так и не увидим? – спрашиваю я.

Сэм кивает на свою сумочку, которая до сих пор висит у меня на руке.

– За этим мы ее и взяли.

– И когда мы ей воспользуемся?

Она приподнимает нарисованную бровь, помимо своей воли улыбается и говорит:

– Если хочешь, то прямо сейчас.

Мы быстро составляем план. Поскольку я ниже и тоньше, а значит, более легкая добыча, я буду в одиночку шагать по парку с болтающейся на руке сумочкой в виде приманки. Сэм пойдет за мной на безопасном расстоянии, в стороне от дорожки, чтобы меньше бросаться в глаза. А когда – если – на меня кто-нибудь нападет, мы дадим достойный отпор.

Надежный план. Хотя и немного безрассудный.

– Готова! – говорю я.

Сэм указывает на дорожку, вдоль которой в два ряда тянутся деревья:

– Покажи им, тигренок.


Поначалу я шагаю слишком быстро, сумка болтается на локте, моя лихорадочная торопливость способна отпугнуть даже самого опытного грабителя. Я так рвусь вперед, что Сэм за мной едва поспевает. Бросив через плечо взгляд, я вижу, как далеко позади она огибает деревья и поспешно скользит в траве.

Тогда я замедляю шаг, напоминая себе, что должна выглядеть слабой и легкодоступной. К тому же я боюсь, что Сэм так отстанет, что не сможет прийти на помощь в случае необходимости. В конце концов я перехожу на ровный, размеренный шаг и направляюсь на юг по дорожке, огибающей озеро. Вокруг никого не видно. Царит тишина, нарушаемая лишь одинокими машинами, изредка проезжающими мимо западной оконечности Центрального парка да шорохом моих собственных подошв. Справа от меня тянется серебристый, совершенно пустой парк, окруженный высокой каменной стеной. Слева поблескивает озеро, в безмятежных водах которого отражаются редкие огоньки зданий Верхнего Вест-Сайда.

Где Сэм, я точно не знаю, она крадется в темноте где-то позади. Я совершенно одна, но это пугает меня совсем не так сильно, как должно бы. Мне и раньше приходилось оказываться в лесу одной. И в ситуациях куда опаснее нынешней.

На то, чтобы сделать круг и вернуться в исходную точку, у меня уходит пятнадцать минут. Я опять стою в самом начале пути, кожа от пота стала липкой, под мышками влажные пятна. Сейчас самое разумное было бы найти Сэм и вернуться домой – в кровать, к Джеффу.

Но мне сейчас не до здравых суждений. Только не после такого дня, как сегодня. Глухая боль словно трансформировалась в голод, и небольшой прогулки по парку еще недостаточно, чтобы от него избавиться. Поэтому я решаю сделать еще один круг и снова направляюсь по дорожке вдоль озера. На этот раз в воде отражается еще меньше огоньков. Город укладывается спать, закрывая окна, словно глаза. Когда я подхожу к мосту Боу-бридж на южной оконечности озера, тьма вокруг сгущается еще больше. Ночь заключила меня в свои объятия и окутала мраком.

Но в этом мраке скрывается и что-то еще. Какой-то мужчина. Дрейфует через парк по параллельной дорожке в пятидесяти метрах справа. Сразу видно – он не из тех, кто рыщет в поисках секса. У него совершенно другая, не столь уверенная походка. Склонив голову и засунув руки в карманы черной куртки, он неторопливо и будто бы бесцельно куда-то идет. Изо всех сил стараясь не привлекать внимания и не внушать никому подозрений.

И все же он следит за мной – козырек его бейсболки то и дело поворачивается в мою сторону.

Я немного притормаживаю, сдерживая шаг, чтобы к тому моменту, когда наши дорожки пересекутся в двадцати метрах впереди, он меня обогнал. Мне очень хочется оглянуться и убедиться, что Сэм где-то рядом, но нельзя – это может его отпугнуть. Нельзя так рисковать.

На ходу он посвистывает. Тишину парка прорезает какой-то непонятный мотив, беззаботный и пронзительный. Похоже, он добивается, чтобы я расслабилась. Он пытается ослабить мою бдительность, может быть, искренне, а может и нет.

До пересечения наших дорожек остается всего ничего. Я останавливаюсь и роюсь в сумочке, чтобы наверняка привлечь к ней его внимание. Думаю, у меня получится. Она слишком большая, чтобы пройти мимо. Однако он делает вид, что ничего не замечает, и шагает дальше своей преувеличенно беззаботной походкой, пока не оказывается на одной дорожке со мной, только немного впереди. И все так же свистит, чтобы не напугать меня и заставить подойти ближе. Тоже мне Крысолов из сказки братьев Гримм.

Ноги приходят в движение. Один шаг, два, три.

Свист замирает.

Мужчина тоже.

Внезапно он резко оборачивается ко мне лицом. Зрачки в глазницах шарахаются туда-сюда – мрачные и безумные. Глаза наркомана, нуждающегося в очередной дозе. Правда, его внешний вид не внушает опасений. Впалые щеки. Тело тонкое, как черенок метлы. Он ростом с меня, может, даже ниже. Куртка делает его немного массивнее, но это лишь видимость. Типичный легковес.

Жесткое выражение его лица усугубляется испариной на высоком лбу и острых скулах. Кожа натянута, словно барабан. Его буквально трясет от голода и отчаянного возбуждения.

Когда он вступает в разговор, его речь больше напоминает невнятное бормотание:

– Это… не хочу надоедать, понимаете… но мне нужны деньги… на еду, понимаете?

Я ничего не говорю. Тяну время, давая Сэм возможность подойти ближе. Если она, конечно, близко.

– Это… мамаша, вы слышите, что я говорю?

С моей стороны все то же гробовое молчание. Теперь все в его руках. Он может уйти. Может остаться. Но если попытается меня тронуть, Сэм непременно его отделает.

А может и нет.

– Я кушать хочу, – говорит он, то и дело поглядывая на сумочку, – у вас нет там еды? Или лишних монеток?

Наконец я оглядываюсь назад, пытаясь найти взглядом приближающуюся тень Сэм. Но ее нигде нет.

Вокруг вообще никого.

Только я, этот парень и сумочка, которая очень его разозлит, если он заглянет внутрь и обнаружит, что она набита книгами в мягких переплетах. По идее, я должна быть напугана, уже давно. Но страха нет. Совсем наоборот.

Я чувствую себя ослепительной.

– Нет, – отвечаю я, – ничего нет.

При этом не свожу с него глаз и слежу за каждым движением, дожидаясь когда он отведет назад локоть или сожмет в кулак руку. Что-нибудь, что выдало бы его дурные намерения.

– Вы уверены, что у вас ничего нет? – говорит он.

– Ты что, мне угрожаешь?

Парень поднимает руки и пятится назад.

– Эй, мамаша, я же ведь ничего не сделал.

– Ты ко мне пристаешь, – говорю я, – это не «ничего».

Я поворачиваюсь и ухожу, сумочка обессиленно болтается на моей руке. Мужчина дает мне уйти. Он слишком взвинчен, чтобы броситься на меня. Все, что ему сейчас под силу, это прощальное оскорбление.

– Равнодушная сука.

– Что ты сказал?

Я поворачиваюсь, иду на него и подхожу достаточно близко, чтобы почувствовать запах из его рта – от него несет дешевым вином, прогорклым табаком и зажеванной до дыр жевательной резинкой.

– Думал, ты крутой? – восклицаю я. – Решил, что от одного твоего вида я задрожу и отдам тебе все что хочешь?

Я толкаю его, и ему с трудом удается устоять на ногах. Пытаясь сохранить равновесие, он размахивает руками и задевает мою щеку едва заметным прикосновением.

– Ах ты козел, ты что, меня ударил?

От потрясения он совсем раскисает.

– Я не хотел, вы меня не…

Не дав ему договорить, я толкаю его опять. Потом еще и еще. Когда он скрещивает на груди руки, пытаясь блокировать четвертый удар, я роняю сумочку на землю и начинаю дубасить его по рукам и плечам.

– Да прекратите вы!

Он уворачивается от моих ударов и падает на колени. Из его куртки вываливается какой-то предмет и шлепается на землю. Карманный нож, пока еще сложенный. От его вида сердце в моей груди замирает.

Парень тянется к ножу. Я врезаюсь в него, прижимаю бедром плечо, не давая им завладеть. А когда он встает, налетаю с новой силой, дико размахивая кулаками, молотя по его груди, плечам, подбородку.

Вот он прыгает вперед и переходит в контрнаступление. Я отбиваюсь, пихаюсь, пинаю его ногами.

– Прекратите! – вопит он. – Я же ничего не сделал!

Он хватает меня за волосы и с силой дергает. Боль меня тут же обездвиживает, веки против воли смыкаются. Во внезапно наступившей темноте что-то мерцает. Нет, не боль, лишь воспоминание о ней. Похожая, хотя и не до конца, на ту, что я терплю сейчас, когда он тащит меня назад.

Эта боль, сохранившаяся в памяти, будто фейерверком вспыхивает на внутренней стороне век. Яркая и обжигающая. Я стою в лесу. Меня окружают деревья. Перед затуманенным взором смутно маячит «Сосновый коттедж». Кто-то схватил меня за волосы и тащит прочь от кричащих людей.

Мои пальцы хватают обидчика за воротник куртки, я падаю, увлекая за собой и его. Мы тяжело валимся на землю – я на спину, он мне на грудь – и из нас вышибает дух. Когда он опять тянется к моим волосам, я готова дать отпор. Отклоняю голову, избегая его руки. Затем резко дергаю головой вперед, попадая лбом в нос, и слышу хруст хряща.

Он издает крик, откатывается и прижимает к кровоточащему носу ладонь. Потом поднимается на колени. Его пальцы покрыты красными пятнами.

Боль нынешняя и та, что сохранилась в воспоминаниях, пронзают тело разрядом, будто я прикоснулась к оголенным проводам автомобильного аккумулятора, придавшим импульс мышцам. Боль разбивает хрупкую скорлупу, внутри которой таятся воспоминания. Мелкие осколки опадают, являя мне сверкающие проблески прошлого.

Он.

«Сосновый коттедж», Он похожим образом стоит на корточках.

Окровавленный нож лежит совсем рядом.

Смутно осознавая, что это другое место и другое время, я все равно вижу перед собой только Его. Я запрыгиваю на Него, сжимаю в кулак руку и со всей силы бью в лицо. Потом второй раз. Потом третий.

Меня охватывает ярость – будто из пор кожи сочится липкая, черная тина, застит взор и заполняет меня без остатка. Я больше ничего не вижу, не слышу, не чувствую запахов. У меня осталось лишь осязание, лишь боль в кулаках, которые молотят по Его лицу. Когда эта боль становится невыносимой, я вскакиваю и бью Его ногой в голову.

Потом еще и еще.

Каждый пинок сопровождается именем, невольно выпрыгивающим изо рта. Я выплевываю их на Него, будто яд, извергаю из себя, пытаюсь Его в них утопить.

– Жанель! Крейг! Эйми! Родни! Бетц!

– Куинси!

Это уже не мой голос. Он принадлежит Сэм, которая вдруг оказывается рядом, хватает меня за руки и оттаскивает назад.

– Остановись! – говорит она. – Ради бога, остановись!

Я несколько отбиваюсь от ее хватки, продолжая молотить в воздухе руками и рычать. Кровожадная псина, посаженная на цепь. Я останавливаюсь, только когда вижу кровь. Темная и скользкая, она багровеет на руке Сэм. Видимо, я ее ударила. От одной мысли об этом вся ярость куда-то улетучивается.

– Сэм! – ахаю я. – У тебя кровь!

Это ошибка. До меня вдруг доходит, что я смотрю на собственные руки, что это они покрыты кровью. Кровью, которая попала и на Сэм. Той самой кровью, которая стекает с пальцев, которой испачкана моя одежда, горячие капли которой я чувствую на затылке и лице.

Частично она моя. Но по большей части все же нет.

– Сэм? Что случилось? Где ты была?

Не отвечая, она меня отпускает, зная, что я все равно никуда не уйду, и молнией бросается к лежащему на траве человеку. Он лежит на боку, откинув назад одну руку и подмяв телом другую.

Я не в силах смотреть на его лицо, но не в силах и отвести от него глаза. От того, во что оно превратилось. Его заплывшие глаза закрыты. Из разбитого носа сочится кровь, немного более темная, чем вся остальная. Он не двигается. Сэм прикладывает к кровавому месиву на его шее два пальца, пытаясь нащупать пульс. Ее лицо искажает тревога.

– Сэм?

Внутри меня головокружительно кувыркается ужас и отчаяние.

– Он ведь жив, да?

Глаза затуманиваются, очертания Сэм и мужчины, которого я, возможно, убила, то обретают, то теряют четкость.

– Да?

Сэм молчит. Вытирает рукавом куртки то место на его шее, которого она касалась, чтобы уничтожить отметины, оставленные ее пальцами. Поднимает лежащий в траве нож и кладет его в карман. И все так же молча хватает меня и тащит за собой, подальше от этого места, не в состоянии поднять на меня глаза и ответить на мой стон:

– Что я наделала, Сэм? Что я наделала?

19

Мы быстро удаляемся – двое беглецов, уносящихся во мраке прочь. Сэм набросила мне на плечи куртку и теперь то и дело толкает меня в поясницу, подгоняя вперед. Я бегу, потому что не могу не бежать. Потому что Сэм все равно не позволит мне остановиться, хотя мне самой хочется только одного – рухнуть на землю и замереть.

Дышать становится пыткой. Каждый вздох отдается тревожной дрожью во всем теле. Каждый выдох превращается во всхлип. Грудь лопается от нехватки кислорода, отчаявшиеся легкие упираются в ребра.

– Стой! – задыхаясь, говорю я. – Пожалуйста! Я больше не могу.

Сэм лишь толкает меня еще сильнее, принуждая и дальше бежать вперед. Мимо деревьев. Мимо статуй. Мимо бомжей на скамьях. Когда нам кто-то встречается – велосипедист, троица подгулявших друзей в обнимку, – она выходит вперед, загораживая собой мое окровавленное тело.

Останавливаемся мы только на берегу Консерватори Уотер, элегантного пруда, на котором днем дети запускают свои кораблики и смотрят, как те снуют по мелководью. Меня подводят к воде, заставляют опуститься на колени и погрузить руки в воду. Сэм отмывает меня, насколько это вообще возможно, брызгая водой мне на предплечья, на шею, на лицо. По ту сторону пруда точно так же моется какой-то бездомный. Когда он упирается в нас взглядом, Сэм начинает орать, и ее голос подпрыгивает, несясь над водой:

– Что уставился, выродок долбаный?

Он отшатывается, хватает свои огромные пакеты и растворяется во тьме.

Сэм опускает руку, зачерпывает воды и льет ее мне на лоб.

– Слушай, – говорит она, – я думаю, он жив.

Мне очень хочется ей верить, но я не могу себе этого позволить:

– Нет, я его убила, – шепчу я.

– Пульс был.

– Ты уверена?

– Да, – отвечает Сэм, – уверена.

На меня снисходит очистительное облегчение, действующее куда лучше воды, которая продолжает литься на мою кожу, покрытую пятнами крови. Становится легче дышать. Глотка открывается шире, из груди вырывается еще один всхлип – на этот раз благодарный.

– Надо позвать помощь, – говорю я.

Сэм опять опускает мои руки в воду, трет их своими, избавляясь от свидетельств совершенного мной греха.

– Нельзя, Куинни.

– Но его надо отвезти в больницу.

Я пытаюсь вытащить руки из воды, но Сэм не дает мне этого сделать.

– Если мы позвоним в 911, вмешается полиция.

– Ну и что? – отвечаю я. – Я скажу им, что это была самозащита.

– Точно?

– У него был нож!

– Он собирался его использовать?

На этот вопрос у меня ответа нет. Может, в конечном итоге и собрался бы. А может, просто ушел. Теперь уже не узнаешь.

– В любом случае, нож был, – говорю я, не понимая толком, кого хочу убедить, Сэм или себя. – Меня ни в чем не будут обвинять, если об этом узнают.

Наконец она вытаскивает мои руки из воды и поворачивает ладонями вверх, чтобы посмотреть, не осталось ли на них крови. Ее больше нет. Руки бледно поблескивают в тусклом свете.

– Будут, если выяснят, чем мы тут занимались, – возражает она, – если поймут, что мы пытались заманить кого-нибудь в ловушку. И уж тем более если обнаружится, что ты могла спокойно уйти.

Знать об этом Сэм может только в одном случае – если была где-то рядом. Пряталась. Наблюдала за мной с самого начала. Даже видела, как у того парня из кармана выпал нож.

На несколько мгновений эта истина затмевает собой все остальное.

– Ты все видела?

– Ага.

– Ты была там?

Я опять задыхаюсь и, сотрясаясь всем телом, хватаю ртом воздух, скребущий по легким. От недостатка кислорода начинает кружиться голова. А может, от шока. Как бы там ни было, мне приходится опереться о каменный бордюр пруда, чтобы не свалиться в воду.

Когда я начинаю говорить, мой голос лопается неровными, резкими взрывами.

– Почему – ты – не – помогла?

– Тебе не нужна была помощь.

– У него был нож, – говорю я, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком гнева. Ощущение такое, будто глоток бурбона движется в обратном направлении, пробивая себе путь наверх.

– Ты просто, твою мать, сидела и наблюдала?

– Мне хотелось увидеть, что ты будешь делать.

– Я почти убила человека! Довольна? Ты этого от меня ждала, да? Почему ты не попыталась меня остановить?

– Вообще-то, тебя должен волновать другой вопрос: почему ты сама не попыталась остановиться?

Мне удается встать, отряхнуть от воды руки и зашагать прочь от этого пруда. И прочь от Сэм.

– Куинни, – кричит она мне вслед, – постой, не уходи!

– Я пошла.

– Куда?

– В полицию.

– Они тебя арестуют.

Тон ее голоса заставляет меня остановиться. Она говорит спокойно, как о само собой разумеющемся. Я понимаю, что она права. Где-то в глубине живота поднимается волна паники. Я мотылек, неосторожно полетевший на огонь. Который тут же меня сожрал.

– Был у него нож или нет, копы все равно ничего не поймут, – говорит Сэм, – и увидят в тебе лишь мстительную суку, которая явилась сюда в поисках приключений. Тебя арестуют за нападение при отягчающих. А может и хуже. Это обвинения, от которых тебя даже твой парень не отмажет.

Я думаю о Джеффе, который в блаженном неведении спит всего в паре кварталов отсюда. Это его погубит. Он не имеет к произошедшему ни малейшего отношения, но на это всем будет наплевать. Моей вины с лихвой хватит на то, чтобы уничтожить нас обоих.

Головокружение возвращается, принося с собой жестокую, парализующую ноги дрожь. Я пошатываюсь, не зная, сколько сумею продержаться в вертикальном положении. Сэм продолжает говорить, лишь усугубляя ситуацию:

– Ты, Куинни, опять появишься на страницах уже не одной, а всех газет.

Да, в этом можно не сомневаться. Представляю заголовки: Последняя девушка пустилась во все тяжкие. Джона Томпсон наверняка испытает оргазм.

– От такого уже не отмоешься, – говорит Сэм, – стоит попасть в лапы копам, и твоя теперешняя жизнь кончена.

Эти слова кажутся мне отвратительными, хотя она просто говорит правду. Но я все равно ее ненавижу. За то, что она пришла ко мне, вторглась в мою жизнь, притащила в этот парк. К ненависти примешивается и еще одно, более тяжеловесное чувство.

Отчаяние.

Оно булькает во мне и бросает в пот. На глаза наворачиваются слезы, я чувствую себя такой беспомощной, что хочу рухнуть в пруд и никогда не всплывать на поверхность.

– И что нам теперь делать? – спрашиваю я подавленным от безысходности голосом.

– Ничего, – отвечает Сэм.

– То есть мы просто уйдем из этого парка и сделаем вид, что ничего не случилось?

– Типа того.

Она поднимает куртку, которую я сбросила у кромки воды. Вновь набрасывает ее мне на плечи и подталкивает вперед. Мы направляемся к выходу другой дорогой и на этот раз ступаем осторожно, оглядываясь, не видно ли полиции.

По дороге от Центрального парка до моего дома нам попадается всего несколько человек. Те, кто нас видел, скорее всего, вспомнят двух подгулявших девиц, в обнимку возвращающихся домой. Мой нетвердый шаг только укрепляет эту иллюзию.

Вернувшись, я первым делом иду в гостевую ванную, наливаю воды и сдираю с себя одежду. От обилия крови на ней у меня внутри все переворачивается. Конечно, на том белом платье, в котором я бежала через лес из «Соснового коттеджа», ее было больше, но ненамного. Крови столько, что я, забираясь в ванну, опять начинаю всхлипывать. В воде образуются розовые завитки, немного кружат и наконец растворяются в небытии. Я закрываю глаза и уговариваю себя, что точно так же исчезнет и все, связанное с этой ночью. Цветные пятна быстро сойдут. Парень из парка будет жить. Поскольку у него был нож, он не станет ничего никому рассказывать. И через несколько дней, недель или месяцев все забудется.

Я принимаюсь рассматривать костяшки пальцев и замечаю, что они приобрели жуткий розовый оттенок. В них пульсирует боль, отзываясь в ноге, которой я его забила до полусмерти.

Постепенно возвращаются и другие ощущения, нахлынувшие на меня той же ночью, но немного раньше. Чья-то рука хватает меня за волосы. Я вижу, как Он скрючился на полу и тянется к окровавленному ножу.

Воспоминания.

Не о сегодняшней ночи, а о том, что случилось десять лет назад в «Сосновом коттедже».

О том, что я, как мне казалось, навсегда забыла.

В голове проносится мысль: этого не может быть. Почти все ужасы, произошедшие той ночью, были вырезаны из моего сознания. Но теперь я знаю, что это не так.

Мне удалось кое-что вспомнить.

Вместо того чтобы сесть, я еще глубже погружаюсь в ванну, надеясь, что горячая вода смоет все. Я не хочу вспоминать, что случилось в «Сосновом коттедже». Ведь именно поэтому я вычеркнула эти воспоминания из памяти, так ведь? Они были слишком чудовищными, чтобы хранить их в голове.

Но этой ночью, нравится мне это или нет, один фрагмент вернулся. Совсем коротенький, всего лишь мимолетная вспышка. Кусочек потускневшей фотографии. Но вполне достаточно, чтобы дрожать мелкой дрожью даже лежа в горячей воде.

Раздается короткий стук в дверь. Это Сэм уведомляет, что сейчас войдет. Переступив порог, она застывает на месте, в шаге от моей окровавленной одежды, валяющейся на плиточном полу. Ни слова не говоря, собирает ее.

– Что ты собираешься с ней делать? – спрашиваю я.

– Не волнуйся, все под контролем, – отвечает она и выносит ее из ванной.

Но я все равно волнуюсь. Из-за воспоминаний, внезапным вихрем ворвавшихся в сознание. Из-за мужчины в парке. Из-за Сэм, которая стояла и безучастно смотрела, как я избиваю человека до потери сознания, будто это было ее очередное секретное испытание.

Вдруг меня поражает еще одна мысль. Точнее, вопрос – далекий, затянутый пеленой изнеможения и клубящегося над ванной пара.

Откуда Сэм знает, что делать с моей окровавленной одеждой?

И еще один: почему она была так спокойна, когда мы бежали с места моего преступления?

Теперь, когда я об этом задумалась, я понимаю, что она была не просто спокойна. Она очень ловко и аккуратно увлекла меня за собой, прикрывая кровавые пятна от взглядов случайных прохожих, и нашла водоем, чтобы я могла обмыться.

Никто не сможет действовать столь эффективно в подобной ситуации. Разве что тот, кому приходилось делать это и раньше.

На смену этой быстро приходит еще одна мысль. На этот раз уже не вопрос. Уверенность, так громко и пронзительно вопящая в моей голове, что я стремительно выпрямляюсь, расплескивая воду.

Сумочка.

Мы оставили ее в парке.

20

– Не беспокойся об этом, детка.

Вот что отвечает Сэм, когда я рассказываю ей о сумочке.

– Я уже в курсе. И если бы это действительно было важно, я бы обязательно ее забрала.

Мы разговариваем у нее в комнате – она курит у окна, я нервно скрючилась на самом краешке кровати.

– Ты уверена, что в ней нет ничего, что могло бы вывести на наш след? – спрашиваю я.

– Уверена, – отвечает Сэм, – а теперь тебе надо поспать.

В голове роится целый хоровод вопросов. Что она сделала с моей окровавленной одеждой? Почему не остановила меня, когда я так сорвалась в парке? И не вызвали ли именно ярость и неистовство эту мимолетную вспышку воспоминаний? Все вопросы остаются внутри. Даже если бы я спросила, Сэм все равно мне ничего бы не ответила.

Поэтому я иду на кухню за «Ксанаксом» и виноградной газировкой, потом ложусь на диван и готовлюсь провести без сна еще одну ночь. Но, к моему удивлению, мне все же удается отключиться. Я слишком устала, чтобы бороться.

Но забытье длится недолго, и вскоре я просыпаюсь от кошмара, в котором вижу Лайзу – только этого мне сейчас не хватало. Она стоит посреди «Соснового коттеджа», из ее взрезанных запястий хлещет кровь. В руках у нее сумочка Сэм, она быстро покрывается багровой коркой. Лайза протягивает мне сумку, улыбается и говорит: «Ты забыла вот это, Куинси».

Я в то же мгновение просыпаюсь и резко сажусь на диване, размахивая руками и ногами. Хотя в квартире тихо, в комнате слышится дрожащее эхо. Отголосок крика, видимо, сорвавшегося с моих губ.

Несколько минут я жду, что он наверняка кого-нибудь разбудит. Джефф и Сэм просто не могли его не слышать. Впрочем, я, может, и не кричала. Может быть, мне это приснилось.

За окном быстро бледнеет ночное небо. Близится рассвет. Надо бы еще немного поспать, иначе я просто не выдержу и вскоре сломаюсь, но нервы сплелись в полыхающий искрами клубок. Единственный способ их утихомирить – это пойти в парк и проверить, на месте ли сумочка.

Так что я на цыпочках иду в спальню и с облегчением обнаруживаю, что Джефф крепко спит, слегка посапывая. Быстро надеваю спортивный костюм. Затем натягиваю на руки перчатки без пальцев, чтобы скрыть ободранные костяшки, которые уже начинают затягиваться.

Выйдя на улицу, я пробегаю несколько кварталов, отделяющих меня от парка, и стрелой пролетаю на красный свет через Сентрал Парк Уэст, принуждая водителя несущегося на меня такси ударить по тормозам. Таксист громко сигналит, но я не обращаю внимания. Я не обращаю внимания ни на что, стремясь как можно быстрее оказаться на том месте, где у меня из рук выпала сумочка. Где я до такой степени избила человека, что его лицо стало похоже на печеное яблоко.

Но теперь его там нет. Как и сумочки. На смену им пришли полицейские – десяток человек кружит вокруг огромного квадрата, очерченного желтой лентой. Похоже на место убийства. Такие показывают в сериалах про полицейских. Они изучают территорию за пределами ленты, что-то друг с другом обсуждают и потягивают кофе из бумажных стаканчиков, над которыми поднимается пар.

Я замедляю темп, перехожу на бег на месте. Несмотря на ранний час, несколько зевак уже тут как тут – стоят в тусклом серо-голубом свете занимающейся зари.

– Что случилось? – спрашиваю я пожилую женщину с такой же старообразной собакой.

– Парня избили. Дело плохо.

– Какой ужас, – говорю я, надеясь, что мой голос звучит искренне, – с ним все будет в порядке?

– Один из копов сказал, что он в коме. – Это слово она произносит шепотом, придавая ему скандальную окраску. – Город наводнили психи.

Внутри ощетинивается шипами комок эмоций, спутанных и зазубренных. Радость, что мужчина остался жив, что я его все-таки не убила. Облегчение от того, что он в коме и пока не может ничего рассказать полиции. Вызванное этим облегчением чувство вины.

И тревога. Она заглушает все остальное. Тревога из-за сумочки, которую могла найти полиция. Или могли украсть. Или затащить в чащу койоты, время от времени самым непостижимым образом проникающие в парк. Неважно, куда она делась. Пока она не у меня, она скрывает угрозу. На ней полно моих отпечатков пальцев.

Из-за этого я возвращаюсь домой с хмурым выражением лица. Проскользнув в дверь, я обнаруживаю, что Джефф уже проснулся и теперь стоит на кухне в футболке и трусах.

– Куинси? Где ты была?

– Ходила на пробежку, – отвечаю я.

– В такое время? Еще темно.

– Не могла уснуть.

Джефф внимательно смотрит на меня припухшими глазами, все еще окутанный прилипчивой пеленой сна. Чешет голову. Затем промежность. И говорит:

– С тобой все в порядке, Куинни? Ты сама на себя не похожа.

– У меня все хорошо, – отвечаю я, хотя это совсем не так.

Во всем теле ощущается пустота, будто меня выскребли ложечкой для мороженого, с помощью которой я заполняю формочки тестом.

– Все хорошо.

– Ты из-за вчерашнего, да?

Я застываю перед ним как вкопанная, задаваясь вопросом о том, что он вчера слышал, если, конечно, слышал вообще. Мне приходится что-то от него скрывать, и от этого меня сотрясает чувство вины. А если он все узнает, будет еще хуже.

– Из-за того, что мне надо в Чикаго, – объясняет он.

Я выдыхаю. Медленно, чтобы не возбуждать подозрений.

– Ну конечно нет.

– Мне показалось, это тебя здорово разозлило. Я и сам не рад, уж поверь мне. Я не в восторге от идеи оставить вас с Сэм наедине.

– У нас все будет хорошо, – говорю я.

Он слегка прищуривается и подозрительно хмурится. Идеальный пример озабоченного человека.

– Ты уверена, что все в порядке?

– Да, – отвечаю я. – Почему ты все время меня об этом спрашиваешь?

– Потому что ты ушла на пробежку в пять утра, – отвечает Джефф. – И потому что ты только что узнала, что Лайзу Милнер убили и что в деле нет ни одного подозреваемого.

– Поэтому я и не могла уснуть. Отсюда ранняя пробежка.

– Если бы у тебя возникли проблемы, ты бы мне сказала, правда?

Я выдавливаю из себя улыбку, дрожа от натуги.

– Ну конечно!

Джефф заключает меня в объятия. От теплый, мягкий, едва едва уловимо пахнет потом и кондиционером для постельного белья. Я пытаюсь ответить на объятие, но не могу. Я не заслужила такую нежность.

Немного погодя я готовлю ему завтрак, пока он собирается на работу. Мы молча садимся за стол, я старательно прячу травмированную руку под кухонным полотенцем или на коленях, Джефф просматривает «Нью-Йорк Таймс». Каждый раз, когда он переворачивает страницы, я бросаю на них вороватый взгляд, уверенная, что увижу статью о парне в парке, хотя и понимаю, что еще рано. Свое преступление я совершила, когда номер уже отправили в печать. Мой персональный ад появится только в следующем номере.

Как только Джефф уходит, я снимаю с шеи ключик и открываю в кухонном шкафу потайной ящичек. Ручка, которую Сэм украла в кафе, на месте. Я беру ее и царапаю на запястье одно-единственное слово.

Выжить!

Потом становлюсь под душ и, принуждая себя не моргать, смотрю, как вода смывает чернила.


Мы с Сэм не разговариваем.

Мы печем сладости.

Задачи между нами четко распределены. Я делаю тарт татэн с карамелью. Сэм – печенье. Наши рабочие места разнесены по противоположным концам кухни, будто мы две противоборствующие стороны, разделенные линией фронта. Замешивая тесто, я без конца поглядываю на руки, пытаясь увидеть на них кровь, уверенная, что на ладонях все еще остаются багровые пятна. Но вижу лишь кожу – розоватую и немного припухшую от бесконечного мытья.

– Тебя сейчас, конечно же, терзают сомнения, – говорит Сэм.

– Да нет, все нормально, – отвечаю я.

– Мы все сделали правильно.

– В самом деле?

– Да.

Когда я принимаюсь чистить яблоки, у меня слегка дрожат руки. На столешницу длинными, тянущимися к земле спиралями падает красно-желтая кожура. В душе теплится надежда, что если сосредоточить на них все внимание, Сэм замолчит. Но ничего не получается.

– Если пойти сейчас в полицию, это не поможет ничего исправить, – говорит она, – как бы тебе этого ни хотелось.

Я не то что хочу туда обратиться, просто понимаю, что должна. Из рассказов Джеффа я знаю, что преступнику всегда лучше явиться с повинной, чем ждать, когда его поймают. Копы все-таки по-своему уважают тех, кто во всем сознается. Как и судьи.

– Надо обо всем рассказать Купу, – говорю я.

– Ты совсем к херам спятила?

– Он, возможно, нам поможет.

– Полицейский всегда остается полицейским, – отвечает Сэм.

– Он мой друг. И все поймет.

По крайней мере, я на это очень надеюсь. Куп сто раз говорил, что сделает что угодно, чтобы меня защитить. Интересно, это правда или его преданность имеет свои пределы? В конце концов, он обещал это той Куинси, которую он знает, но никак не той, которая существует на самом деле. Я совсем не уверена, что это относится к Куинси, которая, вернувшись утром из парка, уже успела принять две таблетки «Ксанакса». Или к Куинси, которая ворует блестящие вещи, только чтобы увидеть в них свое отражение. Или к Куинси, которая отделывает человека до такой степени, что он впадает в кому.

– Давай забудем об этом, детка, – говорит Сэм, – с нами все в порядке. Мы вышли сухими из воды. Все позади.

– Ты абсолютно уверена, что в сумочке не было ничего такого, что может вывести полицию на наш след? – спрашиваю я ее, вероятно, уже в пятидесятый раз.

– Уверена, – отвечает Сэм – расслабься.

Но через час, когда я вынимаю тарт татэн из духовки, мой телефон издает трель. Я ставлю торт на стойку, стаскиваю с руки прихватку и беру телефон. Мне в ухо льется женский голос.

– Могу я поговорить с мисс Куинси Карпентер?

– Это я.

– Мисс Карпентер, это детектив Кармен Эрнандес из Департамента полиции Нью-Йорка.

Внезапный острый, ледяной ужас полностью меня парализует. Даже удивительно, что мне удается не выронить телефон. А способность что-то еще отвечать – вообще чудо.

– Чем могу быть вам полезна, детектив?

Услышав эти слова, Сэм резко отворачивается от стойки и смотрит на меня, прижимая к животу большую миску.

– Я хотела спросить, не могли бы вы сегодня выкроить время и зайти к нам в участок, – отвечает детектив Эрнандес.

Она продолжает что-то говорить, но я ее почти не слышу. Сковывающее действие страха добралось до ушей, почти лишив меня слуха. Но ключевые слова все же слышатся внятно, словно удары кирки об лед.

Центральный парк. Сумочка. Вопросы. Много вопросов.

– Разумеется, – звучит мой ответ, – я приду, как только смогу.

Как только мы заканчиваем говорить, мертвящий страх тут же ослабляет свою хватку. На смену ему приходит обжигающее пламя отчаяния. Когда холод соприкасается с жаром, я таю, стекаю на пол и превращаюсь в лужу на кухонном полу.


Через два дня после событий в «Сосновом коттедже»

Их звали детектив Коул и детектив Фримонт, хотя их с полным основанием можно было бы назвать Хорошим копом и Плохим копом. У каждого была своя роль, и играли они отлично. Хорошим был Коул. Молодой – скорее всего, не больше тридцати. Куинси понравились его доброжелательные глаза и теплая улыбка, то и дело расплывавшаяся под усиками, которые он отрастил, пытаясь выглядеть старше. Когда он закинул ногу на ногу, Куинси увидела зеленые носки в тон галстуку. Милый штрих.

Фримонт был угрюм. Маленький, кряжистый, лысый и с челюстью бульдога, немного отвисавшей, когда он начинал говорить:

– Во всей этой истории нас кое-что смущает.

– Скорее даже не смущает, а вызывает вопросы, – добавил Коул.

Фримонт бросил на него сердитый взгляд.

– По ряду моментов концы с концами не сходятся, мисс Карпентер.

Они явились к Куинси в больницу, поскольку она была еще слишком слаба, чтобы вставать с постели. Ее привели в сидячее положение, подложив несколько подушек ей под спину. В локтевом сгибе торчал катетер, чьи беспрестанные покалывания не давали ей сосредоточиться на словах детектива.

– Концы с концами? – переспросила она.

– У нас есть несколько вопросов, – сказал Коул.

– Довольно много, – добавил Фримонт.

– Но я уже рассказала все, что знала.

Ее допрашивали днем раньше, когда Куинси была так одурманена горем и лекарствами, что с трудом понимала, что говорит. Но суть она передала. В этом она была уверена.

И все же теперь Фримонт сидел здесь и смотрел на нее своими утомленными, налитыми кровью глазами. Его костюм с обтрепавшимися манжетами знавал времена и получше. На лацкане призраком былых ланчей красовалось желтое пятно высохшей горчицы.

– Но ведь это далеко не все, – возразил он.

– Я всего и не помню.

– Мы надеемся, вам удастся вспомнить дополнительные подробности, – сказал Коул, – может, попытаетесь? Ради меня? Я был бы вам очень благодарен.

Куинси откинулась на подушки, закрыла глаза и напрягла память, пытаясь припомнить что-нибудь еще из событий той ночи. Но видела лишь черный, бурлящий хаос.

Что было до: Жанель выбегает из зарослей. Сверкает лезвие ножа.

Что было после: она бежит через лес, когда на горизонте уже видится подмога, ее с силой бьет толстая ветка.

Все, случившееся в промежутке, куда-то исчезло.

И все-таки она пыталась. Закрыв глаза и сжав руки в кулаки, пробивалась через хаос, ныряла в поисках хоть каких-нибудь деталей. Но нашла только какие-то обрывки. Видения крови. Ножа. Его лица. Они не добавляли ничего по существу. Отдельные кусочки паззла, не позволявшие составить представление об общей картине.

– Нет, не могу, – произнесла наконец Куинси и открыла глаза, стесняясь готовых вот-вот брызнуть слез, – мне жаль, но я правда не могу.

Детектив Коул похлопал ее по плечу; его ладонь оказалась поразительно мягкой. Он был даже красивее того полицейского, который ее спас. Того голубоглазого, который вчера примчался в палату, после того как она стала кричать, что хочет его видеть.

– Я понимаю, – сказал Коул.

– А я нет! – сказал Фримонт и подался вперед на складном стуле, который скрипнул под его весом. – Вы действительно забыли о том, что случилось той ночью? Или просто хотите забыть?

– Даже если это так, вас прекрасно можно понять, – торопливо добавил Коул. – Вам пришлось пережить страшные страдания.

– Но мы должны знать, что там произошло, – гнул свое Фримонт, – а то получается какая-то бессмыслица.

Мысли Куинси стали путаться. Исподволь подступала головная боль, легкая и пульсирующая, затмевая сердитое жжение катетера.

– Бессмыслица? – спросила она.

– Погибло много людей, – продолжал Фримонт, – все, кроме вас.

– Потому что тот коп Его застрелил! – к тому моменту она уже решила, что никогда не буду называть Его имени. – Я уверена, Он бы и меня убил, если бы тот полицейский…

– Лейтенант Купер, – подсказал Коул.

– Да-да. – Куинси сомневалась, что уже слышала это имя. Оно показалось ей совершенно незнакомым. – Лейтенант Купер. Вы расспрашивали его о случившемся?

– Да, – ответил Фримонт.

– И что он вам сказал?

– Что ему поручили прочесать окрестные леса в поисках пропавшего пациента психиатрической больницы Блэкторн.

Куинси затаила дыхание, в ужасе ожидая, что он вот-вот произнесет имя этого пациента. Когда этого не произошло, по всему ее телу прокатилась теплая волна облегчения.

– Выполняя этот приказ, лейтенант Купер услышал со стороны коттеджа крик. Направившись туда через лес, он обнаружил вас.

Куинси представила себе эту картину, которая сразу наложилась на образ сидевших перед ней детективов. Удивление Купера, когда он увидел полоску белой ткани возле ее колен и понял, что платье пропитано кровью. Ее неуверенные шаги, булькающие в ее горле слова, которые и сейчас без конца звучали в затуманенном лекарствами мозгу:

«Они все мертвы. Они все мертвы. И Он где-то здесь».

Она крепко держится за него, прижимаясь всем телом, размазывая кровь – свою кровь, кровь Жанель, кровь их всех – по его форме. В этот момент они услышали какой-то шум. В нескольких метрах слева затрещали ветки.

Он.

Продирается сквозь кустарник, размахивая руками и вихляясь на тощих ногах. Куп вытащил «Глок». Прицелился. Выстрелил.

Чтобы сбить Его, понадобилось три выстрела. Два в грудь – и он замахал руками еще больше, как только что брошенная кукловодом марионетка. И все же он продолжал идти вперед. Дужка очков съехала с уха, теперь они косо протягивались на лице, и только одно стекло увеличивало один глаз, когда Куп всадил Ему третью пулю в лоб.

– А перед этим? – спросил Фримонт. – Что было перед этим?

Головная боль нарастала, заполняя черепную коробку, будто шарик, готовый вот-вот лопнуть.

– Я правда, честно не могу вспомнить.

– А надо, – настойчиво заявил Фримонт, раздражаясь, что она не в состоянии сделать того, что не в ее власти.

– Но почему?

– Потому что кое-где концы с концами не сходятся.

Головная боль становилась все сильнее и сильнее. Куинси закрыла глаза и поморщилась.

– Что именно?

– Если вкратце, – ответил Фримонт, – то мы не можем понять, почему вы выжили, в то время как все остальные умерли.

И только в этот момент Куинси наконец услышала пробивавшееся в тоне детектива обвинение, подозрительно проглядывавшее за его словами.

– Вы можете сказать почему? – спросил он.

Тогда в голове Куинси будто что-то щелкнуло. В груди завибрировала ярость, тут же сменившаяся волной нервного возбуждения. Мяч в черепной коробке лопнул, выпустив на волю слова, которые она даже не собиралась произносить. И о которых пожалела сразу же, как только они сорвались с языка.

– Может, потому, – сказала она холодным, как сталь, голосом, – что я оказалась сильнее их.

21

Детектив Эрнандес принадлежит к категории женщин, которыми ты не можешь не восхищаться, пусть даже и немного завидуя. В ней все гармонично – от бордовой блузки под черным блейзером до безупречно скроенных брюк и ботильонов на едва заметном каблуке. Темно-каштановые волосы забраны назад, открывая идеальные очертания ее лица. Она пожимает мне руку одновременно крепко и дружелюбно. Она особенно следит за тем, чтобы не обращать никакого внимания на сбитые костяшки моих пальцев.

Я размеренно дышу. Стараюсь сохранять спокойствие. В точности как велела Сэм, когда подняла меня с пола на кухне.

– Буду рада помочь, – говорю я.

Эрнандес улыбается. Ее улыбка совсем не кажется натянутой.

– Замечательно!

Мы сидим в полицейском участке Центрального парка. В том самом, из которого вместе с Джеффом несколько дней назад вызволяли Сэм, хотя сейчас мне кажется, что с тех пор прошло много лет. Детектив ведет меня по тем же лестницам, по которым мне уже доводилось подниматься в ту далекую недавнюю ночь. Потом мы подходим к ее столу, аккуратному и чистому, на котором стоит лишь фотография в рамочке – двое ребятишек и мужчина с могучей грудью, судя по всему, ее муж.

А еще там сумочка.

Она лежит в самом центре стола, та самая, которую мы с Сэм оставили в парке. Ее присутствие меня совсем не удивляет. Мы подозревали, что меня вызвали именно из-за нее, поэтому по дороге в участок придумывали убедительное объяснение того, каким образом она – а вместе с ней и мы – могла прошлой ночью оказаться в парке. И все же мое тело цепенеет при виде нее.

От внимания Эрнандес это не ускользает.

– Узнаете? – спрашивает она.

Прежде чем ответить, мне приходится откашляться, чтобы выдавить слова, застрявшие там, будто случайно проглоченная куриная кость.

– Узнаю. Мы потеряли ее в парке минувшей ночью.

Едва вымолвив эти слова, я тут же хочу втянуть их обратно в рот, будто змеиный язык.

– Мы? – спрашивает Эрнандес. – Вы и Тина Стоун?

Я делаю глубокий вдох. Она, конечно же, знает и о Сэм, и о том, как ее теперь зовут. Она действительна такая умная, какой кажется. Осознав это со всей ясностью, я чувствую себя слабой. Изможденной. Когда она садится за стол, я опускаюсь на стул напротив.

– На самом деле ее зовут Саманта Бойд, – кротко отвечаю я, нервничая, что ее поправляю, – но поменяла имя на Тина Стоун.

– После событий в мотеле «Найтлайт Инн»?

Я делаю еще один глубокий вдох. Детектив Эрнандес определенно хорошо подготовилась.

– Да, – говорю я, – ей довелось через многое пройти. Как и мне, хотя я уверена, что вы и так обо всем знаете.

– Да, то, что случилось, чудовищно. С вами обеими. Мир сошел с ума.

– Это точно.

Эрнандес опять улыбается, на этот раз сочувственно, потом открывает туго набитую сумочку и извлекает из нее несколько книг в мягких обложках.

– Мы нашли ее сегодня рано утром, – говорит детектив, выкладывая их стопкой на столе, – одна из книг надписана именем мисс Стоун. Быстрый поиск по нашей базе данных показал, что ее задержали несколько дней назад, ночью. Кажется, за нападение на полицейского и сопротивление при задержании.

Я еще раз откашливаюсь и говорю:

– Это было недоразумение. Насколько я знаю, все обвинения были с нее сняты.

– Совершенно верно, – отвечает Эрнандес, разглядывая обложку одной из книг: женщина-робот на фоне лилового звездного неба, – если я правильно понимаю, той ночью отсюда ее забрали вы, так?

– Да, я и мой бойфренд, Джефферсон Ричардс. Он работает в Управлении государственной юридической защиты.

Это имя явно ей знакомо. Она опять улыбается мне, но на этот раз с мучительным напряжением.

– У него сейчас весьма непростое дело, так ведь?

Я нервно сглатываю, испытывая облегчение от того, что не позвонила Джеффу и не попросила пойти его со мной в участок. Мне, конечно же, очень хотелось, но Сэм меня отговорила. Сказала, если взять с собой адвоката, пусть даже и бойфренда, это тут же вызовет подозрения. А теперь еще выясняется, что ему вдобавок пришлось бы встретиться лицом к лицу с детективом, которая далеко не в восторге от того, что он защищает человека, обвиняемого в убийстве ее коллеги-полицейского.

– Он не очень посвящает меня в свои дела, – говорю я.

Эрнандес кивает головой и возвращается к исходной теме нашего разговора.

– Поскольку координат мисс Стоун у нас нет, я посчитала целесообразным поговорить с вами и спросить, не известно ли вам ее местонахождение. Возможно, она сейчас проживает у вас?

Я могла бы солгать, но в этом нет никакого смысла. У меня такое чувство, что детектив и так знает ответ.

– Да, проживает, – отвечаю я.

– А где она сейчас?

– Ждет меня на улице.

По крайней мере, я на это надеюсь. Когда мы выходили из квартиры, Сэм казалась совершенно спокойной, но, я подозреваю, она старалась ради меня. Теперь, оставшись одна, она, наверное, ходит туда-сюда перед входом в участок и курит третью сигарету кряду, то и дело бросая взгляды на стеклянный фасад. Мне приходит в голову мысль, что, пока я здесь, Сэм могла без труда уехать и опять исчезнуть. И, если честно, мне совсем не кажется, что это было бы так уж плохо.

– Мне, похоже, сегодня везет, – говорит детектив Эрнандес, – как вы думаете, она согласится подняться к нам и ответить на несколько вопросов?

– Разумеется, – это слово звучит пронзительно, словно визг, – думаю, да.

Детектив тянется к телефону, нажимает несколько кнопок и сообщает дежурному сержанту, что Сэм находится рядом на улице.

– Приведите ее сюда и попросите подождать у моего кабинета, – говорит она.

– У Сэм неприятности? – спрашиваю я.

– Ну что вы. Просто ночью в парке произошел инцидент. Жестоко избили мужчину.

Я держу руки на коленях, прикрыв уродливо ободранную правую ладонью чуть менее ободранной левой.

– Это ужасно.

– Этим утром его нашел человек, совершавший в парке пробежку, – продолжает Эрнандес, – он лежал без сознания. Сплошное кровавое месиво. Один лишь Бог знает, что случилось бы, если бы его обнаружили позднее.

– Это ужасно, – повторяю я.

– И поскольку неподалеку от места преступления была найдена сумочка мисс Стоун, я хотела бы поинтересоваться, не заметила ли она ночью чего-либо подозрительного. Или вы, ведь, насколько я понимаю, вы там тоже были.

– Была, – подтверждаю я.

– В котором часу?

– Около часа, может, чуть позже.

Эрнандес откидывается на стуле и задумчиво соединяет перед собой кончики пальцев с безупречно наманикюренными ногтями.

– Для прогулок по парку несколько поздновато, вы не находите?

– Вообще-то да, – отвечаю я, – но перед этим мы немного выпили. Такой мини-девичник. А поскольку я живу недалеко от парка, мы решили, что быстрее доберемся до дома пешком, чем на такси.

Это алиби мы с Сэм сочинили по пути сюда. Я боялась, что у меня не получится его рассказать, но ложь льется с моих губ без малейших колебаний и настолько легко, что я сама себе удивляюсь.

– И тогда мисс Стоун…

– Бойд, – поправляю ее я, – на самом деле ее зовут Саманта Бойд.

– И именно в этот момент мисс Бойд потеряла свою сумочку?

– На самом деле ее выхватили.

Эрнандес поднимает идеально очерченную бровь.

– Выхватили?

– Мы задержались у парковой скамьи, чтобы Сэм покурила.

Маленький камешек правды в бушующем потоке лжи.

– Пока мы стояли, мимо нас пробежал какой-то парень, выхватил сумочку и скрылся из виду. О краже сумочки заявлять не стали, потому как ничего ценного в ней, как видите, нет.

– А зачем она вообще ее с собой взяла?

– Видите ли, Сэм немного повернута на собственной безопасности, – продолжаю лгать я, – но ее вряд ли можно в этом винить после всего, случившегося с ней. Всего, случившегося с нами. Она говорит, что таскает эту сумочку в целях защиты.

Детектив Эрнандес с понимающим видом кивает.

– Такой отвлекающий маневр?

Я киваю.

– Именно. Грабителя привлекут вещи покрупнее, такие, как эта сумочка, в то время как что-то действительно ценное, к примеру, кошелек, он оставит без внимания.

Эрнандес разглядывает меня, сидя по ту сторону стола, обдумывает полученную информацию и отнюдь не торопится отвечать. Со стороны кажется, будто она считает секунды, ожидая, когда пауза станет достаточно неловкой.

– Вы хорошо разглядели человека, укравшего у вас сумочку? – наконец спрашивает она.

– Не особенно.

– Ну хоть что-то вам в нем запомнилось?

– Было темно, – говорю я, – он был одет в черное. Кажется, в пуховик. Не знаю точно. Все произошло так быстро…

Я откидываюсь на стуле, с облегчением и – признаюсь – с гордостью. Мне удалось без заминок изложить ей ложное алиби. Оно звучало так убедительно, что я и сама почти в него поверила. Но в этот момент Эрнандес тянется к ящичку стола, открывает его, достает фотографию, кладет на стол и подталкивает ногтем ко мне.

– Это может быть он?

Передо мной размытая фотография молодого оборванца. Дикий взгляд. Татуировка на шее. Тонкая и сухая кожа наркомана. Того самого, которому я сломала нос. От его вида мое сердце мгновенно замирает.

– Да, – отвечаю я, опять нервно сглатывая, – он.

– Это его нашли утром забитым до полусмерти, – говорит Эрнандес, хотя я это знаю и без нее. – Его зовут Рикардо Руис. Сокращенно Роки. Бездомный. Наркоман. Обычная грустная история. Наши ребята, патрулирующие парк, его хорошо знают. Они говорят, что он не из тех, кто станет нарываться на неприятности. Его интересуют только две вещи – где переночевать и где достать очередную дозу.

Я не отрываю взгляд от снимка. Теперь, когда я знаю как его зовут и кто он такой, мое сердце разрывается в груди от чувства вины и угрызений совести. Я не вспоминаю о страхе, охватившем меня в парке. Я не вспоминаю о выпавшем у него из кармана ноже, который подобрала Сэм. Все мысли сосредоточены только на одном: я его покалечила. Очень сильно. Так сильно, что он может никогда от этого не оправиться.

– Какой ужас, – с трудом выдавливаю я, – с ним все будет в порядке?

– Врачи говорят, еще рано делать прогнозы. Но его кто-то здорово отделал. Вы с мисс Бойд ночью ничего подозрительного не видели? Может, кто-то убегал? Или вел себя как-то сомнительно?

– Когда мы лишились сумочки, мы постарались уйти как можно скорее. Ничего такого не видели.

Я пожимаю плечами и, чтобы дополнить впечатление, хмурюсь, давая понять, что очень хочу помочь.

– Мне очень жаль, что я ничего больше не могу сказать.

– А когда я спрошу об этом мисс Стоун – простите, мисс Бойд – она подтвердит ваши слова?

– Конечно, – отвечаю я.

Во всяком случае, я на это надеюсь, хотя после минувшей ночи больше не уверена, что мы с Сэм выступаем на одной стороне.

– Я так понимаю, вы с ней близкие друзья, – говорит Эрнандес. – Вы пережили похожи трагедии. Как вас называют в газетах?

– Последние Девушки.

Я говорю это со злостью, со всем возможным презрением. Чтобы детектив Эрнандес знала: я не отношу себя к их числу. Что это осталось позади, хотя теперь мне и самой в это не очень верится.

– Да, именно. – Детектив улавливает гневные нотки в моем голосе и недовольно морщит нос. – Похоже, вам не по душе это прозвище.

– Терпеть его не могу, – говорю я, – хотя это все же лучше, чем именоваться жертвой.

– И как же вы хотели бы именоваться?

– Выжившие.

Эрнандес опять откидывается на стуле, явно впечатленная.

– Так вы с мисс Бойд друзья или нет?

– Да, – отвечаю я, – хорошо, когда рядом есть человек, близкий тебе по духу.

– Прекрасно вас понимаю. – Ее голос звучит искренне. Но вот в лице заметна толика напряжения.

– И вы говорите, она живет у вас?

– Да, на несколько дней.

– Стало быть, ее прежние столкновения с законом вас ничуть не беспокоят?

– Прежние столкновения с законом? – повторяю я, в который раз судорожно сглатывая. – Вы имеете в виду то, что случилось ночью несколько дней назад?

– Видимо, мисс Бойд не сочла нужным поставить вас об этом в известность, – говорит Эрнандес, сверяясь со своими записями. – Я тут навела о ней некоторые справки. Ничего особенно серьезного. Началось всего лет пять назад. Помимо задержания за нападение на полицейского за два дня до злополучного случая с Роки, четыре года назад она была арестована в Нью-Гемпшире за драку в пьяном виде, потом два года спустя по аналогичному обвинению в штате Мэн. Кроме того, она не заплатила штраф за превышение скорости в штате Индиана месяц назад.

Мир вокруг меня замирает. Резко, с визгом тормозит, заставляя все вокруг дернуться. Руки соскальзывают с коленей и хватаются за сиденье стула, будто я могу с него упасть.

Сэм была в Индиане.

Месяц назад.

Я натужно улыбаюсь, давая понять, что я вовсе не поражена, что все эти факты о Сэм мне хорошо известны. В действительности же в голове проносятся воспоминания, будто мелькающие страницы фотоальбома. Каждое воспоминание как фотография. Яркая. Живая. Наполненная деталями.

Я вижу письмо Лайзы в своем телефоне, сияющем во тьме льдисто-голубым светом.

Куинси, мне нужно с тобой поговорить. Это очень важно. Пожалуйста, пожалуйста, ответь на мое письмо.

Я вижу Джону Томпсона, с искаженным лицом хватающего меня за руку.

Это касается Саманты Бойд. Она вас обманывает.

Я слышу низкий, озабоченный голос Купа.

Мы не знаем, на что она способна.

Я вижу, как Сэм в парке прикрывает своей курткой мою окровавленную одежду, тащит меня к воде и смывает кровь с моих рук. Так ловко и решительно. Вижу, как она сгребает эту одежду в охапку, будто это для нее самое обычное дело.

Не волнуйся, все под контролем.

Я вижу, как она ругается, продираясь сквозь толпу журналистов на улице, совсем не опасаясь камер и не выказывая удивления, когда Джона говорит, что Лайзу убили. Ее лицо в свете фотовспышек становится совсем белым, приобретая тот же оттенок, что труп на столе в морге. Оно ничего не выражает. Ни печали, ни изумления.

Ничего.

– Мисс Карпентер?

В круговерти воспоминаний голос детектива едва слышен.

– С вами все в порядке?

– Да, все хорошо, – отвечаю я, – мне все это давно известно. Сэм никогда мне не лгала.

Это правда. По крайней мере, не говорила ничего такого, что можно с уверенностью назвать ложью. Но правды тоже не говорила. С момента своего приезда она об очень многом умалчивала.

Я не знаю, где она была.

Я не знаю, с кем она была.

Но самое главное, я не имею понятия, какие ужасные вещи она совершила.

22

В парк всем своим могучим напором вернулся холод, обдав ознобом точно так же, как обдает вода, когда впервые ныряешь в бассейн. В воздухе витает дух перемен, ощущение утекающего сквозь пальцы времени. Осень вступила в свои права.

Из-за погоды все передвигаются с какой-то маниакальной энергией – бегуны, велосипедисты и няньки, толкающие перед собой нелепого вида детские коляски. Все будто бы от чего-то убегают, хотя и в разные стороны. Муравьи, вынужденные спасаться от ноги, готовой вот-вот раздавить их жилище.

Тем не менее, я, стоя перед стеклянной стеной участка, воплощаю собой неподвижность. Сэм в кабинете у детектива Эрнандес, рассказывает, будем надеяться, ту же историю, которую поведала я. И хотя внешне складывается впечатление, что это состояние полного покоя меня вполне устраивает, на самом деле мне хочется только одного – бежать. Не то чтобы домой, просто подальше отсюда. Хочется добежать до моста Джорджа Вашингтона, а потом помчаться дальше. Через Нью-Джерси. Через Пенсильванию и Огайо. Раствориться в центральной части страны.

Только так мне удастся отмежеваться от реальности и позабыть о том, что я натворила в парке. Отмежеваться от коротких, обескураживающих вспышек воспоминаний о «Сосновом коттедже», которые и сейчас липнут ко мне, будто пропитанная потом рубашка. Но в первую очередь от Сэм. Как же мне не хочется здесь находиться, когда она выйдет из участка. Я боюсь того, что увижу, будто один-единственный взгляд позволит определить ее вину, яркую и сверкающую, как ее красная губная помада.

Но я продолжаю стоять, хотя ноги дрожат от едва сдерживаемой энергии. Мне так отчаянно хочется принять таблетку «Ксанакса», что на языке даже ощущается вкус виноградной газировки.

Я не ухожу только потому, что могу ошибаться в отношении Сэм.

Я очень хочу ошибиться.

Значит, она ездила в Индиану, когда еще была жива Лайза. Скорее всего, их дороги никогда не пересекались. В конце концов, Индиана большой штат, и там полно городов помимо Манси. Она вовсе не обязательно должна была встречаться там с Лайзой. И определенно это не повод подозревать, что Сэм ее убила. Мое поспешное умозаключение больше говорит обо мне, чем о ней.

По крайней мере, именно в этом я стараюсь себя убедить, стоя на пронизывающем холоде, который сводит судорогой ноги, и пытаясь представить, что в этот момент говорит Сэм в здании за моей спиной. Она там уже двадцать минут, намного дольше, чем я. Тревога толкает меня локтем в бока, будоража, раздражая и еще больше усиливая желание бежать.

Я выхватываю из кармана телефон и провожу по дисплею подушечкой большого пальца, намереваясь позвонить Купу и сознаться во всех грехах, путь даже он меня за это возненавидит. Если не считать бегства, это единственный логичный выход. Вслух признать свои ошибки, а там будь что будет.

Но в этот самый момент из стеклянной двери участка выходит Сэм, улыбаясь, как ребенок, которому только что удалось вывернуться. От ухмылки на ее губах мое сердце молнией простреливает страх. Боюсь, она рассказала правду о событиях прошлой ночи. Но что еще хуже, теперь, скорее всего, догадывается о моих подозрениях, инстинктивно чувствуя, что происходит в моей голове. Она уже сейчас по выражению моего лица понимает – что-то не так. Ее улыбка меркнет. Сэм слегка наклоняет голову и окидывает меня оценивающим взглядом.

– Расслабься, детка, – говорит она, – я строго придерживалась сценария.

С ней сумочка. Свисает с предплечья, лицемерно придавая своей владелице грациозный вид. Сэм пытается отдать ее мне, но я отступаю на шаг назад. Не хочу иметь с этой штукой ничего общего. Равно как и с Сэм. По пути обратно я держусь от нее на расстоянии вытянутой руки. Даже идти с ней рядом для меня мучение. Тело до сих пор порывается бежать.

– Эй! – восклицает она, видя, что я стараюсь не подходить к ней близко. – Не надо больше так напрягаться. Я сообщила детективу Сучандрес ровно то, о чем мы с тобой договорились. Мини-девичник. Пошли через парк. Чувак украл сумочку.

– У него есть имя, – говорю я, – Рикардо Руис.

Сэм искоса смотрит на меня.

– О, так ты теперь всех называешь по имени?

– Мне кажется, это моя обязанность.

Я чувствую необходимость повторять ее каждый день, как «Отче наш», во искупление своих грехов. Я бы так и сделала, если бы это хоть как-то могло помочь.

– Так, дай-ка разобраться, – произносит Сэм, – его имя называть нормально, но мне при этом нельзя…

– Прекрати.

Это слово напоминает удар кнутом, жгучий и острый.

Сэм качает головой.

– Блин, ты реально на нервах.

Имею право. По моей милости человек в коме. Лайзу убили. А Сэм – возможно? вероятно? – была там.

– Где ты была перед тем, как приехать в Нью-Йорк? – спрашиваю я. – Только не говори «то тут, то там», мне нужна конкретика.

Сэм несколько мгновений молчит. Вполне достаточно для того, чтобы в моей голове возник вопрос: а не перебирает ли она сейчас все варианты лжи, хранящиеся у нее в мозгу, чтобы остановиться на самом оптимальном? Наконец она говорит:

– В штате Мэн.

– Где именно?

– Бангор. Теперь довольна?

Нет. Это название мне ни о чем не говорит.

Мы шагаем дальше, направляясь на юг и все больше углубляясь в парк. По обеим сторонам дорожки тянутся ряды дубов, их листья едва держатся на ветках. С них уже стали опадать желуди, образуя вокруг стволов широкие, непокорные круги. Несколько падают, когда мы проходим мимо. Соприкасаясь с землей, каждый из них издает негромкий шлепок.

– Долго? – спрашиваю я Сэм.

– Не знаю. Сколько-то лет.

– А еще куда-нибудь в это время ездила?

Сэм поднимает руки, покачивает сумочкой и надменно говорит:

– Да так, ничего особенного. Летом все больше в Хэмптонс[5], зимой на Ривьеру. Монако в это время года просто великолепен.

– Сэм, я не шучу.

– Я тоже. Меня не на шутку бесят все эти твои вопросики.

Мне хочется ее с силой встряхнуть, чтобы правда отделилась от нее и шлепнулась на землю, как желуди вокруг нес. Чтобы она рассказала мне все. Но я просто утишаю давно бушующую во мне бурю и говорю:

– Просто хочу убедиться, что у нас друг от друга нет секретов.

– Я никогда не лгала тебе, Куинси. Ни разу.

– Но и всей правды тоже не рассказывала, – отвечаю я, – мне попросту необходимо ее знать.

– Ты в самом деле хочешь услышать правду?

Сэм кивает на лежащую перед нами дорожку, и я вдруг понимаю, как далеко мы зашли. Она использовала дистанцию между нами и незаметно привела нас к месту, которое мы прошлой ночью так поспешно покинули.

Полицейские ушли, прихватив с собой трепетавшую на ветру желтую оградительную ленту. Единственным свидетельством их былого присутствия остается только широкая полоса примятой травы. Наверняка утоптанная полицейскими, искавшими улики. Я вглядываюсь в землю, пытаясь отыскать отпечатки ботильонов детектива Эрнандес.

Путь к тому месту, где нашли Роки Руиса, преграждает батарея свечей в высоких стеклянных стаканчиках с изображением Девы Марии. Такие за доллар можно купить в любой лавочке. Рядом сидит дешевый плюшевый медвежонок с сердечком в руках, наспех нацарапанный плакат, гласящий «Правосудие для Роки» и наполненный гелием воздушный шарик, удерживаемый привязанным к нему пластмассовым грузиком.

– Вот она, правда, – произносит Сэм, – это все сделала ты, детка, а я тебя прикрыла. Мне ничего не стоило рассказать обо всем детективу, но я не стала этого делать. Вот и вся правда, которую тебе надо знать.

Она больше ничего не говорит. Впрочем, и не надо. Я понимаю все предельно четко и ясно.

Сэм отправляется дальше, забирая все дальше к югу и направляясь Бог знает куда. Я остаюсь на месте – мне не позволяют сдвинуться изнеможение, страх и чувство вины. Я не могу вспомнить, когда в последний раз мне удалось проспать всю ночь до утра. До появления Сэм – это все, что можно сказать. Ее появление разбило мой сон на бессмысленные осколки. И непохоже, чтобы в ближайшее время что-то изменилось. Впереди меня ждут долгие недели бессонницы, а ночи будут прерываться кошмарами о Сэм, о Роки Руисе и Лайзе с окровавленными запястьями, которую кто-то держит, не давая вырваться.

– Ты идешь? – спрашивает Сэм.

Я качаю головой.

– Ну, как знаешь.

– Куда ты?

– Да так… – отвечает Сэм, источая сарказм. – Вечером меня не жди, ложись спать.

Она удаляется, лишь один раз оглянувшись. И хотя к этому моменту она отошла не очень далеко, разглядеть выражение ее лица невозможно. Тучи, принесшие с собой холод, затмили солнце, сияние которого тут же погасло, спрятав ее черты в складках света и тени.


«Сосновый коттедж» 21:54

Вместо изысканного, как планировала Жанель, ужин получился скучным и несуразным, пародией на взрослые застолья. Наливали вино. Накладывали еду. Все слишком следили за тем, чтобы не расплескать что-нибудь на одежду, отчаянно желая избавиться от бессмысленных нарядных платьев и стесняющих дыхание галстуков. Из всех один лишь Джо, казалось, чувствовал себя комфортно в своем поношенном свитере, совершенно не сознавая, насколько он выделяется на фоне остальных.

Напряжение спало только после ужина, когда Куинси внесла торт с двадцатью горящими свечами. Задув их, Жанель тем же ножом, которым поранила себе палец, порезала его на неровные ломти.

После чего началась уже настоящая вечеринка, которую все ждали целый день. Напитки лились рекой. Целые бутылки ликера выплескивались в пластиковые стаканчики, запас которых непрестанно уменьшался. Из подключенных к «Айподу» портативных колонок, которые привез Крейг, гремела музыка. Бейонсе, Рианна, Тимберлейк, Ти Ай. Та же самая музыка, которую они все слушали в своих комнатах в общежитии, только теперь, когда ее наконец выпустили на волю, она стала громче и необузданнее.

Они танцевали в гостиной, высоко поднимая стаканчики и расплескивая спиртное. Куинси алкоголя избегала, решив ограничиться диетической колой. Что совершенно не помешало ей раскрепоститься. Она танцевала вместе с другими, кружась в самом центре гостиной в компании Крейга, Бетц и Родни. Эйми у нее за спиной гоготала и хлопала себя по бедрам.

Жанель с фотоаппаратом Куинси в руках стала снимать подругу. Куинси улыбнулась, приняла позу и изобразила, что танцует диско, при виде чего Жанель разразилась хохотом. Куинси тоже засмеялась. Пульсировала музыка, вокруг нее вертелась комната, она танцевала и не могла припомнить, когда в последний раз чувствовала себя такой счастливой и свободной. Вот она, танцует со своим завидным парнем, рядом ее лучшая подруга, а вокруг – та самая студенческая жизнь, какой она ее себе всегда представляла.

После еще нескольких песен они устали. Жанель вновь наполнила стаканчики. Эйми и Бетц рухнули прямо на пол. Родни свернул косячок и стал размахивать им над головой, как флагом. Потом вышел на террасу, где его тут же окружили Жанель, Крейг и Эйми, ожидая, когда им дадут дунуть.

Куинси траву не любила. В тот единственный раз, когда она ее попробовала, она закашлялась, потом захохотала, потом опять закашлялась. Позже она почувствовала жуткую слабость и оторопь, которые могли испортить впечатление от любого кайфа. Пока остальные курили, она сидела в гостиной и потягивала «Колу», в которую Жанель тайком от нее наверняка плеснула рома. Бетц, которая пьянела моментально, лежала рядом на полу – после трех порций водки с клюквой ее сильно развезло.

– Куинси, – сказала она, дыхнув парами дешевой водки, – ты не обязана это делать.

– Что делать?

– Трахаться с Крейгом.

Бетц захихикала, будто произнесла это слово первый раз в жизни.

– А может, мне хочется.

– Это Жанель хочется, – ответила Бетц, – Потому что она хотела бы быть на твоем месте.

– Ты пьяна, Бетц. И несешь всякую чушь.

Бетц не сдавалась.

– Нет, я права. И ты это знаешь.

Она опять захихикала, на что Куинси изо всех сил старалась не обращать внимания. Но пьяный смех Бетц преследовал ее и когда она вышла на кухню. В нем явственно слышалась уверенность, намек на что-то, известное всем, кроме Куинси.

На кухне она увидела Джо – прислонившись к стойке, он потягивал очередную адскую смесь, приготовленную для него Жанель. Его присутствие Куинси напугало. С того момента, когда они сели за стол, он вел себя так тихо и незаметно, что она о нем совершенно забыла. Остальные, судя по всему, тоже. Даже Жанель бросила его, будто ребенок, наигравшийся с рождественским подарком.

Но он никуда не делся. Наблюдал из-за мутных стекол очков, как они танцуют и пьют. Куинси спросила себя, что он думает об их легкомыслии. И что при этом чувствует. Радость? Или, может, зависть?

– Ты хорошо танцуешь, – сказал он, глядя в свой стаканчик.

– Спасибо?

Слово прозвучало как вопрос, будто Куинси не совсем ему поверила.

– Если тебе скучно, я могу отвезти тебя к твоей машине.

– Не беспокойся. Тебе сейчас не стоит садиться за руль.

– Я не пила, – ответила Куинси, хотя все больше и больше подозревала, что стараниями Жанель это неправда: в голове начинало немного шуметь. – Извините, что Жанель вас сюда притащила. Она бывает очень… э-э-эм… настойчива.

– Да нет, мне весело, – сказал Джо, хотя казалось, что на самом деле все ровно наоборот, – ты очень добрая.

Куинси снова его поблагодарила, опять добавив в конце фразы нотку неуверенности. Незримый вопросительный знак.

– И красивая, – добавил Джо, на этот раз отважившись поднять от стаканчика глаза, – я думаю, ты очень красивая.

Куинси посмотрела на него. Посмотрела внимательно, по-настоящему. И в этот момент наконец увидела то, что намного раньше углядела Жанель. Он действительно был по-своему привлекателен. Подобно ботанику из кинофильмов, который превращается в красавца, стоит ему снять очки. В его робком, застенчивом поведении сквозила скрытая сила, будто он вкладывал особый смысл в каждое произносимое им слово.

– Спасибо, – ответила она, на этот раз совершенно искренне.

Без всякого вопросительного знака.

В этот момент в дом ввалились остальные, взбудораженные и слегка очумевшие от травки. Родни взгромоздил визжавшую от восторга Эйми на плечо и так внес в гостиную. Жанель и Крейг прильнули друг к другу, блаженно улыбаясь. Жанель обнимала его тонкой ручкой за талию и не отпустила даже когда он легким шагом направился к Куинси, потащив ее за собой.

– Куинси! – воскликнула она. – Ты пропустила все самое интересное.

Лицо Жанель разрумянилось и сияло. Ко лбу прилипла потемневшая от пота прядка волос. Но вот она увидела на кухне Джо и тут же помрачнела. Потом перевела взгляд на Куинси и обратно.

– Так вот ты где! – сказала она Джо, будто обращаясь к другу, которого потеряла. – Я тебя уже обыскалась!

Она подвела его к одному из видавших виды кресел в гостиной, усадила, втиснулась рядом и закинула ноги ему на колени.

– Тебе весело? – спросила она Джо.

Куинси отвела глаза, сосредоточив все внимание на Крейге, который как раз направлялся к ней. Его тоже здорово развезло от выпивки и травы. Но в таком состоянии он не начинал хихикать, как Бетц, и не приходил в крайнее возбуждение, как Жанель. В его спортивном теле было что-то мягкое и непринужденное, казавшееся Куинси очень соблазнительным. От его кожи исходил жар. Он прижался к ней и прошептал:

– Ну что, готова сегодня немного поразвлечься?

– Естественно, – прошептала ему в ответ Куинси.

Она почувствовала, как он тащит ее за собой в коридор, и не могла не заметить осуждающий взгляд Бетц. Оглянувшись в сторону гостиной, она заметила, что Жанель по-прежнему прижимается в кресле к Джо и ерошит ему волосы, делая вид, что полностью поглощена им. Но на самом деле ее глаза были устремлены на удаляющийся силуэт подруги и мрачно горели в полумраке – то ли от удовлетворения, то ли от ревности.

Куинси не могла определить.

23

Как только я возвращаюсь домой, меня тут же охватывает бессилие. Кое-как добираюсь до гостиной, падаю лицом вниз на диван и тут же проваливаюсь в сон. И просыпаюсь только несколько часов спустя, когда Джеф, стоя рядом на коленях, трясет меня за плечо.

– Эй, – говорит он с выражением тревоги, крупными буквами написанной на его лице, – ты в порядке?

Я сажусь и, прищурив глаза, затуманенным после сна взором смотрю на предвечерний солнечный свет, льющийся через окно в комнату.

– Да, все хорошо. Просто устала.

– А где Сэм?

– Ушла, – отвечаю я.

– Ушла?

– Гуляет по городу. Думаю, она просто устала без конца сидеть в четырех стенах.

Джефф чмокает меня в губы.

– Знакомое чувство. Нам тоже надо куда-нибудь пойти.

Он усиленно делает вид, что эта мысль пришла ему в голову только сейчас, но я прекрасно вижу, что его неожиданное рвение отрепетировано заранее. Он уже несколько дней хотел застать меня без Сэм.

Я соглашаюсь, хотя не особенно хочу куда-то идти. От усталости и тревоги ноют плечи, шея и спина. К тому же, не надо забывать и о блоге, который грозит опасно выбиться из графика. Моя ответственная ипостась сейчас проглотила бы таблетку «Ибупрофена» и провела весь вечер, нагоняя упущенное. Но вот безответственная требует немного отвлечься от того обстоятельства, что я ничего не знаю о Сэм. Почему она явилась сюда. Что замышляет. И даже кто она, собственно, такая.

Я привела в дом совершенно незнакомого человека.

Я и сама превратилась для себя в незнакомку. Женщину, которая способна избить человека в Центральном парке, превратив его в кровавое месиво, а потом соврать в полиции. Женщину, которой раньше нравилось проводить время с Джеффом, но теперь до дрожи хочется остаться одной.

На улице нам греет спины заходящее солнце. На тротуаре впереди протягивается моя собственная тень, узкая и темная. Мне приходит в голову, что с этой тенью у меня больше общего, чем с женщиной, которая ее отбрасывает. Я чувствую себя точно такой же иллюзорной. У меня такое ощущение, что с наступлением темноты я будут растворяться в ней до тех пор, пока не исчезну окончательно.

Миновав пару кварталов, мы подходим к французскому бистро, которое на словах очень любим, но редко жалуем своим присутствием. Потом, несмотря на холод, устраиваемся, поеживаясь, за столиком на террасе – Джефф в винтажном бомбере, который он купил во время краткого увлечения восьмидесятыми, я в кардигане с воротником шалькой.

Мы избегаем разговоров о Сэм. Мы избегаем разговоров о его деле. Поэтому, когда мы принимаемся ковырять рататуй и кассуле, тем для разговора почти не остается. У меня совсем нет аппетита. Мне приходится заставлять себя проглатывать крохотные порции еды, которые я кладу себе в рот. Кажется, что каждый кусочек застревает в горле, так что я вынуждена проталкивать его с помощью вина. Мой бокал пустеет с рекордной скоростью.

Когда я тянусь к графину домашнего красного, Джефф наконец обращает внимание на мою руку.

– Ого! – восклицает он. – Где это ты так?

Сейчас самое время все ему рассказать. Как я чуть было не убила человека. Как испугалась, что меня поймают. Как еще больше испугалась всплывшего воспоминания о «Сосновом коттедже». И что я знаю, что Сэм была в Индиане примерно в то же время, когда умерла Лайза.

Но вместо этого я лишь приклеиваю на лицо улыбку и изо всех сил копирую свою собственную мать. Все хорошо. Я в полном порядке. Если в достаточной степени в это поверить, то так оно и будет.

– Ерунда, обожглась по глупости, – отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал беззаботно, – сегодня утром случайно задела противень, еще не успевший остыть.

Я пытаюсь выдернуть руку, но Джефф удерживает ее и внимательно всматривается в топографию струпьев на костяшках моих пальцев.

– Выглядит не очень, Куинни. Болит?

– Да нет. Просто некрасиво.

Я опять пытаюсь отнять ладонь, но Джефф ее по-прежнему не отпускает.

– У тебя дрожит рука.

– В самом деле?

Я смотрю на улицу, делая вид, что разглядываю проезжающий мимо «Кадиллак Эскалад». Для меня сейчас невозможно встретиться с Джеффом взглядом. Только не когда он проявляет такую трогательную заботу.

– Пообещай мне обязательно сходить к врачу, если станет хуже.

– Ну конечно, обещаю! – лучезарно отвечаю я.

Я выпиваю еще вина, приканчивая графин, и заказываю еще один, прежде чем Джефф успевает возразить. Откровенно говоря, вино – ровно то, что мне сейчас нужно. В сочетании с таблеткой «Ксанакса», которую я приняла, как только вернулась из парка домой, алкоголь позволяет мне самым восхитительным образом расслабиться. Боль в плечах и спине уходит. Я почти не думаю ни о Сэм, ни о Лайзе, ни о Роки Руисе. А если что, прогоняю мысли еще одним глотком вина.

По пути домой Джефф держит меня за здоровую руку. Когда мы останавливаемся на перекрестке, он склоняется и целует в губы, засовывая в рот язык достаточно глубоко, чтобы по телу прокатилась дрожь страсти. Войдя в дом, мы прямо в лифте начинаем ласкать друг друга, совершенно не заботясь ни об установленной в углу камере видеонаблюдения, ни о потном, пузатом охраннике, который, вполне возможно, пялится на нас сейчас в подвале в монитор.

Когда мы переступаем порог квартиры, я прямо в холле становлюсь на колени и беру его в рот, радуясь его стонам, настолько громким, что их наверняка слышат соседи. Когда он хватает меня рукой за волосы, чтобы удерживать голову на месте, я специально подаюсь вперед в надежде, что он с силой дернет меня обратно.

Мне нужна боль. Самую малость.

Эту боль я вполне заслужила.

Потом, уже в постели, Джефф предоставляет мне выбрать фильм. Я останавливаюсь на «Головокружении». Когда по экрану во всем психоделическом великолепии технологии «Техниколор» появляются заглавные титры, я тесно прижимаюсь к Джеффу и кладу ему на грудь руку. Мы молча смотрим фильм, Джефф то начинает дремать, то опять просыпается. Но в самый кульминационный момент, когда Джимми Стюарт тащит несчастную Ким Новак по ступеням колокольни, заставляя во всем признаться, он внимательно смотрит.

– Я могу и не ехать, – говорит он, когда фильм заканчивается, – в смысле, в Чикаго. Если хочешь, останусь здесь.

– Но ведь для тебя это очень важно. Тем более, ты ведь ненадолго?

– Три дня.

– Пролетят незаметно.

– Ты могла бы поехать со мной, – говорит Джефф, – ну, если тебе хочется.

– Ты же будешь занят?

– По горло. Но ты все равно сможешь там развлечься. Тебе же нравится Чикаго. Подумай – отличный отель, местная глубокая пицца, какие-нибудь музеи.

Моя голова лежит на его плече, и я чувствую, как ускоряется ритм его сердца. Очевидно, что он действительно хочет, чтобы я поехала. Я тоже хочу. Я с удовольствием поменяла бы этот город на любой другой, всего на несколько дней. На столько, чтобы я смогла забыть о содеянном.

Но я не могу себе этого позволить, пока Сэм тут. Отведя меня к месту преступления, она недвусмысленно дала понять, что своим молчанием оказывает мне услугу. Одно неосторожное движение с моей стороны может нарушить хрупкий баланс нашей жизни. Теперь в ее власти нас погубить.

– А как же Сэм? – спрашиваю я. – Мы не можем просто взять и бросить ее здесь одну.

– Она же не собака, Куинни. И пару дней вполне сможет позаботиться о себе сама.

– Но я все равно буду чувствовать себя неловко. Тем более что она, судя по всему, не намерена задерживаться у нас надолго.

– Дело не в этом, – говорит Джефф, – я беспокоюсь о тебе, Куинни. Что-то не так. После ее появления ты стала вести себя странно.

Я отстраняюсь. А какой был замечательный вечер – пока он не начал говорить.

– Мне было тяжело.

– Я знаю. Для тебя это безумное, тяжелое время. Но меня не отпускает ощущение, что происходит что-то еще. Что-то такое, о чем ты мне не говоришь.

Я ложусь на спину и закрываю глаза.

– У меня все в порядке.

– И ты клянешься, что сказала бы, если бы что-то было не так?

– Да. Пожалуйста, хватит об этом спрашивать.

– Я просто хотел убедиться, что когда я уеду, у тебя все будет хорошо, – говорит Джефф.

– Разумеется, будет. У меня же есть Сэм.

Джефф откатывается в сторону.

– Это меня и беспокоит.


Лежа на спине и стараясь дышать как можно ровнее, я целый час жду сна, уговаривая себя, что вот-вот отключусь. Однако мысли в моей голове сплелись в плотный, неустанно копошащийся клубок и совсем не торопятся утихать. Я представляю их в виде кадров сновидения из «Головокружения» – ярких, без конца вращающихся спиралей. У каждой из них свой цвет. Мысли об убийстве Лайзы красные. О Джеффе и его тревоге – зеленые. О Джоне Томпсоне, уверенном, что Сэм мне лжет, – синие.

Спираль Сэм черная, едва заметная на фоне бессонного сумрака моего мозга.

Когда стрелки переваливают за час ночи, я встаю с постели и крадусь в коридор. Дверь гостевой закрыта. Полоски света под ней нет. Может, Сэм уже вернулась. Может, и нет. Теперь даже нельзя с уверенностью сказать, дома она или нет.

Я устраиваюсь на кухне и включаю ноутбук. Раз уж мне не спится, вполне можно заняться делами блога, что сейчас крайне необходимо. Но вместо «Сладостей Куинси» пальцы сами открывают электронную почту. В папке «Входящие» несколько десятков новых писем от журналистов, некоторые из Франции, Англии и даже Греции. Я прокручиваю их, превращая ряд адресов в безликое пятно, и останавливаюсь, только когда вижу адрес, не имеющий к репортерам никакого отношения.

Lmilner75

Я открываю письмо, хотя и без того знаю его содержание наизусть. Неоново-розовое, если воспользоваться цветной шкалой мыслей из «Головокружения».

«Куинси, нам нужно поговорить. Это очень важно. Пожалуйста, пожалуйста, ответь мне».

– Что с тобой случилось, Лайза? – шепчу я. – И почему это было так важно?

Я открываю в браузере новое окно и попадаю в «Гугл». Вбиваю в поисковую строку имя Сэм и вполне предсказуемо получаю целую кучу ссылок о событиях в «Найтлайт Инн», смерти Лайзы и Последних Девушках. Хотя среди них изредка и встречаются материалы, посвященные исчезновению Сэм, мне не удается обнаружить в них ни малейшего намека на то, где она все это время была.

Тогда я задаю поиск по словам «Тина Стоун», и на меня обрушивается целая лавина информации о женщинах с таким именем. Профили в «Фейсбуке», некрологи и посты в «ЛинкедИн». Откопать сведения о конкретной Тине Стоун кажется невозможным. Интересно, а сама Сэм понимала это, когда выбирала себе имя? Может, когда-то она, как и я сейчас, увидела перед собой целое море Тин Стоун и решила в него нырнуть, уверенная, что уже никогда не поднимется на поверхность?

Я выхожу из «Гугла» и возвращаюсь к письму Лайзы.

«Куинси, нам нужно поговорить. Это очень важно. Пожалуйста, пожалуйста, ответь мне».

По мере чтения в текст будто пробираются слова Джоны Топсона, придавая ему совсем другой смысл.

«Это касается Саманты Бойд. Она вас обманывает».

Я собираюсь снова погуглить, но в этот момент сзади доносится какой-то звук. Приглушенный кашель. А может, и едва слышный скрип половицы. Потом кто-то материализуется прямо у меня за спиной. Я захлопываю ноутбук, резко поворачиваюсь и вижу перед собой Сэм, которая молча и неподвижно стоит в темной кухне, уперев в бока руки. Ее лицо абсолютно непроницаемо.

– Ты меня напугала, – говорю я, – давно вернулась домой?

Сэм пожимает плечами.

– Давно здесь стоишь?

Снова движение плечами. Она могла стоять у меня за спиной все это время, а могла появиться только секунду назад. Поди теперь узнай.

– Не спится?

– Не-а, – отвечает Сэм. – Тебе тоже?

Я пожимаю плечами. Я тоже так умею.

Уголки рта Сэм немного кривятся, сопротивляясь улыбке.

– У меня есть одно средство, которое может помочь.

Пять минут спустя я сижу на ее кровати с бутылкой бурбона на коленях, стараясь унять дрожь в руках. Сэм красит мне ногти сверкающим черным лаком – на каждый словно ложится миниатюрное нефтяное пятнышко. Прекрасно сочетается со струпьями на костяшках пальцах, теперь приобретших цвет ржавчины.

– Этот цвет тебе подходит, – говорит Сэм, – такой же загадочный.

– Как он называется?

– Черная смерть. Я его выбрала в «Блумингдейлсе».

Я с понимающим видом киваю. Стащила.

Несколько минут мы молчим. Потом Сэм ни с того ни с сего говорит:

– Мы ведь друзья, правда?

Еще один ее вопрос-матрешка. Ответить на него означает дать ответ на все остальные.

– Конечно, – отвечаю я.

– Хорошо, – говорит она, – это очень хорошо, Куинни. Представь себе, что было бы, если бы мы с тобой не дружили.

Я пытаюсь прочесть выражение ее лица. Но оно пусто и бесстрастно.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, я теперь очень многое о тебе знаю, – спокойно отвечает она. – О том, на что ты способна. О том, что действительно сделала. Не будь мы подругами, я могла бы использовать все это против тебя.

Мои ладони в ее руках напрягаются. Я пытаюсь справиться с неистовым желанием вырвать их и выбежать из комнаты с недокрашенными, испещренными черными полосами ногтями. Но вместо этого ласково смотрю на нее, надеясь, что она поверит в мою искренность.

– Этого не случится, – говорю я, – мы теперь подруги на всю жизнь.

– Это хорошо, – отвечает Сэм, – я рада.

Комната опять погружается в тишину. Она длится еще пять минут. После чего Сэм засовывает покрытую черным лаком кисточку обратно в пузырек, натянуто улыбается и говорит:

– Ну все, готово.

Не успевают ногти высохнуть, как я покидаю комнату, с трудом поворачивая ладонями дверную ручку. Выйдя в коридор, я дую на пальцы, чтобы лак побыстрее превратился в блестящий панцирь. Потом направляюсь в нашу спальню, бросаю мимолетный взгляд на Джеффа, желая убедиться, что он крепко спит, и проскальзываю в ванную.

Свет даже не включаю. Без него лучше. Ложусь спиной на плиты пола, которые холодят лопатки. Потом набираю номер Купа, намертво въевшийся в мою память.

Он берет трубку после нескольких гудков. Голос его охрип со сна.

– Куинси?

Едва я его слышу, как мне тут же становится легче.

– Куп, – говорю я, – у меня, похоже, проблемы.

– Какого рода?

– Кажется, я попала в переплет, из которого сама не выберусь.

До моего слуха доносится далекий шорох простыней – это Куп садится на кровати. Мне в голову вдруг приходит, что он может быть не один. Вполне возможно, что рядом с ним каждую ночь кто-то спит, только вот я об этом ничего не знаю.

– Ты меня пугаешь, – говорит он, – давай, рассказывай, что у тебя произошло.

Но у меня ничего не получается. Это самое каверзное во всей этой ситуации. Я не могу рассказать Купу о своих подозрениях касательно Сэм, не упомянув о своем чудовищном поступке. Все это настолько тесно переплелось, что отделить одно от другого невозможно.

– Думаю, не стоит, – отвечаю я.

– Мне приехать?

– Нет, мне просто хотелось услышать твой голос. И спросить, не можешь ли ты мне что-нибудь посоветовать.

Куп откашливается.

– Очень трудно что-то советовать, не зная, что происходит.

– Пожалуйста, – прошу я.

На несколько мгновений на том конце повисает тишина. Я представляю, как Куп выскальзывает из кровати и надевает форму, собираясь приехать сюда и помочь, независимо от того, хочу я этого или нет. Потом он наконец говорит:

– Я могу сказать только одно: оказавшись в скверной ситуации, проблемы надо решать как можно быстрее.

– А если я не могу?

– Куинси, ты сильнее, чем тебе кажется.

– Нет, – отвечаю я.

– Ты настоящее чудо, хотя сама об этом даже не догадываешься, – говорит Куп, – большинство девушек на твоем месте погибли бы той ночью в «Сосновом коттедже». Но только не ты.

В мозгу опять вспыхивает жуткое, мучительное воспоминание, посетившее меня в парке. Он. Стоит на корточках в «Сосновом коттедже». Почему, черт возьми, ко мне вернулось именно оно?

– Только потому, что ты меня спас, – отвечаю я.

– Нет, – говорит Куп, – тогда ты уже начала спасать себя сама. Поэтому куда бы ты сейчас ни впуталась, я уверен, что у тебя есть силы выбраться.

Я киваю, хотя и знаю, что он меня не видит. Я делаю так потому, что думаю, что он был бы рад увидеть мое согласие.

– Спасибо тебе, – говорю я, – и прости, что разбудила.

– Никогда не проси прощения за то, что со мной связалась, – говорит Куп, – я для того и существую.

Я это знаю. И несказанно ему благодарна.

Когда Куп дает отбой, я продолжаю лежать на полу, сжимая в руке телефон. Неподвижно на него смотрю, прищурившись от яркого света дисплея, и наблюдаю, как часы в верхней части экрана отсчитывают одну минуту, затем другую. Когда проходит еще одиннадцать, я начинаю понимать, что нужно сделать, хотя от одной мысли об этом меня мутит.

Так что я ищу в смартфоне смс от Джоны Томпсона и набираю ответ, сражаясь с собственными пальцами за каждое нажатие.

готова поговорить. брайант-парк. ровно в 11.30.

24

Позднее утро.

Брайант-парк.

Временное затишье перед наплывом жаждущей ланча толпы. Несколько офисных сотрудников уже вытекают из ближайших зданий, решив пораньше улизнуть из своих кабинок. Я смотрю на них сквозь окна Нью-Йоркской публичной библиотеки, завидуя их товарищеским отношениям, их беззаботной жизни.

Утро ясное, хотя все такое же холодное. Полог листвы над тротуарами приобрел пыльно-золотистый цвет. С деревьев свисают лоскуты плюща, уже готового к зиме.

Джону я замечаю сразу – копна его искрящихся на солнце волос появляется на противоположном конце парка и прыгает вверх-вниз, прокладывая себе путь в толпе. Он оделся будто на первое свидание. Клетчатая рубашка. Спортивный пиджак с платком в нагрудном кармане. Бордовые брюки с отворотами. Носков нет, несмотря на октябрьский холод. Какой же претенциозный мудак.

На мне та же одежда, что и вчера: я слишком устала, чтобы рыться в шкафу в поисках чего-нибудь нового. Звонок Купу успокоил меня достаточно, чтобы немного поспать, но этих пяти-шести часов оказалось недостаточно, чтобы наверстать упущенное за последнюю неделю.

Подойдя ко мне, Джона улыбается и говорит:

– Мы с коллегой поспорили на десять долларов, придете вы или нет.

– Поздравляю, – говорю я, – вы только что выиграли десятку.

Джона качает головой.

– Я ставил на неявку.

– Но я, как видите, здесь.

Я даже не пытаюсь скрывать охватившую меня усталость. Голос звучит так, словно я страдаю хронической бессонницей или мигренями. В действительности, всем сразу. Головная боль притаилась сразу за глазами, поэтому я не поворачиваю головы и лишь бросаю на него искоса взгляд, когда он говорит:

– И что теперь?

– А теперь у вас ровно минута, чтобы убедить меня остаться.

– Отлично, – отвечает он, глядя на часы, – но перед тем, как начнется отсчет, у меня есть вопрос.

– Ну конечно же.

Джона почесывает голову, при этом ни один его волосок не двигается с места. Наверняка он прихорашивается часами. Как кошка. Или как эти обезьянки, которые постоянно выискивают что-то у себя в шерстке.

– Вы хотя бы смутно меня помните? – спрашивает он.

Я помню, как он болтался у подъезда моего дома. Помню, как наблевала ему на ноги. Определенно помню, как он сообщил мне истинную и страшную причину смерти Лайзы Милнер. Но кроме этого никаких воспоминаний о Джоне Томпсоне у меня нет, и он догадывается об этом, увидев мое замешательство.

– Не помните, – говорит он.

– А должна?

– Мы с тобой вместе учились в колледже, Куинси. На курсе по психологии.

Вот так сюрприз – это означает, что он на добрых пять лет старше, чем мне казалось. Или страшно ошибается.

– Вы уверены? – спрашиваю я.

– Абсолютно уверен, – отвечает он, – аудитория Тамбурро-холл. Я сидел позади тебя. И не потому, что за каждым было закреплено определенное место.

Да, я помню Тамбурро-холл. Резко уходивший вниз полукруг, в котором гуляли сквозняки. Ряды скамей располагались как на стадионе: колени человека, сидящего сзади, были всего в нескольких сантиметрах от твоего затылка. После первой недели все более или менее постоянно садились на одни и те же места. Я облюбовала себе скамью ближе к галерке, немного слева.

– Простите, но я не могу вас припомнить.

– А вот я тебя точно помню, – говорит Джона. – Ты часто говорила мне «привет», прежде чем сесть.

– Правда?

– Ну да. Ты всегда была очень милой. Помню, что ты казалась счастливой.

Счастливой… Я совершенно не могу вспомнить, когда в последний раз кто-то использовал по отношению ко мне это определение.

– Рядом с тобой всегда сидела еще одна девушка, – продолжает Джона, – она часто опаздывала.

Это он о Жанель, она действительно обычно пробиралась в аудиторию уже после начала занятий, нередко с похмелья. Несколько раз засыпала у меня на плече. После лекции я давала ей свой конспект.

– Вы с ней дружили, – говорит он. – Кажется. Может, ошибаюсь. Помню, вы постоянно с ней пререкались.

– Нет, такого не было, – возражаю я.

– Было-было. У вас были какие-то пассивно-агрессивные отношения. Как будто вы прикидывались лучшими подругами, хотя на самом деле терпеть друг друга не могли.

Я не помню ничего такого, но это не значит, что Джона говорит неправду. Судя по всему, это случалось довольно часто, раз он запомнил.

– Мы были лучшими подругами, – тихо произношу я.

– Господи, – восклицает Джона, неумело делая вид, что только сейчас связал воедино все концы. Наверняка он все знал. Прямо перед ним сидели две девушки, и обе они не вернулись после очередного октябрьского уик-энда.

– Я не должен был об этом говорить.

Конечно, не должен, и я не преминула бы его отчитать, если бы у меня не болела голова и мне не хотелось бы так сильно сменить тему.

– А теперь, когда мы установили, что у меня плохая память, пришло время объяснить, зачем я здесь. Минута пошла.

Джона сразу берет быка за рога, будто торговец на краткой презентации своего товара. Я начинаю подозревать, что он тренировался. Он говорит с гладкостью, которая достигается многократными репетициями.

– Вы недвусмысленно дали понять, что не желаете обсуждать то, что с вами произошло. Я понимаю вас и принимаю вашу позицию. Я буду говорить не о вас, Куинси, – хотя если вам захочется что-то обсудить, знайте, что я всегда рядом, – а о Саманте Бойд.

– Вы сказали, что она меня обманывает. В чем?

– Я до этого доберусь, – отвечает он, – но мне хочется знать, что о ней известно вам.

– А почему вас так интересует Сэм?

– Не меня одного, Куинси. Видели бы вы, какой интерес вызвала статься о вас двоих. Сумасшедшее число просмотров в Интернете.

– Если вы еще раз заикнетесь об этом материале, я встану и уйду.

– Простите, – говорит Джона, и его шея слегка краснеет. Мне приятно видеть, что он хоть немного стыдится своих поступков. – Возвращаемся к Сэм.

– Вы хотите, чтобы я ее поливала грязью, – говорю я.

– Нет! – возражает он, но слишком резкий и высокий голос свидетельствует о том, что я права. – Просто хочу, чтобы вы поделились со мной тем, что вам известно. Вроде краткой биографии.

– Под запись или как?

– Я бы предпочел под запись, – говорит Джона.

– Какая жалость, вам не повезло.

Он начинает меня раздражать. От этого голова начинает чуть больше пульсировать болью, посылая в ноги неугомонную дрожь.

– Давайте пройдемся.

Мы покидаем библиотеку и направляемся в сторону Шестой авеню. В парк стекается все больше людей, которые заполняют асфальтовые дорожки и охотятся на выстроившиеся вдоль них вожделенные скамейки. Нас с Джоной тесно прижимают друг к другу, в итоге мы вынуждены шагать плечом к плечу.

– Публика действительно жаждет узнать о Сэм как можно больше, – говорит он. – Что она собой представляет. Где все это время скрывалась.

– Она не скрывалась. – По какой-то причине мне жизненно необходимо ее защищать, будто она тут же узнает, если я не стану этого делать. – Просто особенно не светилась.

– Где она была?

Перед тем как что-то сказать, я долю секунды выжидаю, раздумывая, стоит ли отвечать на его вопрос. Но ведь я сюда затем и пришла, разве нет? Хотя и постоянно твержу себе, что это не так.

– Бангор, штат Мэн.

– А почему так неожиданно вышла из тени?

– Решила встретиться со мной после самоубийства Лайзы, – говорю я, тут же спохватываюсь и поправляюсь, – то есть убийства.

– И вы хорошо ее узнали?

Я вспоминаю как Сэм красила мне ногти. Мы ведь друзья, правда?

– Да, – говорю я.

Такое простое слово. Всего две маленькие буквы. Но сколько всего за ними стоит. Да, я узнала Сэм, точно так же, как она узнала меня. И я ей не доверяю. И уверена, что она не доверяет мне.

– Вы совершенно уверены, что не хотите поделиться сведениями о ней? – спрашивает Джона.

К этому моменту мы уже подошли к столикам для пинг-понга – одной из этих «уникальных особенностей Нью-Йорка». Оба в настоящий момент заняты: один пожилой азиатской четой, другой двумя офисными бездельниками, которые, ослабив галстуки, стучат по мячику. Несколько мгновений я не свожу с них глаз, придумывая, как бы получше ответить Джоне, и наконец говорю:

– Это не так просто.

– Я знаю нечто, что может заставить вас передумать, – говорит мне Джона.

– О чем это вы?

Глупый вопрос. Я и так знаю, о чем он. О большой лжи, которую Сэм мне скормила. Тот факт, что Джона владеет информацией, недоступной мне, доводит меня буквально до белого каления.

– Просто скажите мне, что вам известно, Джона.

– Мне бы и самому этого хотелось, – говорит он, опять почесывая голову, – нет, правда. Но хороший журналист не будет так легко делиться сведениями с несговорчивым источником. Я это к тому, что если вы хотите узнать у меня сверхсекретные данные, то должны предложить что-то взамен.

Мне хочется уйти больше чем когда-либо. Я знаю, что обязана так поступить. Велеть Джоне оставить меня в покое, отправиться домой и провалиться в сон, в котором я так нуждаюсь. Но мне по-прежнему надо знать, как много Сэм мне наврала. Одно исключает другое.

– Тина Стоун, – говорю я.

– Кто это?

– Так сейчас зовут Саманту Бойд. Несколько лет назад она официально изменила имя, чтобы избавиться от домогательств типов вроде вас. Именно оно помогло ей все эти годы держаться в тени. Фактически Саманты Бойд больше не существует.

– Благодарю вас, Куинси, – говорит Джона, – думаю, мне удастся накопать кое-какие сведения о жизни Тины Стоун.

– Потом расскажете, что вам удалось узнать.

Это не вопрос. Джона признает это кивком головы.

– Разумеется.

– Теперь ваша очередь. Выкладывайте, что вам известно.

– Это касается той самой статьи, которую я поклялся больше никогда не упоминать. Особенно фотографий к ней.

– И что с ними?

Джона делает глубокий вдох и поднимает руки, заявляя о своей полной невиновности.

– Помните: я всего лишь сообщаю сведения, – наконец говорит он, – не убивайте меня, пожалуйста.

25

Сэм суетится на кухне, напялив передник и вовсю изображая из себя недоделанную Бетти Крокер[6]. Делая вид, что она не мерзкая тварь. Когда я переступаю порог, она как раз склоняется над миской – разбивает яйца и выливает их на снежную горку из сахара и муки.

– Нам надо поговорить, – произношу я.

Она не поднимает от миски глаз.

– Дай мне буквально одну минуту.

Я бросаюсь к ней. В мгновение ока миска слетает с кухонной стойки и с грохотом падает на пол. Ее маршрут помечен следами жидкого теста: со столешницы по дверце шкафчика и по полу до миски.

– Какого хера, Куинни? – говорит Сэм.

– Вот именно, Сэм, какого хера?

Она прислоняется к шкафчику и с опаской смотрит на меня. А потом до нее доходит. Она прекрасно знает, о чем речь.

– Что он тебе рассказал?

– Все.

Мне известно все. Как она пришла к Джоне в редакцию в тот день, когда стало известно о смерти Лайзы. Как назвала себя и сказала, что приехала в Нью-Йорк повидаться со мной. И как спросила, не желает ли он устроить фотосессию всей его жизни.

– Когда ты представилась мне, ты знала, что он там, – говорю я. – Ты заранее все спланировала. Ты хотела оказаться вместе со мной на первой полосе.

Сэм не двигается с места, ее ботинки будто приросли к полу. Под одним из них расплывается лужица теста.

– Допустим, – говорит она, – и что с того?

Я хватаю ближайшую лопатку и швыряю ее через кухню. Она врезается в стену рядом с окном, оставляя грязную кляксу теста. Но легче от этого мне не становится.

– Ты хоть понимаешь, насколько это было глупо? Люди увидели наши фотографии. Куча людей. Совершенно незнакомые и чужие люди теперь знают, кто мы. Знают, где я живу.

– Я сделала это ради тебя, – говорит Сэм.

Я с силой хлопаю ладонью по столешнице, не желая это слушать.

– Заткнись!

– Честно. Мне показалось, это тебе поможет.

– Заткнись!

Сэм вздрагивает, и ее нарисованные брови испуганно изгибаются.

– Но я должна объяснить, почему это сделала.

Справа от меня лежит открытая картонная коробка яиц, в которых еще осталось с полдюжины. Я хватаю одно из них и замахиваюсь.

– Заткни…

Яйцо летит Сэм в голову. Она пригибается, и оно разбивается о буфет за ее спиной.

– …свою…

Я швыряю еще одно. Будто гранату. Быстрым движением запястья. Когда оно оказывается рядом с миской на полу, беру еще два и, одно за другим, тоже отправляю в полет.

– …пасть!

Оба попадают Сэм в фартук. Взрыв желтой жижи толкает ее назад, но дело скорее в удивлении, чем в силе удара. Я тянусь за новой порцией яиц, но Сэм бросается вперед, поскальзываясь на липкой плитке, и отшвыривает коробку. Оставшиеся яйца летят на пол и разбиваются.

– Да дай ты мне объяснить! – вопит она.

– Я и без тебя знаю, зачем ты это сделала! – ору я в ответ. – Чтобы разозлить меня! А я чуть не убила человека! Что, хорошо я разозлилась? Что я, по-твоему, должна еще сделать?

Сэм хватает меня за плечи и трясет.

– Я хочу, чтобы ты проснулась! Ты же все эти годы просто пряталась!

– Кто бы говорил! Не я исчезла со всех радаров. Не я даже не связалась со своей матерью, чтобы сказать, что жива.

– Я не об этом.

– А о чем, Сэм? Мне бы хотелось, чтобы во всем этом был хоть какой-то смысл. Я пытаюсь тебя понять, но не могу.

– Перестань изображать из себя другого человека! – кричит Сэм, тоже решая чем-нибудь зашвырнуть. На стойке стоит еще одна миска, и Сэм грохает ее на пол. – Ты ведешь себя как идеальная девочка, которая печет идеальные торты в своей идеальной жизни. Ты совсем другая, Куинни, и тебе это прекрасно известно.

Она напирает и теснит меня к посудомоечной машине, ручка которой упирается мне в копчик. Я отталкиваю ее от себя, и она скользит назад по мешанине муки и яиц.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – говорю я.

Сэм опять идет на меня, на этот раз прижимая к стойке.

– Я единственная, кто тебя знает. Ты боец. Человек, который сделает все что угодно, чтобы выжить. В точности как я.

Я пытаюсь вырваться из ее тисков.

– Я не такая, как ты!

– Ты Последняя Девушка, мать твою! – говорит Сэм. – Я потому и пошла к Джоне Томпсону, чтобы ты больше не пряталась. Чтобы наконец стала с достоинством носить заслуженное имя.

Ее лицо так близко, что у меня перехватывает дыхание. Будто огонь, она высасывает из комнаты весь кислород.

Я отпихиваю ее, отвовевывая достаточно пространства, чтобы повернуться. Сэм хватает меня за руку и тянет на себя. Другой рукой я шарю по стойке, пытаясь что-нибудь нащупать. Пальцы натыкаются на мерные стаканчики, потом из моей руки выскальзывает ложка и падает на пол. Наконец рука хватает еще какой-то предмет, я сжимаю его, вихрем поворачиваюсь к Сэм, размахиваю им и выставляю перед собой.

Она вскрикивает, пятится, падает на пол и прижимается к дверце шкафчика.

Я иду на нее, смутно осознавая, что она без конца повторяет мое имя. Голос ее далекий и бесцветный, будто она пытается докричаться до меня с глубокого колодца.

– Куинни!

Теперь он звучит так громко, что содрогается шкафчик. Так громко, что звук пронизывает окутавший меня туман ярости.

– Куинси, – говорит Сэм, теперь уже шепотом, – пожалуйста.

Я опускаю глаза.

Моя рука сжимает нож.

Я выставила его вперед. Плоская грань снопами искр отражает потолочные лампочки.

Дрожащая рука выпускает нож.

– Я не хотела.

Сэм сидит на полу, свернувшись калачиком, касаясь коленями лямки фартука. Она трясется, будто в припадке.

– Клянусь, я не собиралась причинять тебе вред, – говорю я, глотая слезы.

Рассыпавшиеся волосы закрывают ее лицо. Я вижу рубиновые губы, пуговичку носа и один глаз, поглядывающий на меня из-за прядей, – горящий и испуганный.

– Кто ты, Куинси? – говорит она.

Я качаю головой. Я не знаю.

26

Воцарившуюся в комнате тишину разрывает доносящийся от входной двери звонок домофона. Кто-то ждет внизу. Когда я нажимаю кнопку связи, в квартиру врывается резкий женский голос.

– Мисс Карпентер?

– Да.

– Здравствуйте, Куинси! – произносит он. – Это Кармен Эрнандес. Прошу прощения, что явилась к вам без приглашения, но мне нужна буквально пара минут.

Вскоре детектив Эрнандес, в элегантном сером блейзере и красной блузке, переступает порог столовой. Когда она садится, на правом запястье позвякивает браслет – дюжина небольших подвесок на серебряном ободке. Возможно, подарок мужа на годовщину свадьбы. Или вознаграждение, которое она преподнесла себе сама, устав ждать, когда это сделает он. В любом случае, выглядит симпатично. Моя более нахальная субличность попыталась бы его украсть. Я представляю, как смотрю на эти подвески и вижу в них двенадцать разных версий себя.

– Вам удобно сейчас разговаривать? – спрашивает она, хотя и сама знает, что нет. Кухня видна любому, кто пройдет из прихожей в столовую. Она вся забрызгана вязкой смесью теста и яичных желтков. Но даже если бы детектив каким-то образом ее не заметила, прямо напротив нее сидим мы с Сэм – все в муке и потеках яиц.

– Не беспокойтесь, все в порядке, – отвечаю я.

– Вы уверены? У вас взволнованный вид.

– Такой уж день, – я улыбаюсь жизнерадостной улыбкой, сверкая зубами и деснами. Мама мной гордилась бы. – Вы наверняка знаете, какое безумие бывает на кухне.

– У меня муж готовит, – говорит Эрнандес.

– Повезло.

– Зачем вы здесь, детектив? – спрашивает Сэм, заговорив впервые с того момента, как зазвенел домофон. Она заложила за уши волосы, чтобы от Эрнандес не ускользнул ее тяжелый взгляд.

– У меня возникло несколько дополнительных вопросов в деле о нападении на Роки Руиса. Ничего серьезного, но я должна сделать все, что предусмотрено процедурой.

– Мы уже вам все рассказали. – Я стараюсь не выказывать охватившего меня беспокойства. Очень стараюсь. И все же в каждом моем слове таится тревожный призвук. – Нам правда больше нечего добавить.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно.

Детектив достает из блейзера блокнот и пробегает его глазами. Брелоки на ее браслете позвякивают.

– Но у меня есть двое свидетелей, утверждающих обратное.

– В самом деле? – говорю я.

Сэм не произносит ни слова.

Эрнандес что-то быстро строчит в блокноте.

– Один из них мужчина-проститутка, работает в саду Рэмбл рядом с озером, – говорит она, – его зовут Марио. Минувшей ночью его доставил в участок полицейский в штатском. Это ни для кого не стало сюрпризом, на его домогательства жаловались множество раз. Когда наш парень спросил Марио, не заметил ли он чего-нибудь необычного в ночь нападения на Роки, тот ответил отрицательно. Но при этом сообщил, что видел нечто странное днем ранее. В парке сидели две женщины. Примерно в час ночи. Одна из них курила. И угостила его сигаретой.

Я его помню. Красивый парень в коже. Когда детектив о нем рассказывает, я волнуюсь все больше и больше. Для этого у меня есть все основания. Сэм с ним разговаривала. Он видел наши лица.

– По моей просьбе он опознал этих женщин, – говорит Эрнандес, – и назвал вас.

– Откуда он нас знает? – спрашивает Сэм.

– Видел в газете. Я полагаю, вам известно, что недавно вы попали в заголовки новостей.

Я держу руки на коленях, чтобы их не могла увидеть Эрнандес, нервно сжимая в кулаки. И стискиваю тем сильнее, чем дольше она говорит.

– Да, помню такого, – говорю я, – он подошел к нам, когда мы сидели в парке.

– В час ночи?

– Это запрещено? – спрашивает Сэм.

– Нет, просто не совсем обычно. – Склонив голову набок, детектив Эрнандес смотрит на нас. – Особенно если учесть, что вы были там две ночи подряд.

Я так сжимаю кулаки, что предплечья отзываются болью. Я пытаюсь расслабить их, палец за пальцем.

– Мы рассказали, почему мы там были, – говорю я.

– Выпивали, так ведь? – говорит Эрнандес. – А в ту ночь, когда вас видел наш жиголо Марио, вы занимались тем же?

– Да, – пискляво отвечаю я.

Мы с Сэм смотрим друг на друга. Эрнандес опять царапает что-то в своем блокноте, нарочито зачеркивает и пишет что-то другое.

– Вопрос снят, – говорит она, – а теперь давайте перейдем ко второму свидетелю.

– Еще одна шлюха мужского пола? – спрашивает Сэм.

Но детективу Эрнандес не смешно. Она хмурится, отвечая:

– Это бездомный мужчина. Он сообщил некоторые сведения о Роки Руисе одному из полицейских, патрулирующих парк. Говорит, что видел двух женщин у того самого прудика, где дети пускают кораблики. Он еще упоминается в какой-то книжке. Что-то про мышонка?

– «Стюарт Литтл», – говорю я, сама не зная почему.

– Вот именно. Живописное место. Тот бездомный наверняка так считает. Время от времени он спит там на скамейке, но утверждает, что в ночь нападения на Роки его прогнали две женщины. Он смотрел, как одна из них мыла другой в воде руки, и они это заметили. Сказал, что одна из них, вроде бы, была в крови.

Спросить, описал ли он этих женщин, я не осмеливаюсь. Наверняка да.

– Вы обе вполне подходите под описание, которое он нам дал, – говорит Эрнандес, – поэтому я позволила себе выдвинуть совершенно дикую гипотезу и предположить, что это действительно были вы. Смогли бы вы объяснить мне, что там произошло?

Она кладет руки на стол – ту, что с браслетом, сверху. Мои кулаки под столом каменеют. Куски угля спрессовываются в алмазы. От избыточного давления одна из ранок на моих костяшках лопается, и между пальцев течет тоненькая струйка крови.

– Все так и было, – говорю я, бездумно накручивая новый виток лжи. Она сама собой вылетает из моего рта. – Когда мы шли по парку, я споткнулась, упала и сильно поцарапала руку. Кровь текла сильно, и мы пошли к пруду, чтобы промыть рану.

– Это было до того, как у вас выхватили сумочку?

– Да, – отвечаю я, – до того.

Эрнандес смотрит на меня сверху вниз суровым взглядом. Под копной аккуратных волос и сшитым на заказ блейзером скрывается тертый калач. Ей, вероятно, пришлось упорно трудиться, чтобы достигнуть нынешнего положения. Больше, чем мужчинам, в этом можно не сомневаться. Готова спорить, они ее недооценивают.

Как и я, и вот где мы все теперь оказались.

– Интересно, – произносит она, – наш бездомный друг не упоминал ни о какой сумочке.

– Мы…

По какой-то причине я умолкаю. Ложь исчезает, как щепотка соли, тающая на языке.

Эрнандес подается вперед, почти дружелюбно, готовясь начать разговор «между нами, девочками».

– Послушайте, леди, я не знаю, что произошло той ночью в парке. Может, Роки принял такую дозу, что совершенно сбрендил. Может, попытался на вас наброситься, а вы дали отпор и немного перестарались. Но если так, в ваших интересах сейчас во всем признаться.

Она откидывается на спинку стула. Дружеская беседа окончена. Детектив опять берет в руки блокнот, царапая браслетом по столу.

– Я догадываюсь, почему вы не хотите говорить. Парень в коме, а это уже серьезно. Но клянусь, что не буду вас осуждать. По крайней мере, до тех пор, пока не узнаю эту историю во всех подробностях.

Эрнандес просматривает свои записи и обращает взор на Сэм.

– Мисс Стоун, я даже не приму во внимание ваши прошлые проблемы с законом.

Сэм, к ее чести, никак не реагирует. На ее лице непроницаемая маска спокойствия. Но я хорошо вижу, что она ждет реакции с моей стороны и по отсутствию таковой узнает все, что нужно.

– Я просто хочу уточнить, что ничто из этого не повлияет на наше будущее решение относительно вас, – говорит Эрнандес, – разумеется, если кто-то из вас признается.

– Не признается, – отвечает ей Сэм.

– Не торопитесь, подумайте, – Эрнандес встает из-за стола и сует блокнот под мышку под перезвон браслета, – обсудите между собой. Но не тяните, чем дольше ждать, тем будет хуже. Да, и если это все-таки сделала одна из вас, молитесь, чтобы Роки Руис вышел из комы. Потому что если у меня на руках окажется непредумышленное убийство, все ставки отменяются.


– Мы никому ничего не скажем, – заявляет Сэм после ухода Эрнандес.

– Придется, – возражаю я.

Мы по-прежнему сидим в столовой, погрузившись в чадную, невыносимую неподвижность. Струящийся через окно косой солнечный свет озаряет кружащие над поверхностью стола пылинки. Не осмеливаясь взглянуть друг на друга, мы наблюдаем за ними с видом людей, ожидающих шторма. Мы обе – оголенные нервы и невысказанный страх.

– Да не придется, – говорит Сэм, – она блефует. У нее на нас ничего нет. Закон не запрещает сидеть ночью в Центральном парке.

– Сэм, есть два свидетеля.

– Бродяга и жиголо, которые ничего толком не видели.

– Если сейчас скажем правду, она не станет зверствовать и все поймет.

Я и сама в это не верю. У детектива Эрнандес нет ни малейшего желания нам помогать. Она просто очень умная женщина, делающая свою работу.

– Боже мой, Куинни, – произносит Сэм, – она же врет.

Вновь становится тихо. Мы опять наблюдаем за танцем пылинок.

– Почему ты не сказала мне, что была в Индиане? – спрашиваю я.

Сэм наконец смотрит на меня. Чужое, бесстрастное лицо.

– Поверь мне, детка, тебе лучше этого не знать.

– Мне нужны ответы, – говорю я, – мне нужно знать правду.

– Тебе нужно знать только одно: случившееся в парке – всецело твоих рук дело, а я лишь прикрываю твою задницу.

– Ложью?

– Умением хранить тайны, – отвечает Сэм, – теперь я многое знаю о тебе. Гораздо больше, чем ты думаешь.

Она с шумом отъезжает от стола. Это движение порождает во мне целую лавину вопросов, каждый новый серьезнее предыдущего.

– Ты встречалась с Лайзой? Была у нее дома? Чего еще ты мне не сказала?

Сэм отворачивается, взмахивая темными волосами, отчего ее лицо превращается в мутное пятно. Оно высвобождает в памяти похожее видение – такое блеклое, что больше похоже на воспоминание о воспоминании.

– Сэм, пожалуйста…

Она молча выходит из столовой, и уже через мгновение за ней закрывается входная дверь.

Я продолжаю сидеть, слишком уставшая, чтобы сдвинуться с места, слишком встревоженная, чтобы попытаться встать, – я просто свалюсь на пол. Образ Сэм, выходящей из гостиной, продолжает маячить в голове, вгрызаясь в мозг. Где-то я это уже видела. Совершенно определенно.

Вдруг я вспоминаю и тут же бегу к ноутбуку. Захожу в «Фейсбук» и отыскиваю страничку Лайзы. Выражений соболезнования на ее стене прибавилось. Сотни и сотни новых записей. Не глядя на них, я перехожу к выложенным Лайзой фотографиям и быстро нахожу нужный снимок: радостно улыбаясь, она поднимает бутылку.

«Время пить вино! Ха-ха-ха!»

Я всматриваюсь в женщину на заднем плане. Темное пятно, так впечатлившее меня в прошлый раз. Я впериваю в снимок взгляд, будто от этого он может стать резче. Самое лучшее, что я могу сделать – это прищуриться и тоже затуманить взор, надеясь, что дополнительный расфокус придаст изображению четкость. В определенной степени это срабатывает. На краю темной кляксы проступает белое пятно. А в нем – капелька красного.

Помада. В точности как у Сэм.

Яркая, как кровь.

Мое тело начинает гудеть от некоего внутреннего ускорения. Ощущение такое, будто меня запихнули в ракету и вышвырнули в космос, будто мы с ней пронзили озоновый слой и теперь будем мчаться дальше, рассыпая снопы искр, до тех пор, пока не взорвемся.

27

Когда Джефф возвращается с работы, на кухне уже убрано, а мои вещи собраны. Один чемодан. Одна сумка для салона. Он стоит в дверном проеме спальни и часто моргает, как будто я призрак.

– Что ты делаешь?

– Еду с тобой, – отвечаю я.

– В Чикаго?

– Да, я купила билет в Интернете на тот же рейс, хотя сесть вместе у нас и не получится.

– Ты уверена? – спрашивает Джефф.

– Ты же сам предложил.

– И то правда. Просто все так неожиданно. А как же Сэм?

– Не ты ли мне говорил, что несколько дней она сможет пожить и без нас, – отвечаю я, – «она же не собака», помнишь?

На самом деле, я надеюсь, что к моменту нашего возвращения она исчезнет. Тихо и без лишней суеты. Как скорпион, который убегает так поспешно, что даже забывает ужалить.

Джефф тем временем оглядывает спальню, будто в последний раз, и говорит:

– Будем надеяться, что здесь, когда мы вернемся, что-то да останется.

– Не волнуйся, я обо всем позабочусь, – отвечаю я.


Сэм возвращается поздно, мы с Джеффом к тому времени давно улеглись. Утром, перед тем как ехать в аэропорт, я стучу в ее дверь. Не дождавшись ответа, со скрипом ее открываю и заглядываю внутрь. Сэм спит, натянув до подбородка одеяло. Она мечется, сминая пододеяльник.

– Нет… – стонет она. – пожалуйста, не надо…

Я подбегаю к кровати и трясу ее за плечи, едва успевая отпрыгнуть, когда она резко садится и широко открывает глаза.

– Что такое? – спрашивает она.

– Кошмар, – отвечаю я, – тебе снился кошмар.

Сэм таращится на меня, желая убедиться, что я ей не снюсь. Она похожа на человека, который только что чуть не утонул, – красное лицо и покрытая влагой кожа. К мокрым от пота щекам прилипли волосы, длинными, темными прядями, напоминающими водоросли. Она даже слегка подрагивает, будто пытается стряхнуть с себя воду.

– Уф, – говорит она. – Он был жуткий.

Я присаживаюсь на краешек кровати, испытывая искушение спросить, что же такое ей снилось. Келвин Уитмер с мешком на голове? Или что-то другое? Может быть, Лайза, исходящая кровью в ванне? Но Сэм все смотрит на меня, понимая, что я пришла не просто так.

– Мы с Джеффом на несколько дней уезжаем, – говорю я.

– Куда?

– В Чикаго.

– Ты что, вышвыриваешь меня на улицу? Я не могу позволить себе отель.

– Знаю, – отвечаю я ровным, спокойным тоном. Ее нельзя расстраивать. Это жизненно важно. – Пока нас не будет, можешь жить здесь. Типа приглядывать за квартирой. Будет желание, можешь что-нибудь испечь.

– Заметано, – отвечает Сэм.

– Мы с Джеффом можем тебе доверять?

Бессмысленный вопрос. Разумеется, я ей не доверяю. Именно поэтому я, главным образом, и еду с Джеффом. Оставить ее здесь для меня единственный вариант.

– Конечно.

Я вытаскиваю деньги, которые положила в карман перед тем, как зайти. Две мятых стодолларовых бумажки. Протягиваю их Сэм.

– Это на карманные расходы, – говорю я, – купить еды, сходить в кино. На твое усмотрение.

Я даю взятку, Сэм это хорошо понимает. Складывая купюры, она говорит:

– А разве домосмотрителям не платят? За то, что они за всем следят, содержат в порядке.

Она делает вид, что это разумный и естественный вопрос, но все равно предательство вонзается в меня острым жалом. Мне вспоминается ее первый вечер у нас, когда Джефф напрямую спросил, не приехала ли она за деньгами. Она ответила «нет», и я ей поверила. Теперь же у меня такое ощущение, что это единственная причина ее появления в моем доме. Ночные посиделки, выпечка, вся эта дружба на самом деле были лишь средством добиться поставленной цели.

– Как насчет пяти сотен? – спрашиваю я.

Сэм окидывает комнату оценивающим взглядом. Я вижу, что она что-то подсчитывает, определяет стоимость каждого предмета.

– Мне больше нравится тысяча, – отвечает она.

Я стискиваю зубы:

– Конечно.

Я иду за кошельком и возвращаюсь с чеком на имя Тины Стоун, подлежащим оплате на следующий день после нашего возвращения. Увидев дату, Сэм ничего не говорит, просто складывает бумажку пополам и кладет вместе с купюрами на прикроватную тумбочку.

– Ты хочешь, чтобы я осталась после того, как ты вернешься? – спрашивает она.

– Решай сама.

– Тут ты права, как я решу, так и будет, правда? – улыбается Сэм.


В самолете одинокий пассажир любезно соглашается поменяться местами с Джеффом, чтобы мы могли сесть вместе. Во время взлета он берет меня за руку и нежно сжимает.

После приземления и заселения в гостиницу у нас остается еще остаток дня и целый вечер, который мы можем провести вместе. От неловкости, охватившей нас в позапрошлую ночь, когда отсутствие Сэм ощущалось так же, как отсутствие на руке мизинца, не осталось и следа. Мы решаем прогуляться, проходим несколько кварталов в окрестностях отеля, и напряжение последней недели тает от дуновения легкого бриза с озера Мичиган.

– Я рад, что ты со мной поехала, Куинни, – говорит Джефф. – Я знаю, прошлым вечером по мне нельзя было этого сказать, но это правда.

Он касается моей руки, и я с удовольствием сжимаю его ладонь. Хорошо, когда он рядом. Особенно с учетом того, что я намереваюсь сделать.

На обратном пути наше внимание привлекает платье в витрине одного из магазинов. Черное-белое с узкой талией и пышной юбкой в стиле Диора пятидесятых.

– Прямо из парижского самолета, – произношу я, цитируя Грейс Келли из фильма «Окно во двор», – как думаешь, будут его покупать?

Джефф медлит, в точности как Джимми Стюарт.

– Ну, зависит от цены.

– За тысячу сто – это подарок судьбы, – говорю я, все еще в роли Грейс.

– Это платье следует выставлять на бирже! – Джефф заканчивает игру и вновь становится самим собой. – Мне кажется, тебе надо его купить.

– Думаешь? – спрашиваю я, тоже превращаясь в себя.

Джефф сияет голливудской улыбкой.

– У тебя была тяжелая неделя. Ты заслужила что-нибудь приятное.

В магазине я с облегчением узнаю, что цена платья несколько ниже ожиданий моей Грейс Келли. Выяснив, что оно подходит по размеру, я вновь испытываю облегчение. Мы покупаем его, не раздумывая.

– Такое платье требует соответствующего мероприятия, – говорит Джефф, – и я, кажется, знаю идеальное место.

Мы одеваемся к ужину – я в новое платье, Джефф в свой самый стильный костюм. Благодаря администратору отеля, нам удается в последний момент заказать столик в самом модном и до безумия дорогом ресторане города.

По инициативе Джеффа мы тратим кучу денег на дегустационный сет из девяти блюд, запивая их Каберне Совиньон. На десерт нам подают такое божественное шоколадное суфле, что я умоляю кондитера поделиться рецептом.

В отеле мы, одурманенные вином и непривычной обстановкой, становимся игривыми и чувственными. Я медленно его целую, развязывая галстук, между пальцами змеится шероховатый шелк. Джефф неторопливо расстегивает на мне платье. Он медленно, сантиметр за сантиметром, опускает молнию, я выгибаю спину и трепещу в его руках.

Когда платье падает на пол, дыхание Джеффа учащается. Он хватает меня за предплечья, делая немного больно. В его глазах полыхает вожделение. Неистовство, которого я не видела очень давно. Он кажется незнакомым, опасным и непостижимым. Мне вспоминаются все эти необузданные мачо из студенческого клуба и футболисты, с которыми я спала после «Соснового коттеджа». Те, что не боялись стащить с меня трусы и повалить на кровать. Которым не было никакого дела до того, кто я и чего я хочу.

Меня охватывает дрожь. Начало хорошее. Это то, что нужно.

Но потом все исчезает, настроение улетучивается с той же легкостью, с какой у меня из рук выскальзывает галстук. Я даже толком ничего не замечаю, пока мы не оказываемся в постели, Джефф входит в меня и ни с того ни с сего проявляет привычную сознательность, которая любого сведет с ума. Спрашивает, хорошо ли мне. Спрашивает, чего я хочу.

Я хочу, чтобы он забыл о моих желаниях.

Чтобы заткнулся и делал то, чего хочет он.

Но напрасно. Секс заканчивается как обычно – Джефф содрогается в оргазме, я лежу на спине, ощущая внутри тугой комок неудовлетворенного желания.

Потом он отправляется в душ, возвращается и снова ложится в постель – розовый и нежный.

– Какие планы на завтра? – спрашивает он далеким-далеким голосом, уже уплывая в страну снов.

– Достопримечательности. Институт искусств. Клауд-Гейт[7]. Может, похожу по магазинам.

– Здорово, – сонно бормочет Джефф, – развлечешься.

– Я для того сюда и приехала, – говорю я, хотя на самом деле это не так.

Развлечения тут ни при чем. И Джефф тоже. Пока он плескался под душем, смывая с себя пот и запах скучного, неинтересного секса, я взяла телефон и заказала на завтра в прокате машину.

Утром я отправлюсь в Индиану и наконец хоть что-то узнаю.

28

Чикаго от Манси отделяют примерно 230 миль, и я преодолеваю их с максимальной скоростью, на которую только способна арендованная «Тойота Камри». Моя цель – добраться до дома Лайзы, посмотреть, нельзя ли там хоть что-нибудь разузнать, а к вечеру вернуться в город. Ехать долго, примерно семь часов, но если поторопиться, мне удастся сделать так, что Джефф ничего не обнаружит.

На пути туда все складывается удачно. Я останавливаюсь только один раз у небольшого продуктового магазинчика на обочине автострады I-65 – типичного, унылого заведения, пытающегося сделать вид, что принадлежит к крупной торговой сети. Но все шито белыми нитками. Их выдают липкие алюминиевые банки с газировкой, зашарпанная плитка на полу и длинные полки мужских журналов, обернутые в похожий на презервативы пластик. Я покупаю бутылку воды, злаковый батончик и упаковку сырного печенья. Завтрак чемпионов.

На прилавке расположилась вереница серебристых зажигалок. Пока наркоманского вида продавец с хрустом разворачивает упакованные столбиком мелкие монеты и ссыпает их в кассу, я хватаю одну из них и сую в карман. Он это замечает, улыбается и миролюбиво подмигивает.

Потом я снова мчусь в машине, отмечая время по характеру солнечного света, косо освещающего плоскую ленту асфальта. За окном мелькает суровый деревенский пейзаж, виднеются обшарпанные дома с покосившимися верандами. Мимо пробегают мили полей, от стеблей кукурузы на них остались лишь короткие обрубки. Указатели на съездах ведут к городкам с обманчиво экзотическими названиями. Париж. Бразилия. Перу.

Когда солнце превращается в немигающий желтый глаз прямо у меня над головой, я качу по улочкам Манси в поисках адреса, который мне когда-то дала Лайза, чтобы я могла при желании ей написать.

Ее дом обнаруживается на тихой боковой дорожке, застроенной ранчо, по обеим сторонам которой тянутся ряды платанов. Дом Лайзы заметно красивее остальных: ставни свежеокрашены, на веранде стоит безупречная садовая мебель. Посреди аккуратно подстриженной лужайки разбита круглая клумба, в самом центре которой огромным грибом распласталась поилка для птиц.

На подъездной дорожке к дому стоит фургон, к заднему бамперу которого прикреплен стикер ПСП – Профсоюза служащих полиции. Автомобиль принадлежит явно не Лайзе.

Припарковавшись на улице, я оглядываю себя в зеркало заднего обзора, желая убедиться, что вид у меня опечаленный и немного любопытный, а не безумный. В отеле я долго подбирала наряд, который выглядел бы одновременно повседневно и траурно. Темные джинсы, темно-фиолетовая блузка, черные туфли без каблука.

По тянущейся через двор, выложенной камнями дорожке я направляюсь к входной двери. Нажимаю кнопку звонка, слышу как он издает трель где-то в глубине дома и эхом возвращается ко мне.

Мне открывает женщина в коричневых брюках и бежевой футболке поло. Высокая и угловатая, в молодости она, возможно, походила на Кэтрин Хепберн. Сейчас вокруг ее светло-карих глаз залегла паутина морщин. При взгляде на нее вспоминается рабочий с одной из фотографий Уокера Эванса – жилистый, тощий и смертельно уставший.

Я точно знаю кто это. Нэнси.

– Чем могу помочь? – спрашивает она голосом, резким, как ветер прерий.

Я не спланировала, что буду делать и говорить. Для меня было важно одно – приехать сюда. Но теперь, когда я здесь, я не знаю, что будет дальше.

– Здравствуйте, я…

Нэнси кивает.

– Да, Куинси, я знаю.

Она смотрит на мои ногти, небрежно накрашенные черным лаком. Ее внимание привлекает моя правая рука, бугорчатые струпья на костяшках которой ноют, будто солнечный ожог. Я засовываю ее глубоко в карман.

– Вы приехали на похороны? – спрашивает она.

– Я думала, они уже были.

– Завтра.

Я могла бы и сама догадаться, что церемонию отложат. Ведь они делали вскрытие и токсикологическую экспертизу.

– Лайза много думала о вас с Самантой, – говорит Нэнси. – Я уверена, она была бы рада, если бы вы пришли.

Как и журналисты, которые, я так понимаю, заявятся огромной толпой и станут щелкать фотоаппаратами в такт Двадцать третьему псалму.

– Думаю, все же не стоит, – говорю я, – это отвлечет всеобщее внимание от главного.

– В таком случае, с вашей стороны было бы очень любезно объяснить, зачем вы приехали. Я, конечно, не гений, но мне известно, что из Нью-Йорка до Манси путь не близкий.

– Я приехала узнать больше о Лайзе, – отвечаю я, – мне нужны подробности.


В доме Лайзы чисто и тоскливо. Львиную его долю занимает кухня-гостиная, представляющая собой огромную комнату. Стены забраны деревянными панелями, которые придают жилищу старомодный, замшелый вид. Это дом овдовевшей бабушки, а не сорокадвухлетней женщины.

Ничто не говорит о том, что здесь произошло убийство. Не видно ни полицейских, посыпающих поверхности порошком, чтобы снять отпечатки пальцев, ни угрюмых криминалистов, ползающих по ковру с пинцетами в руках. Они уже сделали свою работу, и результаты, будем надеяться, скоро появятся.

В гостиной, уже лишившейся некоторых элементов декора, штабелями стоят картонные коробки, некоторые из них в сложенном виде. На столиках, уже успевших покрыться пылью, видны круги там, где раньше стояли вазы.

– Близкие Лайзы попросили меня собрать ее вещи, – объясняет Нэнси, – сами они не желают переступать порог этого дома. Прекрасно их понимаю.

Мы сидим за овальным столом в гостиной. Перед Нэнси лежит ламинированная циновка для посуды. Видимо, тут Лайза обычно ела – за столом, сервированным на одну персону. Мы разговариваем, потягивая чай из розовых чашек с красными розами.

Фамилия Нэнси – Скотт. Она уже двадцать пять лет работает в полиции штата Индиана и в следующем году, возможно, выйдет в отставку. Одинока, никогда не была замужем, живет с двумя немецкими овчарками, комиссованными из полиции.

– Я одной из первых вошла в тот женский студенческий клуб, – говорит она, – и первая поняла, что Лайза, в отличие от остальных, осталась жива. Наши парни – а кроме меня там были только парни – бросили на лежащие тела один-единственный взгляд и тут же предположили худшее. Я, кажется, сделала то же. Это было ужасно. Эта кровь… Она была повсюду.

Она вдруг умолкает, вспомнив, с кем говорит. Я киваю ей головой, приглашая продолжать дальше.

– Посмотрев на Лайзу, я сразу поняла, что она еще дышит. Я не знала, выживет ли она в конечном итоге, но в этой резне ей как-то удалось уцелеть. После я этого прониклась к ней симпатией. Она, эта девочка, была настоящий боец.

– И в результате вы сблизились?

– Мы были так же близки, как вы с Фрэнком.

Фрэнк. Как странно, когда его так называют. Для меня он просто Куп.

– Лайза знала, что всегда может мне позвонить, – продолжает Нэнси, – что я всегда буду рядом, чтобы выслушать и помочь. Видите ли, здесь нужно соблюдать особую деликатность. Дать человеку понять, что на тебя можно положиться, но не сближаться. Необходимо сохранять дистанцию. Так лучше.

Я думаю о Купе и тех невидимых барьерах, которые он между нами возвел. Прощаться кивком головы, без объятий. Заходить домой только в случае самой крайней необходимости. Вероятно, Нэнси его проинструктировала насчет дистанции. Она не производит впечатление человека, склонного держать свое мнение при себе.

– Мы только пять лет назад по-настоящему подружились, – говорит она, – я также сблизилась с ее семьей. Они приглашали меня на дни рождения, на День благодарения…

– Судя по всему, они хорошие люди, – говорю я.

– Да. Им сейчас, конечно же, нелегко. С этой скорбью им теперь жить до конца дней.

– А вам? – спрашиваю я.

– Мне? Я в бешенстве. – Нэнси делает глоток чая. Ее губы морщатся от обжигающего напитка, но уже в следующее мгновение сжимаются в тонкую линию. – Да, знаю, мне полагается грустить, и я правда грущу. Но в первую очередь я жутко злюсь. Кто-то отнял у нас Лайзу. И это после всего, через что она прошла.

Я прекрасно понимаю, что она имеет в виду. Смерть Лайзы воспринимается как поражение. С Последней Девушкой наконец покончено.

– Вы с самого начала подозревали, что это убийство?

– Да, черт возьми, – говорит Нэнси. – Лайза не могла наложить на себя руки после того, как победила в яростной схватке за жизнь. Именно я приказала сделать токсикологическую экспертизу – конфликт ведомственных интересов, будь он проклят. Разумеется, я оказалась права. И только тогда криминалисты обратили внимание на характер порезов на ее запястьях, что вообще-то полагалось сделать в самую первую очередь.

– Когда мы говорили по телефону, вы сказали, что подозреваемых нет. Что-нибудь изменилось?

– Нет, – отвечает Нэнси.

– А что насчет мотивов?

– Тоже глухо.

– Вы говорите так, будто не верите, что преступника найдут.

– Так и есть, – со вздохом отвечает Нэнси. – Когда наши идиоты поняли, что же на самом деле произошло, было уже слишком поздно. Место преступления было испорчено. Я со своими коробками. Друзья и родственники Лайзы. Мы здесь все затоптали да еще притащили с собой Бог знает что.

Она наклоняется вперед и смотрит на стол.

– Все это время кружок от вина был прямо здесь. От того самого бокала, который пропал, хотя тогда этого никто еще не знал. Убийца Лайзы забрал его с собой. Возможно, его осколки теперь валяются где-нибудь на обочине.

Мои руки лежат на столе ладонями вниз. Я их быстро убираю.

– Отпечатки пальцев уже сняли, – говорит Нэнси, – но так ничего и не нашли. В ванной, с ножа, с телефона Лайзы. Убийца все тщательно протер.

– И никто из ее друзей так и не смог ничего показать? – спрашиваю я.

– Полиция по-прежнему опрашивает всех и каждого. Но это дело непростое. Лайза любила людей. И была на редкость общительна.

Нэнси явно это не одобряет. Она выплевывает это слово с таким видом, будто оно оставило после себя во рту горечь.

– Вы полагаете, что ей надо было вести себя по-другому? – спрашиваю я.

– Я полагаю, что она была чересчур доверчивой. После всего случившегося она всегда страстно стремилась помогать тем, кто в этом нуждался. В основном девушкам, оказавшимся в трудной ситуации.

– Например?

– Которым угрожала опасность. У одной проблемы с родителями, другая сбежала от бойфренда, который ее поколачивал. Лайза брала их себе под крылышко, приглядывала за ними и помогала опять встать на ноги. Насколько я понимаю, тем самым она стремилась заполнить пустоту, образовавшуюся после той ночи в женском студенческом клубе.

– Пустоту? – спрашиваю я.

– У Лайзы почти не было личной жизни, – отвечает Нэнси. – Она почти не доверяла мужчинам, и на это у нее были все основания. Подобно многим другим девушкам, когда-то она наверняка мечтала выйти замуж, родить детей, стать матерью. Но тот день в женском студенческом клубе все перечеркнул.

– И что, у нее не было мужчин?

– Были, но не много, – продолжает Нэнси, – по крайней мере, ничего серьезного. Узнав, что с ней произошло, большинство парней от нее просто сбегали.

– Кого-нибудь конкретно она называла? Ей никто из них не досаждал? Или, может, были проблемы с какой-нибудь девушкой, которую она опекала?

Сэм. Вот кого я на самом деле имею в виду. Лайза когда-нибудь упоминала о Саманте Бойд?

– Я от нее ничего такого не слышала. – Нэнси опустошает свою чашку и смотрит на мою, явно надеясь, что я тоже последую ее примеру и уйду. – Вы долго еще пробудете в нашем городе, Куинси?

Я смотрю на часы. Четверть второго. Чтобы вернуться, не вызвав у Джеффа подозрений, в половине третьего мне уже нужно быть в дороге.

– Думаю, где-то час. – Я оглядываю комнату, в которой еще полно неупакованных вещей, и стоящие у стены пустые картонные коробки. – Помочь вам?

29

Пока Нэнси продолжает заниматься гостиной, я предлагаю разобрать спальню Лайзы. Она соглашается, хотя при этом закусывает нижнюю губу, будто не зная, можно ли мне доверять. Но потом все же протягивает две коробки.

– Не тратьте времени на сортировку, – говорит она, показывая на дверь в конце коридора, – этим займутся близкие. Нам надо просто освободить помещение.

Избавившись от нее наконец, я задерживаюсь в коридоре и заглядываю в каждую из трех комнат.

В первой, гостевой спальне, очень мало мебели и безукоризненно чисто. Я переступаю порог и обхожу ее по периметру, проводя указательным пальцем по комоду, кровати и тумбочке. Следов пребывания Сэм нигде нет, хотя я вполне могу представить, как она курит у открытого окна, – точно так же, как у меня дома, возможно, в этот самый момент.

Я направляюсь обратно в холл и задерживаюсь у ванной. Сюда я входить не решаюсь. Это то же самое, что вторгнуться в склеп. К тому же мне и из холла все прекрасно видно. Раковина, ванна, унитаз – море голубого цвета, местами покрытое пятнами алюминиевого порошка для снятия отпечатков пальцев. Я с тревогой смотрю на ванну.

Лайза умерла прямо здесь.

Я представляю, как она лежит в мутной розовой воде. Потом представляю Сэм в дверном проеме – точно так же, как сейчас стою я. Она наблюдает. Проверяет, что дело сделано.

Когда смотреть на ванну становится невыносимо, я иду в спальню, изо всех сил пытаясь унять озноб.

Эта комната выдержана в кремово-розовых тонах. Кремовый ковер, розовые шторы, розовое покрывало на кровати. В углу стоит беговая дорожка, покрытая пылью и заваленная одеждой.

Интересно, Лайза отсюда говорила со мной по телефону? И как давала мне советы – шагая по этой дорожке, или, может, вытянувшись на кровати? Память воскрешает ее голос, льющийся из трубки.

Случившегося не изменить. В твоей власти лишь контролировать отношение к этим событиям.

Я подхожу к комоду, заваленному расческами, заколками, пластмассовыми лотками с косметикой. Там же стоит старомодная шкатулка. Когда я приподнимаю ее крышку, передо мной возникает крохотная фарфоровая балерина и начинает кружить в танце.

На другом конце комода стоят несколько фотографий в пластиковых рамках «под дерево». Вот Лайза с Нэнси на пляже, щурят от яркого солнца глаза. Вот Лайза стоит перед наряженной елкой, судя по всему, с родителями. Вот Лайза в Большом каньоне, вот позирует перед баром с неоновой вывеской у нее за спиной – у нее на плече лежит рука с красным кольцом на пальце. А вот она на дне рождения с измазанным тортом лицом.

Ящик за ящичком я освобождаю комод, хватая пачками лифчики, носки и старушечьи трусы. Я быстро разбираю вещи, стараясь утишить чувство вины и не обращать внимания на тот факт, что фактически подглядываю за чужой жизнью. Я будто бы совершаю преступление. Словно я вломилась в ее дом и роюсь в ее вещах.

То же я ощущаю, когда я перехожу к шкафу и принимаюсь вынимать из его ящиков платья, брючные костюмы и унылые юбки с цветочным узором, вышедшие из моды много лет назад. И вдруг натыкаюсь на то, чего так долго ждала. В дальнем углу шкафа, прикрытый какой-то коробкой, притаился небольшой сейф. Маленький, всего с одним отделением, в котором я замечаю крохотную замочную скважину, похожую на скважину в моем домашнем секретном ящичке. И в точности как у меня, ее окружает паутина царапин, оставшихся после того, как его взломали.

Сомнений в том, что Сэм была здесь, больше не остается. Эти царапины – ее рук дело. Иначе и быть не может.

Рука тянется к цепочке, на которой висит мой ключик. Он по-прежнему при мне, хотя до дома отсюда очень далеко. Он дает ощущение стабильности, хотя на самом деле после появления Сэм моя жизнь пошла кувырком.

Я с силой дергаю ящичек и открываю его. Внутри аккуратно сложены три папки.

Самая верхняя – синяя, не подписанная. Открыв ее, я вижу перед собой что-то вроде альбома для газетных вырезок. Ксерокопии статей из газет и журналов, распечатанные материалы из Интернета. Все о резне в женском студенческом клубе. Некоторые предложения в них подчеркнуты синей ручкой. Поля испещрены вопросительными знаками и грустными рожицами.

Вторая папка красная, третья белая. Одна посвящена Сэм. Другая мне. Я знаю это, даже их не открывая. Сложить дважды два здесь не составляет труда: три Последних Девушки, три папки.

Папка Сэм красная. Внутри материалы, касающиеся событий в «Найтлайт Инн», включая статью из журнала «Тайм», так впечатлившую меня в детстве. На них Лайза тоже оставила пометки. На полях нацарапаны слова, фразы и даже целые предложения.

На самом дне папки две газетные вырезки, обе без дат.


ХЕМЛОК КРИК, штат Пенсильвания. – Власти продолжают расследование дела об убийстве двух туристов, которых нашли зарезанными месяц назад. Тела 24-летнего Томми Каррана и 23-летней Сьюзи Павкович были обнаружены полицией в палатке в лесистой местности в двух милях от города. Обе жертвы получили множественные ножевые ранения. И хотя на месте преступления выявлены следы борьбы, в правоохранительных органах заявляют, что из вещей ничего не пропало, отвергая предположение о том, что преступление было совершено с целью грабежа.

Кровавое убийство потрясло очень многих в этом тихом городке. Оно произошло лишь год спустя после того, как неподалеку от Вэлли-роуд, безлюдной проселочной дороги, используемой сотрудниками психиатрической больницы Блэкторн, было найдено тело двадцатилетней женщины. Эта женщина, личность которой так и не установили, была задушена. В полиции считают, что ее убили в другом месте, а потом выбросили в лесу.

Полиция утверждает, что эти два преступления никак между собой не связаны.


ХЭЗЛТОН, штат Пенсильвания. – Вчера был обнаружен труп зарезанного мужчины. Преступление произошло в доме, где убитый жил вместе с женой и падчерицей. Приехав по экстренному вызову, полиция Хэзлтона обнаружила на кухне дома на Мейпл Стрит тело 46-летнего Эрла Поташа. Жертва получила множественные ножевые ранения в грудь и живот. Власти квалифицировали этот случай как преднамеренное убийство. Расследование продолжается.


Я прижимаю руку ко лбу. Кожа на ощупь горячая. Всему виной упоминание Блэкторна в первой статье. От одного этого названия все тело покрывается липким потом, меня пробирает нервный озноб. О том двойном убийстве в лесу я уже где-то слышала, но где – уже не помню. Оно произошло в том самом лесу, примерно за год до событий в «Сосновом коттедже». Почему Лайза положила эти две вырезки в папку Сэм, мне совершенно непонятно.

После второго прочтения ясности не прибавляется, поэтому я засовываю их обратно и кладу на место. Теперь пришло время заглянуть в белую папку.

Мою папку.

Когда я ее открываю, первым в глаза бросается обыкновенный лист бумаги. На нем мое имя. И номер телефона. Многое теперь обретает смысл. Я понимаю, откуда он взялся у Сэм в ту ночь, когда ее арестовали.

Дальше идут статьи о «Сосновом коттедже», соединенные вместе розовой скрепкой. Я быстро их пролистываю, почти не глядя и опасаясь увидеть еще одну Его фотографию. Под статьями лежит письмо.

То самое.

Письмо с угрозами, от которого разнервничался даже Куп.


ТЫ НЕ Д0ЛЖНА ЖИТЬ.

ТЫ Д0ЛЖНА БЫЛА УМЕРЕТЬ В Т0М К0ТТЕДЖЕ.

ТЫ БЫЛА ПРЕДНАЗНАЧЕНА В ЖЕРТВУ.


Меня пронизывает ужас. Я со стонами хватаю ртом воздух, но заставляю себя перестать, боясь, что услышит Нэнси. Немигающим взглядом я смотрю на письмо и совершенно неуместные здесь нули глядят на меня, будто чьи-то глаза.

В мозг вонзается один-единственный вопрос. Совершенно очевидный.

Где, черт возьми, Лайза раздобыла эту копию?

За ним следуют и другие, еще более насущные.

Почему она у нее оказалась?

К письму, опять же с помощью скрепки, приложена стенограмма полицейского допроса. Наверху листа мое имя и дата. Через неделю после событий в «Сосновом коттедже». Внизу аккуратно впечатаны имена двух человек, о которых я в последние годы и думать позабыла – детектив Коул и детектив Фримонт.

В противоположном конце холла раздается голос Нэнси – явно в движении, все ближе и ближе.

– Куинси?

Я захлопываю папку, задираю сзади свою блузку, засовываю папку на спине за пояс брюк, достаточно глубоко, чтобы она не торчала при ходьбе. Потом заправляю блузку, надеясь, что Нэнси не заметит, что когда я пришла, она была навыпуск.

Две другие папки возвращаются обратно в сейф. Едва я успеваю его закрыть, как в комнату стремительно входит Нэнси. Сначала смотрит на коробки, потом на меня, глядя, как я поднимаюсь с колен.

– Вам пора, – говорит она.

Потом переводит взгляд обратно на коробки. Обе заполнены лишь наполовину. На боку одной из них висит пара джинсов Лайзы.

– Простите, но сделать больше мне оказалось не под силу, – говорю я, – паковать вещи Лайзы труднее, чем я думала. Ведь это означает, что ее действительно больше нет.

Мы берем по коробке и направляемся в гостиную – я сзади, Нэнси впереди. Когда мы прощаемся у входной двери, я боюсь, как бы она не захотела меня напоследок обнять. Я леденею от мысли, что ее костлявые руки наткнутся на папку, спрятанную у меня на спине. Но к объятиям она явно относится точно так же, как Куп. И даже не пожимает мне руку. Лишь вытягивает губы, которые тут же окружает паутина складок.

– Берегите себя, – говорит она.


Неделя после «Соснового коттеджа»

Хороший коп и Плохой коп в упор смотрели на Куинси, надеясь получить от нее то, чего она не могла дать. Черты лица старого бульдога, детектива Фримонта, заострились, будто он несколько дней не спал. Куинси заметила, что на нем был тот же пиджак, что и во время их первого разговора – пятно горчицы оставалось на месте. А вот детектив Коул был все так же чертовски красив, несмотря на щетину над верхней губой, претендовавшую на звание усов. Когда он улыбался, их кончики слегка поблескивали.

– Вы, вероятно, нервничаете, – сказал он, – а зря.

Но Куинси все равно нервничала. Ее выписали из больницы всего два дня назад, и вот сегодня она уже сидит в полицейском участке, куда недовольная мать привезла ее в кресле-каталке, потому что ходить ей все еще было больно.

– Надоели! – сказала мать по дороге. – Неужели они не понимают, сколько причиняют нам неудобств?

Когда им позвонили, она как раз убиралась в ванной наверху, поэтому нажимать кнопку ответа на телефоне ей пришлось рукой в резиновой перчатке. Надоели полицейские или нет, но перед тем как ехать в участок, она не забыла надеть нарядное платье в цветочек. К величайшему ее ужасу, дочь пожелала остаться в пижаме и халате.

– Что-то случилось? – спросила Куинси, глядя на детективов со своего инвалидного кресла и гадая, зачем ее сюда позвали.

– Просто у нас появилось несколько новых вопросов, – ответил Коул.

– Но ведь я уже рассказала вам все, что знала, – сказала Куинси.

Фримонт с сожалением покачал головой.

– В вашем случае «все» означает ровным счетом ничего.

– Послушайте, нам не хотелось бы, чтобы у вас сложилось впечатление, будто мы вас преследуем, – произнес Коул. – Просто нам надо убедиться, что мы знаем все о том, что случилось в том доме. Ради семей погибших. Я уверен, что вы меня понимаете.

Куинси совершенно не хотелось думать о скорбящих родителях, братьях, сестрах и друзьях. К ней в больницу приходила мама Жанель. Дрожащая, с покрасневшими от слез глазами, она умоляла Куинси сказать, что ее дочь, умирая, не страдала, что ей было не больно. «Она вообще ничего не почувствовала, – солгала Куинси, – я в этом совершенно уверена».

– Я понимаю, – сказала она Коулу, – и действительно хочу помочь. Очень хочу.

Детектив потянулся к кейсу, стоявшему у его ног, вытащил из него папку и положил ее на стол. Вслед за ней появился металлический прямоугольник – кассетный диктофон, который он поставил на папку.

– Мы зададим вам несколько вопросов, – сказал он, – если не возражаете, наш разговор будет записан.

Куинси уставилась на диктофон, на мгновение испытав тревогу.

– Разумеется, – неуверенно ответила она. Слово далось ей с трудом.

Коул нажал кнопку записи и сказал:

– А теперь, Куинси, максимально сосредоточьтесь и расскажите нам все, что помните о той ночи.

– Вы имеете в виду всю ночь? Или только когда Жанель начала кричать? После этого я практически ничего не помню.

– Всю ночь, в том числе и вечер.

– Ну хорошо…

Куинси на мгновение умолкла, немного повернулась в кресле и посмотрела на дверь, верхняя половина которой была забрана стеклом. Ее закрыли – сразу после того попросили мать девушки подождать снаружи. Через стекло виднелся лишь фрагмент стены цвета слоновой кости да уголок плаката, предупреждавшего об опасностях вождения в пьяном виде. Матери Куинси не видела. Как и кого-то другого.

– Нам известно, что вы употребляли алкоголь, – сказал Фримонт, – и марихуану.

– Да, – признала Куинси. – Но я ничего не пила и не курила.

– Прямо пай-девочка, да? – ухмыльнулся Фримонт.

– Да.

– Но ведь это была вечеринка, – сказал Коул.

– Верно.

– Джо Ханнен на ней тоже присутствовал?

От звука Его имени Куинси вздрогнула. Три ножевых раны, все еще туго затянутые швами, отозвались пульсирующей болью.

– Да.

– Происходило ли что-нибудь особенное во время вечеринки? – спросил Фримонт. – Что-нибудь, что могло его разозлить? Может, его кто-нибудь задирал? Оскорблял? Обидел до такой степени, что ему захотелось схватиться за нож?

– Нет, – сказала Куинси.

– А вас во время вечеринки ничего не разозлило?

– Нет, – повторила она, подчеркнув это слово в надежде, что так ее ложь будет звучать правдоподобнее.

– Мы посмотрели результаты экспертизы на предмет насильственных действий сексуального характера в отношении вас, – сказал Фримонт.

Он говорил о гинекологическом обследовании, которому Куинси подверглась сразу после того, как ей зашили раны. Она почти ничего о нем не помнила. Просто лежала и смотрела в потолок, пытаясь сдерживать рыдания, пока специалисты последовательно, шаг за шагом, делали свое дело.

– Они утверждают, что в ту ночь вы вступали в интимную связь. Это так?

Куинси в ответ лишь кивнула, чувствуя, что щеки заливает краска стыда.

– По взаимному согласию? – спросил Фримонт.

Она опять кивнула; лихорадочный румянец распространился на шею и лоб.

– Вы уверены? Если нет, не стесняйтесь, скажите нам.

– Уверена, – ответила Куинси, – все было по взаимному согласию. Меня никто не насиловал.

Детектив Коул откашлялся. Ему не меньше, чем Куинси, хотелось сменить тему.

– Идем дальше. Поговорим о том, что случилось после того, как ваша подруга Жанель вышла из леса и вас ранили в плечо. Вы действительно не можете вспомнить, что было потом?

– Да.

– Попытайтесь, – предложил Коул, – хотя бы чуть-чуть.

Куинси закрыла глаза и уже в сотый раз за неделю попыталась воскресить в памяти хоть самое крохотное воспоминание о выпавшем из ее жизни часе. Несколько раз глубоко вдохнула, от чего сразу заныли натянувшиеся швы. В голове стала пульсировать боль, от которой распирало череп. Но видела только черноту.

– Простите, – жалобно всхлипнула она, – я не могу.

– Совсем ничего? – спросил Фримонт.

– Да, – ответила Куинси, вся дрожа и готовая вот-вот расплакаться, – ничего.

Фримонт сложил на груди руки и раздраженно фыркнул. Коул просто смотрел на нее, слегка прищурившись, будто так ему ее было лучше видно.

– Мне немного хочется пить, – объявил он и повернулся к Фримонту, – Хэнк, ты не мог бы принести мне из автомата чашечку кофе?

Фримонта эта просьба, похоже, удивила.

– Серьезно?

– Да, пожалуйста.

Коул посмотрел на Куинси и спросил:

– А вам кофе можно?

– Я не знаю.

– Тогда лучше не рисковать, – решил Коул, – в сочетании с болеутоляющими кофеин может оказать не самое лучшее действие, правда? И тогда вам станет нехорошо. Вот будет незадача!

Последние слова открыли Куинси глаза. Он произнес их с такой нарочитой веселостью, что ей сразу стало ясно – все это лишь игра. Приветливое лицо Коула, его теплые, не лишенные некоторой сексуальности улыбки были просто представлением.

И Добрый коп сам это подтвердил, как только Фримонт вышел из комнаты.

– Отдаю вам должное, – сказал он ей, – вы держитесь хорошо.

– Вы мне не верите, – ответила Куинси.

– Ни единому слову. Но в конце концов мы все выясним. Подумайте об этом, Куинси. Представьте, что скажут родители ваших друзей, когда узнают, что все это время вы лгали. Вот будет незадача.

На этот раз, произнеся это слово, он ей подмигнул, давая понять, что ему все известно.

– Вы можете и дальше утверждать, что ровным счетом ничего не помните, – сказал он, – но мы с вами прекрасно знаем, что это не так.

И вновь в душе Куинси стали происходить какие-то странные перемены. Она будто внутренне затвердела, гальванизировалась. Ей казалось, что ее кожа превращается в металл, гладкий и блестящий. В щит, ограждающий ее от обвинений Коула. И от этого почувствовала себя сильнее.

– Мне жаль, что мой провал в памяти вас так злит, – сказала она. – Вы можете годами меня допрашивать, но пока не вернется память, я всегда буду отвечать вам одно и то же.

– Может, я так и сделаю, – ответил Коул. – Я буду приходить к вам домой. Каждый месяц. Какой, к черту, месяц! Каждую неделю! Полагаю, ваши родители очень быстро задумаются, почему этот красивый детектив постоянно ходит к вам и досаждает своими расспросами.

Куинси дерзко улыбнулась.

– Ну, насчет красоты – это вопрос спорный.

– На вашем месте я не стал бы веселиться, – сказал Коул, – погибли шесть молодых ребят, Куинси. Их родителям нужна правда. А выжила только одна – хрупкая девушка, утверждающая, что ничего не помнит.

– Вы правда думаете, что это сделала я?

– Я думаю, вы наверняка что-то от нас утаиваете. Вполне возможно, кого-то покрываете. Но я могу изменить свое мнение, если вы наконец расскажете, что видели в ту ночь, в том числе и то, что так удобно забылось.

– Я сказала вам все, что знала, – ответила она, – почему вы думаете, что я лгу?

– Потому что в вашей истории концы с концами не сходятся, – ответил Коул, – на ноже, заколовшем ваших друзей, обнаружены отпечатки ваших пальцев.

– И всех остальных тоже!

Когда Куинси подумала, сколько раз он переходил из рук в руки, у нее в груди заклокотал гнев. К нему точно прикасались Жанель, Эйми и Бетц. Он тоже.

– И вообще-то я не должна вам напоминать, что я тоже была ранена. Трижды.

– Два раза в плечо и один в живот, – сказал Коул, – все три раны не опасны для жизни.

– Но не потому, что Он не старался.

– Хотите послушать, что выпало на долю остальных?

Коул потянулся к лежащей на столе папке, открыл ее, и Куинси увидела фотографии. Снятые ею. Ее фотоаппаратом. Полиция, конечно же, нашла его в «Сосновом коттедже» и загрузила из него все снимки.

Детектив взял один из них и бросил перед ней на стол. На ней Жанель стояла перед коттеджем и показывала язык в объектив.

– Жанель Беннетти, – сказал он. – Четыре ножевых ранения. В сердце, легкое, плечо и живот. Плюс перерезанное горло.

Воображаемый защитный панцирь, в который перед этим облачилась Куинси, вдруг истончился и рассыпался в прах. Она предстала оголенная и уязвимая.

– Прекратите, – прошептала она.

Не обращая на нее внимания, Коул швырнул еще одну фотографию. На этот раз Крейга. На ней он героически стоял на утесе, к которому они тогда ходили.

– Крейг Андерсон. Шесть ножевых ранений глубиной от двух до шести дюймов.

– Пожалуйста…

Потом последовал снимок Родни и Эйми, стоявших в обнимку на той же скале. Куинси вспомнились слова, которые она произнесла, когда их снимала: «Вот она, любовь на камеру».

– Родни Спеллинг, – продолжал Коул, – четыре колотых раны. Две в живот. Одна в руку. Еще одна в сердце.

– Хватит! – заорала Куинси, достаточно громко для того, чтобы в комнату вернулся Фримонт и еще один коп в форме, застывший в дверном проеме.

Она его сразу узнала. Лейтенант Купер внимательно смотрел своими заботливыми голубыми глазами. От одного его вида она испытала огромное облегчение.

– Что здесь происходит? – спросил он. – Куинси, ты в порядке?

Она посмотрела на него. Ей хотелось расплакаться, но она не могла себе этого позволить.

– Скажите им… – с мольбой в голосе обратилась к нему она. – Скажите им, что я ничего не сделала… что я хороший человек.

Купер подошел к ней, и ей показалось, что он ее сейчас обнимет. Она была бы этому только рада, потому что очень хотела оказаться в объятиях человека, который оградит ее от всех бед. Но он лишь положил ей на плечо свою широкую, тяжелую ладонь.

– Ты замечательный человек, – сказал он, обращаясь к ней, но глядя в глаза детективу Коулу, – ты смогла выжить.

30

Мимо с грохотом проносится тяжелый грузовик, сигналя припаркованной на обочине автострады «Тойоте Камри». Я сижу на переднем пассажирском сидении, выставив ноги в открытую дверь. Лампочка в салоне окутывает туманным сиянием мои руки и зажатую в них папку.

Первой в ней идет стенограмма моего разговора с Фримонтом и этим ублюдком Коулом. Чтобы все вспомнить, мне достаточно прочесть первые несколько строк.


КОУЛ: А теперь, Куинси, максимально сосредоточьтесь и расскажите нам все, что вы помните о той ночи.

КАРПЕНТЕР: Вы имеете в виду всю ночь? Или только когда Жанель начала кричать? После этого я практически ничего не помню.

КОУЛ: Всю ночь, в том числе и вечер.


Я откладываю стенограмму в сторону, читать ее дальше у меня нет никакого желания. Не хочу воскрешать в памяти тот допрос. Мне было вполне достаточно и одного раза.

За стенограммой следуют несколько электронных писем, распечатанных и скрепленных вместе степлером. Все отправлены примерно в одно и то же время – три недели назад.


Мисс Милнер,


Да, я знаю, кто вы и что с вами случилось много лет назад. Смиренно выражая свои запоздалые соболезнования, я, в то же время, хочу выразить восхищение той смелостью и силой духа, которые вы тогда проявили. Именно поэтому я прилагаю к этому письму стенограмму допроса мисс Карпентер, о чем вы меня любезно попросили. Хотя другим это может показаться странным, лично я прекрасно понимаю ваш интерес к мисс Карпентер. Вы прошли через схожие испытания. С мисс Карпентер я не виделся уже очень давно, но хорошо ее помню. После событий в «Сосновом коттедже» мы с напарником с ней неоднократно беседовали. У нас сложилось впечатление, что она не говорит правду. Я инстинктивно чувствовал, что ужасным событиям, развернувшимся в ту ночь в коттедже, что-то предшествовало. Нечто такое, что мисс Карпентер пожелала сохранить в тайне. Это навело моего коллегу на мысль, что она каким-то образом причастна к смерти своих друзей. Я не разделял этого мнения тогда, как не разделяю его сейчас, особенно в свете показаний полицейского Купера, которые он дал в ходе слушаний по данному делу. Но и сегодня я считаю, что мисс Карпентер утаивает некие сведения, касающиеся той трагедии. О чем конкретно идет речь, кроме нее больше не знает никто.


Искренне ваш, Детектив Генри Фримонт


О событиях в «Сосновом коттедже» я рассказал все что мог. Мое мнение о Куинси Карпентер не изменилось.


Коул


Если не считать красноречия детектива Фримонта, эти письма меня ничуть не удивляют. Коул уверен, что я виновна. Фримонт колеблется. Но тот факт, что они опять возникли, наводит меня на определенные мысли даже больше, чем спрятанные в шкафу Лайзы папки. Это доказательство того, что она интересовалась моим прошлым. Всего за несколько недель до того, как ее убили.

Я пытаюсь убедить себя, что одно с другим не связано, однако это невозможно. Конечно, связано. Я знаю наверняка.

Под письмом Коула и Фримонта обнаруживаются еще два, которые, в отличие от первого, приводят меня в замешательство.


Лайза, мне было очень приятно вновь получить от вас весточку. По обыкновению, надеюсь, что у вас все хорошо. С Куинси тоже все в порядке, поэтому ваши вопросы о том, что тогда случилось в «Сосновом коттедже», вызывают у меня недоумение. В то же время, я благодарен, что вы не стали задавать их непосредственно Куинси и ожидаю от вас такой же сдержанности и в будущем. Я могу лишь еще раз повторить то, что говорил всегда: Куинси Карпентер пережила чудовищный кошмар. Вы это хорошо знаете и вполне можете понять. И при этом осталась в живых. Как и вы. Я твердо убежден, что Куинси не лжет, когда говорит, что ничего не помнит о событиях той ночи. Как детский психиатр, вы лучше любого другого знаете, что синдром подавленных воспоминаний – настоящая болезнь. Учитывая то, что случилось с Куинси, я не могу винить ее разум в стремлении все забыть.


Фрэнклин Купер


P.S. Я не стану рассказывать Нэнси о ваших расспросах. Уверен, ей это не понравится.


Сначала, когда я думаю, почему Куп не рассказал мне, что Лайза недавно выходила с ним на связь, меня толкает в бок чувство досады. Вообще-то о таких вещах мне полагалось бы знать, особенно после того, как ее убили. Но я смягчаюсь, прочитав письмо еще раз и увидев, как самоотверженно он меня защищает. Просто Куп такой. Твердый, решительный, никогда не говорящий о личном. И только в этот момент до меня доходит, почему он не стал мне ничего говорить: не хотел меня расстраивать.

Но как бы меня ни удивило письмо Купа, увидеть то, что лежит под ним, я оказалась не готова.

Здравствуйте, Лайза! Большое спасибо, что обратились ко мне, а не к Куинси. Вы правы, лучше сохранить все в тайне. Не надо ее расстраивать. К сожалению, я вряд ли смогу оказать вам существенную помощь. Мы с Куинси общаемся намного меньше, чем раньше, но что поделать, так уж устроен мир! Вечная нехватка времени! Если хотите поговорить, я дам вам номер своего телефона, звоните, когда вам будет удобно.


Шейла


Я так шокирована, что не могу поверить своим глазам. Я зажмуриваюсь, рассчитывая, что письмо исчезнет, и вновь открываю глаза. Но оно по-прежнему лежит передо мной – жирный шрифт на белоснежной бумаге.

Ну не скотина ли.

Я в бешенстве выскакиваю из машины и подхожу к краю дороги. Под ногами слой битого стекла. Скорее всего, бутылка, но я, помимо своей воли, вспоминаю бокал, из которого преступник пил вино, а потом унес с собой. И выбросил из мчавшегося на полной скорости автомобиля, все еще хмельной от захлестнувшей его после убийства волны адреналина.

Я достаю из кармана зажигалку и подношу ее к нижней части папки. Чтобы вспыхнуло пламя, мне приходится чиркать этой дешевой безделушкой несколько раз. Неудивительно, что продавец позволил мне ее стащить. По всей видимости, магазин раздает их своим клиентам бесплатно.

Несколько мгновений огонек еле теплится, не торопясь вонзать в папку свои зубы, но уже совсем скоро бежит по ее краю. Когда он начинает подбираться к моим пальцам, я выпускаю папку, и она летит вниз, мелькая в воздухе языками пламени. Увидев ее, водитель проезжающего мимо грузовика сигналит и мчится дальше. Оказавшись на земле, папка догорает и превращается в пепел, захваченный вихрем летящих по автостраде на полной скорости машин.

Убедившись, что от страниц ничего не осталось, я хватаю из держателя бутылку воды, лью на папку, и огонь с шипением гаснет, превращаясь в клубы дыма.

Уничтожить улики. Это самое простое.

То, что мне предстоит сейчас, сделать намного труднее.

Я сажусь в машину, опять выруливаю на автостраду I-65 и направляюсь на север. В одной руке сжимаю руль, другой набираю на телефоне номер. Потом кладу его на пассажирское сидение и включаю громкую связь. Каждый гудок в салоне раздается громко и отчетливо. Это напоминает мне звонки на День матери, когда я считала гудки в надежде, что мне никто не ответит. Но вот слышится ответ:

– Куинси? – говорит моя мать, явно пораженная, что я позвонила. – Что-то случилось?

– Да, – отвечаю я, – почему ты не сказала, что Лайза Милнер выходила с тобой на связь?

31

Мать некоторое время молчит. Достаточно долго, чтобы мне показалось, что она нажала на кнопку отбоя. Какое-то время я слышу лишь доносящийся снаружи свист рассекаемого воздуха. Но потом она все же отвечает. Вялым, равнодушным тоном, лишенным любых интонаций – акустический эквивалент растаявшего ванильного мороженого.

– Странный вопрос, Куинси.

Я издаю злобное шипение.

– Мам, я видела письмо. Ты дала ей номер своего телефона. Она тебе звонила?

Еще одна пауза. Слышен лишь треск статических разрядов.

– Я знала, что ты будешь сердиться, если узнаешь.

– Когда ты с ней говорила? – спрашиваю я.

– Ах, да не знаю я.

– Знаешь, мама, знаешь. Давай, говори.

Опять пауза. Опять разряды.

– Около двух недель назад.

– Лайза сказала, с чего это она снова мной заинтересовалась?

– Она сказала, что беспокоится.

От ее слов по всему моему телу проносится озноб.

«Куинси, нам нужно поговорить. Это очень важно. Пожалуйста, пожалуйста, ответь мне».

– Беспокоилась за меня? Или из-за меня?

– Она не сказала, Куинси.

– Тогда о чем вы говорили?

– Лайза расспрашивала меня о твоей жизни. Я рассказала, что у тебя все хорошо. Упомянула о твоем сайте, о прекрасной квартире, о Джеффе.

– Что еще?

– Еще она спросила… – мама, останавливается, несколько секунд думает и продолжает, – …еще она спросила, не вернулись ли к тебе воспоминания. О том, что случилось той ночью.

По телу прокатывается еще одна волна дрожи. Я включаю в машине обогреватель, надеясь, что тепло поможет от нее избавиться.

– Зачем ей это было надо?

– Не знаю, – отвечает мама.

– И что ты ей ответила?

– Правду. Что ты ничего не вспомнила.

Только вот это уже не правда. Кое-что я все-таки вспомнила. Будто бросила в прошлое взгляд через замочную скважину.

Я делаю глубокий вдох, наполняя легкие пыльным горячим воздухом из обогревателя. Теплее мне не стало. У меня только саднит пересохшее горло.

Когда я начинаю говорить, мой голос больше похож на скрежет.

– Лайза говорила, почему хочет это знать?

– Она сказала, что в последнее время много о тебе думала. Хотела узнать, как ты.

– Тогда почему не позвонила мне?

Вместо этого Лайза связалась с Коулом, Фримонтом, Купом и моей матерью. С кем угодно, только не со мной. А когда все же решила обратиться ко мне, было уже поздно.

– Не знаю, Куинси, – отвечает мать, – думаю, просто не хотела тебя беспокоить. Если, конечно…

Еще одна пауза. Довольно продолжительная. Настолько, что я даже начинаю ощущать разделяющее нас с мамой расстояние. Все эти поля, города и поселки, лежащие между этой автострадой в Индиане и ее нарочито белоснежным домом в округе Бакс.

– Мам? – спрашиваю я. – Если что?

– Лайза могла подумать, что ты не скажешь ей правду.

– Она тебе так и сказала?

– Нет, – отвечает мама, – ничего такого она не говорила. Но у меня возникло чувство, хотя я могу и ошибаться, что она что-то подозревает. Или знает.

– О чем?

Мама отвечает совсем тихо:

– О событиях той ночи.

Я дергаюсь на водительском месте. Мне вдруг стало невыносимо жарко. По лбу на брови катятся крупные капли пота. Я вытираю их и выключаю обогреватель.

– Почему тебе так показалось?

– Она не раз подчеркивала, как тебе повезло. Как быстро ты оправилась. И какими легкими, пусть даже и относительно, оказались твои раны. Особенно по сравнению с ранами остальных.

За десять лет это самая длинная ее тирада о том, что случилось в «Сосновом коттедже». Три паршивых предложения. Не будь ситуация столь зловещей, я посчитала бы их чем-то вроде патологического прорыва.

– Мама, – продолжаю я, – Лайза не намекала, что я была каким-то образом причастна к тому, что произошло в «Сосновом коттедже»?

– Ни на что она не намекала…

– Тогда почему ты решила, что что-то подозревала?

– Не знаю, Куинси.

Зато я знаю. Все потому, что мама и сама что-то такое подозревает. Она, конечно, не думает, что я убила ребят, но, подобно Коулу с Фримонтом, тоже удивляется, как мне удалось остаться в живых, в то время как все остальные умерли. И глубоко в душе полагает, что я что-то недоговариваю.

Мне вспоминается, как она смотрела на меня, когда я много лет назад разгромила кухню. От боли у нее потемнели глаза. В зрачках плескался невыразимый страх. О Господи, как же мне хотелось навсегда забыть этот взгляд – точно так же, как я забыла тот час в «Сосновом коттедже». Навсегда стереть из памяти. Закрасить такой черной краской, чтобы никогда его больше не видеть.

– Почему ты мне об этом ничего не сказала?

– Я пыталась, – говорит она, слишком усердствуя в порыве притворного возмущения, – звонила тебе два дня подряд. Ты не перезвонила.

– Мама, ты говорила с Лайзой две недели назад! – восклицаю я. – И сразу после этого должна была позвонить мне.

– Я хотела защитить тебя. Как мать, это мой долг.

– От таких вещей меня защищать не стоит.

– Я всего лишь хочу, чтобы ты была счастливой, – продолжает мама, – больше ничего. Счастливой, довольной, нормальной.

В последних словах сосредоточены все ее надежды и все мои поражения. Произнести их – все равно что швырнуть во время разговора гранату. С той лишь разницей, что взрывается не она, а я.

– Мама, я не нормальная! – кричу я, и мои фразы ударяются о лобовое стекло и отскакивают обратно. – После того, что со мной случилось, у меня нет никаких шансов быть нормальной!

– Что ты такое говоришь! – восклицает она. – Да, у тебя была проблема, но мы обо всем позаботились, и сейчас все в порядке.

Уголки глаз обжигает слезами. Я изо всех сил пытаюсь их сдержать, но они все равно катятся по щекам, когда я говорю:

– У меня абсолютно ничего не в порядке.

Мама смягчает тон. В ее голосе появляется нечто, чего я уже не слышала много лет – озабоченность.

– Куинси, почему ты мне никогда об этом не говорила?

– А я и не должна была ничего говорить, – отвечаю я, – ты сама должна была увидеть, что со мной что-то не так.

– Но внешне казалось, что у тебя все хорошо.

– К этому, мама, меня вынудила ты. Таблетками и явным нежеланием обсуждать мои проблемы. Это ты во всем виновата, и теперь я…

И что же я теперь?

Очевидно, в полной заднице.

Я могу перечислить маме все аспекты жизни, в которых не могу чувствовать себя полноценным человеком. Мне грозят неприятности с полицией. Вполне возможно, что я прячу убийцу Лайзы в квартире, которую могу себе позволить только потому, что моих друзей прирезали. Я пристрастилась к «Ксанаксу» и вину. Притворяюсь, что никакой депрессии у меня нет. Что я не злюсь. А еще я одинока. Даже когда рядом Джефф, иногда я чувствую себя невыносимо одинокой.

Но хуже всего, что я никогда не поняла бы этого без Сэм. Она, конечно, меня раскачала. Все эти проверки, провокации и подстрекательства, преследующие цель что-нибудь обо мне разузнать, выудить пусть даже крохотные подробности того, что я с таким удовольствием забыла.

Теперь все рушится на меня. Я чувствую себя как забиваемый молотком гвоздь – хрупкий, вибрирующий, все глубже вонзающийся непонятно во что, откуда нет выхода.

– Мама, а какой у Лайзы был голос?

– Что ты имеешь в виду? Обычный голос.

– Мне нужно описание, – говорю я. – Хрипло? Резко?

– Я ничего такого не заметила.

Охватившее маму замешательство очевидно. Я представляю, как она озадаченно смотрит на телефон.

– В отличие от тебя, я раньше с Лайзой не общалась и поэтому не знаю, какой у нее должен быть голос.

– Мама, пожалуйста, попытайся вспомнить хоть что-нибудь.

Она в последний раз погружается в глубокое молчание. Я с силой сжимаю в руках руль, надеясь, что она вспомнит. И хотя в прошлом Шейла Карпентер подводила меня множество раз, сегодня она оправдывает возложенные на нее надежды.

– Она часто умолкала, – говорит она, не замечая скрытой в этой фразе иронии. – Мы говорили, потом была пауза. И каждый раз она вздыхала.

– Вздыхала?

– Да, только очень тихо.

Я узнала, что нужно. Этим сказано все.

– Ну все, мама, мне пора.

– С тобой все будет в порядке? – спрашивает она. – Пообещай мне, что будешь себя беречь.

– Да, все будет хорошо, обещаю тебе.

– Не знаю, что там у тебя происходит, но, надеюсь, я тебе помогла.

– Да, мама, – отвечаю я, – спасибо. Ты действительно помогла, причем даже не догадываешься как.

Потому что теперь я знаю: паузы, которые слышала мама, не имели никакого отношения к вздохам. Это был звук сигаретных затяжек.

А это означает, что она говорила не с Лайзой.

Она говорила с Сэм.

Любопытная и пытливая Сэм. Которая знает намного больше, чем показывает. Она все знала все это время. Вот почему она так заявилась. Не чтобы поговорить со мной, а исключительно ради денег.

Она пытается выяснить о «Сосновом коттедже» любые подробности.

И о том, что я там делала.

Нажав на кнопку отбоя, я опускаю окно и подставляю лицо острому воздуху Среднего Запада, рвущемуся мне навстречу. Нога давит на педаль газа, руки все сильнее стискивают руль. Стрелка спидометра ползет вправо, преодолевая отметку в семьдесят, затем в семьдесят пять миль и заигрывает с восемьюдесятью.

Но с какой бы скоростью я ни ехала, это не помогает. Я по-прежнему чувствую себя как муха, барахтающаяся в сплетенной Сэм паутине. И понимаю, что вырваться из нее можно только двумя способами – либо сражаться, либо бежать.

Я знаю, что лучше.


Вернувшись в отель, я звоню в авиакомпанию и бронирую билет на другой рейс. В восемь часов вечера из Чикаго в Нью-Йорк вылетает самолет, и мне нужно быть на его борту.

Джефф, вполне естественно, не понимает, почему мне так неожиданно приспичило вернуться в Нью-Йорк. Пока я заталкиваю в чемодан одежду, он засыпает меня вопросами. На каждый из них я отвечаю дважды: первый раз лгу вслух, второй говорю правду, но уже про себя.

– Это как-то связано с Сэм?

– Нет.

Еще как связано!

– Куинси, что-то случилось?

– Пока нет.

Да, она совершила ужасный поступок. Как и я.

– И все равно, я не понимаю, почему тебе надо так срочно уезжать. Почему именно сейчас?

– Потому что мне нужно как можно скорее вернуться назад.

Потому что Сэм многое обо мне знает. Нечто ужасное. И нечто такое же ужасное о ней знаю я. Теперь мне надо раз и навсегда вышвырнуть ее из моей жизни.

– Если это как-то поможет, я могу поехать с тобой.

– Очень любезно с твоей стороны, но не стоит. У тебя работа, тебе нельзя ее бросать.

Ты не можешь поехать со мной, Джефф. Я лгала тебе. Много лгала. И если ты узнаешь правду, то не захочешь и дальше быть со мной.

Когда я, упаковав вещи, направляюсь к двери, Джефф хватает меня и с силой прижимает к себе. Мне отчаянно хочется никуда не уходить и остаться вот так в его утешительных объятиях. Но это невозможно, пока в моей жизни есть Сэм.

– С тобой все будет в порядке? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю я.

Нет. Что бы ты ни думал, со мной уже никогда и ничего не будет в порядке.


Самолет маленький и полупустой. Это затратный рейс, существующий только с одной целью – доставить в аэропорт Кеннеди тех, кому по каким-то причинам не купили билет на более выгодный утренний самолет. В моем распоряжении целый ряд свободных кресел, и после взлета я удобно на них вытягиваюсь.

Лежа на них, я прилагаю титанические усилия, чтобы не думать о Сэм. Но это не срабатывает. Игнорировать подозрения, будто на паучьих лапках проскальзывающие в мои мысли, не представляется возможным. Я представляю, как она бросает в бокал Лайзы таблетки и смотрит, как та его выпивает, ожидая, когда лекарство подействует. Потом представляю, как Сэм полосует ножом запястья Лайзы, а потом смотрит на достигнутый результат, привычно кусая ногти.

Способна ли она на такое? Возможно.

Но зачем ей это делать?

А затем, что ей требовались сведения обо мне. Может быть, она обманом вынудила Лайзу ей помогать. Но та что-то заподозрила, оттолкнула ее от себя и пригрозила выставить за дверь. Теперь сделать то же самое пришла очередь мне. И я молю Бога, чтобы конечный результат оказался не таким, как в прошлый раз.

Каким-то образом мне удается проспать почти весь полет, хотя это все равно не приносит никакого облегчения. Во сне я вижу Сэм, которая сидит на диване в гостиной, неестественно выпрямив спину. Я в кресле напротив нее.

– Это ты убила Лайзу Милнер? – спрашиваю я.

– А это ты убила тех ребят в «Сосновом коттедже»? – отвечает она вопросом на вопрос.

– Ты уклоняешься от ответа.

– Ты тоже.

– А как ты думаешь, это я устроила резню в «Сосновом коттедже»?

Сэм улыбается, ее помада такого насыщенного красного цвета, что кажется, будто она измазала кровью губы. «Ты боец и сделаешь что угодно, чтобы выжить. Как и я».

Когда мы заходим на посадку над Нью-Йорком, голос стюардессы вырывает меня из сновидений. Я сажусь и пытаюсь стряхнуть с себя остатки сна. Потом смотрю в иллюминатор – ночное небо и освещение в салоне лайнера превращают его в овальное зеркало. Я едва узнаю женщину, которую вижу в отражении.

Я не помню, когда узнавала ее в последний раз.


«Сосновый коттедж» 22:14

В спальне Крейг тут же снял с себя трусы. Куинси поняла, что их на нем больше нет, только когда он забрался на нее, стал пьяно целовать, задрал на живот платье и с силой прижался к бедрам. Когда он потянулся к ее груди, она положила ладони на его соски, тем самым выражая свое согласие.

Девушка была готова и знала, чего ожидать. Жанель ее подробно проинструктировала. Она чувствовала себя девственной весталкой, которую бросили на алтарь в ожидании вечности.

Но потом дыхание Крейга стало дерганым и прерывистым. Как и его движения, грубые от чрезмерного количества алкоголя и травки.

Его колени скользнули у нее между ног и попытались развести их в стороны, но в ответ на это все тело Куинси напряглось.

– Подожди, – прошептала она.

– Просто расслабься, – сказал Крейг.

Он прильнул губами к ее шее и стал взасос целовать, втягивая жадным ртом кожу.

– Я стараюсь.

– Старайся больше.

Крейг снова попытался развести коленями ее ноги. Но Куинси напрягла мышцы бедер и не дала ему этого сделать.

– Остановись.

Крейг прильнул к ее губам и засунул в рот язык, лишив возможности говорить. Он давил на нее всем своим весом, прижимал к кровати, дышал, как бык, и воевал с ее сжатыми ногами. Куинси задыхалась, ей не хватало воздуха. Крейг снял руки с ее груди, положил ей на колени и попытался их раздвинуть.

– Остановись, – вновь произнесла Куинси, на этот раз вложив в это слово больше настойчивости. – Я серьезно.

Она оттолкнула Крейга, выскользнула из-под него и села, откинувшись на спинку кровати. Улыбка на его лице застыла еще на несколько секунд, но потом, когда он все понял, погасла.

– Я думал, мы с тобой обо всем договорились, – сказал он.

– Так оно и есть.

– Тогда в чем проблема?

Куинси даже не знала, была ли вообще какая-то проблема. Все ее тело пульсировало желанием, ей страстно хотелось, чтобы Крейг опять оказался сверху, прижался и вошел в нее. Но частью сознания она понимала, что все не должно быть именно так. Если они продолжат, все произойдет глупо и наспех, будто в соответствии с очередным дурацким правилом Жанель.

– Я хочу, чтобы мой первый раз был особенным.

Ей показалось, он ее поймет. Осознает, как много это для нее значит. Но вместо этого он сказал:

– Что, так для тебя недостаточно особенно? Это куда лучше, чем мой первый раз.

Эти слова подтвердили то, что Куинси всегда подозревала, но не осмеливалась спросить. Для Крейга это было не впервые. Он такое уже делал. Куинси его откровение восприняла как предательство, маленькое, но болезненное.

– Я думал, ты знала, – сказал Крейг, без труда читая ее мысли.

– Мне просто казалось, что ты такой же, как я.

– Я никогда не говорил, что я девственник. Мне, конечно, жаль, что ты так подумала, но это не моя вина.

– Знаю, – ответила Куинси.

Интересно, сколько девушек было в том же положении под ним, и все ли они попросту уступили его нажиму? Она надеялась, что какая-то девушка все же сопротивлялась. И не одна.

– Я не врал тебе, Куинси. Поэтому тебе придется придумать что-то еще, чтобы мне сейчас отказать.

– Но я тебе не отказываю! – воскликнула Куинси, внезапно идя на попятную и жутко на себя за это злясь. – Я просто думала…

– Что будут свечи, цветы и прочая романтика?

– Что это будет что-то значить, – ответила Куинси. – Я для тебя ничего не значу?

Крейг скатился с кровати, внезапно смущенный. Прикрыв пах рубашкой, он стал искать трусы. Куинси не нужно было более развернутого ответа. И все-таки она потянулась к нему, стараясь заманить обратно в постель, пока он полностью не оделся.

– Но это не особенно важно, – сказала она. – Я по-прежнему хочу провести сегодняшнюю ночь с тобой. Кто знает, что будет дальше.

Невзирая на все ее усилия, Крейг нашел на полу рядом с кроватью трусы и просунул в них ноги.

– Ничего не будет. Ты недвусмысленно дала мне это понять.

– Пожалуйста, вернись. Иди ко мне. Мне просто нужно еще немного подумать.

Он застегнул на брюках молнию и бросил:

– Думай, сколько хочешь. А с меня размышлений достаточно.

И ушел. Он присоединился к остальным, а Куинси свернулась на кровати калачиком и заплакала. На позаимствованное белое платье падали крупные слезы, расплываясь на шелке темными пятнами.

32

Домой я возвращаюсь за полночь. После сна в самолете чувствую себя не отдохнувшей, а слабой и разбитой. Когда я открываю дверь, у меня дрожат руки, частью от усталости, частью от неуверенности. Я не знаю, что меня ждет в квартире. Представляю, что по ту сторону створки из наших вещей не осталось ничего, а выписанный мной чек валяется разорванный на голом полу. Но даже это лучше, чем увидеть перед собой Сэм, ожидающую меня в темной прихожей с ножом в руках.

Едва переступив порог, я тут же ставлю на пол сумки, чтобы освободить руки на тот случай, если придется защищаться. Но Сэм с ножом в руках нигде нет. Как и Сэм с бокалом отравленного вина. Быстро посмотрев по сторонам, я убеждаюсь, что все предметы точно на тех же местах, где я их оставила. В квартире темно и, по ощущениям, никого нет. Вокруг царит запустение, будто все обитатели совсем недавно уехали, оставив здесь частичку своей души, теперь витающую в воздухе будто клуб пыли.

– Сэм? Это я.

В ожидании ответа, которого все нет и нет, сердце чуть не выпрыгивает из груди.

– Я решила вернуться пораньше! – восклицаю я, и грудь наполняется надеждой. – Успела на вечерний рейс.

Я обхожу квартиру, повсюду щелкая выключателями. Кухня, столовая, гостиная. Следов кражи не наблюдается. Следов Сэм тоже.

Она уехала. В этом можно не сомневаться. Улизнула из города, как я и надеялась. Свои секреты забрала с собой, мои оставила мне.

Я лезу в сумочку и ищу телефон. После приземления я отправила Джеффу смс, сообщив, что долетела благополучно, и пообещав позвонить, когда доберусь до дома. И вот я дома, и мой палец готов вот-вот нажать кнопку вызова.

Но в этот самый момент я вдруг замечаю, что дверь в гостевую комнату закрыта. Из-под нее пробивается свет, падая на мои туфли. По ту сторону звучит музыка, приглушенная деревянной перегородкой.

Сердце с глухим стуком падает на пол. Она по-прежнему здесь.

– Сэм?

Я тянусь к дверной ручке, которая без труда поддается моему нажиму – дверь не заперта.

Без колебаний распахиваю ее и заглядываю внутрь.

Комната купается в лучах красно-золотистого света. Красный распространяет лампа на прикроватной тумбочке, золотистый – несколько стоящих рядом свечей. Музыка доносится из CD-плеера, вытащенного из шкафа в кладовке. Пегги Ли, «Лихорадка».

В мягком полумраке я вижу на краешке кровати Сэм. По крайней мере, мне кажется, что это она. Так непохожа на себя, что узнаю я ее не сразу. На ней платье, совершенно непохожее на панковский наряд, в котором она ко мне впервые явилась. Красное, с рукавами-крылышками, юбкой А-силуэта и глубоким декольте, приоткрывающим соблазнительную грудь. На ногах туфли на каблуках такого же цвета. Забранные наверх волосы полностью открывают белую шею.

Она не одна.

Рядом с ней в чистой и свежей черной рубашке и брюках цвета хаки сидит мужчина. Его я узнаю без труда.

Куп.

Его рука у нее на шее – он нежно касается ее горла. Сэм проводит указательным пальцем по выпуклому левому бицепсу. Они тянутся друг к другу, готовые вот-вот поцеловаться.

– Что…

Что, черт возьми, происходит?

Вот что я хочу сказать, но с губ срывается только первое слово. Сэм убирает ладонь с его плеча. Рука Купа остается на ее шее, все его тело изумленно застывает. Последний раз таким потрясенным я видела его только раз – когда впервые встретила у «Соснового коттеджа». Теперь у него на лице точно такое же выражение, как тогда. Чуть менее ошарашенное и напуганное, но все-таки. Несколько смазанная копия оригинала.

– Куинси, – говорит он, – я…

– Убирайся.

Ему удается встать и сделать ко мне шаг.

– Я все объясню.

– Убирайся, – опять говорю я, переходя на рык.

– Но…

– Убирайся!

Я вдруг прыгаю на него, вонзаю ногти одной руки в лицо, а другой принимаюсь его хлестать. Вскоре руки сжимаются в кулаки, обрушивающие на Купа град ударов. Мне плевать, куда бить, лишь бы не впустую. И я луплю его дальше, в то время как сам он лишь стоит и покорно терпит. Но вот Сэм летит вперед красной стрелой и прижимает меня к стене.

– Уходи! – шипит она Купу.

На пороге он оборачивается и смотрит, как я дергаюсь и бьюсь головой о стену, с каждым разом все сильнее и сильнее.

– Проваливай! – орет Сэм.

На этот раз Куп послушно выскальзывает из комнаты. Я со слезами на глазах сползаю по стене. От боли сгибаюсь пополам, схватившись руками за живот. Ощущение такое, что меня пырнули остро отточенным клинком, который рвет во мне внутренности. Опять, опять и опять.


«Сосновый коттедж» 22:56

Выплакав все слезы, Куинси вышла из комнаты и пошла искать Жанель, остро нуждаясь в том особенном сочетании колкости и жалости, на которое была способна только она. Она была чем-то вроде наждачной бумаги в человеческом облике. С одной стороны шершавая, с другой гладкая.

В гостиной, в одном из кресел, она увидела Рэймди. Эйми сидела у Родни на коленях и обнимала его за шею гибкой рукой. Они целовались взасос, напоминая Куинси пловцов, жадно вбирающих в себя воздух широко открытыми ртами.

– А где Жанель?

Женская половина Рэймди вынырнула на поверхность и перевела дух, недовольная, что ее так бесцеремонно оторвали от дела.

– Что?

– Жанель. Ты ее не видела?

Эйми покрутила головой и вновь нырнула на глубину.

Тогда Куинси пошла на улицу по скрипучим половицам террасы. Ночь стояла светлая, полная луна окрашивала деревья серебристым цветом. На ступеньках девушка остановилась, стараясь уловить хотя бы малейшие признаки Жанель. К примеру, шаги на траве. Или грудной смех, настолько знакомый, что ей удалось бы вычленить его даже в огромной толпе. Но так ничего и не услышала, кроме последнего в этом сезоне сверчка и далекого, горестного уханья совы.

Вместо того чтобы вернуться обратно, Куинси решила немного пройтись и углубилась в лес. Вскоре она обнаружила, что шагает по той же усеянной жухлой листвой дорожке, которой они поднимались к утесу днем. И только когда дорога пошла в гору, подумала, что пора возвращаться. Но было уже слишком поздно. Она испытывала жизненную потребность двигаться вперед, хотя сказать почему не могла. Предчувствие? Инстинкт? Скорее даже уверенность, бегущая с кровью по жилам.

Когда до вершины склона оставалось совсем чуть-чуть, показалась уже знакомая большая плоская скала. Своими внушительными размерами она словно пробила в ветвистом пологе над головой огромный провал. Он походил на дыру в зонтике, через которую лился серебристый лунный свет, стекая на силуэты двух человек на скале.

Одним из них была Жанель.

Вторым Крейг.

Он лежал на спине с голым торсом, скомканная рубашка лежала под головой в качестве импровизированной подушки. Его трусы болтались на лодыжках, сковывая их, как наручники. Жанель скакала на нем верхом. От каждого нового толчка юбка ее платья приходила в движение, словно приливы и отливы тонкой ткани на обнаженных бедрах Крейга. Верх платья был спущен, обнажая грудь – настолько белую, что она сияла в лунном свете.

– Да, – простонала она, и это короткое слово тут же смешалось с ночным воздухом, – да, да, да.

Гнев и страх стиснули внутренности Куинси, будто кто-то схватил их железной рукой и стал крутить, превращая в кровавое месиво.

В то же время она не могла отвести взгляд от Жанель, которая стонала и дергалась скорее отчаянно, чем страстно. Зрелище было слишком прекрасным, слишком мучительным, слишком гротескным.

Затем наружу рванулись рыдания, и Куинси зажала рукой рот, чтобы не издать ни звука. Хотя она не должна была бы беспокоиться, что они услышат. Хотя она хотела только задрать голову и закричать, чтобы ее скорбный плач понесся по волнам ночного бриза.

Но гневный кулак внутри нее все сжимал и давил, усиливая ярость, усугубляя боль. Она скользнула обратно в толщу деревьев, на глаза опять навернулись слезы, которые, как ей казалось, она уже выплакала. Спускаясь по склону, девушка продолжала слышать повторяющиеся стоны Жанель, напоминающие крик спрятавшегося в ветвях пересмешника.

Да, да, да.

33

– Почему? – спрашиваю я, по-прежнему сидя на полу.

Не обращая на меня внимания, она встает, подходит к CD-плееру и выключает его. Потом склоняется к рюкзаку, достает из него черные джинсы и натягивает их под юбкой красного платья.

– Почему?

– Так было надо, – отвечает Сэм.

– Вот и нет, – возражаю я, вставая на колени в попытке подняться. – Просто ты так решила.

Просто она знала, как мне будет больно, когда я узнаю. И наверняка нашла бы способ мне об этом сообщить. С ее стороны это лишь очередная пакость, чтобы растеребить мои раны и разозлить.

Хватаясь за стену, я с трудом поднимаюсь на ноги. У меня все так же подгибаются колени, поэтому я прислоняюсь к ней и фокусируюсь на Сэм. Она уже сняла красное платье и теперь напяливает через голову футболку с группой «Секс Пистолз». Потом садится на кровать, снимает секси-туфли и надевает берцовые ботинки.

– Ты сумасшедшая, – говорю я, – ты ведь знаешь об этом? Тебе невыносима сама мысль о том, что кто-то из нас может вести нормальную жизнь. Что хотя бы одна из нас может быть счастлива.

Сэм подходит к окну, распахивает его настежь и закуривает. Потом выдыхает клуб дыма и говорит:

– Ты все про меня поняла, я вижу?

– Да. Ты явилась сюда, увидела, что я нормальный уравновешенный человек, и решила все расхерачить.

– Уравновешенный? По твоей милости, детка, парень оказался в больнице. Он все еще в коме, твою мать!

– Из-за тебя! Ты хотела, чтобы я это сделала!

– Можешь думать так и дальше, Куинни. Если эта ложь нужна тебе, чтобы как-то с собой сосуществовать, считай ее правдой.

Я отвожу глаза, не зная, верить ей или нет.

Чувство такое, будто на свете вдруг не стало гравитации и все, что в моей жизни было постоянного и надежного, теперь плавает в воздухе вне зоны моей досягаемости.

– Почему Куп? – спрашиваю я. – Это же Манхеттен, здесь миллион парней, из которых можно было подцепить любого. Почему именно он?

– Страховка.

– От чего?

– Сегодня утром опять заходила эта детектив, Эрнандес, – отвечает Сэм, – хотела с тобой поговорить. А когда я ответила, что ты уехала, сказала, что вернется и предупредила, что тебе не стоило покидать пределы города.

Потому что бегство с бойфрендом-адвокатом сделало меня подозрительной. Разумеется.

– Я не знала, что делать, – говорит Сэм, – и позвонила Купу.

У меня перехватывает дыхание и цепенеют конечности.

– Ты ведь ничего не сказала ему о парке?

Она выдыхает очередной клуб дыма и закатывает глаза.

– О, нет. Просто заметила, что нам надо узнать друг друга получше. И сказала что ему следует приехать сюда. Что он и сделал.

– И ты его соблазнила.

– Я бы этого не сказала, – отвечает Сэм, – он и сам был явно не прочь.

– Тогда зачем ты так поступила?

Сэм устало вздыхает. У нее изможденный вид человека, поверженного жизнью. Глубоко ущербного человека.

– Подумала, что это нам поможет, – говорит она, – особенно тебе. Если полиция сможет доказать нашу причастность к избиению того парня, нам понадобятся те, кто будет за нас. И не только Джефф.

– Полицейский, – говорю я, наконец осознавая мрачную реальность, – человек, способный защитить нас от своих коллег. Некто, слишком ослепленный эмоциями, чтобы поступить как положено и сдать нас полиции.

– Бинго, – говорит Сэм. – Что тебе объяснять, ты ведь и сама все знаешь, правда?

– Я никогда не пыталась трахнуть Купа.

Сэм фыркает, выпуская из ноздрей две струйки дыма.

– Будто это имеет значение. Ты до сих пор его используешь. Ты годами его использовала. Пишешь в любое время дня и ночи. Просишь немедленно приехать, если тебе вдруг понадобится. Время от времени флиртуешь, подогревая в нем интерес.

– Все совсем не так – возражаю я. – Я бы никогда не стала этого делать.

– Куинни, ты делаешь это постоянно. Я сама видела.

– Я не специально!

– Да ладно? – спрашивает Сэм. – Ты хочешь сказать, что эти странные, непонятные отношения между вами не имеют никакого отношения к тому, что случилось тогда в «Сосновом коттедже»? Что ты не имеешь никакого, ну ни малейшего представления, что крутишь им, как хочешь?

– Нет, конечно же, – говорю я.

Она гасит окурок. Зажигает новую сигарету.

– Ложь, ложь и ложь.

– Ну что же, давай поговорим о лжи. – Я отталкиваюсь от стены, гнев придает мне сил. – Ты солгала мне, сказав, что никогда не встречалась с Лайзой. Ты была у нее. И даже провела какое-то время в ее доме.

Сэм застывает, не успев до конца сделать затяжку, щеки ее втянуты. Потом открывает рот, и от него полосой тумана выплывает облако дыма.

– Ты с ума сошла.

– Это не ответ, – говорю я, – признай, по крайней мере, что ты у нее была.

– Ну хорошо, была.

– Когда?

– Несколько недель назад, – отвечает она, – впрочем, ты и сама это знаешь.

– Зачем ты поехала? Лайза тебя пригласила?

Сэм крутит головой.

– Значит, ты явилась к ней точно так же, как ко мне?

– Ага, – говорит Сэм, – только, в отличие от тебя, она поздоровалась, когда поняла, кто перед ней.

– Сколько ты у нее пробыла?

– Около недели, – отвечает Сэм.

– Значит, ей нравилось жить с тобой?

Бессмысленный вопрос. Конечно же, Лайзе нравилось. Она для того и жила, чтобы брать под свое крылышко женщин с проблемами и помогать им. А у Сэм наверняка проблем было больше всех.

– Да, – говорит Сэм, – сначала. Спустя неделю Лайзе стало трудно иметь со мной дело.

Об остальном догадаться нетрудно. Сэм свалилась ей, как снег на голову, с рюкзаком, полным бутылок бурбона, и разговорами о сестринской поддержке. Лайза с радостью поселила ее в своей гостевой комнате. Но Сэм этого было мало. Ей нужно было влезть в жизнь Лайзы, сунуть нос в ее дела. Не исключено, что она хотела вытащить ее из пучины благодушия, встряхнуть, разозлить и превратить в бойца, способного выжить в любых обстоятельствах.

Лайза ей этого не позволила. В отличие от меня. И цену мы заплатили очень разную.

– Почему ты мне солгала?

– Потому что знала, что ты устроишь истерику. Что у тебя возникнет куча подозрений.

– Но почему? – спрашиваю я. – Тебе есть что от меня скрывать? Сэм, это ты убила Лайзу?

Вот оно. Вопрос, зудевший где-то на задворках мозга, был высказан и стал реальностью. Сэм качает головой с таким видом, будто ей меня жалко.

– Бедная, несчастная Куинси. У тебя все еще хуже, чем я думала.

– Скажи мне, что к ее смерти ты не имеешь никакого отношения, – говорю я.

Сэм бросает сигарету на паркет и демонстративно давит ее носком ботинка.

– Что бы я ни сказала, ты все равно не поверишь.

– Пока ты не давала мне повода тебе верить, – отвечаю я, – с чего бы начать сейчас?

– Я не убивала Лайзу, – говорит Сэм, – хочешь верь, хочешь нет, мне похер.

Из глубины моего кармана доносится короткий звуковой сигнал. Телефон.

– Это, наверное, твой бойфренд, – с явным отвращением в голосе говорит Сэм, – знать бы только какой.

Я смотрю на дисплей. Конечно же, там сообщение от Купа.

нам надо поговорить.

– Ну, и который из них? – спрашивает Сэм, все так же стоя у окна.

Мое молчание говорит само за себя. Я неподвижно смотрю на экран. От мысли, что я снова увижу Купа, в груди замирает сердце. Даже если это будет не сегодня. Если это будет когда-нибудь.

Сэм сует в рот еще одну сигарету и говорит:

– Беги к своему копику, Куинси Карпентер. Но не забывайся и следи за языком. У нас с тобой теперь общие тайны, а полицейскому Куперу твои могут очень не понравиться.

– Пошла ты к черту! – говорю я.

Сэм прикуривает и улыбается.

– Я уже у него была, детка.


«Сосновый коттедж» 23:12

Когда Куинси добежала до дома, она еле переводила дух. Ее легкие горели, истерзанные напряжением и ночным воздухом. Несмотря на холод, ее кожа покрылась потом – холодным и липким.

Внутри царил умиротворенный хаос, повсюду валялась грязная посуда и бутылки, ликера в которых осталось лишь на самом донышке. Гостиная опустела. Погас даже огонь в камине, и теперь о нем напоминал лишь витавший в комнате аромат древесного дыма.

Спать. Это единственное, чего хотелось Куинси. Уснуть, а по пробуждении забыть все, что она только что видела. Она знала – это вполне возможно. Мозг уже сейчас подсказывал, что она что-то перепутала, увидела то, чего на самом деле не было. Жанель могла быть с кем-то другим. Например, с Джо. Может, Куинси только показалось, что она видела Крейга, лежащего на спине с искаженным от вожделения лицом, вонзающегося в ее лоно.

Но сердце говорило другое.

Вытерев слезы, Куинси призраком скользнула по холлу мимо пустой спальни Жанель. Дверь в комнату Бетц на противоположном его конце была закрыта, скрывая из виду убогую двухъярусную кровать. Дверь в комнату Рэймди тоже была закрыта, но она не могла до конца заглушить неистовое хлюпанье водяного матраца. Время от времени к этой приливной волне примешивались хрипы Родни.

Куинси пошла в комнату Крейга. Хотя пошел он нахрен, этот Крейг, теперь это ее комната.

Но она не пустовала. В призрачном лунном сиянии на кровати угадывался чей-то силуэт. Кто-то лежал на спине, заложив за голову руки. За мутными линзами очков Куинси смутно видела широко открытые глаза.

– Я не знал, где мне спать, – сказал он.

Куинси уставилась на него, завидуя, как удобно он разлегся, как ему на все наплевать. Она фыркнула и вытерла слезу, не дав ей сбежать по лицу.

– С тобой все в порядке? – спросил он.

– Тебе лучше уйти, – сказала Куинси.

Он сел, в его глазах промелькнула озабоченность.

– У тебя проблемы.

– Да что ты говоришь, – сказала Куинси и села на кровать.

Слеза все-таки упала – на этот раз она ее остановить не смогла.

– Они ушли вместе, – сказал он, – я видел, как они направились в лес.

– Знаю.

– Мне очень жаль.

Он коснулся ее плеча. Жест был настолько неожиданный, что Куинси отпрянула.

– Пожалуйста, уходи, – сказала она.

– Он тебя недостоин.

Когда он коснулся ее плеча во второй раз, Куинси противиться не стала. Расхрабрившись, его рука скользнула вниз к талии. И снова она не стала возражать.

– Ты лучше него, – прошептал он, – лучше их обоих вместе взятых. Ты такая красивая.

– Спасибо, – ответила Куинси.

– Я не шучу.

Девушка повернулась к нему, благодарная судьбе за то, что этот парень сейчас оказался рядом. Он казался таким искренним. Таким неопытным. Полная противоположность Крейгу.

Куинси наклонилась и поцеловала его. Когда он ответил тем же, его губы обдали ее жаром. Язык Джо скользнул ей в рот. Робкий. Ищущий. Куинси почти забыла все, что видела в лесу. Как Жанель сидела верхом на Крейге, как все ее тело излучало похоть и боль.

Но этого было недостаточно, Куинси хотела забыть полностью.

Не говоря ни слова, она забралась на Джо и удивилась, какой он крепкий. Словно спиленное дерево. Могучий дуб. Куинси стянула с него свитер, слабо пахнущий дешевым стиральным порошком. Запах остался и когда она бросила его на пол, и когда стащила с парня через голову футболку.

Потом прильнула губами к его впалой груди и коснулась пальцами молочной кожи. Такой бледной. Такой холодной. Как у призрака.

Сбросила трусы. Его брюки уже были приспущены до колен.

Куинси потянулась к рюкзаку Крейга, лежавшему на полу рядом с кроватью, извлекла из него пачку презервативов, взяла один из них и вложила Джо в дрожащую ладонь.

– Ты уверена? – спросил он.

– Да.

– Скажи, если будет больно, – прошептал он, – не хочу, чтобы тебе было больно. Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

Куинси глубоко вдохнула и опустилась ниже, готовая вобрать в себя наслаждение и боль, зная, что одно без другого невозможно.

И боль, и наслаждение охватят ее одновременно, навеки неотделимые друг от друга.

34

Куп присылает мне название отеля в паре кварталов от моего дома, а также номер, в котором он остановился. Я не знаю, когда он его забронировал – до того, как ехать сюда на встречу с Сэм, или после. Я решаю ничего не спрашивать.

У двери я медлю, не уверенная, что смогу опять посмотреть ему в лицо. Я точно знаю, что мне этого не хочется. Я готова оказаться где угодно, но только не в коридоре этого полутемного отеля с жужжащим автоматом для льда и стойким запахом шампуня для мытья ковров. Но нас с этим человеком связывает очень многое, и что бы Куп ни сделал, я должна дать ему шанс объясниться.

Я стучу, и дверь под моим кулаком тут же открывается. Когда на пороге появляется Куп, мои пальцы все так же сжаты.

– Куинси. – Он быстро и пристыженно кивает. – Заходи. Если, конечно, хочешь.

Меня удерживает только прошлое. Мое прошлое. Его роль в моей жизни. И неоспоримый факт, что без него никакого прошлого у меня сейчас не было бы вообще. Поэтому я вхожу, потрясенная крохотными размерами комнаты. Это большой чулан, в который кто-то умудрился впихнуть кровать и комод. Поскольку постель от стены отделяет всего полметра, мне трудно обойти Купа, когда он закрывает дверь.

Стульев в номере нет, и я, чтобы не садиться на кровать, остаюсь на ногах.

Мне хорошо известно, что сейчас надо делать – рассказать Купу все. Что сделала Сэм. Что сделала я. Может, после этого у меня получится начать возврат к нормальной жизни. Хотя вряд ли она когда-то была нормальной после «Соснового коттеджа».

Но я не могу признаться Купу. Я едва могу смотреть в его сторону.

– Давай ближе к делу, – говорю я, сложив на груди руки, перенеся вес тела на левую ногу и агрессивно выпятив бедро.

– Я быстро, – говорит Куп.

Он только что из-под душа, в миниатюрной ванной до сих пор стоит пар. Коротко стриженые волосы пропитаны влагой, от тела исходит свежесть и запах мыла.

– Мне нужно тебе все рассказать. Объяснить свои поступки.

– Меня не интересует, чем ты занимаешься в свободное время, – говорю я. – Ты для меня ничего не значишь.

Куп морщится, и я испытываю мучительный, но приятный прилив силы. Мне тоже удалось его задеть. Пустить немного крови.

– Куинси, мы ведь оба знаем, что это не так.

– Разве? – спрашиваю я. – Если бы мы что-то друг для друга значили, ты бы не явился в мое отсутствие ко мне в квартиру, чтобы трахнуть Сэм.

– Я пришел совсем не за этим.

– Но выглядело все как раз так.

– Она позвонила мне, Куинси, – продолжает Куп, – сказала, что беспокоится о тебе. И я сразу приехал. Просто потому, что мне кое-что не нравится. Я не верю ей. Не верю с самого начала. Эта женщина в чем-то таком замешана, и мне не хотелось узнать в чем именно.

– Соблазнение – это интересная методика допроса, – говорю я. – И часто ты ей пользуешься?

– То, что ты, Куинси, увидела, вышло спонтанно. Просто так получилось.

Я закатываю глаза и с трагическим видом их распахиваю – в точности как Жанель.

– Старое как мир оправдание.

– Не спорю, – отвечает Куп. – Куинси, ты даже не представляешь, как я одинок. У меня никого нет. В моем доме могли бы жить пятеро. Но я живу в нем один. В некоторые комнаты не вхожу годами, заперев двери, за которыми скрывается только пустота.

От его признания я буквально теряю дар речи. Куп впервые так открылся передо мной. Оказывается, у нас намного больше общего, чем можно было представить. Однако я не собираюсь его жалеть. Я еще не готова его простить.

– Ты поэтому попросил меня прийти? – спрашиваю я. – Чтобы я тебя пожалела?

– Нет, просто мне надо тебе кое-что сказать. У меня была причина приехать сюда… – Куп умолкает и откашливается. – … та же причина, Куинси, по которой я стараюсь быть рядом. Днем и ночью…

Я инстинктивно понимаю, что будет дальше. Качаю головой, в которой заходятся криком мысли. Нет, Куп, пожалуйста, не говори этого.

Но он все равно говорит:

– Я люблю тебя.

– Не надо, – произношу я, на этот раз вслух, – не говори больше ничего.

– Но это действительно так, – говорит Куп, – и ты, Куинси, всегда это знала. Думаешь, зачем я мчусь сюда по первому твоему требованию? Чтобы увидеть тебя. Побыть с тобой. Может, час, может, минуту, мне все равно. Возможность тебя увидеть вознаграждает за всю эту долгую одинокую дорогу.

Он делает ко мне шаг, я отступаю назад и вжимаюсь в угол между комодом и стеной. Куп подходит еще ближе и останавливается лишь когда нас разделяет всего несколько сантиметров.

– Я никогда не встречал таких женщин, как ты, Куинси, – говорит он, – поверь мне. Ты такая сильная. Настоящий боец.

Он смотрит на меня, и от взгляда его голубых глаз у меня подгибаются ноги. Потом проводит по моей щеке большим пальцем руки, опускаясь вниз.

– Не надо, Куп, – говорю я, когда он нежно касается моих губ.

– Но ты ведь чувствуешь то же, что и я, – сиплым голосом говорит он, – я знаю.

Я представляю, как он сидел рядом с Сэм, гладил ее шею, готовый прильнуть к ней губами. Я ненавижу его за это. Он должен безраздельно принадлежать мне.

– Нет, – отвечаю я.

– Ты лжешь.

В комнате жарко. Просто нечем дышать. Жужжащий под окном кондиционер ничего не меняет. А рядом стоит Куп, от него тоже исходит жар, только совсем другой.

– Мне надо идти, – говорю я.

– Никуда тебе не надо.

Когда он надвигается на меня, я пытаюсь его отпихнуть и толкаю в грудь. Ткань его рубашки под моими ладонями прилипает к покрытой потом коже.

– Куп, что еще тебе от меня надо? Ты уже сказал все, что хотел.

– Мне нужна ты, Куинси, – мягко отвечает он.

Что бы я ни говорила Сэм, мне в голову не раз приходили мысли о том, что могло бы заставить меня уступить перед привлекательностью Купа. Самым вероятным мотивом всегда были эти голубые, яркие, как лазер, неизменно поражавшие меня глаза, от взгляда которых не может ускользнуть ничего на свете. Но окончательно меня покоряет его голос, которым он произносит это нежное признание. Именно он бросает меня в его объятия.

После событий в «Сосновом коттедже» он никогда меня к себе не прижимал. Тогда он в первый и последний раз обвил меня своими сильными руками. Я думаю, что воспоминания приглушат наши ощущения, но нет. От них только еще сладостнее.

С ним я чувствую себя в безопасности. Всегда.

Я целую Купа, хотя и понимаю, что это неправильно. Он тоже целует меня, покусывая, впиваясь в меня своими жадными губами. Годы сдерживаемой страсти наконец вырываются на волю, порождая в результате не столько желание, сколько потребность. Не столько наслаждение, сколько боль.

Вскоре мы уже лежим в постели. Все равно в этом номере больше ничего нет. Я уже без одежды, и даже не знаю, куда она подевалась. Похоже, просто упала на пол, как и одежда Купа.

Он знает, что ему нужно. Господи, помоги мне, пусть берет, что хочет.


«Сосновый коттедж» 23:42

Когда Куинси соскользнула с кровати и пересекла на цыпочках комнату, на ходу поднимая туфли, платье и трусы, он все еще спал. Каждое движение причиняло боль. Промежность саднила, вспыхивая каждый раз, когда она наклонялась вперед. Но все было совсем не так плохо, как Куинси думала, и в этом она черпала утешение.

Девушка быстро оделась, вдруг остро почувствовав, какой холод стоит в комнате. Как будто у нее поднялась температура. Хотя ее кожа полыхала жаром, все тело бил озноб.

Выйдя в коридор, она заперлась в ванной, не включая свет. Ей совсем не хотелось смотреть на себя в зеркало под этой резкой лампочкой. Теперь она видела только темный силуэт с размытыми чертами. Она превратилась в тень.

В голове вдруг всплыла песенка. Еще из начальной школы. Перед глазами встала картина: они с подружками сидят в непроглядной тьме женского туалета и хором повторяют имя.

Кровавая Мэри, Кровавая Мэри, Кровавая Мэри.

– Кровавая Мэри, – сказала Куинси, глядя на свое безглазое отражение.

Покинув ванную, она в нерешительности замерла на пороге гостиной, опасаясь, что Крейг с Жанель уже вернулись и теперь, пьяные, хихикают, усиленно делая вид, что между ними ничего не произошло. Но ничего не услышала и двинулась дальше. В доме было тихо.

Куинси вышла на кухню и остановилась, не зная, как теперь поступить. Поговорить с ними начистоту? Потребовать отвезти ее домой? Нет, лучше найти у Крейга ключи, взять его внедорожник и уехать, оставив всю компанию без мобильных телефонов.

От этой мысли Куинси улыбнулась. У нее уже началась вторая стадия стресса, о которой она лишь три дня назад узнала на лекции по психологии. Жанель это занятие пропустила, и Куинси опять пришлось поделиться с ней конспектом. В отличие от Куинси, она не знала, как выглядит вторая ступенька на лестнице стресса.

Гнев.

Яростный, громогласный, стервозный гнев.

От него в груди стало жарко. Как при изжоге, но только сильнее. Он пульсировал и рвался наружу, молнией проносясь по рукам и ногам.

Она подошла к раковине, готовая пустить свою необузданную энергию в ход. В точности, как ее мать. Старая добрая пассивно-агрессивная Шейла Карпентер, склонная не столько кричать, сколько заниматься уборкой, не столько ломать, сколько чинить. И никогда, никогда не рассказывать о своих чувствах.

Куинси не хотела быть такой женщиной. Не хотела убирать оставленную другими грязь. Она хотела как следует разозлиться, черт бы их всех побрал! Она уже злилась. Она была в такой ярости, что схватила грязную тарелку и замахнулась, чтобы разбить ее вдребезги о столешницу.

Но сдержалась, увидев свое отражение. Из темного проема над раковиной на нее смотрело бледное лицо. Избежать его ей все же не удалось. На этот раз она видела его отчетливо.

Покрасневшие от слез глаза. Сердито скривившиеся губы. Кожа в красных пятнах от злости, тоски и стыда за то, что она только что отдалась непонятно кому.

Это была не та Куинси, какой она себя всегда считала. Это был кто-то совсем другой. Кого она не могла узнать.

Вокруг сгущался мрак. Куинси чувствовала, как он забирается внутрь. Черная волна, нахлынувшая на берег. Вот она уже затопила кухню и скрыла ее очертания. Куинси видела лишь свое лицо, глядевшее на нее из зеркала. Лицо незнакомки. Потом и его поглотила тьма.

Куинси положила тарелку обратно и взяла другой предмет.

Нож.

Она не понимала, зачем его схватила. И понятия не имела, что собирается с ним делать. Знала лишь, что держать его приятно. Крепко сжимая его в руке, она вышла из «Соснового коттеджа» через заднюю дверь и в три размашистых шага пересекла террасу. Деревья у дома стояли как серые часовые, охранявшие лес.

По пути Куинси ударила одно из них плашмя ножом. Почувствовав, что от этого по руке побежал трепет, она двинулась глубже в лес.

35

Дверь с грохотом захлопывается, порождая в коридоре эхо и вырывая меня из глубокого сна. Я открываю рот, ахаю и ощущаю на шершавом языке дуновение сухого воздуха. Через окно в комнату бьет солнечный свет – диагональной полосой, упирающейся прямо в мою подушку. Яркий и острый, он иголками вонзается в радужную оболочку. Я откатываюсь в сторону, проклиная солнце и опускаю руку на вторую половину кровати.

Там никого нет.

В этот момент я вспоминаю, где нахожусь.

С кем я была.

Что я наделала.

Когда я спрыгиваю с кровати, у меня начинает кружиться голова, комната вращается вокруг. Едва дойдя до крохотной ванной, я опускаюсь на пол, ощущая обнаженными ягодицами ее холодные плиты, и прижимаю колени к груди. Мысли путаются и расплываются. Я ощущаю окружающий мир, но больше ему не принадлежу.

И вдруг понимаю – это похмелье. Только вызванное не вином, а чувством вины. Такого у меня не было уже много лет.

В память вползают воспоминания, мерно и настойчиво, будто тиканье секундной стрелки часов. Тик-так, тик-так. Через минуту я все вспоминаю. Каждую грязную, развратную деталь.

Куп, очевидно, ушел. Может, это даже за ним с таким грохотом захлопнулась дверь, хотя я подозреваю, что он выскользнул тихонько, чтобы меня не разбудить. Не могу его в этом винить.

По крайней мере, он оказался достаточно воспитанным, чтобы оставить записку, наспех нацарапав ее на бумажке с логотипом отеля. Она лежит у телевизора – я заметила ее, когда шаткой походкой направлялась в ванную.

Пусть полежит, ее можно будет прочесть и потом, когда у меня появятся силы подняться с пола.

Все тело болит, но это приятная боль, которая приходит, если дать ему то, в чем оно нуждается. Примерно так же я порой чувствую себя после хорошей пробежки. Уставшая, пресыщенная и немного обеспокоенная, что это было чересчур.

На этот раз сомнений быть не может. Это было катастрофически чересчур.

Я смотрю на свои руки. Большая часть нанесенного Сэм черного лака облупилась, оставив после себя лишь неровные пятна. Под ногтями грязь. Скорее всего, тот самый лак. Или кусочки кожи Купа, забившиеся туда, когда я царапала ему спину, умоляя трахать меня пожестче. На ладонях еще остался его запах. Пот, сперма и немного «Олд Спайс».

Я кое-как поднимаюсь на ноги и подхожу к небольшой, размером с миску, раковине. Брызгаю в лицо водой, старательно избегая смотреть на себя в зеркало, боясь того, что могу там увидеть. Боясь не увидеть вообще ничего.

Еще два шага, и я опять сажусь на кровать. Записка смотрит на меня из-за телевизионного пульта.

Я хватаю ее и читаю.


Дорогая Куинси, мне очень стыдно за свое поведение. Как бы я этого ни хотел, теперь мне ясно, что ничего подобного нельзя было допускать. Думаю, какое-то время нам лучше не общаться. Прости.


Вот и все. Десять лет дружбы, покровительства и идолопоклонства улетучились за одну ночь. Выброшенные точно так же, как эта записка, которая теперь, смятая, летит в мусорную корзину. Но я промахнулась, так что я подползаю ближе, поднимаю ее с пола и кладу внутрь.

Потом поднимаю корзину и швыряю ее через всю комнату.

Когда она шмякается о стену и падает на пол, хватаю новый предмет. Пульт. Он тоже отправляется в полет, врезается в спинку кровати и разлетается вдребезги.

Я набрасываюсь на смятые простыни, свисающие с кровати до пола, дергаю на себя, наматываю на сжатые кулаки и подношу ко рту, чтобы заглушить рвущиеся наружу рыдания.

Купа больше нет.

Я всегда допускала, что этот день рано или поздно все равно наступит. Черт, в сущности, мы и так друг от друга уже отдалились, но то письмо с угрозами вновь втянуло его в мою орбиту. Но я не готова к жизни, в которой не будет Купа, когда он мне понадобится. Не уверена, что смогу справиться в одиночку.

Однако теперь у меня попросту нет выбора. В моей жизни больше не осталось никого, кроме Джеффа.

Вот черт!

Джефф.

Осознание моего страшного предательства накрывает меня тошнотворной волной, выворачивающей наизнанку, разрывающей внутренности. Это его убьет.

Я сразу решаю никогда, никогда не говорить ему о том, что я сделала. Это единственный выход. Я найду способ забыть эту затхлую комнату, эти перекрученные простыни, прикосновение Купа к моей груди, его жаркое дыхание в моем ухе. Как с «Сосновым коттеджем». Я изгоню все воспоминания.

И когда опять посмотрю Джеффу в лицо, он ничего не заподозрит и увидит перед собой привычную, хорошо знакомую ему Куинси. Нормальную Куинси.

Составив план, я сажусь, пытаясь не обращать внимания на ворочающееся внутри чувство вины. К этому ощущению придется привыкнуть.

Потом беру в руки телефон, обнаруживаю в нем три пропущенных звонка и одну непрочитанную смс от Джеффа. Его голосовые сообщения я слушать не в состоянии. Звук его голоса добьет меня окончательно. Но зато читаю смс, каждое слово которого пропитано тревогой.

Почему не отвечаешь на мои звонки? У тебя все в порядке?

Я тут же строчу ответ:

Извини. Вернулась домой и тут же отрубилась. Чуть позже позвоню тебе сама.

Сначала добавляю «Я тебя люблю», но тут же удаляю, опасаясь, как бы он чего-нибудь не заподозрил. Ну вот, уже начала мыслить, как заправский обманщик.

Кроме Джеффа, мне звонил еще один человек. Джона Томпсон. Сразу после восьми. Примерно час назад. Я набираю его номер, и он снимает трубку после первого же гудка.

– Ну, наконец-то, – говорит он.

– И тебе доброго утра, – говорю я.

Джона не реагирует.

– Я тут кое-что накопал на Саманту Бойд, также известную как Тина Стоун. Думаю, тебе будет очень интересно узнать, что мне удалось найти.

– И что же ты выяснил?

– По телефону будет трудно объяснить, – говорит Джона, – тебе нужно самой все увидеть.

Я вздыхаю.

– Фонтан Бетесда. Через двадцать минут. И захвати кофе.


«Сосновый коттедж» 23:49

Луна спряталась за облака, и лес стал еще темнее. Куинси боялась сбиться с пути, ноги заплетались в бесформенной мешанине опавших листьев, засыпавших подлесок. Но ей все же удалось выйти на дорожку, ведущую к вершине. В икрах тяжестью отдавались чрезмерные усилия.

Плана у нее не было. Ей просто очень хотелось поговорить с ними начистоту. Подняться на эту скалу, встать над их запыхавшимися, исполосованными луной телами и сказать, как ей больно.

Нож заставит их ей поверить. Он их напугает.

Вскоре Куинси уже преодолела половину пути. Сердце гнало по венам горячую кровь. Из груди рваными хлопками вырывалось дыхание. Взбираясь наверх, она никак не могла избавиться от ощущения, что за ней наблюдают. Это было лишь легкое покалывание в затылке, свидетельствующее о том, что она не одна. Девушка остановилась, огляделась вокруг. Хотя она ничего не увидела, ей так и не удалось избавиться от чувства, что в нее вперился чей-то взгляд. Это навело на мысль о призраках индейцев, по слухам, бродивших в здешних лесах. Сейчас она встретила бы этих мстительных духов с распростертыми объятиями, страстно желая привлечь их на свою сторону.

До ее слуха донесся какой-то звук. Шуршание стремительных шагов в опавшей листве. В какой-то момент Куинси показалось, что по лесу действительно прячутся призраки, что целая их орава двинулась на нее. Она бросила через плечо взгляд, ожидая увидеть, как они мелькают среди деревьев. Но дух был только один и очень уж походил на человека. Он дышал еще тяжелее, чем она. Вскоре звук раздался прямо за ее спиной, и она резко обернулась.

Перед ней стоял Джо, наспех одетый. Свитер он натянул задом наперед. Когда он посмотрел на Куинси, у него дернулся кадык.

– Мне надо побыть одной, – сказала она.

– Не делай этого, – с трудом произнес он, все так же жадно хватая ртом воздух.

Куинси отвернулась. От одного его вида ей стало дурно. Она все еще чувствовала его в своем лоне. Жжение между ног и смущало, и возбуждало ее.

– Ты же не знаешь, что я собираюсь делать.

– Знаю, – ответил он, – но оно того не стоит.

– Откуда тебе знать?

– Я и сам так делал. И чувствовал то же самое, что сейчас чувствуешь ты.

– Оставь меня в покое.

– Я знаю, ты хочешь причинить им боль, – сказал он.

Плотный черный туман, окутывавший Куинси, вдруг рассеялся, у нее закружилась голова, она не понимала, где находится и что с ней происходит. Потом посмотрела на нож в своей руке и с шумом втянула воздух. Она не могла вспомнить, зачем его взяла. Неужели дейс