Александр Севастьянович Сердюк - Разглашению не подлежит

Разглашению не подлежит 1236K, 214 с.   (скачать) - Александр Севастьянович Сердюк





ЧАСТЬ ПЕРВАЯ



Глава первая

Так что же, на этом и конец? Что еще может произойти в твоей двадцатидвухлетней жизни? Еще один бой? Только один, последний? Бой до той самой секунды, когда пуля - чужая или своя - поставит точку?

А их, этих боев, было немало. Целый год войны! С июня по июнь. И всякое случалось. Но еще ни разу положение не казалось таким безвыходным. Ни разу.

Его маленькую группу - всего двенадцать партизан - немцы загнали в болото и обстреливают со всех сторон. Днем люди по грудь стоят в бурой, вязкой, вонючей жиже. Ею пропиталось все тело. Но болото спасает - немцы сюда не лезут, не осмеливаются. Они боятся болота так же, как ночью леса. Только ночью Козлов выводит свою группу на поляну. Здесь если к не совсем безопасно, то по крайней мере сухо. Весна покрыла ее мягким душистым ковром. Пахнет сочными травами и цветами, пахнет теплой, обласканной июньским солнцем землей, пахнет ленивым, чуть колеблющим вершины вековых деревьев ветром. Ах, если бы не война! Или тогда не ощущал бы так остро всей этой прелести? Почему жизнь ценишь по-настоящему лишь в предчувствии возможного расставания с нею?

Коротки летние ночи, надо хотя бы часок вздремнуть, но до сна ли? Отдыхают ноги, налившиеся за день свинцовой тяжестью, отдыхает спина, скованная нечеловеческой усталостью, и только голове нет покоя. Хочется хотя бы мысленно вырваться из этого Чертова болота, из этих глухих, в иное время никого не привлекающих дебрей. Вырваться из той жизни, которая мнет и переминает тебя вот уже год. О чем вспоминать? О тяжелых, на полное истребление боях, о непроходящей горечи поражений, которым нет числа? Как мало было до сих пор побед! А ведь казалось, что все будет наоборот. «Если черная сила нагрянет…»

Он, Александр Козлов, готовился к грозному часу серьезно. До войны стал военным. Пошел учиться на пехотного командира. Откровенно говоря, мечтал о другом - в детстве Саше нравились танкисты. Он и заявление подал в танковое училище. А приехал в Калинковичи, смотрит - матушка-пехота! В первую ночь так и не сомкнул глаз, а наутро - к курсовому командиру. Ошибка, дескать, вышла, исправьте, пока не поздно.

Командир уже немолодой, виски в серебре. Выслушал, потом этак ласково, по-отцовски спрашивает:

- Что ж это вы, товарищ Козлов, царицу полей занижаете? Да она, запомните, всему голова. Ей, если хотите, все подчинено… Кому, Александр Иванович, придается артиллерия? А танки? А славные наши соколы? То-то же…

Убедил. Выпускные экзамены совпали с началом войны. Лейтенанта Козлова направили в Москву командиром взвода 21-го стрелкового полка. Правда, взвода еще не было. Полк формировали из добровольцев - рабочих и служащих Бауманского района столицы. Выстроил Козлов новобранцев, почесал затылок: кто только не записался к нему! Солдаты с усами и без усов - возраст от двадцати до пятидесяти.

Наскоро прошли добровольцы курс боевой и строевой, малость подтянулись - и на фронт. В районе Дорогобужа, на правом берегу Днепра, оборону заняли. Пока окапывались, рыли противотанковые рвы, устанавливали надолбы, немец взял в «клещи». Подготовленный рубеж оставили без единого выстрела.

Приказ - отходить к Вязьме. Полк бомбят, свинцом .поливают с бреющего. Паника, неразбериха. А тут еще под Вязьмой комбата убило. Начальник штаба полка приказал Козлову принять батальон.

- Оседлаешь шоссе Москва-Минск. И до последнего патрона! Понял?

Оседлал. Кто с правого фланга, кто с левого - знает сам бог. Сведений о противнике тоже никаких. Где главные силы фашистов?

Сколько и куда бросили они десантов? Действительно ли окружены или это только видимость окружения? Что бы там ни было, но командир полка приказывает: ночью атаковать врага. Батальон поддержит «катюша».

Первый залп «катюши» пришелся по своим. Зашипело, завизжало в ночной темени, потянулись огненные хвосты над землей. И - оглушающие взрывы. Дым, пыль… Ад! Термитные снаряды рвались в строгом шахматном порядке.

От батальона осталось менее взвода. Сам Козлов спасся в глубокой воронке от немецкой бомбы.

Все кипит в груди молодого комбата, но с кого спросишь? На кого выльешь свой гнев? Попытался звонить на командный пункт полка - не отвечают. Посыльного послал - не вернулся. Пошел сам. Взобрался на пригорок, смотрит: бредет по полю капитан, начальник штаба. Роста низенького, весь гранатами увешан. Куда, спрашивается, спешит? Кого ищет? Сошлись. Долго молча смотрели друг на друга.

- Вы уже все знаете, товарищ капитан?! - прерывающимся голосом, дрожа от гнева, спросил Козлов.

- Все.

- Кто? Кто это сделал?

Начштаба в ответ:

- А полк кто уничтожил? Кто?

- По мне били свои… «катюша» била…

- «Свои…» - капитан побагровел. - Когда ошибаются, товарищ Козлов, бьют по своим… По вашему батальону ударила «катюша». А по полку, по отступающей армии кто? - И он затрясся, как в ознобе.

Слова начальника штаба настолько поразили Козлова, что он уже совсем другим, потеплевшим голосом спросил:

- Дальше что делать будем? Вы старше меня, научите. Не складывать же оружие?

- Оружие сложим только вместе с головой,- капитан опустил на плечо Козлова тяжелую руку.- Спрашиваешь, что дальше делать? То же, что и делали,- бить врага. Только лучше, крепче. Всех оставшихся в живых надо вывести из окружения. Собери и пробивайся на восток.

- Пробьюсь ли?

- В случае осечки уходи в леса. Создашь партизанский отряд, немцев щекотать будешь. Людей здесь найдешь, беспризорных много повсюду бродит. Что овцы без герлыги и чабана…

Капитан обнял и с каким-то отчаянием трижды поцеловал Козлова. Отошел на несколько шагов, оглянулся и, махнув рукой, заторопился куда-то…

Как же вывести из окружения остатки разбитого батальона? Пойти на прорыв, но с кем? Что могут сделать отлично вооруженному противнику два десятка бойцов? Сунулись по обочинам шоссе - и тут же попали под автоматный огонь…

А в низком небе, как коршуны, кружат самолеты, далеко видны черные кресты на их крыльях. И уже не бомбы, а разрывающиеся в воздухе пачки листовок сыплются на растерявшихся людей. Тысячи коричневых «мотыльков», подхваченных осенним порывистым ветром, носятся над дорогами и полями, прижимаются к мокрым стеблям неубранных подсолнухов, вымахавшего в человеческий рост бурьяна, к тонким стволам одиноких березок.

Пожилой, с огненно-рыжей бородой красноармеец ловит коричневого «мотылька» и, суетливо приладив на своем коротком посиневшем носу очки, медленно, по слогам читает:

- «Русские, вы разбиты…^ Сдавайтесь немецким властям… Листовку храните как пропуск».

- Да ты что! - подскочил к нему Козлов.- Что читаешь, заячья твоя душа?!

Старик метнул на комбата злой взгляд поверх очков:

- Хватит, откомандовался уже,- и, аккуратно сложив листовку вчетверо, спрятал ее в карман гимнастерки, поспешно застегнул пуговку.- Сгодится…

- Ах, так! - Козлова словно ударило током. Рука его инстинктивно рванулась к кобуре.

- Товарищ командир!-сзади кто-то поймал руку Козлова, мягко, но цепко обхватил ее у запястья.

Оглянулся - Сергей Викентьевич, инженер-электрик одного из московских заводов.

- Не надо… Сам у фашистов подохнет. Пусть «испробует гитлеровского киселя. Пусть…

Лицо рыжебородого побелело от испуга, очки соскользнули с носа, шмякнулись в грязь. Пятясь, он наступил на них кирзовым сапогом, хрустнули еле слышно стекла. Встряхнув бородой и опасливо измерив подслеповатыми глазами комбата, он трусливо засеменил с дороги и вскоре скрылся в подсолнухах.

- Предатель! - застегивая кобуру, процедил сквозь зубы Козлов.- Зря придержал, Викентьич…

Куда же теперь? Все пути на восток отрезаны. Оставаться здесь, партизанить? Но с кем? Кто соберет этих одиночек в отряд? Где найти место для базы?

Пожалуй, идти надо туда, где и тебя знают и ты кое с кем знаком. Неподалеку от станции Сафоново в деревне размещался штаб батальона. Вот туда и надо податься.

С Сергеем Викентьевичем Козлов благополучно добрался до ближайшей деревушки. В крайней избе переоделись, и, когда снова вышли на дорогу, вряд ли кто мог узнать в этих двух «гражданских» недавнего бойца и командира. Александр Козлов был еще очень молод и по внешнему виду мог вполне сойти за деревенского паренька-допризывника. Сергей Викентьевич, наоборот, казался слишком старым для рядового бойца. К тому же очки и бородка придавали ему вид сельского интеллигента, агронома или зоотехника, а скованность и замедленность движений подтверждали, что человек он сугубо штатский. Колхозник, у которого они переоделись, снабдил их на дорогу котомками с разным тряпьем. Маскироваться так маскироваться!

- Пойдем прямо по дороге,- сказал Козлов.- Прятаться хуже.

И действительно, первое время немцы не обращали на них внимания. Навстречу попадались машины с солдатами, мотоциклы с разведчиками и связными, бензовозы. И лишь водитель одной из «санитарок» окликнул их. Ему нужно было узнать, далеко ли до станции

Сафонове. Так, наверное, ничего и не приключилось бы, если б не встретили колонну военнопленных. Начальник конвоя еще издали стал присматриваться к ним с подозрительной заинтересованностью. Они сошли на обочину, молча пропуская колонну, однако немецкий офицер направился к ним.

- Зольдат? - рявкнул он и показал пальцем на Козлова. - Рус зольдат?

- Нет, - ответил Козлов и недоуменно пожал плечами.

- Зольдат! - опять громко крикнул немец и, подскочив к Козлову, сорвал с головы кепку. Он знал, что красноармейцев стригут под машинку. Но на голове у Козлова была густая шевелюра.

Некоторое время офицер раздумывал: брать ли ему этого русского в колонну? На солдата вроде не похож, нестриженый, а до командира не дорос, зелен еще. Его попутчик вообще тип сугубо штатский… Черт с ними» пусть бы себе шли, но в колонне не хватает двух военнопленных,, сбежали ночью. Для баланса и эти будут подходящими.

Немец по-лягушечьи выпучил злые, с зелеными зрачками глаза и сказал, взмахнув рукой с пистолетом:

- Вы есть цвай зольдат! Марш колонна! Шнель, шнель!

К вечеру пленных пригнали в деревню Воротыново, заперли в здании средней школы. Офицер выставил часовых. Объявил: за попытку к побегу расстрел на месте.

- Я не солдат,- попытался было объяснить ему Козлов.

- Молчать! Ты есть русский…

И стало ясно: вырваться отсюда не так просто. Вот влипли в историю! Сергей Викентьевич приуныл. На что надеяться? Кто поможет?

А немец объявляет:

- Нужен шесть душ… Штрех хольц махен… Дрова пилить. Кто есть доброволец?

Первым вышел Козлов…

Визжат пилы, стучат у самой школы топоры. Холодно, сыро. Осень… И темнеет рано. Не успели дело сделать, а друг друга уже не видят. Козлов гоняет поперечную пилу - к себе от себя, к себе от себя, а сам думает: «Надо бежать. Сегодня же, вот сейчас. Темно, часовой может и промахнуться. На мое счастье».

Еще в училище про Александра говорили, что парень он с хитринкой. Не следует и тут переть на рожон. Что бы придумать? Как схитрить?

Возле школьного здания, у самой стены, какая-то дверца. Пошарил рукой - кусочки угля. Подвал! Отдал товарищу пилу, взял топор. Незаметно отошел от группы вроде бы колоть дрова и - к подвалу. Осторожно, опасаясь малейшего скрипа, приподнял дверцу…

Над ним с полчаса глухо стучали топоры, пели пилы. Затем все стихло. Ушли и не хватились? Пожалуй, так. Вот оно, Сашок, твое счастье. Дождись полуночи, не торопись. Сам себя не выдай, сиди и не дыши. Через равные промежутки времени наверху слышны шаги. Ходит часовой. Вокруг школы ходит. Только не попади к нему в руки. Тогда все, тогда тебе крышка…

От угольной пыли першит в горле. Чем дальше, тем нестерпимее. Вот-вот прорвется кашель.

Поперхнулся, стиснул шею железными пальцами. Уже и дышать нечем, а пальцы все сжимаются. Что ж, лучше задушить себя, чем попасть снова к фашистам. Но он все же попробует уйти от них. Уйти из-под самого носа.

Опять шаги часового, опять тишина… Козлов считает: раз, два, три… При счете «шестьдесят» снова шаги. Лихорадочно работает мысль: пора уходить!

Он поднимает дверцу, пристально смотрит по низу вдоль стены. Ни души! Рядом - горка наколотых про запас дров. Может быть, прихватить несколько поленьев? На всякий случай… Топят, мол, не только в школе, но и в деревенских избах. А там почти в каждой стоят немцы. Вот они и послали. Так что,, если остановит часовой, отговориться будет проще. Ведь ему и в голову не придет, что это пленный. Ну, отберет дрова, ну, даст носком сапога под заднее место. Так от этого же не умирают.

Прислонил к стене дверцу, подтянулся на руках и вот уже набирает охапку поленьев. Выпрямился, оглянулся - никого! Пошел как ни в чем не бывало - ровным, спокойным шагом. И вдруг резкое, как выстрел: «Хальт!»

Ждал Козлов этого окрика и все же вздрогнул. Похолодело в груди, сжалось сердце. Первой мыслью было бросить дрова и задать стрекача. Но раздумал - пуля догонит! Остановился будто вкопанный, а за спиной шаги. Они все ближе, ближе…

- Пан, - говорит, подходя к нему, часовой, - зачем есть здесь? Дрова красть?

О, этот немец еще умеет говорить по-русски. Да и человек он, видать, порядочнее остальных гитлеровцев. Без предупреждения не стреляет.

- Топить избу нечем, - Козлов поворачивается к часовому, голос у него жалобный, просящий. - А господин немецкий офицер недоволен… Мать ругает…

- Колодно?

- Да, холодно… Мороз по углам…

- Вальяй. Русский будет еще наколоть.

- Спасибо. Вы добрый немец.

Разве начнешь спорить? Да пусть говорит что угодно, лишь бы не остановил, не задержал.

Есть в человеке тормоза, и сейчас они не подвели Козлова. Он повернулся настолько медленно, что казалось - ему ужасно не хочется уходить от часового. Зашагал не торопясь, с трудом передвигая отяжелевшие вдруг ноги. А когда расстояние между ним и немцем заполнила непроглядная темень осенней ночи, побежал. Силы, которые прежде сдерживали каждое движение, уже иссякли.

Он так и прибежал в деревню с охапкой дров. Постучался в крайнюю избу. Распахнул дверь, смотрит - а в избе полно фрицев. Все нагишом сидят. Склонились над исподними, до черноты грязными рубашками, старательно выковыривают что-то из-под выточек и швов, прижимают ногтем к ногтю. Даже в сенях слышно, как по горнице хруст идет.

Хозяйка распялась на двери, смотрит испуганно.

- Здравствуйте,- сказал ей Козлов, как старой знакомой, и показал глазами на свою ношу.- Вот, протопить вам принес…

Он положил дрова у порога.

Женщина, не освобождая входа, смотрела то на нежданного гостя, который, судя по его виду, бежал если не из тюрьмы, то из плена, то на солдат, встречаться с которыми ему наверняка было опасно. Как же с ним быть? Если бы у фашистов не своя забота, бросились бы к нему. Это точно.

Прикрыла за спиной дверь, осталась наедине с гостем в темных сенях.

- Боже мой, - зашептала она, - да что ж это вы сами по смерть пришли?

- Мне надо переночевать.

- Да вы же видите, кто у меня! Сколько их, иродов, понаехало… Тварей бесстыжих.

- А у кого можно?

Женщина вздохнула. Она долго молчала, стоя рядом с Козловым, и ему казалось, что он слышит частый стук ее сердца.

- Беспамятная моя головушка,- наконец тихо пожаловалась она, - не знаю, что и посоветовать.

- Немчура по всей деревне стоит?

- У всех,- она перевела дух,- в каждой хате. Хотя соврала я тебе, один двор обошли. У бабки Акулины никого нет. Побоялись - тифозная она…

- В самом деле?

- Да, кажись, в самом… А там кто ж ее знает, живем без медицины.

- Где ее хата?

- Как тебе, милый, и объяснить… Если б днем это… Хотя, погоди, Ванюшка знает.

Она чуть приоткрыла дверь, скользнула в дом. А через минуту в сени выскочил малыш лет десяти. Ни слова не говоря, он схватил Козлова за руку и потащил на улицу. Уже за калиткой сказал:

- Дяденька, а вы не тутошний…

- Почему?

- А все тутошние бабку Акулину знают. Да ее вся область знает.

- Думаешь?

- Ничего не думаю, - обиделся мальчик. - Она у нас такая странная. Выдумывает все…

- Что выдумывает?

- Да все. И эту болезнь… Тифозную…

- Выдумала?

- Это точно. Чтоб постояльцев не пустить.

Ваня легко отыскал избу бабки Акулины, проводил Козлова до самого порога.

Пять дней прожил Александр у бабки Акулины. Когда немцы ушли из Воротынова, она тут же выздоровела. Сама отвела Козлова к заведующему почтой Степану Егорченко, порекомендовала его как человека серьезного и надежного.

А к тому привязался староста, гонит на работу - перевозить гитлеровцам снаряды.

- Ну и сукин .же ты сын! -кричал на старосту Егорченко. - Не знаешь разве, какой я работник? Или хочешь, чтобы я помер где-нибудь на дороге? Прихвостень несчастный…

Староста не сдавался. И тогда Егорченко сказал Козлову:

- Жилец из меня ненадежный, туберкулез легких, сам понимаешь. Подался бы с тобой к партизанам, да что толку? Обуза для отряда. И другим опасность, сам понимаешь. Так вот, бери-ка ты эту самую подводу, мне предназначенную, и поезжай. Партизанам лошадки пригодятся. В дороге можно и отстать и не туда свернуть… Сам понимаешь.

Ранним морозным утром из Воротынова выехало пять подвод. На первой сидел сам староста в новом овчинном полушубке и шапке-ушанке. За ним гнал лошадей Козлов. Егорченко раздобыл для него такой же теплый полушубок и меховую шапку. Путь держали на станцию Сафоново, которую с полмесяца назад Козлов проходил со своим однополчанином, московским инженером-электриком. Где теперь Сергей Викентьевич? Далеко ли угнали его гитлеровцы? И удастся , ли когда-нибудь свидеться?

Староста всю дорогу стегал лошадей, торопясь к сафоновскому коменданту. Тот приказывал прибыть еще вчера утром. Большие неприятности могут быть, если комендант осерчает.

Пока добрались до станции, лошади покрылись мыльной пеной. И все же комендант был недоволен.

- Почему опоздал? - закричал он на оторопевшего старосту. - Какое ты имел право не выполнить мой приказ? Или не знаешь, что такое немецкая аккуратность?

- Знаю, пан комендант, знаю.

- Нет, ты не знаешь, что есть немецкая аккуратность. Но ты узнаешь ее. С этой минуты… Всыпать ему двадцать пять плетей!

- Пан комендант… Пан комендант…

Два рослых полицая схватили старосту, пытавшегося просить прощения, посреди двора спустили с него штаны и, высекая кровяные рубцы, принялись полосовать ему ягодицы. Комендант сам считал удары, приговаривая:

- Это есть наша точность… Наша аккуратность…

Он приказал не отлучаться со станции и на рассвете следующего дня приступить к работе. Но в полночь, выйдя якобы посмотреть своих лошадок, Козлов запряг их и погнал в сторону Дорогобужа. Часовому, остановившему его при выезде из города, сказал, что возил хлеб немцам. Тот порылся в телеге и, ничего не найдя, пропустил. Город пересек благополучно, а когда наступили сумерки, был уже в деревне Озерище. К ночи похолодало, посыпал первый снег. Колючий морозный ветер обжигал лицо.

Где же заночевать?

Козлов разыскал старосту.

- Ты есть местная власть?

- Так точно.

- Читай и исполняй.

- Слушаюсь!..

Александр протянул ему удостоверение, выданное сафоновским комендантом. Оно было написано по-немецки.

- Не нами писано, не нам и читать, - сказал староста, возвращая Козлову бумажку.- Что нужно, говори…

- Продукты и фураж… На два дня. И - ночлег.

- Будет сделано.

Через два дня Козлов благополучно добрался до той самой деревни, где недавно размещался штаб его батальона. Он надеялся застать здесь своих бойцов, и не ошибся. Правда, было их немного, всего пять человек, но большое начинается с малого.

Пошли по окрестным деревням. Люди охотно поднимались на священную партизанскую войну с захватчиками. На местах боев собирали оружие, боеприпасы. Отряд рос. Наладили связь с другими отрядами. Объединились. И появился в лесах севернее Дорогобужа «Дедушка» - грозное для гитлеровцев партизанское соединение. Полетели под откос немецкие эшелоны, запылали склады с боеприпасами и снаряжением. Партизаны расправлялись с полицейскими, продажными старостами, громили карате-лей. За девять месяцев «Дедушка» очистил от фашистских захватчиков семь районов. Командовал соединением Воронченко - человек сильной воли, живого ума и редкой отваги. В середине февраля 1942 года он собрал командиров отрядов, спросил:

- Ну как, орлы, сделаем подарок Родине ко дню Красной Армии? Отобьем у немцев Дорогобуж?

И тут же поставил перед каждым отрядом задачи. Козлову приказал разведать расположение немецких частей в городе и взорвать склад боеприпасов.

Склад - это тысячи мин, снарядов, авиационных бомб, гранат, миллионы патронов. Когда по бикфордову шнуру, подожженному Козловым, огонек дополз до толовых шашек, рвануло так, что даже партизанам страшно стало. Дорогобуж проснулся. Земля вздрагивала, как живая, багровые языки пламени лизали небо. Не дав немецкому гарнизону опомниться, в город ворвался «Дедушка». 23 февраля партизаны овладели Дорогобужем.

Дорогобуж… Дорог он Козлову еще одним событием. В эту лесную бессонную ночь у Чертова болота, перед близкой и, пожалуй, теперь уже окончательной развязкой, Александр вспоминает и о нем. Но только ли он? А она? Разве Галя не вспоминает все, что пережито ими вместе? Нет, она выбилась из сил, и ей очень, очень хочется спать. Она припала к нему, положив на грудь легкую, горячую, в мягких густых кудряшках голову, и, может быть, только в чутком неспокойном сне видит то самое, что вспоминает он…

Метет за окном февральская вьюга, завывает по-волчьи ветер. В такую погоду добрый хозяин собаку на улицу не выгонит. Прячутся по избам полицаи, отогревается у русских печек немчура. И никого, кроме партизан, на дорогах. Метель партизанам попутчица.

В тот вьюжный ненастный день пробирались в Дорогобуж две девушки - Дедушкины разведчицы. Последняя на их пути деревня, очищенная партизанами от гитлеровцев,- Горня. У крайней избы разведчиц окликнул патруль. Задержал обеих, привел в штаб.

- Кто такие? - спросил Козлов, всматриваясь в закутанные пуховыми платками лица.

Молчат, переглядываются.

- Да кто же вы, а? - повторил Козлов свой вопрос.

Опять -переглянулись.

- Нам нужен командир здешнего партизан-ского отряда,- бойко, не переводя дыхания, выпалила одна из них.

- Я командир.

Девушки дружно прыснули.

- Что смеетесь?

- Какой вы командир!..

- Может бьгть, прикажете документы показать? Удостоверение личности?

- Зачем нам бумажки ваши?.. Нам командир отряда нужен,- уже серьезно сказала девушка.- И разыгрывать нас нечего, не шутить пришли.

- Я же вам и говорю, - тоже серьезно ответил Козлов. - Командир партизанского отряда перед вами.

- Он, он наш командир,- вышел из соседней комнаты комиссар отряда. - Что, молод? Без бороды?

- Да.

- Не успел отрастить,- сказал комиссар.- Всего третий месяц командует.

- Тогда разрешите доложить, товарищ командир? Партизанки соединения «Дедушка» Галина Вилкова и Тоня Сизина направляются в Дорогобуж для разведки противника. Докладывает Вилкова.- Девушка бросила руки по швам, вытянулась.

- О, да вы, Вилкова, докладываете, как военный,- заметил Козлов.

- А я и есть военная,- помолчав, уже другим, не столь официальным тоном сказала Галя.- Я военфельдшер.

За ужином Галя Вилкова рассказала о себе и своей подруге. В прошлом году осенью она сопровождала воинский эшелон до Вязьмы и попала в окружение. Тяжело раненных бойцов фашисты куда-то увезли, а ее втолкнули в колонну военнопленных. Много было на их пути деревень, но в одной из них на Галю обратила внимание пожилая женщина. Галя еле волочила ноги, устало плелась в самом хвосте колонны, и немецкий офицер, начальник конвоя, то и дело кричал на нее. Женщина глядела-глядела, а потам вдруг подбежала к офицеру и, обливаясь слезами, стала умолять его отпустить девушку. Это ее дочь, единственная. Без нее и жизнь не жизнь. Если господин офицер имеет сердце, он отпустит…

Офицер махнул рукой - ладно, чем возиться с ней, пусть лучше остается.

Галя бросилась к своей спасительнице, расплакалась. Женщина ввела ее в дом, переодела, накормила, познакомила со своей дочерью…

- Со мной, значит,- вставила в рассказ подруги Тося Сизина.- Мама у меня добрая, сердечная. Да и отец добрый. Только фашисты старостой его сделали. Старенький он, эвакуироваться не смог, а они пристали к нему. Попробовал отказываться - связали, сволочи, и веревочную петлю на шею. Тянули, пока не согласился…

Отец Тоси рассказал девушкам о партизанском отряде «Дедушка», посоветовал, как его найти. А вскоре они стали разведчицами. Сначала ходили в Ельню, теперь в Дорогобуж.

- Много их там, вшивых фрицев? - согреваясь крепко заваренным чаем, спросила Галя.

- Хватает,- ответил Козлов.- Я сам только вчера ходил в город. Тоже в разведку.

- Вот здорово! - обрадовалась Галя.-Тогда подскажите нам, как лучше пройти туда.

- Нет, не подскажу.

- Это почему же?

- Да потому, что делать вам там нечего. У меня есть все нужные разведданные. Вот и отнесете их в штаб.

- Ну, так неинтересно,- разочарованно протянула Тося.

Козлов рассмеялся:

- Ишь вы какие, «неинтересно»! Кто ж ради интереса в разведку ходит? Главное, чтоб сведения были. Вот я и дам их вам. Численность немецкого гарнизона, количество огневых точек, их расположение. Что же еще?

- Да вроде ничего больше и не нужно,- примирительно сказала Галя. И, взглянув на подругу, спросила: - А что, может, и не пойдем? Время сэкономим, это тоже выгодно.

- Ладно, не пойдем,- вздохнула Тося. Ей, видно, уж очень хотелось самой разведать фрицев.

Они допили чай и стали собираться в обратный путь. Козлов в разведдонесении Дедушке подробно обрисовал положение в Дорогобуже. В конце сделал приписку: «Поскольку в моем отряде нет ни врача, ни фельдшера, а случаи простудных заболеваний имеются, товарища Вилкову оставляю у себя. Прошу санкционировать».

После бурных словопрений Тося Сизина неохотно ушла с донесением, а Галя Вилкова осталась в отряде.

- Зря вы ответственность на себя такую взяли,- сказала она Козлову.- Командир не простит вам.

- Что же он, шкуру с меня спустит? - не сдавался Александр Иванович.- Ну и пусть… А людей надо лечить. Отдохните с дороги и приступайте.

Но уже на следующий день к вечеру от Дедушки прибыл гонец. Приказ - вернуть Вилкову. Не убедила, значит, приписка…

Настрочил рапорт, вернул гонца. Дисциплина дисциплиной, а отряду без доктора не обойтись. Пришлют - Козлов тут же отправит девушку…

Так Галя Вилкова и осталась в отряде.

Были они с командиром почти одногодки, самые молодые. В бою за Дорогобуж ближе узнали друг друга. И - полюбили. Теперь Галя сама не ушла бы из отряда, даже если бы и врача прислали.

Они поженились незадолго до второго сражения за Дорогобуж, когда немцы бросили на город все, что могли…

Дохнуло свежим предрассветным ветерком, зашелестели над болотом длинные острые листья чакана. С круглых, словно выточенных, качалок легко снимался и плыл по воздуху нежный невесомый пушок. Еще полчаса, самое большее - час, и Козлов поднимет ребят, разбудит Галю, приютившуюся у него на груди, и они опять будут пробираться сквозь этот невыносимый чакан на болото, прятаться от немцев. Сколько же это продлится? Скоро ли развязка? Помощи ждать неоткуда, она не придет. На сотни километров вокруг только фашисты, только враги. Что придумают они с рассветом? Подойдут, как вчера, к самому болоту и в течение всего дня будут наугад поливать свинцом?

Но рассвет начинается иначе. Неподалеку от поляны часовые остановили каких-то людей, назвавшихся партизанами. Старший группы сказал часовым, что они из соединения «Дедушка». После того как их разбили под Дорогобужем, остатки отряда вот такими группами ушли в Кучерские леса. Еще вчера его люди вели неравный бой с карателями. Сквозь вражеский заслон пробились только пятнадцать человек. Многие из них ранены.

Даже сквозь еще не растаявшую темень белели повязки -у кого на голове, у кого на руке. История, рассказанная этими людьми, казалась правдивой. К тому же часовым она живо напомнила их собственную. Пожалуй, надо вести их к командиру. Объединимся, все же веселее будет. А там, возможно, и рванем сквозь вражеское кольцо.

Привели, доложили поднявшемуся навстречу Козлову. Все пятнадцать обступили еще отдыхавших партизан.

- Товарищ политрук, а товарищ политрук! - окликнул Козлов лежавшего рядом партизана. Тот мгновенно вскочил, протер глаза.- Вот тут разобраться надо, вроде пополнение к нам прибыло. Говорят, из нашего соединения.

- Свои,- вставил густой бас.- Чего тут разбираться!..

- Подъем! - крикнул Козлов, и люди зашевелились, вставая и разбирая оружие.- А кто у вас старший? Из какого вы отряда?

- Я за старшего! - к Козлову шагнул человек в черной кожаной куртке и военной фуражке, неумело взял под козырек. И не успел Александр Иванович подумать о том, что этот «старший» мало похож на командира, как что-то тяжелое больно обрушилось ему на голову и золотистые звездочки закружились перед глазами. Он сразу же сообразил, что произошло. Он еще смог услышать команду человека в кожанке «Вяжи их!», быстро удаляющийся топот чьих-то ног и гулко треснувший в лесу выстрел. Потом ему стало казаться, что он проваливается куда-то, и окружавшая его темень, начавшая было редеть, опять сделалась чернильно-густой, непроницаемой.

Александр Иванович пришел в сознание, когда все его товарищи и он сам были обезоружены и связаны. Они стояли теперь рядом с командиром, в изодранных гимнастерках, с исцарапанными в кровь лицами, и заплывшими от синяков глазами исподлобья, хмуро и грозно смотрели на своих соотечественников. Как подло обманули они их в угоду немцам! По щекам Гали катились крупные, розовеющие в лучах восходящего солнца слезы - чистые, прозрачные, невысыхающие. Она не могла смириться с мыслью, что пленили партизан свои же, русские. Она ждала открытого сражения, последнего боя не на жизнь, а на смерть и пе подозревала, что так неожиданно окажется в руках предателей. Нет, не хотелось ей такого конца. Никому не хотелось…

Козлов встал, пошатываясь, обвел затуманенным взглядом своих бойцов. Не найдя среди них политрука, резко повернулся к человеку в кожанке, глухим, неузнаваемо изменившимся голосом спросил:

- В кого стреляли?

Тот скривил в ехидной улыбке губы:

- В твоего комиссара. Понял?

- У, гад! Иуда! - Козлов затрясся, рванул вверх связанные руки.- На виселицу тебя, изменник!

Кожанка снова хихикнула:

- Опоздал, браток, с виселицей. Придется нам с тобой поменяться местами,- полицай выпрямился, надвигаясь на связанного Козлова широкой грудью, скривил брезгливо губы.- Придумал бы я для тебя, красный командир, что-нибудь поинтереснее, расписал бы вдоль и поперек перочинным ножичком… Да жаль, приказали живого доставить. Что ж, доставим. Они в этом деле тоже неплохие мастера. Получше вашего брата расписывают…


Глава вторая

Доставить живого… А зачем? Чтоб лично казнить? Немецкой рукой затянуть на русской шее петлю? Или еще для чего-нибудь? Получили бы, гады, удовольствие, да жаль - и связан, и кобура пуста. Пистолет ТТ в кармане у главаря. Твой пистолет.

Русские ведут русских. Ведут, скрутив за спиной руки, окружив усиленным конвоем. Опять вражеское кольцо! Только теперь не отгородиться от него ни зарослями чакана, ни вонючей жижей. Его ощущаешь на каждом шагу. Оступился - крепкий подзатыльник. Отстал на метр - пинок сапога. И ни слова. Русские пе говорят с русскими.

Привалы редки. Первая ночевка в каком-то заброшенном сарае, под замком. И опять Козлову не до сна. Как быть? Себя ни капельки не жаль, а вот Галю, всех остальных… Молодые, добрые, хорошие… Как выручить их?-Что посоветовать? Если гитлеровцы услышат, что они партизаны из соединения Дедушки,- не уцелеть никому.

После захвата партизанами Дорогобужа в город вошли части кавалерийского корпуса генерала Белова. Партизанское соединение было переформировано в стрелковую дивизию. Всем выдали армейскую форму. И на Козлове тоже форма. В малиновых ромбиках петлиц - по два кубика, на рукавах гимнастерки - золотистые, в две узенькие полоски нашивки. Значит, и говорить надо так: из корпуса Белова. Отстали от своих частей, не успели вырваться из окружения…

Из окрестных лесов вывели еще несколько таких же групп: полицаи выслуживались. А потом на станции Сафоново немцы погрузили пленных в товарные вагоны-теплушки, оплели колючей проволокой окна, заколотили досками двери. По тамбурным площадкам встали автоматчики, на хвостовом тамбуре - с двумя овчарками. Довезли до Вязьмы. Мужчин загнали в разрушенное бомбежкой четырехэтажное здание с провалившимися потолками, вырванными взрывной волной окнами и дверьми, опаленными до черноты кирпичными стенами. Женщин поселили отдельно: в бараке. И сразу приступили к делу. Полицаи водили к лагерному начальству до одному,

Козлов! - выкрикнул полицейский, неожиданно появившись в проеме двери.- К коменданту!

Дощатый, наскоро сколоченный барак, просторный, кое-как обставленный кабинет, за столом - офицер-немец. Лицо жирное, лоснящееся, глаза холодные, неживые. Взглянул на вошедшего вслед за Козловым фельдфебеля, медленно, выделяя каждое слово, сказал по-немецки:

- Переведите ему: будет врать, повесим или расстреляем.

Фельдфебель перевел.

- Нам известно,- продолжал с прежней суровостью гитлеровец,- вы есть советский комиссар: Это так?

- До комиссара^ мне далеко,- ответил Козлов,- не дорос. Разве господин офицер не видит, что в моих петлицах только по два кубика?

Фельдфебель открыл рот, чтобы перевести эти слова, но офицер нервно взмахнул рукой. Он и без перевода понял, что сказал ему русский командир. Чересчур свободно держится он на допросе, не проявляет ни страха, ни покорности. Щенок! Офицер передернул плечами, скривил губы.

- Так кто же ты есть?! - заорал он, вскочив.

- Лейтенант Красной Армии.

Гитлеровца словно окатили кипятком:

- Вашей армии больше не существует. Она разгромлена. Ей капут!

- Кто же тогда погнал вас от Москвы?

Фельдфебель поперхнулся. Он слишком хорошо знал своего господина, чтобы переводить столь дерзкий ответ. Хотя судьба русского офицера его ничуть не волновала - за год войны привыкнешь ко всему,- тем не менее ему не хотелось, чтобы этот еще очень молодой человек уже сегодня расстался с жизнью. Фельдфебель и не подозревал, что самому Козлову было сейчас все равно… Пока не избили до полусмерти, пока он в состоянии мыслить и говорить, он ни за что не унизят себя перед врагом.

Кровь, прилившая было к лицу коменданта лагеря, вдруг отхлынула. Он побледнел, снова, по своему обыкновению, скривил губы и, нервно дернувшись, грохнул кулаком по столу.

- Ты есть комиссар! - теперь из его рта летела слюна.- Комиссар!

- Вы, господин офицер, наверное, здорово напуганы комиссарами?..

- Молчать!

- Победитель, а нервничает,- пожав плечами, сказал Козлов фельдфебелю.- В каждом русском видит комиссара.

- Что он там говорит? Я приказал молчать!

Если бы в эту минуту в комнату не вошел еще один офицер, комендант лагеря разошелся бы всерьез. Но тут он внезапно притих.

Вошедший внимательно посмотрел на Козлова и, остановившись в углу комнаты, молча опустился на стул. Он, вероятно, не был прямым начальником коменданта лагеря, однако и не подчинялся последнему. Его, неизвестное Козлову, служебное положение явно стесняло коменданта и вынуждало быть в обращении с допрашиваемым более .сдержанным.

Собственно, допрос и не возобновлялся. Гитлеровцы без слов поняли друг друга. Пленный русский представлял для одного из них особый интерес.

- Вам нечего бояться,- сказал вошедший, не прибегая к помощи переводчика,- Господину обер-лейтенанту поручено выявить комиссаров совсем не для того, чтобы их тут же повесить. Вас запугали большевики, они каждый день твердили вам о нашей жестокости. Не так ли?

Он говорил по-русски очень правильно, с той сравнительной легкостью, которая приходит после длительных упражнений. Кто он и зачем изучил русский язык? Козлову казалась подозрительной его неожиданная мягкость. Стелет? Для чего? Что ему нужно? Почему и этот обер-лейтенант - такой вежливый, тактичный - хочет знать, не был ли он комиссаром?

- Вам лучше меня известно,- холодно ответил Александр Иванович,-что делают ваши люди с комиссарами. Их не просто вешают, не просто расстреливают…

Козлов ожидал, что и этот гитлеровец взорвется. Но удивительное дело - обер-лейтенант слушал его с необъяснимым спокойствием.

- Прошу вас, господин Козлов, ответить мне честно… Если вы были комиссаром, мы направим вас в другой лагерь. Только и всего. Слово немца.

- К сожалению, я не был комиссаром. Я командовал подразделением в корпусе генерала Белова.

- А чем подтвердите?

- Здесь, в лагере, моя жена…

- Жена? - удивился гитлеровец.- Как она сюда попала?

- Нас взяли вместе.

- Вы служили в одной части?

- Да… Галя - военный фельдшер.

Обер-лейтенант оживился.

- Что ж, это очень интересно. Очень… Если хотите знать, это даже может решить вашу судьбу. Не потому, что жена подтвердит ваши показания. Она покажет только то, что выгодно мужу, и мы не круглые дураки, чтобы ей верить…

При этих словах комендант, начинавший допрос, встал и быстро вышел. Фельдфебелю ничего не оставалось, как последовать за своим шефом.

- Итак, вы здесь с женой? - продолжал обер-лейтенант.- Каким образом очутились в плену?

- Вы еще спрашиваете!

- Но я тут ни при чем. На меня не сердитесь,- обер-лейтенант развел руками, сочувственно вздохнул.- Война есть война. Сильный побеждает, слабый сдается…

- Пока еще не ясно, господин офицер, кто из нас слабый,- Козлов и впрямь начинал злиться.- Война далеко не окончена. Что касается плена, то не тешьте себя мыслью, что я поднял перед вашими солдатами руки…

- Этого я не думаю. Вы, господин Козлов, не трус. Сразу видно. К тому же вы служили в кавалерийском корпусе, совершившем, насколько мне известно, смелый рейд по нашим тылам… Вы чем командовали там - ротой, взводом?

- Я работал в штабе,- соврал Козлов,- помощником начальника штаба по разведке. В районе Дорогобужа наша часть была разбита. После неудачной попытки прорваться через линию фронта я попал в плен…

По лицу обер-лейтенанта легкой тенью скользнула улыбка.

- Не верю,- сказал он, поджав нижнюю губу.- Не верю… Все это вы сочинили. Красиво придумали. Но вы мне нравитесь. И я мог бы помочь вам. К сожалению, здесь я не начальник. И поэтому я не могу обещать вам наверняка. Но все возможное постараюсь сделать.

«Куда я попал? - думал Козлов.- Кто он - нацист или антифашист? А если это немецкий коммунист в офицерском мундире? Подпольщик? Нет, нет. Здесь что-то другое!»

А тот продолжал:

- Курите?

Козлов кивнул.

- Хотите сигару? Или предпочитаете сигарету?

- Все равно.

Обер-лейтенант раскрыл портсигар с сигаретами, протянул зажигалку.

- Вы голодны?

- Во всяком случае, не сыт.- Козлов начинал осваиваться с обстановкой. Ему становилось ясно, что гитлеровцы замышляют что-то. Но что именно? Рассчитывают получить от него сведения о сражавшихся под Дорогобужем частях? А для чего? С какой целью? Ведь это уже пройденный этап…

- Покушать я вам организую, - сказал обер-лейтенант, вставая. Он подошел к полевому телефону, кому-то позвонил. Тут же в комнату вбежал солдат.

- Принесите этому русскому обед,- распорядился офицер по-немецки.

- Яволь, герр обер-лейтенант,- ответил солдат, выслушав приказание, и, лихо щелкнув каблуками, вышел.

Он вернулся с двумя котелками - в одном был горячий, дымящийся суп, в другом - макароны с мясом. Поставил котелки на стол и удалился.

- Кушайте, пожалуйста,- любезно предложил Козлову обер-лейтенант. Сам же отвернулся к окну, словно там, во дворе лагеря, что-то привлекло его внимание. Скорее всего, он был занят своими мыслями и не замечал ни этих страшных кирпичных коробок на месте домов, ни бесцельно бродивших по двору людей, участь которых была известна ему заранее. Предложив русскому обед, обер-лейтенант выиграл время, так необходимое сейчас. Прежде чем сделать следующий шаг, он должен был все взвесить. Решительно все. Ему не хотелось попасть впросак.

Но и Козлов в эти минуты меньше всего думал о еде. Как ни голоден был он, есть не хотелось. Он только делал вид, что еда для него сейчас все. Это помогало скрывать мысли. Что же все-таки они затевают? Кто этот офицер?

- Может быть, желаете еще? - спросил обер-лейтенант, почувствовав, что оба котелка уже пусты.

- Нет.

Тогда он обернулся.

- Еще сигарету?

Услужливо поднося портсигар и зажигалку, не спускал глаз с Козлова. Присел напротив и тоже закурил. Словно бы между прочим спросил:

- Господин Козлов, как бы вы реагировали, если бы я забрал вас с женой в свою часть? Ваша жена медик, и она работала бы у нас по специальности. Вам тоже найдем работу по душе. А здесь,- он кивнул в сторону лагеря,- страшно. Очень страшно, - повторил обер-лейтенант.- Из чисто гуманных побуждений я хочу вырвать вас отсюда. Я мог бы забрать вас и сегодня, но у меня нет свободного места в машине. Если согласны, я приеду за вами завтра. В одиннадцать ноль-ноль.

Козлов молчал.

- Понимаю, вам надо подумать, посоветоваться. Что ж, завтра я организую вам встречу с женой, слово офицера. А до утра побудете один. Я скажу, чтобы вас поселили отдельно, чтобы с вами хорошо обращались. Оставляю вам на ночь пачку сигарет и спички.- Немец достал все это из кармана и положил на стол перед Козловым.

Затем он вызвал солдата.

Козлова отвели в такую же коробку без потолка и крыши. Окна нижних этажей наглухо заложены кирпичом. У двери ка посту - полицай с автоматом. И больше ни души.

Высоко над головой бледное, словно выгоревшее за день небо. Краешек стены с облупившейся штукатуркой позолочен неяркими лучами заходящего солнца. Высветленная полоска сужается на глазах, она поднимается все выше, выше. Козлов смотрит, как от него уходит солнце. Еще несколько минут, и этот каменный колодец до краев наполнят сумерки. Нет, не только колодец! Они наполнят всю его жизнь. Разве обещания удивительно вежливого гитлеровца - это луч надежды? Как бы не так! Это начало игры - подлой, нечестной, построенной на хитрости и коварстве. Лишь одно ему непонятно - с какой целью? Ради чего ему, пленному советскому командиру, фашист уделил столько внимания? Даже о Гале позаботился. Ради чего?

А уготованное на всю ночь одиночество? Что означает оно? Там, где он провел предыдущую ночь, людей - битком, яблоку негде упасть, а здесь такой простор. Полная изоляция? Никто не должен узнать о том, что ему сказали сегодня? О эти вопросы, им нет конца!

Вот уже и сползла со стены золотистая полоска, высоко в небе робко замигали первые звезды. Козлов прошелся из угла в угол, наполнив свое просторное жилище звуками шагов. Кто-то вот так же вышагивал здесь совсем недавно - на крашеном деревянном полу следы чьих-то ботинок. Они тянутся цепочкой до самой стены и вдруг… Козлов видит большое бурое пятно. Кровь! Кровь того, кто шагал здесь из угла в угол? Он, тот человек, убит? Значит, это камера смертников. Ему ночевать в камере смертников!

Козлов прошелся вдоль стены и снова, в другом месте, увидел бурое пятно. Там, где встретил свою смерть обреченный, на забрызганной кровью штукатурке неоконченная надпись: «Прощайте, меня скоро рас…» Последняя буква недописана, кусок красного кирпича, заменявший узнику карандаш, лежит тут же.

Стемнело, и Козлов зажег спичку. Он только теперь заметил, что исписана вся стена. «Ночь провел в одиночке. Уже рассвет, а я еще не сомкнул глаз. Что со мной будет? Сергей Иванов, младший лейтенант. 7 мая 1942 г.». Русские, украинские, белорусские имена… Дни и месяцы сорок второго года…

Козлов жег спички одну за другой, обшаривая воспаленными глазами стены. Ему сделалось страшно, и он смял, швырнул в темный угол коробок с оставшимися спичками. Видеть все это он был уже не в силах.

Позаботились и о нем, ничего не скажешь. Слова-то какие у гитлеровца: «Из чисто гуманных побуждений»! Скорее всего, ты решил показать, чем может кончиться жизнь в лагере. Если хочешь сохранить себе жизнь, не раздумывай, соглашайся, поезжай в «часть» обер-лейтенанта. Там и тебе, и твоей жене найдут работу. Помогай гадам бить своих же, русских, топтать кованым сапогом родную землю, засевать ее повсюду смертью. Помогай, и они сохранят тебе шкуру. И тебе, и твоей жене.

А если… если поехать и не помогать? Отсюда все равно не уйти, не вырваться. Поехать и там, среди лютых врагов своих, оставаться самим собой? Работать, но не на них… Только где же эта часть, чем она занимается? Ближе к фронту - лучше. Разузнать бы все и оттуда к своим! Вот, мол, самые свежие данные. Разведчиков посылать не надо, берите и верьте…

Он размечтался, как мальчишка. Неуместной и странной показалась ему самому неожиданно взыгравшая фантазия. Ведь, наверное, все кончится на рассвете, у одной из этих четырех стен. Так кончалось у очень многих, попавших сюда задолго и незадолго до него. Свое положение они понимали лучше, потому и успели оставить о себе память.

И Козлов опять стал ходить из угла в угол, медленно, наощупь. Он уже ничего не видел, а только чувствовал под ногами пол и считал свои шаги: десять туда, десять обратно.

Было, наверное, уже за полночь. Ноги, вначале легкие и послушные, отяжелели, в коленях покалывало. Он прислонился к стене, нащупал подоконник и облокотился, расслабив мышцы. Клонило в сон, но он невидяще и упрямо глядел в темноту кирпичного колодца. Так он еще некоторое время мог бороться с одолевавшей его дремотой. Ему казалось, что едва он уснет, сюда непременно придут. Придут за ним. Скорее дождаться бы рассвета, а там будь что будет…

Проснулся Козлов на пыльном полу. Тупая, ноющая тяжесть под ложечкой напомнила, что вчера он не ужинал. А как же заверения обер-лейтенанта? Забыли? Или так надо - пообещать и не накормить? Все с той же целью… В лагере, если не убьют, с голоду подохнешь.

За дверью, где стоял часовой,, слышались приглушенные голоса, суетливо постукивали каблуки. В лагере начинался новый день. Видно, давно уже взошло солнце. Над прямоугольником стен бездонно голубело посвежевшее за ночь небо..

В двери щелкнул замок, и на пороге появился тот самый солдат, который вчера привел сюда Козлова.

- Шнель, шнель! - голос у него был резкий, дребезжащий.- Комендатур!

У входа в комендатуру кого-то дожидался роскошный «оппель-адмирал», покрытый черным лаком. Новенький лимузин производил впечатление. Такие машины Козлов видел в Дорогобуже, правда, те были далеко не первой свежести: облезлые, с изрядно помятыми боками. Одним словом, фронтовые. Этот же «оппель», судя по его виду, пороху не нюхал. Типичный тыловик.

Не то настроение было сейчас у Александра Ивановича, чтобы пялить глаза на легковые машины. После ночи в камере смертников он мог бы решиться на все: убить своего конвоира, убить любого попавшегося под руку немца и погибнуть самому. Мог бы… Но понимал, что это не выход. Трезвый рассудок подсказывал: погибнуть всегда успеешь, у них за этим дело не станет. Шлепнут в камере, шлепнут при попытке к побегу, шлепнут где угодно и как угодно. Что стоят им девять - всего девять! - граммов свинца?

Рано или поздно это может случиться. Он теперь в их руках. Они сумели взять его в плен. И ни по-доброму, ни по-плохому не отпустят. Из жизни уйти куда проще, чем от них. Только зачем же уходить так рано? Зачем ставить точку, сделав для Родины еще так мало? Если есть хоть ничтожная возможность продолжения жизни, значит, должна продолжаться и твоя борьба. Борьба не в открытую, как до сих нор, а в темную. Борьба ума и сердца. Не мускулов, а нервов.

Козлов вспомнил о вчерашнем обещании обер-лейтенанта - приехать за ним в одиннадцать утра. Сейчас примерно одиннадцать, солнце уже высоко. Значит, «оппель-адмирал» пришел за ним. Откуда же прикатил этот дорогой лимузин, помеченный зачем-то двумя красными треугольниками на переднем и заднем изгибе крыла. В треугольниках на их красном фоне белеет буква «А». Наверное, эта буква говорит о многом, но только тому, кто знает ее тайный смысл.

Опять тот же кабинет и тот же офицер. Его отношение к Козлову не изменилось. Обер-лейтенант поздоровался слегка наклонив голову, спросил:

- Как чувствуете себя? Завтракали?

- И не завтракал, и не ужинал, господин обер-лейтенант,- ответил Козлов, решив держаться свободно.

- Как, не ужинали? Я же велел им накормить вас! - похоже было на то, что офицер возмущался искренне.

Обер-лейтенант позвал солдата и приказал ему немедленно принести завтрак. Когда тот вышел, сказал:

- Я знаю, вы провели ужасную ночь. Случилась недоразумение - они поместили вас совсем не в ту комнату. Меня очень огорчила эта досадная ошибка. Оболтусы! Человек, который это сделал, будет наказан. Я прошу вас не иметь на меня никакой обиды…

Возвратился солдат, поставил перед Козловым котелок с макаронами.

- Кушайте. У вас, русских, говорят, что голодный сытого не разумеет.

Повторилось вчерашнее: обер-лейтенант уставился в окно, Козлов завтракал.

- Господин офицер, вы обещали мне встречу с женой,- напомнил Александр Иванович, отставив котелок.

Гитлеровец ответил, не отрываясь от окна:

- Ваша жена скоро будет здесь, я человек слова. Если сомневаетесь, подойдите ко мне.

Козлов вскочил. По двору лагеря, сопровождаемая автоматчиком, шла Галя. Нет, не шла, а бежала, держа в одной руке узелок с вещами, в другой - какую-то бумажку. Она, наверное, кое-что уже знала, на что-то надеялась.

- Ее фамилия Вилкова? - спросил офицер.- Почему?

- Мы не успели зарегистрировать свой брак, господин обер-лейтенант.- Негде и некогда.

- Понимаю, война…

- Да, война,- Козлов с трудом сдержал себя, чтоб не нагрубить.

- К сожалению, она затянулась, господин Козлов. Кто виноват в этом - знает сам бог… Моя часть хотя и далеко от линии фронта, однако полной безопасности я вам не гарантирую. На нас иногда падают ваши бомбы,- он отвернулся от окна и смотрел теперь только на Козлова.- А они могут убить. Они настоящие, с начинкой. Убивают и немцев, и русских… По-том - эти ваши леса. Они тоже начинены взрывчаткой. Там полно партизан.

Распахнулась дверь. Да, это она, Галя! Козлов не успел разглядеть ее заплаканного лица, не успел сказать ей «здравствуй»… Бросилась к нему, прижалась, словно ища защиты и спасения, узенькие плечи ее задрожали. Она не сдерживала рыданий, чувствовала, что этой, особенно дорогой ей радости суждено продолжаться лишь мгновенья.

- Галя… Галочка…- попытался было успокоить ее Александр Иванович, но она снова вспомнила пережитое ею за последние сутки, проведенные порознь, в полном неведении друг о друге, и уже ничто не могло сдержать ее.

- Муж и жена, это ^очень, очень хорошо,- сказал обер-лейтенант, внимательно следивший за этой встречей. Он чуточку волновался, для этого у него были свои причины. Ему хотелось, чтобы встреча получилась именно такой. Ему надо было убедиться, что эти русские горячо любят друг друга и что разлука для них хуже всякой пытки. Любят! А когда любишь, на какие только жертвы не пойдешь! И уж во всяком случае, не оставишь любимую в беде. Сам погибнешь, а ее спасешь. Обер-лейтенант в свое время изучал психологию и умел разбираться в характерах. Козлова можно смело брать в часть. Если хорошенько присматривать за его женой, никуда он от нее не денется, будет как миленький выполнять то, что ему поручат. Верный, добрый, преданный. Такие не подводят.

- Галочка,-говорил ей муж,-ты же видишь, я цел, невредим, ничего со мной не сделали. Среди них тоже есть добрые…

- Добрые? - Галя вдруг оторвалась от мужа, не поверив своим ушам, пристально, сквозь остановившиеся слезы посмотрела ему в глаза. Но он привлек ее и стал целовать в губы, в щеки, в глаза, пытаясь погасить вспыхнувшее в ней чувство недоверия и гнева.

- Мы уже обо всем договорились с вашим мужем,- офицер впервые обратился к Вилковой,- и я приехал, чтобы забрать вас отсюда. Здесь очень дурно.

Галя побледнела, услышав эти слова, она не хотела, не могла и не должна была им верить. Гитлеровец, фашист, убийца и вдруг - договорился с ее мужем… Что общего могло быть между ними? О чем они договорились? До войны она видела в газетах фотографию - Гитлер беседует с Молотовым. Они тоже тогда договорились. Что произошло потом, все знают. И пусть это несравнимо, но между фашистом и коммунистом, между непримиримыми врагами не может быть никакой договоренности. Никакой!

Козлов понял ее по взгляду, понял, какие мысли мучили и терзали ее, и испугался. Решительная, смелая, горячая, она могла испортить все дело.

- Да, Галочка, это правда,- сказал он твердо.- Мы поедем. Так надо…

- Я обещаю вам работу,- торопливо вставил обер-лейтенант.

- Работу? У вас? - Галю начинало трясти.

- Да, у них… По твоей специальности,-

Козлов незаметно стиснул ее руку.- Работа подходящая, соглашайся.

- Я знаю, вы были военным фельдшером. Нам тоже нужен фельдшер,- продолжал немец.- Лечить людей - это очень гуманно, фрау Вилкова.

Но Галя молчала. Она терялась в догадках: все было так непонятно… Почему соглашается Александр? Зачем он открылся перед этим гитлеровцем? Для чего нужно куда-то ехать с ним и там работать?

А время шло. Обер-лейтенант ждал ответа.

- Моя жена согласна,- сказал Козлов.- Мы едем…

Черный «оппель-адмирал» мягко подкатил к воротам. Обер-лейтенант, сидевший рядом с водителем, предъявил часовому пропуск, и тот, щелкнув каблуками, без промедления пропустил машину.

Был ясный теплый день. Забравшись в зенит, солнце светило по-летнему ярко. Машина быстро набрала скорость, и встречный ветер, врываясь в кабину, приятно освежал лица. И только ничто, подобно весеннему ветру, не могло ворваться в душу и освежить ее, успокоить пронизанное щемящей болью сердце. Уходящая вдаль, к подернутому дрожащим маревом горизонту дорога, вольно раскинувшиеся по ее сторонам родные просторы, буйно зеленеющие травы - все это было свое, навсегда свое в душе и чужое - пока чужое -7 в действительности.

Неохотно наматывалась па колеса «оппеля» русская дорога. Глаза Александра Ивановича были устремлены на разбитое танками шоссе, на стелющийся до самого горизонта зеленый ковер трав и волнующихся хлебов, а в мыслях вставали совсем иные картины. От них то бросало в жар, то знобило… Он, советский командир, комсомолец, и партизанская разведчица комсомолка Галя Вилкова - в одной машине с оккупантами. Перехвати сейчас этот лимузин смоленские партизаны - что сказал бы им? Нелегко было бы объяснить, почему поступили так, а не иначе, почему сами, добровольно забрались в немецкую машину. Со временем он постарается объяснить им это, и не словами, а делами, и они поверят ему. А сейчас? Партизаны выволокли бы его вместе с обер-лейтенантом и, приняв его объяснения за сказку для несовершеннолетних, вздернули бы на первом суку как изменника Родины, фашистского прихвостня!

Галя тоже молчала. Ее лицо казалось окаменевшим: сомкнуты бескровные губы, сухо поблескивают глаза, не шелохнется ни один мускул. Мысли, какие только мысли не лезут в голову! И ничему не хочется верить, ничему. Не могла же она обмануться в человеке, которому доверили партизанский отряд! Остаться бы с ним один на один, узнать, что их ожидает…

На двенадцатом километре пути - деревня, маленькая, в одну улочку. Из раскрытых окон рубленых изб высовываются немецкие солдаты. Они здесь как у себя дома: бродят по дворам, гоняются за чудом уцелевшими курами, в который раз обшаривают погреба, роются на чердаках. Русские словно и не жили под этими крышами…


Глава третья

Итак, Козлову теперь оставалось только наблюдать и анализировать. Немцы не сразу раскроют перед ним свои карты, это совершенно ясно. Если он взят для серьезного дела - а наверное, это так и есть,- они сначала постараются изучить его. Они тоже будут наблюдать и анализировать.

Обер-лейтенант продолжал «заботиться» о Козлове и его жене. По приезде в деревню Алексеевское устроил их на квартиру. Правда, поселил порознь, на что, конечно, у него были какие-то особые причины. Нельзя им, стало быть, оставаться вместе. «Пока нельзя»,- уточнил обер-лейтенант. Ничего, время военное, могут и потерпеть. Временная разлука только обостряет чувства любящих. Обо всем остальном он просил не беспокоиться. В избах, где они будут жить, размещены немецкие солдаты. Они сделают все, что потребуется. Ходить никуда не надо, все принесут и отнесут.

Александр Иванович в первый же день решил проверить, насколько веско слово обер-лейтенанта. Солдаты по-русски ни в зуб ногой, но он жестами сумел объяснить им, что голоден, живот подвело. Поняли. Притащили не только обед, но и пол-литра. И не какого-нибудь там шнапса, а настоящей «московской». А вечером обер-лейтенант раздобрился настолько, что пригласил Козлова к себе.

В просторной, с тремя большими окнами горнице был накрыт стол, и среди закусок возвышались бутылки с водкой. Чего только не награбили! Все у них есть, как в мирное время: и копченая колбаса, и окорок, и сливочное масло. В другой раз, в иной обстановке, при виде всего этого слюнки потекли бы. А сейчас железными клещами зажало сердце, давящей спазмой перехватило горло.

- Господин Козлов, храбрый русский офицер,- представил обер-лейтенант Александра Ивановича другому офицеру, мерившему горницу короткими шажками.

- Бауэр,- назвался тот и протянул руку.

- Мой шеф, этот офицер вполне достоин вашего уважения,- продолжал обер-лейтенант.- Он смело заявил мне, что не сдался бы в плен, находясь в тот роковой для него момент в полном сознании.

- Вы были ранены? И очень тяжело? - спросил Бауэр, с нескрываемым любопытством разглядывая Козлова.

- Меня оглушили… Прикладом…

- О, это ужасно.- Бауэр сделал вид, что случившееся с русским он принимает близко к сердцу.- Оглушить и связать! Нет, нет, это ужасно. Хотя,-сказал он, меняя тон,- временная потеря рассудка спасла вам жизнь. Как говорят русские, нет худа без добра. Ведь мы, господин Козлов, часто сами себя губим. То есть не мы, а образ наших мыслей. Поэтому полезно иногда бить нас по голове.

- Вы правы, господин шеф,- поспешил вставить обер-лейтенант,, фамилию которого Козлов так и не узнал.- У русских удивительное постоянство. Они не скоро меняют свои взгляды. Ради своих убеждений часто идут на верную гибель.

Бауэр улыбнулся.

- Тем хуже для них. Стать мертвецом - дело нехитрое. Особенно на войне. Не каждому из нас суждено вернуться в отчий дом… Кстати, вы откуда родом?

- Из России, господин обер-лейтенант…

- Остроумно, черт побери! - подумав, воскликнул немец и направился к столу.- В таком случае выпьем за остроумие!

После первой рюмки Бауэр оживился еще больше и пристал к Козлову с расспросами. Все интересовало его, словно близкого родственника: и где родился, и чем занимался отец, и как давалась учеба, и часто ли Александр Иванович приносил домой пятерки.

- Ученику нужны две вещи,- глубокомысленно и убежденно говорил Бауэр,- сообразительность и память. Надеюсь, ни тем, ни другим вы не обижены?

- Да вроде нет,- сказал Козлов, нарочно смутившись.

- Словом, на «колах» не ездили?..

Бауэр не стал ждать ответа. Рюмки уже снова были наполнены, и, кивнув собеседникам, он легко, одним глотком осушил свою. Закусил тонко нарезанной колбасой, опять спросил:

- А читать любили? Не только своих писателей, но и иностранцев. Разумеется, тех, чьи переводы допускали большевики.

Разговор чем-то очень напоминал допрос. Разница была лишь в том, что речь шла о вещах, не связанных с преступлением. Нравится ли Козлову опера «Паяцы»? Помнит ли он арию Канио из этой оперы? Ах, этот Леонкавалло, чародей, и только! А Верди? О, господин Козлов знает и Верди. Господин Козлов очень развитой человек. И память у него завидная. Отличная память, должно быть…

Бауэр встал из-за стола, мелкими шажками заспешил в соседнюю комнату и тут же вернулся. В его руках на квадратной дощечке лежал набор разноцветных кубиков. Освободив угол стола от закусок, он принялся сооружать из этих кубиков нечто похожее на египетскую пирамиду.

- Господин Козлов, запоминайте. Хорошенько запоминайте.

Положив на самую макушку пирамиды последний, окрашенный в голубое, кубик, гитлеровец не спеша сосчитал до десяти и неожиданно, одним движением руки, смешал кубики. Отошел от стола и, хитровато щуря маслянистые глазки, кивнул Козлову: дескать, давай сооруди такую же!

«Что им от меня нужно? - думал Александр Иванович.- Сообразительность, память… Зачем проверяют? Неужели эти люди…»

И вдруг он вспомнил: еще в военном училище ему попалась на глаза какая-то книжка о шпионах. Там был описан почти аналогичный случай. Так проверяли зрительную память у тех, кого хотели сделать шпионами. Значит, эти офицеры - немецкие разведчики? Вот с кем свела его судьба!

Он замешкался, решая, как быть: повторить в точности пирамиду или сознательно напутать? Александр Иванович мог сделать и то, и другое. У него с детства редкая зрительная намять. Но если он без единой ошибки сложит кубики, немцы не оставят его в покое. А если напутает? Тогда они утратят к нему интерес и поступят с ним так же, как с остальными военнопленными: угонят в Германию или расстреляют. Скорее всего, расстреляют. Ведь он советский офицер. Этот вариант, пожалуй, самый подходящий.

Плутоватые глазки Бауэра не могли не заметить этой заминки.

- Я же просил вас хорошенько все запомнить,- сказал он, оставаясь предельно вежливым.- Может быть, еще показать?

- Нет, нет, я вспомню… Я сам…

Один кубик, второй, третий… Они ложились один на другой, как у хорошего каменщика кирпичи.

- Браво, господин Козлов, браво!-искренне обрадовался гитлеровец, когда последний,, голубой, кубик увенчал пирамиду.- За ваш первый успех!

Он всем налил «московской» и, причмокнув, выпил.

Русская водка ему определенно нравилась. За весь вечер он ни разу не вспомнил о своем шнапсе. Пил много. Захмелев, Бауэр отставил рюмки и велел обер-лейтенанту наполнить граненые стаканы. Первый поднес Козлову.

После выпитого языки окончательно развязались. Немцы хвалили свое оружие, хвастались своими победами, а Козлов, поняв, что его снова испытывают («что у трезвого на уме, то у пьяного на языке»), крепился и помалкивал. Только бы не сорваться, не нагрубить, не дать по морде этим самодовольным фрицам.

Сытые, привычные к большим дозам спиртного, офицеры могли еще долго держаться на ногах. Но Александр Иванович быстро пьянел. Он чувствовал, как все непослушнее становились ноги, тяжелели, словно наливались свинцом, веки, туманились глаза. Граненый стакан сделал свое дело. Над столом опять забулькало, перед самым лицом замельтешили чьи-то руки… Потом решительно все в комнате заслонил уже знакомый ему стакан, обхваченный расплывшимися пальцами с крупными розовыми ногтями. Стакан этот неумолимо, надвигался на него, и Козлов инстинктивно отшатнулся, как отшатываются от ударившего в лицо пламени.

- Это же ваша, русская, господин Козлов,- медленно, выталкивая из себя .по одному слогу, проговорил Бауэр.- Неужели вы откажетесь? От своей, «московской»…

Почти на ощупь, не поднимая отяжелевших век, Козлов поймал в воздухе стакан, дрожащей рукой, боясь расплескать водку, с трудом донес его до губ. Он не знал, что будет с ним дальше, но он верил, что, если даже и выпьет, немцы все равно не вытянут из него ни одного лишнего слова…

Очнулся Александр Иванович утром. Он лежал на своей койке во всем том, в чем был вчера на приеме у Бауэра. В голове гудело, словно по ней непрерывно колотили чем-то тяжелым. К пересохшему горлу подступала тошнота. Такого с ним еще никогда не случалось. И еще ни разу в жизни таким пьяным он не был. И впервые - тоже впервые - в нем вспыхнуло незнакомое до сих пор чувство отвращения к самому себе. Хорош, ничего не скажешь. Нализался, как свинья. Экзамен держал. Увидела бы Галя! Вряд ли стала бы она дознаваться, ради чего пил. Навсегда отвернулась бы, это точно. А может, и отвернется? Ведь он так и не объяснил ей, зачем поехал с немцами. В машине нельзя было, а когда вышли, обер-лейтенант тут же отослал Галю на квартиру. Как долго оглядывалась она, ничего не соображая, и в глазах ее, полных слез, был такой упрек, что даже на расстоянии он жег душу.

Объясниться бы с Галей - и ей, и самому сразу легче бы стало. Но когда они встретятся? Да так, чтобы с глазу на глаз? Пожалуй, не скоро. И сегодня, и завтра Бауэр наверняка будет продолжать испытания. Что еще придумают гитлеровские разведчики?

Он не без усилий оторвал от подушки голову, выглянул в подслеповатое окно. На улице оседала рыжая пыль - только что промчалась машина. Не тот ли самый «оппель-адмирал» с буквой «А» в красном треугольнике? Что обозначает эта буква? Какая тайна скрыта в ней? Рассуждая логично, надо начинать с хозяина самой машины. Кто ездит на ней? Да они же, разведчики, кто же еще! Армейские разведчики, или, по-ихнему, абверовцы.

Ах вот оно в чем дело! «А» - значит абвер. Значит, эти офицеры служат в абвере. Так вот куда попал он с Галей!

И сразу пришло отрезвление.

Козлов встал с койки, но привычке оправил серое солдатское одеяло, прошелся по комнате, разминаясь. Из-за прикрытой двери доносилась немецкая речь. Его телохранители были на месте. Он взял полотенце, алюминиевую кружку, небрежно, носком сапога пнул дверь. Оп начинал понемногу приноравливаться к немцам, уважавшим грубую силу. Увидев Козлова, все пятеро располагавшихся в передней солдат вскочили. Им уже было известно, где пил вчера этот русский. Пока Козлов умывался, двое из них сбегали на кухню. Солидная порция котлет с картофельным пюре, а главное - непочатая поллитровка «московской» свидетельствовали, что вчерашнее поведение Козлова было правильным. По всей вероятности, разведчики остались довольны своим выбором.

Стало быть, роль сыграна удачно. И хотя это было только началом задуманной Александром Ивановичем игры, эта первая, пусть маленькая, удача придала ему уверенности и сил.

«Ну и дешево же вы меня цените, господа оккупанты вшивые, - подумал Козлов, взглянув на поллитровку.- Совесть водочкой оплачиваете. Хоть она и московская, все равно не пойдет. А выпить фронтовые сто граммов я все же выпью. Во-первых, потому, что самочувствие у меня прескверное, а во-вторых, мне и без вас это положено. По законам военного времени…»

Позавтракав, он приставил к окну табуретку и, облокотись о подоконник, принялся наблюдать за улицей. Но там не происходило ничего такого, что могло бы привлечь его внимание. Так же, как и вчера, бродили по дворам солдаты. Опять где-то на чердаке подняли перепутанного насмерть петуха, и он, гулко хлопая крыльями, полетел через плетень. За ним погнались. Птица, конечно, глупая, в тактике ни бум-бум. И ее мигом обошли с флангов, взяли в «клещи». Петух жалобно закричал, прося пощады, однако не тут-то было. Подхваченные ветром, над улицей, словно мотыльки, закружились разноцветные перья. Плененного петуха немцы распластали прямо на дороге, и длинный, ужасно нескладный немец, встав ногами на крылья, легко и, видать, привычно открутил ему голову.

Мигом собралась толпа зевак. Обезглавленный петух еще долго бил крыльями, и это было для немцев необыкновенным зрелищем. От восторга они прыгали, хватались за животы и дико визжали. Солдаты так увлеклись, что не заметили подскочившего к ним лимузина. Это был «оппель-адмирал» с буквой «А». Отворилась передняя дверца, и чья-то рука, протянувшись в толпу, сграбастала еще не успокоившуюся птицу.

Лимузин победно проплыл по деревне и остановился у той самой избы, в которой гитлеровцы принимали вчера Козлова. «Еще кого-то из лагеря привезли - подумал Александр Иванович.- Кого же? Он с нетерпением ждал. Первым из машины выскочил офицер. Из распахнувшейся задней дверцы вылез человек в форме командира Красной Армии. Даже издали на рукавах его гимнастерки были заметны золотистые лейтенантские нашивки. Все на нем было новенькое, чистенькое, аккуратное. Вид у него был такой, словно этот командир ни одного дня не воевал. Тогда как же он попал в плен? И почему с оружием? Кобура на ремне, автомат в руке. В чем дело?.. А вот и еще один вылез, правда, не лейтенант, нашивок на рукаве никаких, но тоже с автоматом ППШ. Постояли, осмотрелись и вслед за гитлеровцем заторопились в избу.

Неужели наши, русские? Или это немцы, переодетые в нашу форму?

Вряд ли немцы. Они не часто рискуют. Да и зачем им рисковать, если можно чужими руками. В семье не без урода…

Козлову вспомнился тот, пожилой, красноармеец с огненно-рыжей бородой. Как трусливо засеменил он с дороги, спрятав в нагрудном кармане гимнастерки фашистскую листовку! Дай оружие - на своих пойдет.

Вот и эти такие. И пойдут они на своих, иначе зачем им надо было наряжаться в красноармейскую форму. Там, за линией фронта, не разберутся и примут.

Неужели примут? При мысли об этом Козлову становится не по себе. Когда-то и его так же оденут и вооружат. Теперь уже незачем гадать на кофейной гуще, все ясно. Ни для чего другого фашистам он не нужен…

В передней слышны шаги.

- Коммен… Коммен зи ин штаб,- несмело говорит солдат, останавливаясь у порога.

Что ж, надо идти в штаб.

Козлов ожидал, что сегодняшняя встреча начнется с делового разговора. И еще он рассчитывал застать там тех двух. Но когда явился, в штабе никого, кроме Бауэра, не было. Обер-лейтенант пребывал в отличном настроении.

- Рад видеть вас, господин Козлов,- немец протянул руку.- Искренне рад. Не скрою, вчера вы произвели на меня впечатление…

Опять тот же, уже знакомый Козлову, тон.

- Я был нехорош,- самокритично признался Козлов.- Явно перестарался. Хватил лишку.

- Все мы хватили лишку,- обер-лейтенант улыбнулся.- И впали в детство. Кубиками начали забавляться.

- Взрослым тоже скучно без игрушек,- Козлов сделал вид, что истинный смысл этой вчерашней забавы до него не дошел.

- Но для нас иные игрушки придумали,- сказал обер-лейтенант и вдруг спросил: - Вы в шахматы играете?

- Немножко.

- О, это очень, очень интересно. У меня давно не было настоящего противника. Сразимся?

И, не дожидаясь ответа, полез в письменный стол: там у него хранились шахматы.

Он играл осторожно, долго обдумывал каждый ход и не рисковал. Почувствовав у противника некоторое позиционное преимущество, предложил размен ферзей. Бауэр явно стремился победить. И все же он просмотрел в общем-то не сложную комбинацию: продвинув от слона пешку, Козлов объявил шах его королю. Пешка оказалась под конем и взяла его, Бауэр заерзал на стуле. Потеря фигуры лишила его надежды на выигрыш. Конечно, он еще мог некоторое время сопротивляться, оставаясь с двумя ладьями и несколькими пешками, но этот русский, умеющий лучше его видеть шахматную доску и точнее рассчитывать каждый ход, наверняка не уступит. Вести же дело к поражению Бауэру не позволяла его арийская кровь. Он провел по доске рукой и смешал фигуры.

- Ладно, поговорим о деле.-Его лицо сразу же обрело серьезное выражение.- Вы, конечно, догадались, что я пригласил вас не ради шахмат. Точно так же и вчерашняя пирамида из кубиков не была детской забавой. Я вижу, человек вы умный, наблюдательный. Господин Козлов, скажите откровенно, где вы сейчас находитесь?

- Мне кажется, это орган немецкой военной разведки.

- Да? - удивился обер-лейтенант, не ожидавший столь прямого ответа.- А почему?

- Сегодня утром к вашему штабу подошла машина… Тот самый черный лимузин, на котором привезли нас.

- Ну и что же?

- Вероятно, эта машина принадлежит вам?

- Да, это мой «оппель».

- Так вот, из вашего «оппеля» вышли двое в советской военной форме. Да еще при оружии..,

- О, вы действительно наблюдательны, черт побери!-воскликнул Бауэр, и в его голосе удивление смешалось с радостью. Обер-лейтенант все больше убеждался, что он имеет дело с человеком, из которого можно подготовить настоящего разведчика. Темнить дальше нет смысла, пора сказать правду.- Вы действительно не ошиблись,- продолжал Бауэр,- Вы находитесь в одной из немецких частей, осуществляющих разведку. Если говорить точнее - так называемую агентурную разведку. Буду краток. Мне нет надобности доказывать вам, господин Козлов, как я уважаю и ценю вас. Мы уже сделали для вас очень многое.

ведь вам угрожала смерть. Если вы согласитесь сотрудничать с нами, пошлем вас в школу. Там пройдете специальный курс. Затем вас направят в тыл Красной Армии. Жена будет жить у нас, и, поверьте мне, она , ни в чем не испытает нужды. Пожелает работать - может работать; нет - значит, нет.

Он помолчал, но не потому, что собирался с мыслями. Бауэр отлично знал, что ему говорить дальше, и эту паузу он делал только ради Козлова: пусть хорошенько ©смыслит сказанное.

- Все это будет,- медленно, почти по слогам произнес обер-лейтенант, и тоном, и жестами подчеркивая важность сказанного.- Будет, если, конечно, вы согласитесь. А не согласитесь,- он опять помолчал,- мы вынуждены будем - повторяю: вынуждены - отвезти вас обратно. В лагере вас, наверное, поместят в камеру, в которой вы уже провели одну ночь. За все дальнейшее ручаться не могу… Я не жду от вас немедленного ответа. Посоветуйтесь с женой, сегодня я разрешу вам встретиться, все взвесьте, а завтра позову. Ясно?

- Да, вполне.

- Ну а теперь идите. Я распоряжусь, чтобы вас пропустили к жене. Можете остаться там до завтра.

Галю держали в такой же пятистенной избе под зоркой охраной солдат, вселившихся в переднюю комнату. Когда Александр Иванович открыл дверь, она лежала на неразобранной постели, уткнувшись лицом в подушку. Она была в своей обычной армейской форме - защитного цвета гимнастерке, подпоясанной широким кожаным ремнем, и такого же цвета юбке, едва прикрывавшей согнутые ноги. На подоконнике рядом с цветочным горшком стоял котелок с нетронутым завтраком.

Услышав шаги, Галя оторвала от подушки мокрое лицо и испуганно вскочила. Опухшие, заплаканные глаза ее сначала смотрели на вошедшего как-то невидяще. Она словно не узнавала и даже не пыталась узнать Александра Ивановича. А он широко раскинул руки, ожидая, что Галя бросится в его объятия,- ведь со вчерашнего дня они не виделись! Они еще не успели сказать друг другу главного, не обсудили свое положение, не решили, как им быть дальше. Они еще ни о чем не договорились.

Он так и шел к ней с распростертыми руками, а она с полным безразличием смотрела на него. Но когда он тихо, почти шепотом назвал ее имя, Галя снова уткнулась лицом в подушку, и ее плечи, по-девичьи узкие, плотно обтянутые гимнастеркой, задрожали мелко и часто.

- Галочка, ну зачем так, зачем? - заговорил Александр Иванович, склоняясь над нею и целуя ее в мокрую соленую щеку.- Мне ведь тоже нелегко, тоже…

Он не знал, что еще сказать ей, чем успокоить, а она по-прежнему молчала и, пожалуй, не слышала и не слушала его. Только вволю наплакавшись, притихла и долго лежала в прежней позе, не поднимая лица.

- Может быть, мне уйти? - спросил он неуверенно.

Тогда она, точно пробудившись, приподнялась на полусогнутой руке и посмотрела на мужа глазами, полными боли, тоски, упрека и отчаяния.

- Что ты наделал? - наконец-то выдавила она из себя вопрос, мучивший ее со вчерашнего дня, с момента их встречи в комендатуре лагеря.- Что ты наделал? - повторила: Галя.- Я так тебе верила, я думала… Ах, да что там говорить!.. Все это не то, совсем не то… Боже мой, ты и не догадываешься, что я сейчас о тебе думаю. И сейчас, и всю ночь…

Ей надо было сказать все. Сказать именно сейчас, не откладывая больше ни на минуту. Сказать так, чтобы никто не услышал, никто не догадался. Козлов вернулся к двери, плотно прикрыл ее и осторожно набросил на петлю крючок. Затем он обшарил глазами стены, заглянул под кровать, порылся на этажерке - немцы могли оставить микрофон. Но ничего подозрительного в комнате не было, и он даже упрекнул себя: тоже мне птица! Для них ты пока еще ноль без палочки.

Трудно было ему говорить о серьезных вещах шепотом, да и ей не легче было слушать его. Как они, гады, посмели предложить им изменить Родине! За кого они их приняли! Что дало им повод обратиться с подобным предложением? Но как ни больно было слушать то, что рассказывал муж, Галя сумела сдержать себя. Под конец спросила:

- Что дальше делать будем? Как выпутаемся из этого ужасного положения?

- Будем притворяться, обманывать, лгать. Делать вид, что на все согласны, а в душе - противиться всему. Я пойду в их специальную школу. Я даже закончу ее - иного выхода нет.

А потом они забросят меня в тыл Красной Армии. Со своим шпионским заданием, конечно. Забросят в полной уверенности, что я выполню его. Пусть надеются, верят, а я знаю, что мне делать: явлюсь в штаб первой попавшейся части и выложу все начистоту.

- А если… - начала Галя и запнулась.

- Что «если»? Ну досказывай же!

- Ты уверен, что тебе поверят?

- Кто, немцы?

- Нет, зачем же. Наши!..

Александр Иванович затих. Признаться, он и не думал о том, что ему могут не поверить. Свои же, советские.

- Как же так, - сказал он, помолчав, - свои и чтобы не поверили. Не может этого быть. Должны, ты понимаешь, они должны нам поверить. Вот и ты так же. Открылся перед тобой, и поверила. А до этого чуть ли не предателем считала. Ведь это же правда?

- Правда, Сашенька, правда.

- И там, дома, будет так же…

Они замолчали, почувствовав, что за дверью стало слишком тихо. Голоса, все время глухо доносившиеся из передней, смолкли так внезапно, что это не могло не насторожить. Ушли фрицы или подслушивают? Нет, нет, не ушли, они там, за дверью. Козлов почти физически ощущал их присутствие. Ну что ж, к этому надо привыкать.

- Бауэр - настоящий немец,- сказал, подмигнув, Александр Иванович.- Ты же видишь, как он хорошо меня принял. Он не очень настаивал на своем предложении. Соглашусь - останемся, нет - нас отвезут обратно в лагерь. И только. Но мне так не хочется туда возвращаться!

- И мне тоже,- догадалась Галя.- В лагере ужасно плохо. Там почти не кормят.

- Каждому свое,- рассмеялся Козлов.- Да разве дело только, в еде! А чем нам там заниматься, чем? Копать траншеи, противотанковые рвы?

- Это разве для нас?

- О том и толкую тебе. Надо, не колеблясь, принять предложение господина обер-лейтенанта. Ты напрасно задумалась.

Галя глубоко вздохнула.

- Мне жаль тебя, Сашок… Так рисковать!

- Риск - благородное дело,- ответил он заученной еще в детстве фразой.

- Завидую тебе,- сказала Галя,- ты так просто на все смотришь.

В передней снова послышалось невнятное бормотанье, и теперь можно было продолжить разговор.

- Надо соглашаться,- повторил Козлов.

- Это так страшно… Так страшно…

- У нас нет другого выхода. Нам нужно бежать отсюда, но как? После того как Бауэр раскрыл свои карты, он не выпустит нас из своих рук живыми. Думаешь, вернет в лагерь? Так я ему и поверил!.. Но если я стану разведчиком -они сами перебросят меня за линию фронта. И тогда я принесу пользу Родине - расскажу нашим о немецкой разведшколе, ее агентах.

- Нас пошлют вместе?

- Не думаю. Ты будешь нужна им здесь.

Если бы не было тебя, они не стали бы возиться и со мной.

- Почему?

- Агента надо крепко держать в руках даже тогда, когда он находится очень далеко, по ту сторону фронта.

- Ну а я здесь при чем? Ты так непонятно говоришь!

- Они оставят тебя в качестве заложницы. Если я не вернусь - спросят с тебя.

Галя вздрогнула. Она и не представляла себе такой участи. Однако ответила с видимым безразличием:

- Ну и пусть. Все равно погибать. А может быть, что-нибудь и придумаем. Соглашайся, а там видно будет. Так, Сашок?

Ее большие, черные глаза впервые чему-то улыбнулись…

Бауэр вызвал Козлова на следующий день. Вызвал очень рано, до завтрака,

- Ну как, надумали?- спросил он, едва Александр Иванович переступил порог кабинета.- Согласны?

Судя по выражению его лица, а еще и по тому, что весь письменный стол, как и в тот, первый, вечер, был уставлен винами и закусками, обер-лейтенант кого-то ждал.

«Собрался праздновать свою победу надо мной?-подумал Козлов.- Что ж, настроения ему не испорчу».

- Да, я согласен,- он слегка наклонил голову, обещая быть покорным.

- Поздравляю. От всей души, искренне.- Бауэр протянул для пожатия короткую руку.- Вы есть настоящий солдат. От вас требовалось большое мужество, я это понимаю. Но мы умеем ценить решительных людей.

Обер-лейтенант похлопал Козлова по плечу, взял его под руку и подвел к столу. Бутылка с «московской» была уже откупорена.

- За вашу новую карьеру, господин Козлов!

Александр Иванович на мгновенье задумался и провозгласил тост, в который он вкладывал собственный смысл:

- За мой успех, господин обер-лейтенант!

Бауэр не стал больше предлагать вина, доверительно сообщил:

- Ожидаю нашего шефа. Вот-вот должен приехать. Полковник Трайзе - начальник «Абверкоманды-сто три». Он рад будет познакомиться с вами. Надеюсь, шефу не придется разочароваться в моем выборе. Я представлю вас и передам ему, как говорится, из рук в руки. На этом, собственно, и закончится моя миссия.- Обер-лейтенант вздохнул, словно ему жаль было расставаться с русским офицером.- Вы уедете на его машине, и мы, пожалуй, больше никогда не встретимся. Прошу вас, господин Козлов, ни в чем не подведите меня. Мой шеф добр к вашему брату и очень строг с нами, его постоянными сотрудниками. Он не умеет прощать нам ошибок…

В чем был истинный смысл этих слов? Действительно ли Бауэр опасался за свою карьеру? Или еще не до конца верил в Козлова? Пожалуй, и то и другое. До приезда шефа он не отпускал от себя Александра Ивановича ни на шаг. Он был все такой же вежливый и предупредительный. А когда во двор въехал зеле-ный лимузин, надел фуражку с высокой тульей, оправил на себе мундир и побежал встречать шефа.

Обер-лейтенант услужливо распахнул переднюю дверцу, вытянулся в струнку и взял под козырек. Из машины выкатился низкорослый пожилой человек в полковничьих погонах и, утвердившись на тонких кривых ножках, принял рапорт. Это был Трайзе. Он уже знал, что здесь, на отборочном пункте, находится русский командир, согласившийся сотрудничать с немецкой разведкой. Вчера по телефону ему доложил об этом Бауэр, и шеф обещал лично явиться за «пойманной рыбкой».

Трайзе обменялся с начальником отборочного пункта несколькими фразами и попросил показать ему русского. Часто перебирая короткими ножками, полковник первым засеменил в дом.

Был бы под рукой пистолет, Козлов, наверное, не удержался бы. Но он стоял посреди комнаты безоружный и ничем, кроме глубоко скрытой ненависти, не мог встретить фашиста. Но и это чувство, не покидавшее его ни на секунду, надо было, к сожалению, тщательно прятать от всех, кто его окружал. Ему не хватило сейчас сил улыбнуться вошедшему гитлеровцу, что, конечно, было бы достойно оценено. Он и шага не сделал навстречу полковнику абвера, не поднял руки. Однако он смог сохранить на лице выражение некоторой растерянности и смущения. Это было вполне объяснимо. Еще бы, с таким высоким начальством русский пленный встречался впервые. Полковник поймет его именно так.

Вкатившись в комнату и увидев перед собой военного - молодого, стройного, с лицом, все черты которого были правильны и красивы,- шеф решил поздороваться по-русски.

- До свидания!-сказал он, протягивая руку. И тут же, поняв, что опять перепутал «здравствуйте» и «до свидания» - это случалось с ним довольно часто,- поправился, не испытав чувства неловкости.

- Добрый день! - ответил Козлов, и полковник, не знавший этих слов, недовольно поморщился.

Все же он догадался, что русский с ним поздоровался.

- Карашо! - Трайзе потряс руку Козлова.- Карашо!

Исчерпав на этом свой запас русских слов, он замолчал и уставился на Козлова серыми, старчески слезящимися глазами. О чем он думал, что чувствовал в этот момент? Глаза его ничего не выражали, эти два водянисто-серых пятна с крошечными, почти неподвижными зрачками.

Разговор мог теперь продолжаться только через переводчика. Трайзе подозвал к себе обер-лейтенанта Бауэра, и тот, вытянувшись в струнку, внимательно слушал затянувшуюся речь своего шефа.

Все, что говорил полковник, предназначалось для Козлова.

- Я очень рад,- перевел обер-лейтенант,- вашему согласию пойти в разведшколу. Думаю, в дальнейшем все будет хорошо, и вам непременно понравится у нас. С моей стороны вы встретите понимание и поддержку. Завтра утром поедем в Смоленск, оттуда я направлю вас в школу. Мне известно, что вы женаты и что разлучаться с женой вам не хочется. Обещаю перевезти ее в Смоленск, но только не сейчас… Мы дадим вашей жене квартиру, обеспечим ее пищей и одеждой. Она будет чувствовать себя хорошо во всех отношениях. Прошу сказать ей об этом и успокоить. Пусть ни у вас, ни тем более у нее не останется никаких сомнений в моей искренности. Я умею держать свое слово.

«Как покупает, как покупает!»-подумал Александр Иванович, с трудом выслушав перевод этой пространной речи.


Глава четвертая

Все было так, как сказал Трайзе. На следующий день Козлова привезли в Смоленск. Его принял, опять из рук в руки, разведчик в звании зондерфюрера класса «С». У него была польская фамилия, до войны работал в польской разведке, а как только в Варшаву вступили немецкие войска, переметнулся к фашистам. Доктор Пониковский одинаково хорошо говорил и по-русски, и по-немецки и в одинаковой мере ненавидел и тех, и других.

- Сегодня вы увидите свою школу,- сказал доктор Пониковский, сухо поздоровавшись с Александром Ивановичем.- Это недалеко, в двадцати километрах от Смоленска. Местечко Катынь. Но прежде чем явиться в школу, вы должны сменить фамилию. Там никто не будет знать, кто вы. Имя и отчество тоже сменим. Вы сами какую бы взяли фамилию?

- Не знаю… Цока не думал…

- Надеюсь, думать недолго будете? Попробуйте решить быстро, у вас, русских, большой выбор. Если хотите, я помогу. Я знаю несколько очень известных русских имен. Может, назвать вас Меншиковым? Звучит! Меншиков был сподвижником Петра. Возьмите заодно и его имя. Александр Данилович Меншиков. Подходяще! Под этой фамилией вы будете жить и учиться в школе, собственная вам больше не нужна. Смотрите не проболтайтесь. В тыл Красной Армии вас забросят тоже как Меншикова.- Пониковский помолчал, следя, какое впечатление произведет на новичка сказанное.- Должен предупредить: в школе от вас потребуют строжайшей дисциплины, послушания, беспрекословного выполнения приказов. Вы человек благоразумный, надеюсь, понимаете, о чем идет речь. Учтите и сделайте выводы. Дабы не было нежелательных последствий… Вопросы есть?

- Всего один: я хотел бы знать, как долго моя жена будет оставаться в Вязьме.

- Полковник уже дал указание подобрать ей квартиру в Смоленске. Для квартирмейстеров это не представит особых затруднений…

- Верю,- быстро ответил Козлов.

Пониковский продолжал:

- Встречаться будете раз в неделю. Порядок одинаков для всех. Не вздумайте отлучиться из школы без нашего разрешения. Убежать вам не удастся, пуля догонит. Но дело не в этом. Нам нужна конспирация, поняли? Как у вас с язычком? Умеете держать его за зубами?

Пониковский был лет на пять моложе своего шефа, выше полковника ростом, в его черных, не умеющих улыбаться глазах таилась жестокость. Он не заигрывал, не льстил, точно ему было все равно, получится из пленного советского командира немецкий разведчик или нет. Впрочем, лично он с первой же минуты встречи с Козловым пришел к выводу, что не получится. Об этом впечатлении доктор Пониковский доложил шефу по телефону, как только приехал в Катынь.

Всю дорогу до местечка Катынь Пониковский молчал. Он сидел рядом с водителем и смотрел только вперед. Его коричневая, с глубокими бороздками морщин шея чем-то раздражала Козлова. Может быть, своей неподвижностью? Или схожестью с бычьей? «Вот с кем опасно остаться один на один»,- подумал Александр Иванович.

Через полчаса по правую сторону дороги показались приземистые бараки, крытые толем. Шея доктора Пониковского чуть шевельнулась. В этих бараках размещалась школа, готовившая для фронтовой «Абверкоманды-103» шпионов и диверсантов.

Машина остановилась у первого барака, и Пониковский резко толкнул дверцу.

- Инспектор Унт,- бросил он подскочившему к машине немцу с выпиравшим из-под мундира животом,- оформите на него документы.- Он кивнул в сторону Козлова: - Новичок!

- Пойдемте,- инспектор Унт тоже говорил по-русски,- здесь у нас штаб.

Он повел Козлова в барак.

Усевшись за однотумбовый письменный стол, инспектор достал из сейфа пухлую папку с бумагами, спросил, почесав короткими пальцами лысый затылок:

- Фамилия?

- Козлов…

- Эту фамилию вам дал Пониковский?

- Это фамилия моего отца.

- Какого же черта вы путаете! - взорвался Унт.- Мне не нужна ваша фамилия. Слышите, не нужна!

Тон, в котором повел беседу инспектор, не предвещал ничего хорошего.

- Что же вам, в таком случае, от меня нужно?- Козлов тоже решил проявить характер.

- Кличка! - инспектор положил на стол руки и сжал кулаки.

- Меншиков… Александр Данилович…

- Вот так-то лучше,- буркнул себе под нос Унт, беря ручку.

Он записал настоящие год и место рождения, образование общее и военное, выдуманные Козловым должности, которые он якобы занимал в армии, последнее воинское звание.

- Женаты?- спросил гитлеровец под конец.

- Да.

- По любви или по расчету?

- Это тоже для анкеты?-не выдержал Александр Иванович.

- Для любопытства.- Унт отложил ручку и поднес к лицу Козлова увесистый кулак.- Понял?.. Нам твоя канареечка нужна не меньше, чем ты сам. А клеточка для нее у меня найдется!

Заполнив все графы, Унт достал из папки отпечатанное на машинке обязательство агента-разведчика.

- Ознакомьтесь и подпишите,- предложил он.

Александр Иванович быстро пробежал глазами несколько строчек текста: «Я добровольно вступаю в немецкую разведку… Обязуюсь выполнять все приказы, хранить в тайне секреты… Если же нарушу эти обещания, буду строго наказан по законам Германии военного времени».

Он еще раз прочел обязательство, но лишь для того, чтобы при случае вспомнить, чего требуют немцы от завербованных ими агентов, и расписался.

Документы новичка инспектор закрыл в сейф.

- Пойдем на склад,- объявил он, убрав со стола все бумаги.- Заменишь свое барахло…

Унт был откровенно груб во всем - ив словах, и в поступках. Многое говорил и делал машинально, в силу давних и прочно укоренившихся привычек. И конечно же, ему не было никакого дела до переживаний человека, лишенного права ответить ему тем же.

«Заменишь свое барахло». Козлов был в форме лейтенанта Красной Армии. Тяжелые бои в Дорогобуже, многодневные скитания по лесам и болотам оставили на ней свои следы. Но и такую - изодранную о сучья, пропитанную кровью, потом и солью, испачканную в грязи,- даже такую он не снял бы ни за что. И надо было обладать силой воли, чтобы при словах о «барахле» не заехать по сытой и наглой физиономии фашиста. Брел Козлов вслед за ним на склад, а внутри все кипело… Сердце то замирало, то начинало стучать часто и гулко. Он ощущал, как временами кровь приливала к лицу. К счастью, инспектор не оборачивался.

Склад напоминал обычный вещевой склад советской воинской части. На полках было аккуратно разложено обмундирование - летнее и зимнее, рассортировано по ростам, и все было новое, словно только что привезенное с фабрики. Козлову выдали курсантскую форму: китель цвета хаки, бриджи, добротные яловые сапоги. Худой, длинный, заросший редкой щетиной немец небрежно швырнул ему в руки пилотку, но Унт успел поймать ее на лету. Инспектор заметил на пилотке красноармейскую звездочку. Он выдрал ее чуть ли не с мясом, втоптал каблуком в земляной пол и только тогда передал пилотку Козлову.

Каптенармус виновато опустил голову - это его недосмотр. Все же Унт в назидание на будущее показал ему кулак.

- Меншиков,- инспектор шагнул к выходу,- тебя отведут в казарму. Пан Чук отведет. Есть тут у нас земляк доктора Пониковского. Завтра с утра занятия. Но я должен предупредить: на территории нашей школы действуют уставы Красной Армии. Надеюсь, знаком с ними. Не обижайся, если будут называть тебя товарищем. Господином станешь потом, когда от большевиков останутся рожки да ножки. Понял? И мне должен говорить «товарищ». Товарищ инспектор… Товарищ зондерфюрер…

Ну что таращишь глаза?! Так надо, болван! «Господин» в твоем лексиконе опасен. Ты не должен привыкать к этому слову, ибо там, по ту сторону фронта, оно подведет тебя…

Одеваясь, Александр Иванович почти не слушал немца. Вспомнилось пехотное училище в Калинковичах. Такую форму выдали ему там в день поступления. Торжественно, со значением… И вот теперь, три года спустя, он получил ее из рук фашиста. Свою, родную, курсантскую. Недоставало лишь алой эмалевой звездочки. Инспектор Унт растоптал ее на глазах. И этого громилу, врага своего, впредь он должен называть товарищем. Нет, никогда не подойдет он к нему с этим словом! Не только к зондерфюреру, но к любому гитлеровцу, с которым доведется встретиться. Просто не повернется язык, не откроется рот. Ни за что!

Вызванный инспектором пан Чук проводил Козлова в казарму. Он ввел его в небольшую комнату на четырех человек, показал койку и тумбочку, сбегал куда-то и вскоре вернулся с котелком, алюминиевой миской, ложкой и кружкой.

- Оце тоби,-сказал пан Чук, пряча посуду в тумбочку.- Кушать тут будешь. На кухню ходи сам. Зараз дадуть тоби буханку хлиба, масло та цукор. Прошу.

Речь Чука состояла из смеси украинских, русских и отчасти польских слов. Он казался даже добрым, хотя и старался угождать своим хозяевам.

- А где же ваша кухня? - спросил Козлов.- В каком бараке? Сегодня я еще ничего в рот не брал.

- Ни, вона не в бараци. Прямо посеред двору, на колесах,- пояснил пан Чук. И, обернувшись к парню, возившемуся у своей тумбочки с телеграфным ключом, представил: - Цей хлопець буде жить тут. Кличуть его Меншиков… Зараз я покажу ему кухню, нехай червяка заморе…

Козлов вернулся в казарму с котелком щей и миской пшенной каши. Парень, которому его представил пан Чук, все еще выстукивал морзянку. К новичку он не проявлял ни малейшего интереса. Тоже молодой, чуть постарше Козлова. Обедая, Александр Иванович нет-нет да и поглядывал на него. Кто он, этот человек? Военнопленный? Если да, то каким образом очутился в плену? Может быть, сдался? Козлову почему-то казалось, что такой мог сам сдаться. Ишь как увлекся! Наверное, хочет стать у немцев первоклассным радистом. Старается - и ради кого?

Застряла в горле каша, поперхнулся. А тот даже не поднял головы, выстукивает себе точки и тире. Ну и гад же! Впервые в своей жизни Козлов видит живого изменника Родины. Да что там видит! Сидит рядом с ним. Жить вместе будут. Спать.

Завтра, наверное, и ему выдадут такой же ключ, и он начнет выстукивать точки и тире. Начнет помимо своей воли, вопреки своему сердцу. А что поделаешь? Возможно, и этот стучит вопреки своему сердцу? Разве узнаешь! Не спрашивать же. Да и не скажет.

Пообедал, вымыл и спрятал в тумбочку посуду. Только теперь парень перестал выстукивать.

- Ну, будем знакомы, что ли…- Он подошел, но руки не подал, только пристально и как-то хмуро посмотрел из-под бровей.- Зовут меня Романов… Из Борисова… Запомнишь? Ну а тебя уже знаю.

«Ничего ты не знаешь,- с грустью подумал Козлов.- Кто я, что я… И ты наверняка не Романов. Сомневаться тут нечего. Сделал из тебя Романова тот же доктор Пониковский».

- Фронтовик?-спросил Романов.

- Фронтовик. А ты?

- Не успел. Но раньше - воевал. На Хасане. Слыхал про такое озеро? Ну вот… Так что не думай, я не из робкого десятка. Знаю, чем порох пахнет. Потому и сюда взяли.

- Давно взяли?

Романов повел плечами:

- Не очень… Если б давно, не застал бы здесь. Тут, брат, не шибко весело. Скукота. Изо дня в день долбишь азбуку Морзе: точка- тире, две точки-тире… И так далее. К бабе лишний раз не сбегаешь.

- Холост?

- Об этом не спрашивай, все равно не скажу. И вообще ты меня ни о чем не спрашивай. Не люблю, когда посторонние в душу лезут…

Жесткие, холодные глаза Романова словно пронзились внезапной болью. Вспомнил о чем-то? Пожалуй, да. Но почему испугался собственных воспоминаний? Что скрывает?

Как тяжело, когда ничего не знаешь о человеке. А если этот человек - не враг! Вот так и из школы уйдет, не открывшись. Выбросят ночью с парашютом, и все.

- В карты играешь?- неожиданно спросил Романов.

- В дурака?

Он рассмеялся:

- В дурака и дурак сумеет. В двадцать одно!

- Нет, в очко я не пробовал,- чистосердечно признался Козлов.

- Давай научу.- Романов с места перепрыгнул свою койку, отыскал в тумбочке соседа колоду карт и тем же путем вернулся обратно.- Без этого здесь от скуки подохнешь… Так что учись. Мы с тобой пока так, понарошке. Да вдвоем и не шибко интересно, банк маловат. А вот придет наш третий жилец, тогда мы взаправду. Деньги-то у тебя есть?

- Немного есть. Только, может быть, их лучше приберечь? На вино или баб? Ты же говорил, что к бабе ходишь. Где же она, твоя симпатия?-Козлов старался вести разговор в тоне, заданном Романовым.

- Тут, в Катыне. Женей ее зовут. Как-нибудь познакомлю. Не испугаешься ее язычка? Немцев кроет во всю ивановскую.- Он спохватился, перевел на другое:-Так, значит, что нужно для успешной игры в очко? Прежде всего деньги. А затем - полная колода карт, желательно новая, без меток. Сдают на игру следующим образом…

Пока Романов показывал, как играют в очко, явился третий жилец. Он был тоже в курсантской форме, она сидела на нем нескладно, словно снятая с чужого плеча. И весь он ничем, кроме одежды, не походил на военного.

- Уже режетесь?-бросил он с порога.

Козлов поднял глаза: парень моложе его, на вид ему не дашь и двадцать. Встретил бы такого по ту сторону фронта, ни за что не подумал бы, что это немецкий шпион. Парень как парень, по-деревенски мешковат, нескладный, лицо слишком простое. Но руки не грубые, видно, лопату не держали.

- Ты откуда, герой?-снова бросил парень, не дождавшись ответа на первый вопрос.

- Новичок,- сказал Козлов.- Из плена.

- Сам вижу. А кличка?

- Меншиков,- Козлову не нравилась его бесцеремонность.

- Ну а я - Глухов,- назвался парень,- будущий немецкий разведчик. Короче говоря - шпион! Звучит? Еще бы! А они, дураки, думали, что я на партизан работаю. Ночью схватили в одних трусах и в гестапо. «Расстреляем!»- орут. А на кой черт мне их свинец глотать, если я еще могу пользу принести. Им же, дуракам. Одумались, не поставили к стенке. Послали искуплять вину. Черт с ними, искуплю. Вот и вся моя история. А ты как сюда влип?

- Так же,- соврал Козлов.

- Тут все так! - заключил парень, присаживаясь.- Жить все же лучше, чем в земле гнить… Ну, сдавайте и на меня, резанем до полуночи.

- Очень тут резанешь! - с сожалением заметил Романов.- У доктора Пониковского нос всегда по ветру. Придет пан Чук, тогда другое дело…

Романов и Глухов играли азартно, часто схватывались и взаимно показывали друг другу кукиши. Козлов в спор не встревал. Сначала ему повезло и он снял солидный «банк», а затем небольшими частями проиграл своим партнерам их же деньги. Вечером явился пан Чук. Романов зажег карбидную лампу - яркое белое пламя заплясало под матовым абажуром, а Глухов занавесил одеялами окна. Пан Чук боялся Пониковского больше всех.

Оккупационные марки кочевали из кармана в карман. Играли, пока пан Чук не снял самый крупный за весь вечер «банк». Сгреб марки, не считая, и поспешил к выходу.

- Хлопци, спать!-бросил он, задержавшись у двери.- И щоб мертвецка тишина, зрозумилы? Не нарушать порядку. Застану - завтра на весь день барабулю чистыть!

Он хлопнул дверью, потом, минуту спустя, тихонько приоткрыл ее: все трое разбирали постели.

Никогда не думается так, как ночью. Темень и тишина. Те, двое, уснули сразу. Наверное, они все уже передумали. Особенно тот, постарше. На Хасане воевал. А этот, молодой? Пришел искупить вину. Перед кем? Врагами своей Родины, своего народа? Как все это понять? О Родине ни тот, ни другой ни слова. За весь вечер. Почему? Неужели забыли? Ту Родину, которая дала им жизнь? И им самим, и их отцам и дедам, прадедам и прапрадедам… Всем людям этой земли, живым и мертвым!

Как жить с ними? Есть, пить, дышать одним воздухом? Ходить на занятия, где тебя будут учить враги? И чему учить! Завтра они начнут делать из тебя шпиона. Своего шпиона. Тебе страшно? Мурашки по спине бегут? Привыкай,

Александр, привыкай. И учись по-настоящему, с усердием. Эта игра потруднее двадцати одного, здесь ставишь на жизнь. Не на оккупационные марки.

Только не теряйся с самого начала. Твой боевой строй не здесь, а за линией фронта. И если судьбе было угодно забросить тебя в логово зверя, оставайся самим собой. Еще раз, по-военному, оцени обстановку, уясни свои задачи. Поступай так, как если бы тебя послало сюда командование Красной Армии. Прежде всего считай, что первая часть боевого задания успешно выполнена: тебе удалось пробраться в разведывательную школу «Абвер-команды-103». Для разведчика это не так уж мало. Далее: ты лично познакомился с самим шефом команды. По его указанию зачислен в группу радистов. С завтрашнего дня приступай к сбору сведений о школе, ее составе - преподавательском и курсантском, о подготовленных для заброски в тыл Красной Армии агентах.

Вот только ничего этого ты не запишешь и не передашь своим, все надо хранить в памяти. Наблюдать и запоминать: имена, лица, числа… Одним словом, все то, что может представить военный интерес для советского командования…

Утром доктор Пониковский ознакомил Козлова с учебной программой. Большую часть времени его будут учить радиоделу. Чтобы быстро и точно передавать по радио шпионские сведения, надо уметь работать на ключе, знать устройство рации. Теоретические занятия перемежались с практическими. Будущие лазутчики должны научиться незаметно проникать в расположение воинской части, не выделяться среди людей военных. Программа включала в себя занятия по огневой и строевой подготовке, по топографии и тактике.

- Вас научат ориентироваться на местности,- говорил Пониковский, не догадываясь, что этому Козлова давно уже научили.- Ночью ли, днем ли… Определять расстояние. Ходить по азимуту…

Слушая Пониковского, Козлов думал: «Что ты за человек и какова твоя роль в подготовке шпионов? Много ли их прошло через твои руки и куда заброшены взращенные тобой птенцы? Давно ли служишь фашистской разведке и за что она тебя ценит?»

Возможно, доктор Пониковский обладал способностью читать чужие мысли. Возможно, природа наделила его особым, нечеловеческим чутьем. Кто ж его знает. Но едва Александр Иванович подумал о нем, глаза зондерфюрера - черные, недобрые - гневно сверкнули, кончик носа, украшенный крупной бородавкой, побагровел. Продолжать с ним беседу было небезопасно.

- Я могу идти? - спросил Козлов, не выдержав его взгляда.- Скоро начнутся занятия.

- Можете! - В голосе Пониковского зазвенел металл.- Да благодарите судьбу, которая к вам слишком благосклонна.

Проводив Козлова, доктор Пониковский тотчас же позвонил полковнику Трайзе.

- Господин полковник, прошу вас выслушать меня. Этот русский пленный, присланный вами вчера, этот Меншиков не внушает доверия.

- Почему? - удивился полковник. - Какие у вас факты?

- Фактов пока нет, но я вижу его насквозь.

- У вас опасные глаза, зондерфюрер. Они все искажают, точно кривое зеркало,- Трайзе начинал нервничать.

- Я говорю со всей ответственностью. Чутьем опытного разведчика…

- Опять набиваете себе цену?-оборвал его шеф.- Можно подумать, что чутьем опытного разведчика обладаете только вы. Будет так, как я решил. Поняли? Меншиков еще покажет себя, попомните мое слово. А вам, как начальнику школы, пора бы научиться разбираться в людях. Если хотите соответствовать занимаемой должности…

После такого ответа Пониковский больше не заговаривал с шефом о Козлове. Просто не хотел иметь неприятностей. А сомневался он в нем на все сто процентов. Не верил ему и на каждом шагу стремился подчеркнуть свою подозрительность к русскому. Она не только не рассеивалась в его сознании, но, наоборот, все более крепла.

Главным, что основательно влияло на настроение Пониковского в ту пору, было положение на фронте. Каждое утро, встретив Пониковского во дворе школы, Козлов по выражению его лица определял, как обстоят у немцев дела. Хотя русским ничего не сообщали о ходе боевых действий, разве только о новых, непременно блестящих победах немецкого оружия, оккупанты выдавали себя своим поведением. При очередной неудаче на фронте они становились раздражительными и зло свое срывали на курсантах. В один из таких дней - было это уже в конце сорок второго года - Александр Козлов снова столкнулся с Пониковским.

- Почему не приветствуете?- спросил тот, в упор разглядывая Козлова.

- Я уже видел вас сегодня.

- Кого это вас? У меня есть звание!

- Вас, господин…

- Не господин, а товарищ! Уже три месяца вдалбливаю вам это в башку. Тупица! Как сдали уставы Красной Армии?

- На «отлично».

- Какого же черта нарушаете их? - Пониковский свирепел все больше. - Он меня видел! Да хоть тысячу раз встречайся, все равно нужно приветствовать.

- Слушаюсь, господин…

- Товарищ! - Пониковский рявкнул так, что закололо в ушах. - Пся крев! Холера! Ты, наверно, радуешься, что нас бьют под Сталинградом!

- Разве?..

- Молчать! Пся крев! Холера!

Морщинистое лицо Пониковского сделалось фиолетовым, глаза округлились, выкатившись из орбит, а изо рта розовыми хлопьями полетела слюна.

Александр Иванович догадался, что там, на далекой отсюда Волге, здорово всыпали гитлеровцам. Иначе отчего бы так бушевать доктору Пониковскому.

Разбрызгав весь запас слюны, он принялся зло скрежетать зубами, вытягивая шею и теперь уже молча, без слов подступая к Козлову.

«Совсем взбесился доктор»,- подумал Александр Иванович и на свой страх и риск сердито сплюнул, повернулся кругом и зашагал в сторону казармы.

Он ждал, что начальник школы немедленно вызовет его и строго накажет, но ни в этот день, ни в следующий за ним не пришли. Пан Чук, прослышав о случившемся, посоветовал Козлову не связываться больше с начальством. Ему самому не однажды попадало от Пониковского. Нервный, раздражительный, злой. И мстительный.

Но как не свяжешься с человеком, против которого у тебя восстает все внутри. А тут еще, как на грех, немцы устроили вечер с выпивкой. Пригласили и русских. И надо же было такому случиться - за столом Александр Иванович оказался рядом с Пониковским. Идти на вечер не хотелось, долго раздумывал, а когда явился, свободное место было только возле Пониковского.

Пан доктор заерзал на стуле, исподлобья взглянул на соседа. Когда же подвыпил, начал разные непристойные словечки отпускать в адрес Козлова, выбирая самые крепкие из русского и польского.

- Меншиков, я вижу тебя насквозь.- Он выпучил лягушечьи глаза.- Таких надо вещать, пся крев!

- Что ж, вешайте!

- И повешу!

- Не нужны разведчики?

- Ты шпион. Русский шпион!

Подозрения Пониковского становились опасны. Один раз не послушает его полковник Трайзе, другой, а на третий возьмет да и задумается. Тогда все пропало. Что им стоит пустить в расход одного русского?

«А если Опередить события? - мелькнуло в голове у Козлова.- Если расходовать самого Пониковского? Здесь, на этом вечере, под шумок?»

Мысль, показавшаяся вначале просто глупой, все настойчивее сверлила мозг. В самом деле, почему бы й не кокнуть его? Человек нализался до чертиков, а тут его оскорбили, ну и сгоряча… Ведь чего только не делают сгоряча? Тем более что и сами немцы не любят Пониковского, особенно полковник Трайзе. Пожалуй, за такого и не расстреляют. А вот если он внушит им, что их агент Меншиков - русский шпион, тогда наверняка расстреляют. Как пить дать, ухлопают.

Но как ухлопать его самого? Как? Дождаться, когда все окосеют? Это не так уж долго, пьют стаканами. Себя тоже не щадить, может быть, даже лишку хватить, перестараться. А потом… Потом, пьянея, обняться с соседом справа, немецким офицером, преподавателем. У него кобура всегда при себе. Одно смелое, а главное - точное движение, и пистолет в твоей руке. Стреляй не целясь, в упор…

Козлов налил соседу, потом себе.

- За нашу победу! - обратился он к офицеру и высоко поднял стакан.

Немец кивнул головой, с трудом оторвался от стула, зажав в руке мокрый от выплеснувшейся водки стакан. Чокнулись.

- Нам победа давай бистро,- заплетающимся языком проговорил офицер.- Бистро!

Его повело в сторону, полусогнутая рука предательски качнулась, на скатерть упало несколько серебристых капель. Пожалев о пролитом, он жадно вытянул тонкие губы и громко чмокнул.

Выпили. И еще выпили. Немец уже еле держался па стуле. Но когда Козлов навалился на него, обхватив руками, офицер нашел в себе силы подняться навстречу Козлову и тоже заключить его в объятия. Как некстати была эта его отзывчивость. Козлов нашарил кобуру с пистолетом, но правая рука оказалась крепко прижатой. Губы немца - тонкие, холодные,, влажные - впились в щеку…

Александр Иванович не скоро освободился от окончательно одуревшего соседа. Кобуру расстегнул, а вот выхватить пистолет не успел. Скосил глаза налево - место пустое. Пониковского за столом не было. Что же это с ним случилось? Заметил и поспешил смыться? Да, пожалуй, так. Пониковский конечно же удрал. Ничего худшего нельзя было и придумать.

Чем теперь все кончится? Простит ли ему это Пониковский?

Ночью почти не спал. Встал Александр Иванович раньше всех - голова разламывается на части. Сколько же он вчера выпил? И зачем так много? Для храбрости? Пожалуй, нет. Надо было их споить. Надо было создать ситуацию, смягчавшую его вину. Он и сейчас, протрезвев, выстрелил бы в Пониковского. Но сейчас поздно. Теперь как бы сам доктор не выстрелил в него. С благословения немцев, конечно.

Его непременно вызовут, потому что Пониковский все-таки не слепец. Он видел руку, тянувшуюся к пистолету, руку своего врага. Если бы не видел, не смылся бы.

Чем же объяснить им свой вчерашний поступок? Отрицать глупо, кобуру-то расстегнул. Непременно спросят: зачем? Нужен был пистолет? И опять же - для чего? Стрелять, конечно. Но в кого? Да еще на новогоднем вечере?

Гудит, раскалывается на части голова. А думать надо. Серьезно думать. Недомолвки в разговоре с врагом не спасут.

Толкнув плечом дверь, влетел пан Чук.

- Меншиков! - испуганно заорал он, разбудив остальных.- К зондерфюреру! Чуешь? Пулею!

Лицо пана Чука еще ни разу не было таким растерянным. Даже когда он проигрывал в карты.

- Почему так срочно? - подчеркнуто спокойно спросил Козлов, беря мыло и полотенце.

Но пан Чук опять закричал:

- Оце брось! - и метнул сердитый и в то же время сочувственный взгляд на Козлова.- Брось, тоби кажу. Ще, може, и вмываться не треба буде…

- Да что за паника? - удивился Козлов.- Умоюсь и приду. Не показываться же таким на глаза начальству! Неприлично. Пойди и доложи: Меншиков скоро придет. Понял?

Пан Чук потоптался у порога, пожал плечами и ушел.

Направляясь к зондерфюреру Вурсту, Козлов ожидал самого худшего. Человек, который был в школе глазами гестапо, конечно же встанет на сторону Пониковского. А тот, несомненно, уже побывал у него. Побывал и нарисовал примерно такую картину: Меншиков выхватывает пистолет, чтобы убить его, доктора Пониковского. Так оно на самом деле и было, но признаться в этом зондерфюреру - значит вынести себе смертный приговор.

Зондерфюрер был мрачен. Он коротко взглянул на вошедшего, спросил:

- Меншиков?

- Я же доложил вам: Меншиков явился по вашему вызову…

- Еще раз спрашиваю: вы Меншиков или Иванов, Петров, Сидоров? Какие еще у вас, в России, есть фамилии?

- Господин Пониковский приказал мне не называть свою фамилию.

- Мне ваш камуфляж не нужен. Здесь все должно быть только в чистом виде…- Зондерфюрер помолчал.- Поняли, господин Козлов? Надеюсь, ни с кем вас не путаю?

- Никак нет!

- Вы офицер?

- Так точно!

Эти ответы Козлова произвели на зондерфюрера некоторое впечатление.

- А мне доложили, что вы крайне разболтаны…

Козлов промолчал. Зондерфюрер пальцами протер еще слипавшиеся после сна глаза и бо-лее пристально посмотрел на своего собеседника.

- Расскажите, что вы намеревались сделать на вчерашнем вечере?

- Напиться, господин зондерфюрер,- ответил Козлов, почти не думая.- До чертиков напиться.

- А зачем до чертиков?

И опять, не тратя на раздумье ни секунды, Козлов сказал:

- Для смелости, господин зондерфюрер!

- Для смелости? - удивленно переспросил гитлеровец.- А зачем вам на банкете нужна была смелость? Говорите, я ценю откровенность.

Еще ни разу в жизни Козлову не приходилось отвечать на вопросы с такой быстротой. Задумываться нельзя ни на секунду. Не поверит.

- Я хотел выхватить пистолет.

- О, это уже интересно!.. У кого же?

- У своего соседа.

- Их у вас было два. И оба - с оружием.

- У соседа справа, господин зондерфюрер.

- И почему не выхватили?

- Офицер был пьян так же, как и я. Он бросился ко мне целоваться, ну и…

Немец опять протер глаза, словно никак не мог разглядеть Козлова.

- А теперь вы должны так же откровенно ответить на мой последний вопрос,- медленно проговорил зондерфюрер.- Пистолет - не детская игрушка, он стреляет. Если вам понадобился пистолет, значит, вы хотели в кого-то стрелять?

- Так точно, господин зондерфюрер.

- В кого же, а? Отвечайте!

- В себя, господин зондерфюрер.

Немец откинулся на спинку стула.

- Странно… Что же вас заставило кончать самоубийством?

- Причина сугубо личная.

- Может быть, объясните?

Козлов сделал вид, что ему это не совсем удобно.

- Видите ли, у меня есть жена. После отъезда в Катынь я еще не встречался с нею. Первое время она жила там же, в деревне. Ее держали в одной избе с солдатами. Парни они молодые, а она женщина интересная, ну и сами понимаете… У вас, наверное, тоже есть жена? Всякое в голову лезет… Потом мне сказали, что ее перевезли в Смоленск, дали квартиру. К ней, в Смоленск, меня не пускают, а женщина она опять же молодая, интересная. Дел у нее никаких. А нашего брата в городе, хоть и война, все равно как собак… Ну и лезут мысли всякие. Да и слушок пошел: видели ее с кем-то. Прогуливалась под ручку… У нас в России раньше за подобное на дуэли дрались. Чем жить рогоносцем, лучше пулю в лоб. Вы сами муж, должны понять.

Немец выслушал внимательно.

- Болван! - воскликнул он, вскочив со стула.- Трус! Не зря же полковник ненавидит его.

- Вы о ком? - спросил Козлов, хотя сразу же догадался, что речь шла о Пониковском.

- Это вас не касается, Меншиков. Можете возвращаться в казарму.

«Пронесло»,- обрадованно подумал Козлов.


Глава пятая

Штаб «Абверкоманды-103» дислоцировался в Красном Бору, неподалеку от Смоленска. Но полковнику Трайзе на месте не сиделось. Он выезжал то в Борисов, где у него находилась центральная разведывательная школа, то в местечко Катынь, то в специальный лагерь «С», куда направлялись окончившие школу разведчики. Перед своими агентами он всегда представал в прекрасном расположении духа, старался казаться внимательным и отзывчивым, готовым выслушать и удовлетворить любую просьбу. Зато к своим сотрудникам, и особенно младшим офицерам и унтер-офицерам, был строг и чрезмерно требователен. Поэтому его приезды не всем нравились, и, если шеф долго не появлялся, офицеры были довольны.

Ездил Трайзе обычно в сопровождении лейтенанта Фуксмана. Это была одна из основных фигур штаба разведкоманды. Два десятка лет работы в фашистской разведке обогатили Фуксмана солидным опытом. Он овладел русским, украинским и польским языками, научился быть хитрым и проницательным. Его достойно оценивало командование, прислав к Трайзе помощником по подготовке и заброске агентуры в тыл Красной Армии.

Шеф и его адъютант со стороны напоминали Пата и Паташона. Но Фуксман, обладая высоким ростом, умел держаться рядом со своим непосредственным начальником так, что даже издали не составляло особого труда понять, кто из них старше. Частые, короткие шажки, почтительный наклон головы и постоянная готовность предупредить любое желание полковника свидетельствовали, по крайней мере, об отличном понимании Фуксманом своего места в руководстве абверкоманды. В свою очередь полковник уважительно относился к незаменимому специалисту в области военной разведки, каким он считал лейтенанта.

Их совместные приезды чаще всего вызывались двумя обстоятельствами: прибытием в школу новичков и отправкой на задание агентов, окончивших подготовку. В этот раз причиной послужило последнее.

Выйдя из своего зеленого «оппель-адмирала» и приняв рапорт Пониковского полковник велел тотчас же представить ему радиста и разведчика, подготовленных к заброске в тыл Красной Армии. Через несколько минут в кабинет начальника школы, где обосновался Трайзе, явились оба агента в форме советских лейтенантов. Эмблемы в петлицах указывали на то, что один из этих лейтенантов был артиллеристом, другой - связистом.

Серые, слезящиеся глаза Трайзе, только что очень холодно смотревшие на доктора Пониковского, мгновенно потеплели. Молодцеватый вид шпионов привел его в умиление.

- Карашо! -сказал он, выйдя из-за стола и пожав им руки.- Красный офицеры! Фуксман, вы согласны? - продолжал полковник по-немецки.

- У меня никаких замечаний, господин полковник.- Глаза Фуксмана, кстати тоже серые, придирчиво ощупали обоих.- Обмундированы правильно. От командиров Красной Армии не отличить!

- Кто же из вас Романов? - спросил шеф.

- Я! -ответил артиллерист.

- Дайте-ка, лейтенант, его удостоверение.

Фуксман открыл полевую сумку и извлек из нее книжечку с пятиконечной звездочкой. Разглядывая ее, полковник брезгливо скривился. Сколько уже прошло через его руки таких книжек, а он никак не мог привыкнуть к ним.

Направляемые за линию фронта разведчики могли успешно работать, лишь выдавая себя за военнослужащих. Народ относился к своей армии с любовью, а для комендантской службы они должны были иметь безукоризненные документы. Люди полковника Трайзе умели подделывать документы, в этом им не откажешь! Бюро, в котором работали русские военнопленные, еще ни разу не подводило его. Особенно этот толстяк с небольшим шрамом на носу и такой же кривоногий, как и сам полковник. У русских он работал в штабе дивизии и имел довольно приличное звание - интендант второго ранга. Здесь, в школе, его почему-то зовут полковником… Полковник Ветров… Сам так назвался. Что ж, пусть знают, что немцам служат и старшие советские офицеры, бывшие коммунисты. И прекрасно служат. Не зря же Трайзе представил Ветрова к медали «За храбрость».

Перелистав удостоверение и вспомнив, о медали, которую только вчера он вручил в Крас-ном Бору этому Ветрову, полковник улыбнулся, довольный.

- Карашо! Гут, карашо! Романов больше не Романов. Как его там теперь? - обратился он к Фуксману.

- Курский… Георгий Алексеевич…

- Да, да, Курский… А его напарник? - серые глазки шефа перескочили на Глухова.

- Сачковский… Виктор Иванович…

- Значит, Сачковский и Курский? Так, так… Очень хорошо. Лейтенант Фуксман, вручите им и остальные документы. Справки из госпиталя, денежные аттестаты, требования на проезд по железной дороге и прочее. Проследите, чтобы они были тепло одеты. Русская зима шутить не любит. Обуйте их в валенки.

- Им уже все выдано, господин полковник,- отозвался почти все время молчавший Пониковский.- И валенки, и шапки-ушанки…

- Задачу поставлю в Смоленске, накануне вылета. Сейчас могу сказать лишь кратко - вы должны надежно осесть под самой Москвой и регулярно передавать нам разведывательные данные. Немецкое командование надеется, что вы с честью выполните это задание. Мы достойно оценим вашу храбрость и преданность фюреру… Хайль Гитлер!

Все порывисто-вскинули руки:

- Хайль Гитлер!

- Лейтенант Фуксман, прошу не медлить. Через полчаса выезжаем в Смоленск.

- Слушаюсь!

Фуксман взглянул на часы. Он был человеком аккуратным и, как настоящий немец, любил точность.

Пониковский тоже хотел идти вместе с Фуксманом, но полковник жестом задержал его.

- У меня есть к вам вопросы, господин зондерфюрер,- официально сказал Трайзе, когда они остались вдвоем.- Что у вас произошло с агентом Меншиковым?

Пониковский не ожидал, что шеф команды уже знает о его столкновении с Меншиковым.

- Он… он…

- Что он?

- Хотел застрелить меня!-собравшись с духом, выпалил Пониковский.

Полковник долго молчал, всматриваясь в побледневшее вдруг лицо начальника школы. Его внимание почему-то привлекла крупная синяя бородавка на кончике носа. Созерцание се не доставляло никакого удовольствия, и все же он смотрел. Лишь остро почувствовав отвращение к ней, Трайзе отвел глаз и совершенно спокойно сказал:

- Вы, Пониковский, трус. К тому же вы чрезвычайно высокого мнения о собственной персоне. Какой смысл Меншикову покушаться на вас? Кто вы - группенфюрер или штурмбан-фюрер? Или сам фюрер? Станет ли Меншиков рисковать из-за какого-то поляка жизнью? Где логика? Я допускаю, что он мог бы влепить в ваш лоб кусочек свинца. Но он сделал бы это при совершенно иных обстоятельствах, тогда, когда ему не пришлось бы отвечать… А на банкете, в присутствии стольких свидетелей!.. Нет, нет, вы трус.

- Господин полковник, но я же видел…

- Что видел? - вспылил шеф.

- Его правую руку… Она расстегивала ко-буру.

- А дальше?

- Дальше…- и он запнулся.

- Ну да, вы трусливо смылись. А еще руководитель школы, воспитатель храбрых разведчиков доблестной германской армии! Если хотите знать, по моему указанию проведено расследование. Мне доложили, что Меншиков был намерен продырявить свой лоб, а не ваш. Он ревнив, как Отелло. Поняли? Меншикова надо чаще пускать к жене. Это и нам выгодно. В Смоленске его жена окружена людьми Фуксмана. Лейтенант сам инструктировал хозяйку квартиры, и та информирует нас о ее поведении. Следовательно, мы заинтересованы в их частых встречах. Как разведчик, вы должны понимать это. А Козлова - как мужчина мужчину. Впрочем, какой вы мужчина! Такой же, как и начальник школы. Я не собираюсь больше удерживать вас на этой должности. Капитан Вольф лучше справится с подготовкой людей.

Дав понять, что разговор окончен, Трайзе встал из-за стола, прокатился на своих коротких ножках по кабинету. Однако Пониковскому кончать разговор не хотелось.

- Прошу выслушать меня, господин полковник,- сказал он с неожиданной твердостью в. голосе.- Я обязан доложить…

- О чем? Менять решение я не буду.

- Но я не о себе.

- Тогда о ком? Опять о Меншикове?

- Так точно!

Полковник резко остановился.

- Послушайте, Пониковский, вы прекратите ставить мне палки в колеса? Меншикова отобрал я, лично мне он нравится, из него выйдет незаменимый разведчик. Я верю в него, как в самого себя!

- Меншиков - большевистский агент. Он предаст нас.

- Что? Что ты сказал?!

Понимая, что терять ему теперь нечего, Пониковский упрямо продолжал:

- Я говорю, он предаст нас. Всем нутром чувствую, предаст. Головой ручаюсь.

- Нутром… Головой.- Лицо полковника гневно исказилось.- Да твоя голова начинена тем же, что и нутро!

Пониковский вздрогнул - слова шефа глубоко оскорбили. Щеки его побагровели, а бородавка на кончике носа стала иссиня-черной. Он плотно, в ровную линию сомкнул свои тонкие губы.

- Капитана Вольфа я пришлю завтра же,- продолжал Трайзе, не придавая особого значения настроению поляка.- Сдадите ему дела, а там посмотрим, куда вас определить. Пожалуй, вам придется взять отпуск. Приведете в порядок свое больное воображение. Да и нервы тоже…

Возвратился Фуксман. Лейтенант доложил, что к отъезду все уже готово и что радист Курский и разведчик Сачковский находятся в машине.

- Разыщите Меншикова,- сказал полковник, взглянув на Пониковского.- Я подброшу его в Смоленск. Пусть уж повидается с женой, а то, чего доброго, еще отдаст богу душу. Этих людей не только можно, но и нужно ненавидеть. Я сам их ненавижу. Но мы завалим все дело, если они будут чувствовать нашу ненависть. Максимум показной заботы, притворного внимания, ложной доброты! Только при таком отношении они будут принадлежать нам. И здесь, и особенно там, по ту сторону фронта. Кто этого не понимает, тот не может работать в моей команде. Я буду жестоко наказывать каждого, кто открыто проявит неуважение к русским. Буду сажать на гауптвахту, отчислять из школы, снижать в должности. Я не остановлюсь ни перед чем и ни перед кем. Я делаю это только в интересах Германии, в интересах ускорения нашей победы над большевиками. И я требую этого же от всех своих подчиненных.

- Господин полковник,- осмелился снова раскрыть рот Пониковский,- а разве я не в интересах Германии сомневаюсь в Меншикове?

- Вы подозреваете каждого русского! Если вас слушаться, мне не с кем будет работать.

Фуксман только сейчас понял смысл их спора.

- Но душа почти каждого русского,- заметил он, глубоко вздохнув,- к сожалению, потемки.

Ему никто не ответил…

За Меншиковым-Козловым Пониковский послал пана Чука.

Александр Иванович тренировался на телеграфном ключе, выстукивал бесконечные точки и тире, когда к нему прибежал Чук.

- Хлопець, бросай оцю игрушку, тебе сам шеф кличе.

- Что-нибудь случилось? - спросил Козлов, поймав в голосе пана Чука тревожное волнение.

- Хиба я знаю? Пониковский сказав, щоб бигом!

Козлов подумал: «Наверное, опять из-за чепе на вечере». Зачастило подстегнутое этой догадкой сердце, застыла на ключе рука. Но он тут же подавил в себе чувство внезапного испуга и стал спокойно собираться.

- А наших хлопцив увозять,- поджидая Козлова, проговорил с сожалением пан Чук.

- Каких хлопцев?

- Да яких же?.. Романова и Глухова… Ду-же очко любили. Тепер таких не буде.

Можно было подумать, что в картежной игре пан Чук видел весь смысл своей жизни.

- Будут! - успокоил его Козлов.- Война кончится не скоро. Так что еще будут!

- Оце и добре. А то вид скуки подохнем…

У штаба их поджидал Пониковский.

- Пан зондерфюрер,- Чук бросил к виску руку,- оце есть Меншиков. Так що пше прошу…

- На каком языке докладываешь! - заорал на него Пониковский.- Можешь ты, болван, хоть на своем говорить? Ответь мне - поляк ты или кто? Пся крев! Холера!..

Пониковский распалялся все больше, он орал, уже не закрывая рта, и его слюна хлопьями летела- прямо в лицо Чука. Тот стоял, опустив руки по швам, не смея возразить разгневанному начальнику ни единым словом. Только исчерпав весь запас самых крепких ругательств, зондерфюрер притих и впервые обратил свое внимание на Козлова.

- Меншиков,- сказал он уже совершенно другим, до неузнаваемости изменившимся голосом,- я разрешаю вам съездить в Смоленск. Я понимаю вас, у меня самого в Варшаве осталась жена… Трудно, когда разделяют сотни километров. Еще труднее, когда жена рядом… Как у вас… Так что поезжайте, пожалуйста… Я попросил господина шефа подвезти вас в Смоленск. Он согласился.

«Что это с ним? - недоумевал Козлов, усаживаясь в машине рядом с лейтенантом Фуксманом.- Или, может быть, со мной? Но чем я заслужил столько внимания? Усердием в учебе? Отличным знанием шифровального дела? Впрочем, не только шифровального. На ключе у меня тоже получается неплохо - сто двадцать знаков в минуту…»

Романов и Глухов ехали в другой машине. Последние дни они почти не жили в казарме, и Козлов видел их редко. Он догадывался, что обоих готовят к заброске в тыл. Но окончательно убедился в этом лишь вчера, встретив их в форме лейтенантов. И почему-то сразу возненавидел и того, и другого. Пока были просто курсантами, кроме чувства неприязни, ничего больше к ним не испытывал. А со вчерашнего дня вдруг возненавидел. Эти люди, изменившие Родине, приступали к делу - отправлялись выполнять злую волю ее врагов. Для него они были сейчас хуже самих гитлеровцев. Те служили своему фюреру, своей нацистской партии, а кому согласились служить эти? Врагу!

Иногда думалось: может быть, и они пошли в фашистскую школу с той же целью? Иногда даже появлялось желание спросить у них об этом прямо. Но рассудок подсказывал: не делай, Сашок, глупостей, все равно они тебе ничего не скажут. Ты решительно ничего от них не узнаешь, зато выдашь с головой себя, свои планы, свои намерения. И Александр Иванович ни о чем их не спрашивал, так же как и они ни о чем не спрашивали его. Дни были заняты учебой, вечера - картами, ночь - сном. И поговорить-то как следует некогда было! А может быть, и не нужно было выкраивать свободное время для всяких рискованных разговоров? Может быть, Романов именно потому и был таким заядлым картежником. Карты помогали скрывать дурное настроение, создавать себе репутацию бездумного и бесшабашного молодого человека. Ведь немцам именно такие и нужны были. Как ни азартно играл Романов, он не был похож на настоящего игрока: в нем отсутствовала жажда к деньгам. В самом деле, ведь он в общем-то ничего и не выиграл. Зачем же тогда каждый вечер резался в двадцать одно?

Романов, пожалуй, человек с загадкой. Глухов - иной, тот откровенен. Искуплю, говорит, перед немцами вину, которой у меня нет, лишь бы отпустили. Придут свои - и перед своими искуплю. А жить все-таки хочется… Типичный шкурник. Трус и шкурник. Как он будет чувствовать себя там, среди своих? Лейтенант Красной Армии по форме и предатель, шпион по своей сути.

Ночью их, наверное, сбросят за линией фронта. Знать бы где, на каком участке. Сообщить бы своим. Но это только мечты. Мечты, которым не сбыться.

…Машина быстро справилась с расстоянием, отделявшим местечко Катынь от Смоленска. За всю дорогу ни один из пассажиров не произнес ни слова. Каждый думал о своем. Лейтенант Фуксман, как всегда в подобных случаях, молча анализировал задание, которое он разработал до мельчайших подробностей и в Смоленске, на специальной штаб-квартире, доведет до Романова и Глухова. Полковник Трайзе никак не мог забыть о разговоре с Пониковским. Он не только не жалел о том, что поступил с ним так круто, но даже был доволен, что наконец-то подвернулся удобный случай рассчитаться с этим самоуверенным и болезненно мнительным поляком. Третий немец, сидевший за рулем, то и дело поглядывал па очистившееся от снежных туч небо, в котором могли появиться советские самолеты. Последнее время они почему-то все. чаще навещали район Смоленска… В машине еще ехал переводчик. Но о нем вспомнили лишь в городе, когда Козлов приготовился сойти.

- Я прошу,- перевел для него немец слова полковника,- передать мой привет вашей супруге. Скажите, что в ближайшее время мы перевезем ее в Борисов. Дальше от фронта - спокойнее. Ваша супруга, насколько мне известно, в положении. Мы позаботимся о том, чтобы она не испытывала никаких неудобств. Вы, Александр Данилович, можете оставаться у нее до завтра. В Катынь вернетесь на. попутной машине. Будете продолжать учебу здесь, а со временем и вас направим в Борисов. Имеются ли вопросы ко мне?

Козлов сказал, что вопросов у него нет, но он не совсем понимает, почему майор Пониковский стал так плохо относиться к нему. У него, Меншикова, создалось впечатление, что руководство школы не совсем доверяет ему. Если это так, стоит ли тогда возиться с ним, Меншиковым, тратить на его обучение и деньги и столь драгоценное время. Кому не ясно, как нужны сейчас германской армии люди, способные быть ее глазами и ушами по ту сторону фронта…

- О, господин Меншиков, вы человек прямой и честный,- откинувшись на спинку сиденья и повернув лицо к Козлову, сказал Трайзе.- Я знаю толк в людях и ценю вас за это. Постарайтесь успешно закончить школу, и мы дадим вам самое ответственное задание.

- Благодарю за доверие, господин полковник,- ответил Козлов.- Я постараюсь успешно закончить вашу школу. Если, конечно, мне не помешает Пониковский…

- Думаю, вам он уже не помешает.- Полковник загадочно улыбнулся и протянул руку. Пальцы его были хотя и мягкие, но сильные.- До свидания,- неуверенно добавил он по-русски и, поняв по выражению лица Козлова, что на этот раз не ошибся, громко повторил: - До свидания!

Козлов открыл дверцу, проворно выбрался из уютного лимузина. Вслед за машиной начальника абверкоманды проехали Глухов и Романов. Но окна напротив их сиденья были зашторены, и он ничего не увидел. Возможно, их он никогда больше и не увидит. А не мешало бы встретить обоих там, за огневой фронтовой линией!..

Галя жила недалеко от центра города, на квартире одинокой старухи. Это был один из тех, к сожалению очень немногих, домов, что уцелели после варварских бомбардировок Смоленска немецкой авиацией. Древний русский город лежал в руинах. Вот уже второй год никто не притрагивался к черным, выгоревшим внутри коробкам зданий, в которых люди когда-то жили, учились, смотрели спектакли и кинофильмы, писали книги и сочиняли песни. Рука гитлеровца не дрогнула сбросить бомбу на здание учебных заведений, украшавшее Большую Пролетарскую улицу, на пятиэтажное общежитие медицинского института, построенное накануне войны, на областной драматический театр, универмаг, кооперативную школу…

Когда Александр Иванович оказывался в Смоленске, самым трудным и тяжелым для него было видеть эти страшные следы разрушительной работы фашистских оккупантов. Он не шел, а бежал по улице, словно там, в кирпичных коробках, еще бушевало пламя и дым, едкий, густой, слепил и душил его…

Как-то за ним увязался полицай. Блюститель порядка увидел на городской улице человека в красноармейской форме. Вот случай, наверное, подумал он, отличиться: собственными руками схватить партизана! Сначала шел следом, по тротуару, затем свернул во двор и через два квартала выскочил из ворот, опередив Козлова.

- Партизан! - Полицай крикнул так, что заложило уши.- Стой, или я тебя убью!

Козлов остановился.

- Кого убьешь, мерзавец? - сквозь зубы спросил он полицая.- За кем гнался, скотина? Да я из тебя отбивную сделаю! Я покажу тебе, как партизан ловить! - и крепко сжатым кулаком дал ему в подбородок. Тот упал, ударившись головой о мостовую, глухо застонал. По худой, давно не мытой шее за ворот потекла тонкая алая струйка.

Опомнившись, он тут же вскочил и выхватил пистолет.

- Спрячь! - повелительно сказал ему Козлов. - Быстро! И прочти вот это, если, конечно, грамотный…

Полицай послушался. Расширившиеся зрачки его испуганных глаз скользнули по бумажке со свастикой, удостоверявшей личность Козлова. Он не читал ее, он только взглянул на свастику… Молча попятился, подобрал на мостовой свою фуражку и, зажав ладонью ранку возле правого уха, раскачиваясь, точно пьяный, побрел в те самые ворота, из которых недавно выскочил с такой прытью…

Сегодня улица была мертвой. Морозный февральский ветер сметал с тротуаров снежную пыль. Из оконных проемов тянуло гарью. Шелестели обрывки недогоревших обоев. Шелестел на дощатом заборе какой-то листок. Газета? Очередной номер «Нового времени»? В школу приносили эту газетенку, издававшуюся немецкими прихвостнями. Недавно она восторженно писала о героизме гитлеровцев, окруженных под Сталинградом. Пророчила им победу. А о чем пишет сегодня? Опять о героизме битых?

Козлов свернул к забору. Еще на расстоянии бросилось в глаза первое слово: «Разгром»… Большие, красные буквы. Такими печатают только по праздникам. «Разгром немецко-фашистских войск»,- прочитал он, не веря своим глазам. В городе, где хозяйничает враг, где немцев больше, чем русских, в древнем многострадальном Смоленске наше слово о положении на фронте! Как проникло оно сюда? Кто был тем смельчаком, который рисковал жизнью ради того, чтобы здесь, в тылу врага, узнали о наших победах? Долгожданных, выстраданных, оплаченных такими жертвами!

- «В результате двухмесячных наступательных боев,- забыв об опасности, читал вслух Александр Иванович,- Красная Армия прорвала на широком,- он повторил,- на широком фронте оборону немецко-фашистских войск… Разбиты сто две дивизии противника… Захвачено двести тысяч пленных… Тридцать тысяч орудий…»

Он остановился, чтобы перевести дух. Зачастило в груди сердце. Стиснула горло внезапная спазма. Смешались, заполыхали перед глазами красные буквы… Как хорошо, как здорово!..

- «Красная Армия продвинулась вперед до четырехсот километров. Окружены и почти полностью разгромлены гитлеровские войска в районе Сталинграда, прорвана блокада Ленинграда, освобождены Воронеж, Великие Луки, многие другие города и тысячи населенных пунктов».

Козлов читал дальше:

- «Советское информбюро передало следующие сообщения о новых успехах партизанских отрядов, действующих в Смоленской области.

Утром 9 января: пущены под откос четыре немецких эшелона, следовавших к линии фронта. В результате крушения разбиты два паровоза, тридцать вагонов и одиннадцать платформ… Один из отрядов напал на немецкий гарнизон и истребил 95 гитлеровцев.

Утром 18 января: пущен под откос еще один воинский эшелон. Сгорело восемь цистерн, разбито тринадцать платформ и четыре вагона. Группа партизан взорвала мост и железнодорожный путь, вырезала тысячу метров телефонно-телеграфной линии связи.

Утром 23 января: взорваны три железнодорожных моста и пущены под откос два воинских эшелона противника…

Вот как бьют фашистов! Вот отчего они приуныли за последнее время. После жестокого поражения под Москвой их бьют и в хвост и в гриву!..»

Еще раз перечитав листовку, перечитав от первого до последнего слова, Козлов только сейчас вспомнил, где он находится. Осмотревшись и никого не заметив, Александр Иванович торопливо вышел из переулка. В самом конце улицы, на перекрестке, с тяжелым грохотом и лязгом пронесся танк. За ним на большой скорости улицу пересек грузовик с солдатами в кузове, потом еще один и еще; шла целая колонна. Немцы подбрасывали к линии фронта свежие силы. А где сейчас эта линия? За Вязьмой? Судя по обстановке, фронт где-то там, может быть даже в районе Вязьмы. Но почему Трайзе вдруг заговорил о своей готов-ности перевезти Галю в Борисов? Уж не собирается ли он со своим штабом туда? Подальше от фронта, который, чего доброго, еще двинется на запад!

Полгода прошло уже, как немцы в самых широких масштабах провели свои карательные операции против партизан. А партизаны Смоленщины живы. По-прежнему летят под откос немецкие эшелоны, рушатся железнодорожные мосты. Возможно, среди тех, кто морозной январской ночью полз в белом маскхалате к стальным фермам моста, были и однополчане Козлова? Он подумал сегодня именно о них. И, подумав, вдруг искренне захотел убежать из этого мертвого города, из всей той жизни, которую уготовили ему фашисты. Убежать туда, к своим боевым друзьям, к товарищам по оружию, просто к русским, советским людям. Эта мысль все больше овладевала им.

Придя к Гале, он так и сказал:

- Галчонок, милая, я уже все решил… Мы должны уйти с тобой… Они где-то близко, в окрестных лесах. Их люди бывают в Смоленске. Они были только что, полиция еще не успела содрать с заборов листовки.

- О чем ты, Саша?.. - Они давно не виделись, и Галя, обрадованная встречей, решительно ничего не понимала в первые минуты.

- Мы уйдем с тобой к смоленским партизанам. Я не могу жить среди врагов, пойми же ты… Они мне все ненавистны. Все, все, все… Наверное, скоро я кого-нибудь из них пристрелю, и тогда все будет кончено.

- Зачем же так? Ты сам говорил мне, что надо согласиться. У тебя были хорошие, смелые планы, и вот… Нет, нет, ты успокойся, потом мы с тобой все взвесим и обсудим.

- Когда потом? У нас ужасно мало времени. Дождемся, когда стемнеет, и уйдем. Через пустые дворы, поваленные заборы, через то, что еще недавно было городом…

- Ты-то уйдешь,- с грустью сказала она.

- А ты? Почему не сможешь уйти ты? Я знаю, за тобой здесь следят. Но и за мной тоже…

- Так… Не смогу,- в ее голосе почувствовалась обида.

- Ну почему же?

- Если бы и ты следил за мной, как они!

Александр Иванович догадался. Ему вдруг стало жарко, он ощутил, как вспыхнули его щеки. И хотя с тех пор, как он попал к немцам, его глаза научились скрывать чувства, тут они выдали его целиком. Да, ему стыдно, ему очень стыдно перед Галей. Ему, будущему отцу. И помнил, а вот, поди же, сплоховал.

- Извини, прошу тебя,- он привлек ее к себе и поцеловал.- Галчонок…

- Ладно уж,- она скупо улыбнулась.- Но даже если бы и не это, все равно не ушли бы.

- Нет, нет, ты совершенно не права.- Он был убежден, что говорит то, что нужно.- У меня теперь столько ценнейших сведений. Я рассказал бы, как они готовят шпионов, чему учат и кто учит. Я охарактеризовал бы каждого агента, заброшенного в тыл Красной Армии, и тех, кто еще дожидается своей очереди. Разве эти сведения там не нужны? Разве они не помогли бы чекистам выловить всю эту нечисть?

Галя слушала его, но не была так внимательна, как обычно. Она то и дело выглядывала в окно, словно кого-то ждала. Александр Иванович спросил:

- Ты думаешь, твоя хозяйка скоро придёт?

- Я еще мало ее знаю,- призналась Галя.- Старушка вроде бы и не вредная, а вот есть в ней что-то подозрительное. Понимаешь, и уходит, и возвращается всегда вдруг. С чего бы это?

- Ты сама нашла эту квартиру?

- Нет, меня привели сюда немцы.

- Так чему же ты удивляешься? Они знали, где поселить жену своего шпиона. Я же предупреждал тебя… Смотри не забывайся. О делах при ней ни слова, даже за запертой на ключ дверью. Мы должны успеть до ее прихода. Скажи, только откровенно, ты и сейчас не одобряешь мою мысль? Разве не стоило бы рискнуть ради того, что я уже знаю?

Галя отрицательно покачала головой.

- Торопишься, Саша. Они же сами пошлют тебя. На специальном самолете. Парашют выдадут… Вот тогда и расскажешь. Больше расскажешь.

- Но со мной они не пошлют тебя. Сегодня я ехал с шефом. Он намерен отправить тебя в Борисов.

- В Борисов? - Галя вздрогнула.- Зачем?

- Трайзе заботится о нашем ребенке. Подальше от фронта, говорит, спокойнее.

- Он знает?

- Как видишь… Знает даже, что ты на шестом месяце. Наверное, ждет не дождется.

- Трайзе?

- Да.

- Мужское любопытство?

- Нет. Он хочет работать без провалов, наверняка. Подготовить и забросить шпиона - это только полдела. Важно, чтобы он сохранял верность, усердно работал на немцев, чтобы после приземления не явился с повинной. Шеф уверен, что, если у меня здесь останется жена, да еще с ребенком, я не подведу его.

- Ты хочешь напомнить мне, что для них я - заложница? И наш еще не родившийся ребенок тоже?

Галя побледнела. На какое-то мгновение ее охватил страх. Не за себя, нет, за своего первенца. Он еще не родился, он только-только начал ворочаться под ее сердцем - и уже заложник!

- Какие варвары! - медленно проговорила она.- До чего додумались! Но и это не поможет им, Саша… Не останавливайся , ни перед чем, поступай, как решили.- И, заглянув ему в глаза, спросила: - Тебя скоро пошлют?

- Могут.

- Еще увидимся?

- Постараюсь.

- А если не увидимся, помни: даю тебе право как угодно распоряжаться моей судьбой… Нет,- поправилась она,- теперь нашей.

- Спасибо. Я поступлю только так, как решили. Сразу же явлюсь в нашу контрразведку. И все расскажу. Люди там умные, они что-нибудь придумают, чтобы ты не пострадала… То есть, чтобы вы…

- Опять забыл?

- Каюсь, опять… Я же еще не был отцом. Но там не забуду. Я уже сейчас думаю о том, как вас спасти. Может быть, объявить, что погиб в столкновении с чекистами? И тогда Трайзе не тронет.

- А тронет - что ж… Я знаю, на что иду. Заложница. Погибну - значит, так надо. На то и война. Выбирать я не умею, да и не из чего. Разве там, в лагере, не погибла бы?

Она замолчала. Да и ему не хотелось больше говорить об этом. Вспомнилась почему-то та, ставшая для них роковой, ночь в Кучерском лесу. Лучше сидели бы на болоте. Зачем вышли? Попасть в плен? Однако хватит бередить рану, она еще слишком свежа.

- Ты голоден? - спросила Галя.

Раньше, когда он приходил, Галя первым делом накрывала на стол. А сегодня за этим разговором забыла даже покормить. Обед у нее был - сварила щи и поджарила картофельные котлеты. Немцы аккуратно снабжали ее продуктами. Она не знала ни магазинов, ни рынка. Все доставляли на дом, лишь бы не отлучалась с квартиры.

- Потом, Галчонок, потом,- он еще не рассказал ей самого главного, а хозяйка вот-вот вернется.- Знаешь ли что-нибудь о положении на фронте?

- Сижу как в тюрьме, откуда же знать?

- Дают фрицам жару. За два месяца - сто две дивизии!

Галя посмотрела недоверчиво:

- Поднимаешь мой боевой дух?

- Это правда… Сообщило Совинформбюро…

В коридоре послышались шаги. Увлекшись разговором, они и не заметили, как во двор вошла хозяйка. Открыв дверь, старушка недружелюбно, исподлобья взглянула на гостя. Она не ожидала встретить его у себя сегодня. К тому же ей было строжайше наказано не оставлять Галю одну в то время, когда к ней приходит, муж. А тут проворонила. И, словно исправляя свою ошибку, она больше не отлучалась ни на минуту. Лишь поздно ночью, когда комнату наполнил ее свистящий храп, Козлов шепотом передал Гале содержание листовки, прочитанной в городе.

Галя проводила мужа утром. Ей почему-то казалось, что они уже никогда не встретятся. На всякий случай оставила в записной книжке память о себе. Когда-нибудь прочитает: «Дорогой друг! Прощай, мы с тобой расстаемся. Я знаю, какие опасности ждут тебя впереди. Всего наилучшего тебе в твоем пути».


Глава шестая

В ночь на 6 февраля 1943 года двухмоторный скоростной бомбардировщик, стартовавший со смоленского аэродрома, доставил агентов немецко-фашистской разведки Романова и Глухова в район деревни Мелеховка, Лаптевского района, Тульской области. Они имели при себе коротковолновую радиостанцию, фиктивные документы, по нагану, часы, компас и советские деньги в сумме 120 тысяч рублей. Оба должны были выдавать себя за командиров Красной Армии, прибывших на отдых. Штаб «Абверкоманды-103» снабдил Романова удостоверением личности на имя Курского Георгия Александровича, командира взвода 224 артиллерийского полка, и тремя справками 909 эвакогоспиталя о предоставлении ему отпуска после болезни со сроком годности на один месяц каждая. Глухову было вручено удостоверение личности на имя Сачковского Виктора Ивановича, командира радиовзвода 572 отдельного батальона связи. В справках со штампом госпиталя № 2979 подтверждалось, что он находится в отпуске после ранения. Таких справок было четыре с общим сроком действия по 10 мая 1943 года.

В Смоленске, накануне вылета, Романову и Глухову было приказано осесть на железной дороге Москва - Тула и собирать данные, раскрывающие:

- дислокацию частей, их численный состав и вооружение;

- характер и количество военных перевозок до железной дороге в направлении Тулы и Курска;

- расположение военных аэродромов;

- метеорологические условия.

Полковник Трайзе и лейтенант Фуксман,

проводив агентов, в ту же ночь возвратились из Смоленска в Красный Бор и стали дожидаться первой радиограммы. Радисты «Абвер-команды-103» непрерывно следили за эфиром. Но прошло трое суток, прежде чем им удалось поймать позывные Романова. 9 февраля в 16 часов 30 минут он сообщил:

«Самочувствие хорошее. Рация в полной исправности. Направляемся к месту назначения».

А еще через три дня, 12 февраля и тоже в 16 часов 30 минут, Романов радировал, что они прибыли в поселок Липки, остановились у знакомых и приступили к работе.

17 февраля полковнику Трайзе были доложены первые результаты их наблюдений:

«На железной дороге круглосуточное движение. Проходит 16-18 поездов. Прошло три санитарных, шесть с красноармейцами».

Шеф был доволен. Он сам сочинил ответную радиограмму, приказал перевести ее на русский язык, зашифровать и срочно передать Романову. Срочность вызывалась необходимостью. Со вчерашнего дня на столе полковника лежали доставленные ему разведчиками русские газеты, в которых были напечатаны новые знаки различия бойцов и командиров Советской Армии. Советское правительство решило ввести погоны. Проявят ли расторопность Романов и Глухов, не останутся ли белыми воронами?

«Поздравляю с приездом,- написал Трайзе.- Купите себе погоны. Наблюдайте движения по железной дороге, особенно в сторону Тулы… Кроме количества эшелонов, рода войск сообщите по возможности и номера их».

В дальнейшем обмен радиограммами между штабом «Абверкоманды-103» и обосновавшимися на железнодорожной станции разведчиками происходил регулярно. Центр получал самую свежую информацию, которая незамедлительно передавалась фронтовому командованию. Уже в марте, по представлению шефа, Романов и Глухов были награждены орденами «За храбрость» 2-го класса.

«Мы рады поздравить вас с заслуженной наградой,- радировал им полковник,- с нетерпением ждем тот день, когда сможем вручить вам эти ордена. Высокая награда обязывает вас быть бдительными и верными».

Активность агентов доставляла Трайзе и некоторые хлопоты. Очень скоро сели батареи. На вербовку людей, которые смогли бы добывать нужные сведения, Романов быстро истратил все денежные запасы. Поэтому в конце марта он попросил срочно прислать ему «посылку». Человек, которому будет поручена ее доставка, должен явиться в поселок Липки на улицу Путейцев, 23.

Трайзе велел лейтенанту Фуксману позаботиться о батареях для коротковолновой рации, советских деньгах на сумму не менее 300 тысяч рублей и документах, необходимых курьеру. Затем он позвонил капитану Вольфу, сменившему доктора Пониковского, и сказал, что желает видеть его у себя в штабе так скоро, как только позволят дорога и машина.

Новый начальник школы прибыл через час.

В просторный, обставленный мягкими кожаными креслами кабинет шефа абверкоманды вошел офицер выше среднего роста, немного сутулый, с лицом, напоминавшим человеку о его предках. Оно было крупное, продолговатое, нижняя челюсть заметно выдавалась вперед. Большая, бросающаяся в глаза лысина была обрамлена рыжей растительностью. Такая же растительность обильно покрывала и его сухие, костлявые руки.

Вольф представился:

- Я имею честь доложить вам, господин полковник, что почти весь состав вверенной мне школы и имущество благополучно переброшены в Борисов.

Он полагал, что именно это послужило причиной его вызова, и поторопился прямо с порога доложить о главном.

- Надеюсь, вы не перестарались, капитан? - Трайзе жестом пригласил его занять кресло у стола.- Выпускников не вывезли?

- Никак нет! - Капитан щелкнул каблуками, сделал несколько легких шагов и опустился в кресло.

- Мне позарез нужны люди. Надежные люди. Положение на фронте обязывает нас действовать.

- Для каких целей, господин полковник?

- Человек, которого вы мне назовете, должен доставить за линию фронта питание для рации, деньги и документы. Поручение очень ответственное, наши агенты надежно осели я снабжают командование отличной информацией. Их нельзя подвергать риску.

- Понимаю, господин полковник. С этим поручением я советую послать Шубова.

- Вы уверены, что он справится? И притом лучше других? А Меншиков? Что, если поручить ему?

- Меншиков пока не в форме. У него скверное настроение.

- Отчего же у него скверное настроение?

- Ребенок… У него умер ребенок.

- То есть как это умер? - Полковник уперся руками в подлокотники кресла, подался вперед корпусом.

- По вине врача,- поспешил объяснить капитан Вольф.- Недосмотр после родов…

Трайзе в одно мгновенье вылетел из кресла, словно его катапультировали. Прокатился несколько раз на своих кривых коротких ногах по кабинету, уставился на капитана поблекшими от гнева глазами.

- На фронт! На передовую! - заорал он во всю сохранившуюся силу своего старческого голоса.- Сейчас же!

- Слушаюсь, господин полковник,- Вольф выпрямился, вскочив.

- Он круглый идиот, этот ваш врач. Он ничего не смыслит в нашем деле. Ребенка надо было спасти… Во что бы то ни стало. Мы держали бы Меншикова не одной, а двумя руками… Двумя, слышите! На фронт идиота!

- Отправлю немедленно. Сегодня же… Что касается Меншикова, то я глубоко убежден в его порядочности. Он не подведет нас, господин полковник.

Капитан угадал, что сказать. Пониковский на его месте сказал бы совсем другое, чем только подлил бы масла в огонь. Трайзе разбушевался бы пуще прежнего. А тут, после таких слов начальника школы, он сразу успокоился и вернулся в кресло.

- Садитесь, Вольф,- примирительно сказал шеф.- Я с вами согласен, пошлем Шубова.

Трайзе лично следил за тем, как снаряжали курьера, сам инструктировал его. А когда Шубова повезли в Смоленск на аэродром, приказал отправить в Липки радиограмму:

«Курьер уже в пути. Он привезет все необходимое. Из 300 тысяч рублей 100 тысяч употребите для вербовки новых источников из железнодорожников. Вы сами знаете, какую пользу это приносит… Курьера оставьте пока у вас: он вполне надежный».

Шубов добрался до Липок, но результаты его поездки оказались плачевными.

«Человек, которого вы послали, пришел,- радировал Романов в центр.- Посылки не принес. Утверждает, что потерял во время приземления. Это опасно, могут найти. Оставаться ему с нами тоже опасно. Сообщите, что делать?»

Но центр ответил лишь на следующий день:

«Очень жаль, что курьер, присланный к вам, не нашел посылку. В ней ничего опасного для вас не было, так что за себя будьте спокойны. Пусть Шубов отдаст вам бланки, с ними вы сможете оставаться на вашем месте, а также сорок тысяч рублей из денег, которые он имеет при себе. Сам Шубов должен сейчас же идти назад. Доктор».

Миновали еще сутки. Трайзе успел вызвать капитана Вольфа и отчитать его за Шубова. Подсунул курьера! Хорошо еще, не попал в руки советских чекистов. Наверняка все разболтал бы. Слюнтяй, а не разведчик. Вернется - свое получит. С такими церемониться нечего.

Однако Шубов не вернулся. Из Липок сообщили, что он ушел на рассвете 10 мая, оставил бланки и 15 тысяч рублей. Ушел и как в воду канул. Несколько ночей Трайзе почти не спал. Полковник успокоился только тогда, когда его радисты перехватили радиограмму штаба одного из советских соединений Западного фронта: «На участке Васильева при задержании оказал вооруженное сопротивление и скрылся в направлении линии фронта неизвестный, имеющий приметы: среднего роста, лет 28-30, шатен, худощавый, одет в форму старшего лейтенанта, вооружен наганом. Примите меры задержания. Немедленно донесите». Точные приметы Шубова. Значит, курьер возвращается. Если свои не ухлопают, скоро будет в Смоленске. Доложит обо всем, и больше он не нужен. Ни здесь, ни там.

Однако судьба Шубова от шефа уже не зависела. Из нового радиоперехвата следовало, что неизвестный в форме старшего лейтенанта убит. В его карманах найдены документы на имя Шубова.

Между тем радиограммы от Романова поступали все более тревожные. В них говорилось о плохой слышимости, о том, что батареи окончательно садятся и поэтому медлить с помощью дальше нельзя.

«Мы еще никогда не находились в столь отчаянном положении,- жаловался шефу Романов,- об этом вам расскажет Шубов. Умоляем принять радикальные меры. Посылку ждем в течение месяца. Просим учесть, что русские объявили перерегистрацию отпускников из госпиталей. Намерены заменить документы. 30 июня истекает срок действия старых. Нам позарез нужны новые документы и командировочные бланки. Шлите срочно».

Трайзе решил готовить нового курьера.

Доверить доставку всего того, в чем так нуждался Романов, он мог теперь только Козлову.

Последнее время Александр Иванович жил и в Катыне, и в Борисове. Школу он закончил, и капитан Вольф часто поручал ему занятия с новичками. Он брался за это дело с охотой, так как получал возможность знакомиться с теми, кого еще недавно завербовали немцы. Побольше узнать людей, получше запомнить каждого. Пошлют на задание - пригодится. А скоро, наверное, пошлют. На днях пристал к нему один из новеньких, агитировать начал: если, мол, окажемся когда-нибудь там, среди своих, сразу же сдадимся…

- Как хочешь, так и поступай,- ответил ему Козлов.

- Ну а ты? - допытывался тот.- Как ты хочешь? На черта сдались они тебе, эти фрицы!

- Мне, брат, нельзя. У меня здесь жена.

Конечно же, это была проверка. Новенького подослал к Козлову не кто иной, как лейтенант Фуксман. Курсанты вообще мало разговаривали друг с другом, а тем более о подобных вещах.

Фуксман был человеком хитрым и проницательным. Опасаться его надо было больше, чем Пониковского. И именно он, лейтенант Фуксман, первый заговорил с Козловым о предстоящем задании.

В середине июня Александра Ивановича вызвали в штаб «Абверкоманды-103».

- Меншиков, я рад сообщить вам волю нашего шефа,- сказал, хитро щуря глаза и чуточку улыбаясь, Фуксман.- Через несколько дней вы будете заброшены в тыл Красной Армии. Готовы ли вы выполнить задание немецкого командования?

- Да, готов.

- Вот и отлично! - Фуксман от удовольствия потер руки.- Ценю вашу решительность. Но для полного успеха кроме решительности нужна и осмотрительность. Новичку тем более. Ведь, как говорят русские, и на старуху бывает разруха…

Фуксман хорошо говорил по-русски и любил к месту и не к месту, очень часто перевирая, употреблять русские пословицы. Его отец до революции жил в Харькове, имел там собственную мельницу. Накануне войны Фуксман-сын, по заданию гитлеровской разведки, дважды побывал в Советском Союзе в качестве туриста.

- Может быть, вы пошлете меня с женой? - спросил на всякий случай Козлов, заранее зная, что ему откажут.

- С женой? - Фуксман на минуту задумался.- Зачем с женой? Баба с воза, кобыла легче…

- Как вам угодно. Я готов и один.- Козлов понял, что его настойчивость вызовет подозрения.

- Один пойдете, один,- поспешил подтвердить решение своего шефа Фуксман.- Вы будете посланы в форме капитана Красной Армии. Мы могли бы надеть на вас и форму майора, вид у вас солидный, внушает доверие, но ваш возраст… Кстати, сколько вам?

- Двадцать два.

- Завидую,- вздохнул Фуксман.- Столько же мне было двадцать два года назад… Так вот, мы пошлем вас капитаном. Молодой и растущий советский офицер… Я знаю, в России это вызывает уважение.

- Так точно,- подтвердил Козлов.

- Мы дадим вам другую кличку. Здесь вас знают как Меншикова, а там…- он на минуту задумался.- Что, если Раевский?.. Звучит!

Особенно в России. Батарея Раевского, помните? Здорово описал ее в «Войне и мире» заблудший старец. На эту фамилию заготовим для вас документы. Вы будете заброшены как курьер - передадите нашим людям все, что поручим, и вернетесь обратно. Их адрес, пароль, а также способ возвращения объявим вам перед вылетом. Еще не все детали отработаны.

Фуксман снял телефонную трубку, сказал что-то по-немецки. Вскоре порог кабинета переступил пожилой человек с густой седой шевелюрой. На почтительном расстоянии от стола лейтенанта он отвесил низкий поклон и, медленно разогнув спину, учтиво спросил:

- Что изволите, господин лейтенант?

- Займитесь этим молодым человеком,- он кивнул в сторону Козлова.- Времени у него в обрез, так что прошу поторопиться.

- Покорнейше слушаюсь.

- Он снимет с вас мерку,- пояснил Фуксман Козлову,- и подгонит форму. Чтоб как с иголочки. Обмундирование новое, вам придется малость обкатать его, придать ему обжитой вид. Поняли? От портного идите прямо в бюро по изготовлению документов. Там уже все знают. Документы будут такие, что комар носа не поточит. Если не понравятся - разрешаю забраковать. Переделают.

Лейтенант говорил спокойно, ничуть не повышая голоса. Опытный разведчик, он умел владеть собой и скрывать свои истинные чувства.

- Позволите приступать? - напомнил о себе портной.

- Да, приступайте.

- Молодой человек, прошу,- он предупредительно распахнул дверь, пропуская Козлова.

Работал портной с таким же усердием, как и отбивал поклоны начальству. Козлова все время так и подмывало заговорить с ним, ну хотя бы спросить, много ли клиентов обслужил он за последний месяц. Однако мастер умел держать язык за зубами. Сказал лишь, что зовут его Александром Михайловичем и что когда-то он жил в Москве.

- Давненько столичку нашу белокаменную не навещал. В позапрошлую зиму крепко надеялся, да, к несчастью, осечка вышла. А нонче уже и не знаю когда. Ежели германцы поднажмут - опять припадет на зиму. О господи! - вздохнул он на прощание.

«Гад… Законченный гад,- подумал о нем Александр Иванович, направляясь в бюро.- Продался с потрохами».

Изготовлением документов занимались двое русских. Тот, которого в школе называли полковником, был старшим. Кличка Ветров ничего не говорила об этом человеке, участвовавшем в первых боях с гитлеровцами. Где его захватили в плен, при каких обстоятельствах - никто не знал. Зато все знали, как немцы ценят «полковника».

Совсем недавно, в начале мая, капитан Вольф перед строем вручил Ветрову бронзовую медаль «За храбрость». Он расхваливал его на все лады, утверждал, что этот русский всего себя отдает делу победы германской армии. Неужели это правда? Неужели человек, заслуживший в Красной Армии звание старшего офицера, может добросовестно работать на врага? Познакомиться бы с ним поближе, но как? Где? Случайные встречи с Ветровым редки, а в бюро немцы никого не пускают. Ведь там документы на всю их агентуру, засланную в тыл Красной Армии!

«Вот где надо было мне поработать,- огорчался Александр Иванович.- Как много узнал бы. Вся их сеть была бы в моих руках. С каким уловом явился бы к своим!»

Но он не учитывал одного: тех, кто работал в бюро, немцы никогда не посылали за линию фронта. По той причине, что эти люди слишком много знали. А если кто-либо терял у немцев доверие, его тут же уничтожали.

Ветров встретил Козлова долгим взглядом. Даже сам Фуксман не смотрел на Александра Ивановича так пристально. Изучает? Зачем? Его дело - оформить документы. И только. Пусть и заглядывает в документы, а не в душу.

- Садитесь, Меншиков… Сережа, дай-ка мне его экипировку,- бросил он своему помощнику.

Тот собрал на своем столе заполненные бланки и переложил их на стол Ветрова.

- Все записи я сверил,- сказал он с каким-то странным присвистом. У парня не хватало верхнего переднего зуба.

- Значит, порядок?

- Ага. Полный…

- Молодцом, Сережа. Можешь теперь идти обедать. А я тут сам управлюсь.

И Сергей ушел.

- Так-так,- разглядывая Александра Ивановича, проговорил Ветров.- Стало быть, свершается священнодействие. Отрока Меншикова превращаем в отрока Раевского…

Глаза его упорно сверлили Козлова.

- Лейтенант Фуксман велел мне ознакомиться с моими будущими документами,- сказал Александр Иванович.

- К нам только за этим и присылают,- как бы между прочим заметил Ветров.- Ничем иным больше не занимаемся. И туда, куда посылают вас, нашего брата не пущают. Вот так!..

- Каждому свое. Зато вы нашего брата знаете, а мы вашего нет,- решился сказать Козлов.

Ветров засмеялся:

- А что в нашем брате интересного! Канцеляристы, и только.

- О вас много говорят.

- Ну что о нас говорят? Например, обо мне?

- Говорят, что вы были полковником…

- А интендантом второго ранга?

- Тоже говорят.

- Это потому, что вид у меня солидный. Располнел малость, брюшко округлилось. Неловко даже, ведь война.- Он помолчал, как бы прикидывая, что можно и чего нельзя говорить.- Затянулась, конечно. Вторую годовщину скоро справим. А там и третью. Но уже не в Смоленске, пожалуй. Нажимать наши стали…

«Выпытывает? - мелькнула мысль в голове Александра Ивановича.- Прощупывает? Тоже по заданию Фуксмана? Или он совсем не тот, за кого себя выдает?»

Наступил момент, когда нужно было или открыться и говорить то, что думаешь, или оставаться на прежних позициях. Первое означало большой риск. Кто знал, оправдается он или нет? Стоит ли рисковать теперь, когда заветная мечта - вернуться к своим - вот-вот осуществится? Интуиция может подвести. За что-то же наградили его фашисты? Доверили ему свою агентуру? Нет, Александр Иванович, не смей. Может быть, когда-нибудь и пожалеешь, узнав, что был не прав, все равно не смей. Никакой он не интендант второго ранга, а тем более не полковник. Просто так, разговорчики.

Ветров вдруг сам утратил интерес к своему собеседнику. Склонился над столом, приставил к глазу лупу и сразу стал похожим на часового мастера.

- Вот ваше командировочное,- сказал он, проверив сквозь лупу штамп, печать и подпись.- Ознакомьтесь.

«Дано настоящее,- читал Козлов,- гвардии капитану Раевскому Александру Васильевичу 49-го гвардейского стрелкового полка 16-й гвардейской стрелковой дивизии в том, что он действительно следует в город Москву в штаб формирования гвардейских минометных частей. Срок командировки - 25 июня 1943 года.

Основание: приказание начальника отдела кадров Западного фронта № 0217.

Начальник штаба 16-й гвардейской дивизии подполковник Ефимов».

- Здесь все правильно,- сказал Козлов.

- Запомните номер своего полка, дивизии и фамилию начальника штаба,- буркнул Ветров, не отрываясь от бумаг на столе. Так, видимо, он должен был говорить каждому.- И вообще, кто вы, что вы и куда командируетесь…

- Этому меня учили.

- Том лучше.- Ветров поднял глаза, теперь они не были столь внимательны.- А вот ваша увольнительная записка. Тоже прочтите…


«Предъявитель сего гвардии капитан Раевский Александр Васильевич действительно следует в краткосрочный отпуск в п. Липки сроком на три дня. Срок возвращения не позже

……43 г.

Основание: приказ по части от . . .» июня

за № . . .

Нач. штаба ФГМЧ

гв. подполковник (Ломазов)»


Козлов читал эти фальшивки механически, не вдумываясь и не стараясь запомнить: аттестат на продовольствие за № 0661, требование на» воинскую перевозку людей. Сфабриковали даже партийный билет на имя Раевского Александра Васильевича за № 4429658, выданный якобы политотделом 249-й стрелковой дивизии.

- Тонко сработано,- сказал он, вернув все это Ветрову.- У меня никаких претензий нет.

- Документы выдаст вам лейтенант Фуксман. Он предварительно покажет их шефу, таков порядок. Ваш основной документ уже у шефа. Он отпечатан на шелковом полотне… Впрочем, сами увидите. Думаю, останетесь довольны. Мы не имеем права работать с браком. Ежели что, шеф или его адъютант всё равно заметят. Глаз у них наметан.

«Почему он так говорит? «Не имеем права…» «Ежели что…» Вроде как оправдывается. А зачем ему оправдываться передо мной? Кто я для него? Такой же агент, как все. Он же ничего обо мне не знает,- одна мысль тут же сменяла другую.- Или он хотел мне сказать, что работал бы с браком, да слишком рискованно, проверяют? Или все это только мой домысел, и я, сам не замечая того, желаемое выдаю за действительное?»

Козлов встал. Чувство осторожности взяло в нем верх. Человек, которому он какие-то мгновенья готов был открыться, больше не вызывал у него доверия.

- Я могу идти? - спросил Александр Иванович, пятясь к двери.

- Да, идите,- ответил тот равнодушно и сухо.

У всех агентов дороги начинались одинаково. На следующий день Козлова отвезли в Смоленск. Он очутился в том самом здании, в котором останавливался ровно год назад. Тогда он ехал в школу, теперь из школы. Здесь, на Красногвардейской улице, в доме № 14, полковник Трайзе и лейтенант Фуксман инструктировали каждого, кто уходил за линию фронта.

Вечером 21 июня Александру Ивановичу выдали форму советского капитана, и лейтенант Фуксман тщательно осмотрел его. Гимнастерка и бриджи сидели на Козлове как нельзя лучше.

- Гвардеец! Настоящий гвардеец! - не скрывал Фуксман своего удовлетворения.- А если еще малость украсить, а? Комар носа но поточит!

Он достал из пухлого, кожаного портфеля и сам же прикрепил к гимнастерке гвардейский значок и медаль «За отвагу». Шпион даже внешне должен внушать доверие. Он не просто служит в гвардейской части, он боевой фронтовик: и порох нюхал, и отличиться успел!

- С документами знакомились? - спросил Фуксман, вытряхивая на стол содержимое своего портфеля. Кроме уже просмотренных Козловым различных удостоверений там было несколько пачек советских денег и крупномасштабные карты.

- В бюро мне сказали о каком-то основном удостоверении,- напомнил Козлов.- Оно на шелковом полотне…

- Вот это удостоверение,- Фуксман быстро отыскал его и передал Козлову.- Мы заготовили на тот случай, если вас задержат во фронтовой полосе. Здесь сказано, что вы, Раевский, являетесь разведчиком штаба Западного фронта. Командирам соединений и частей предлагается оказывать вам всяческую помощь.

Обычно сдержанный и серьезный, Фуксман на этот раз даже рассмеялся. Вероятно, от мысли, что ему удастся поводить за нос советских командиров.

- Эти фамилии подлинные? - спросил Александр Иванович, прочтя подписи начальника разведотдела и комиссара штаба фронта.

- Можете не сомневаться. Германской разведке все известно.

- Значит, комар носа не подточит?

Фуксман открыл глаза: вот оно то слово, которое он забыл и никак не мог вспомнить. Не поточит, а подточит. Чертова буква!

- Да, да, не подточит… Господин Меншиков, вы ужасно деликатный человек.

- Я же разведчик. Надеюсь, что и лейтенант Фуксман ужасно деликатный. Не так ли?

- Так, так… Хотя, впрочем, меня здесь еще очень плохо знают. Одному вам, господин Меншиков, скажу: я вижу больше, чем сам шеф. Он уже стар и держится здесь только благодаря мне, уверяю вас. Старик нервный и слабохарактерный.- И спохватившись, попросил: - Смотрите не проговоритесь, пожалуйста. Он ведь еще и мстительный.

- Чем скорее пошлете на задание, тем больше шансов, что не проговорюсь,- сказал Александр Иванович как бы в шутку: на самом деле ему хотелось вызнать, когда же лететь.

- Отправим вас сегодня, к тому же на скоростном бомбардировщике. Машина надежная. Выброситесь в районе Тулы,- Фуксман разложил карту, обвел цветным карандашом место, где должен приземлиться Козлов.- Потом выйдите на этот большак, - он опять провел карандашом,- остановите попутную машину, и вас довезут до города. Дальше отправляйтесь на вокзал, берите в кассе по нашему требованию билет до Липок. Продовольствие по аттестату получать в Туле не советую, мы дадим вам деньги. В этих пачках двадцать тысяч. Да полмиллиона повезете в чемодане. Так что хватит. Избегайте лишний раз показывать документы. Чем черт не шутит!..

В комнату быстро вкатился полковник Трайзе. Лейтенант Фуксман вскочил, вытянул по швам руки.

- У вас все готово? - с ходу спросил его шеф по-немецки.

- Так точно, господин полковник!

- Как чувствует себя Меншиков?

- Хорошо.

- Кар-р-рашо! - Трайзе шагнул к Козлову, восторженно похлопал его по плечу.- Лейтенант, переведите, я должен объяснить ему наше задание,- продолжал полковник по-немецки.

- Меншиков, в школе вас научили всему, что требуется разведчику,- переводил Фуксман слова шефа.- Я надеюсь, что и знаний, и уменья у вас достаточно. Мы посылаем вас с чрезвычайно ответственным поручением, которое никому другому я не могу доверить. Сегодня ночью вы будете сброшены с парашютом по ту сторону фронта. Не задержитесь с прыжком: самолет не бык, его не остановишь. После приземления доберетесь до Тулы. Дальше на поезде направляйтесь к поселку Липки. На улице Путейцев разыщите дом номер двадцать три. В этот дом принесете нашу посылку радистам - чемодан с пакетами, сухими батареями, обмундированием. Передадите их лично Кудряшову. Это наш агент, он учился вместе с вами, и вы его знаете в лицо… Пароль: «Прибыл от доктора». Скажите ему, что нас срочно интересуют сведения о советских войсках в районе Орла и Курска. Все, что перебрасывают туда русские из Москвы через Тулу, должно быть известно нам. Больше ни о чем не говорите. Вручите посылку и следуйте обратно в Тулу. Постарайтесь собрать сведения о войсках в этом районе, вплоть до Орла. Воз-вращаться будете через Сухиничи. Фронт перейдете у деревни Палики. Первому встретившему вас немецкому командиру скажите: «Штаб Смоленск». Затем вы будете немедленно доставлены сюда. Наши передовые части будут предупреждены. Все ли вам ясно?

- Да, все,- твердо ответил Козлов.

- Повторите задание.

Козлов повторил точно, слово в слово. Фуксман перевел его ответ шефу.

- Я вами доволен, Меншиков. Прошу и в дальнейшем не разочаровать своего начальника. Я ведь всегда так хорошо относился к вам. Скажите, я правду говорю?

- Да, это правда.

- Будут ли у вас просьбы?

Козлов отрицательно покачал головой.

- Тогда поехали. Ровно через час вылет.

«Оппель-адмирал» поджидал у выхода.

По пути на аэродром Козлов безуспешно пытался вспомнить, кто из радистов школы был Кудряшовым. Кажется, такого он не знал. В самом деле, не мог же он забыть человека, с которым учился. На память пока не жаловался. Но и шеф вряд ли мог напутать. С какой целью? Просто запамятовал, склероз? В таком случае его поправил бы Фуксман. Однако лейтенант промолчал, значит, все было правильно. Или они сознательно скрывают от него настоящую кличку агента? Не верят, опасаются провала. Переспросить, так сказать, в порядке уточнения? А если это не понравится? Впрочем, черт с ним, с этим Кудряшовым, никто и не собирается заезжать к нему в Липки.

Двухмоторный ночной бомбардировщик «Дорнье-217» уже стоял на взлетной полосе. Лимузин, притормозив, свернул с дороги и направился к нему.

Трайзе до конца старался казаться внимательным и добрым. Сваю роль матерый разведчик играл неплохо. Он только наивно полагал, что его доброта что-нибудь значит. На прощанье обнял Козлова, пожал руку. Фуксман перевел его слова:

- До скорой встречи, Меншиков., Мы, то есть я и ваша жена, будем молить бога, чтобы все обошлось благополучно. Вернетесь, немецкое командование щедро наградит вас…


Глава седьмая

Ночь словно на заказ - тихая, светлая. В звездном небе ни единого облачка. Рассиялась луна. Отчетливо видны на ее холодном диске стоящие друг против друга братья. Они всегда так - один против другого. А почему бы им не сойтись?..

О «лунных братьях» рассказывал Козлову его дядя, это было очень давно, в детстве. Дядю всегда было интересно слушать, он знал много забавных историй, а еще потому, что часто рассказывал о маме. Саша совсем не помнил ее. Мать умерла, когда ему не исполнилось и года. Ну а отец? Этому все было некогда, из своей кузницы и не выходил. После смерти матери сразу женился. «Расти моего сына,- сказал мачехе,- на руках носить буду». Растила… Бывало, закутает в одеяло, положит на печку, чтоб согрелся, а сама окна и дверь нараспашку. Потом на сквозняке раскутает, даже рубашонку снимет. Один раз простудила, еле выходили, второй… Почувствовал отец неладное, следить стал. Однажды сказал мачехе, что в соседнюю станицу поедет, а сам вернулся огородами, спрятался в сарае… Вынесла мачеха Сашу на свежий ветерок, оставила нагишом. Выскочил из своего укрытия отец да кулаком ее прямо в висок. Еле очухалась. Потом - выгнал. Вот тогда-то и забрал к себе Сашу дядя, старший брат покойной. Так и вырос у него.

Правда, отец не забывал. Зазовет, бывало, в кузницу, откует сыну коньки или полозья для санок. Все же забота. Ну а когда со временем из села Александровского, что на Ставропольщине, дядя переехал на станцию Аргунь, не стало и этой заботы. Дошел слух, что отец опять женился.

Саша в 1938 году окончил среднюю школу. В родное село вернулся комсомольцем. Отца не застал - старик подался в Железноводск, на стройку.

Работал Саша и в райкоме комсомола, заведовал учетом, и на ставропольском конном заводе. Молодежь избрала его своим вожаком. А дальше - военкомат, училище в Калинковичах, фронт…

Вот и промелькнула в памяти вся жизнь. Гудят моторы немецкого бомбардировщика, с непривычки звенит в ушах, молча сидят три фашиста в летной кабине. Они словно забыли о русском, а он один в пустом фюзеляже с парашютом за спиной и тревожными думами в голове. Как оно будет там, на земле? Как встретят и примут? А главное - поверят ли? Ведь целый год у врага. Да и не где-нибудь, а в разведшколе. Агент фашистского абвера. Шпион…

Так оно, да и не так. Пусть внимательно выслушают, терпеливо разберутся. Ему самому нелегко. Весь этот год он только и мечтал о возвращении. И весь этот год он ни одной секунды не был мыслями с ними, захватившими его так подло. Ни он, ни жена. Они выработали свой план борьбы. И они осуществят его, если это и будет стоить им жизни.

Вспыхнула под потолком красная лампочка. Тотчас же выскочил из летной кабины бортрадист, проверил у Козлова парашют. «Гут, гут»,- сказал немец и поспешил к боковому люку. Сильная струя воздуха со свистом ворвалась в самолет. Моторы оглушили. В проеме люка густо замигали звезды. Козлов приподнялся, шагнул к люку. Чемодан лежит рядом - бортрадист выбросит его вслед за Козловым, на грузовом парашюте.

Теперь только бы прыгнуть из люка - и он уже не с ними. Кольцо парашюта прикреплено к тросу, беспокоиться о нем не надо. Никто не учил тебя прыгать, но ты все равно прыгнешь. Кольцо выдернут и без тебя. Следи лишь за землей, не прозевай последней секунды.

Бортрадист чему-то улыбнулся, оскалив крупные редкие зубы, и толкнул Козлова в плечо.

Все было, как и должно быть: он камнем сорвался вниз, но тут же его сильно рвануло вверх, затормозило падение. Над головой зашелестел и широко развернулся громадный шелковый купол. Глянул вниз - черно. И туда, в эту чернильную черноту, ему падать и падать. Неподалеку и чуть повыше тоже глухо хлопнуло. Догадался - грузовой парашют. Он пошел быстрее и опередил Козлова. Купол сверху белый, его хорошо видно. Снижаясь, парашют становился все меньше и меньше. Потом он словно за что-то зацепился, белое круглое пятнышко теперь держалось на одном и том же расстоянии. Но это длилось каких-нибудь две-три секунды. И вот уже пятно купола быстро увеличивается, словно грузовой парашют вместе с чемоданом подхвачен восходящим воздушным потоком. Однако ничего этого не могло случиться, ночь удивительно тихая. Значит, это - земля. Она в нескольких десятках метров, она летит навстречу тебе. В свете луны уже можно различить жесткую щетину леса, темно-зеленые плешины полян, серую вьющуюся ленту дороги. Только бы не угодить на дерево! Чуть подтянул стропы - легко качнуло, повело в сторону. Вот так, так… Поджал слегка ноги, напряг мышцы. Затаил в ожидании толчка дыхание.

Земля была мягкой и податливой. Он даже не ощутил толчка, хотя толчок был. Потом, несколько минут спустя, замозжат колени, заноют пятки. А сейчас… Сейчас он счастлив, счастлив, как никогда в жизни. Погасил парашют, сбросил с себя лямки. Сбросил и вещевой мешок, набитый по самую завязку деньгами. И парашют, и мешок положил под куст. Прислушался. Слабо донеслось приглушенное расстоянием лошадиное фырканье. Все равно как в ночном. Ему знакомо это до боли. Но кто здесь пасет, чьи лошади? Может быть, военные, рядом - фронт? Хорошо бы встретить военных. Попасть в штаб части, к самому командиру. Вот только можно ли открываться во всем? Не опасно ли? Один на всю часть предатель, и завтра же немцы узнают, что их агент сдался русским. Что будет тогда с Галей? Они не зря оставили ее заложницей.

Как все же поступить? Выдать себя за разведчика штаба Западного фронта? Потребуют документы- есть что предъявить. На шелку напечатано удостоверение, не как-нибудь. Да и сам выглядит солидно - гвардии капитан, ничего не скажешь! Ну а дальше, со временем можно будет и открыться.

Приминая сочную траву, поначалу медленно, затем все более решительно побрел он туда, где пофыркивали кони. За низким молодым кустарником открылась поляна, залитая бледным светом луны. Края поляны затенены лесом. Крошечной точечкой сверкнул вдали огонек. Снова сверкнул.

Козлов повернул на этот огонек. Там люди. Вот уже и голоса слышны. А огонек то вспыхнет, то потухнет. Курят.

Он прошел добрую сотню метров, и вдруг перед ним ни огонька, ни голосов.

Через несколько шагов строгий властный оклик:

- Кто там?

Козлов остановился, силясь разглядеть человека, притаившегося в тени.

- Кто там? - еще раз спросил тот же голос.

- Свои!-сказал Александр Иванович, наконец-то заметив лежащего под кустом солдата.

- Раз свои, идите сюда.

Боец в одно мгновение вскочил на ноги. В его руках была винтовка.

Козлов застегнул шинель на все пуговицы, как и должно быть, подошел к кусту. Вглядываясь в немолодое, кажущееся при лунном свете очень усталым лицо, спросил:

- Почему не приветствуете?

Вопрос нисколько не смутил солдата.

- А я же с оружием, товарищ капитан,- спокойно отозвался тот.- Вы же видите.

- Закурить есть? - спросил Козлов, чувствуя, как горячо стало в груди.

- Есть… Только махорка, товарищ капитан.

- Козья ножка, значит?

- Так точно!

- Давай и махорку…

Не выпуская из рук винтовку, солдат оглянулся, приказным тоном сказал кому-то:

- Слушай, Яценко, сверни козью ножку.

Тот молча зашуршал газетой.

- Штаб вашего полка далеко? - Козлов переходил к делу.

Но солдата все еще мучили сомнения, и он спросил:

- А вы кто будете, товарищ капитан? Откуда?

- Из гвардейской дивизии. Приехал инспектировать вашу часть.

- Одни?

- Почему один… Еще есть.

- А где же остальные?

- Это вас не касается.

- Слушаюсь, товарищ капитан.

- Да опустите оружие, что я, диверсант, что ли!

Цигарка была готова, и Козлов, прикурив, лег на траву. Солдат присел рядом, но винтовку не выпускал.

- Яценко,- позвал он своего товарища,- садись-ка на коня и скачи в штаб. Доложи капитану Чанову, что к нам прибыл проверяющий. Да чтоб быстро. Понял?

- Как не понять!

- Ну вот… Давай скачи… Аллюр три креста.

Яценко направился было к лошадям, но вдруг вернулся.

- Слушай, может, лучше дежурному? Как-то неудобно…

- Что неудобно? - прервал его старший.

- Да будить товарища капитана. Посреди ночи. Все ж таки начальник штаба.

- Товарищ Яценко, повторите приказание!

- Слушаюсь! - громко ответил солдат, повернулся кругом и побежал, забыв второпях повторить распоряжение старшего.

«Пожалуй, начнется,- отметил про себя Козлов.- То-то он винтовку все наготове держит. К самому начальнику штаба послал».

Не прошло и получаса, как из деревни Высокое, в которой размещался штаб полка, примчался офицер со знаками различия капитана.

- Где здесь проверяющий? - спросил он с ходу.

- Вы что, начальник штаба? - Судя по то-ну, человек, задавший встречный вопрос, действительно мог быть представителем фронтового командования.

- Да, я,- ответил капитан Чанов.- А вы кто?

Начальственный тон не произвел на штабиста заметного впечатления.

- Я командирован разведотделом фронта,- сказал Козлов.- Вот мое удостоверение. О цели своего прибытия в вашу часть доложу в штабе.

Капитан Чанов включил карманный фонарь. Батарейка уже дослуживала свое - свет был желтоватый, слабый. Но и при нем начальник штаба дважды внимательно прочитал удостоверение.

- Нет ли у вас офицеров из штаба армии или фронта? - спросил Козлов.

- У нас находится товарищ из Москвы.

- Тем лучше. Я должен переговорить с ним. Потом вы получите указание на проведение чрезвычайно важного поиска.

Москвич - это уже хорошо. Ему можно сказать о себе все. И вместе с ним придумать, как быть дальше.

Товарищ из Москвы - это старший лейтенант Шацкий. Он прибыл в полк с заданием Наркомата обороны. Начальник штаба разыскал его в одной из палаток. Старший лейтенант долго тер спросонья глаза и никак не мог понять, что произошло, почему его разбудили.

- Разведчик какой-то,- успел шепнуть ему Чанов.- Но вроде не настоящий.

- Почему сомневаетесь? - спросил Шацкий.

- Из штаба фронта, а без предупреждения. Нам обычно звонят.

- Обычно! На этот раз что-нибудь помешало. Позвоните сами, проверьте.

- Я-то позвоню. Но он хочет видеть вас. Будете говорить с ним - присмотритесь.

Шацкий одним мигом натянул брюки, гимнастерку и выскочил из палатки.

- Мне надо поговорить с вами, но без свидетелей,- сказал ему Козлов.

- Пожалуйста… Мы отойдем в сторонку.

- Обуйтесь, товарищ старший лейтенант.

- Ах да… Мои сапоги… Прошу прощения, я сейчас.

Спросонья Шацкий выглядел растерянным и смешным.

Они отошли подальше от палатки.

- Вы в самом деле из Москвы? - спросил Козлов.

- Слово офицера.

- Ну тогда слушайте. И пусть это пока только для вас. Дело в том, что я - немецкий шпион…

- То есть? - оторопел Шацкий.

- Ночью меня сбросили северо-западнее деревни Высокое. С немецкого скоростного бомбардировщика…

Рука Шацкого машинально зашарила по правому боку, где должен был находиться пистолет. Должен был… Старший лейтенант и не вспомнил о нем, когда одевался. Не обнаружив кобуры, он испуганно оглянулся - далеко ли начальник штаба?

- Да вы успокойтесь,- улыбнулся Козлов,- все совсем иначе, и вам нечего волноваться. Я советский офицер и пришел к вам с открытой душой. Я прошу вашего содействия. Надо, чтобы меня как можно скорее отправили в штаб фронта.

- Я доложу о вас… Я объясню командиру полка, кто вы, и посоветую снарядить машину.

- Нет, нет,- заторопился Козлов,- никаких объяснений. Здесь никто не должен знать, кто я. Поймите, никто! Это очень важно. Повторяю, я сброшен сюда со специальным заданием. Я имею чрезвычайно ценные сведения, которые могут заинтересовать разведотдел фронта. Еще раз прошу вас, не говорите здесь об этом. Никому!

- Хорошо, в таком случае вы поедете со мной.- Шацкий постепенно осваивался с обстановкой, казавшейся ему вначале продолжением какого-то недосмотренного сна.

- С вами я готов… Но прежде надо разыскать кое-какие вещи.

- Ваш парашют?

- Не только. У меня были чемодан, вещевой мешок и парашюты. Они в лесу, недалеко от поляны. Вероятно, придется взять в полку людей. Быстрее найдем.

Шацкий пожал плечами:

- А как же с тайной?

- Начальнику штаба я назвался представителем разведотдела фронта. Я скажу, что, по нашим данным, в расположении полка этой ночью приземлился немецкий парашютист. Разведотдел поручил мне прочесать лес, найти если не самого парашютиста, то хотя бы его вещи.

- Вы считаете, этой легенде поверят?

- Но что еще тут придумать? У нас слишком мало времени.

Начальник штаба послушался Шацкого, поднял «в ружье» роту автоматчиков. Поймать немецкого шпиона хотелось каждому. Вытянувшись в цепь, солдаты начали прочесывать лес. Им удалось вскоре набрести на оба парашюта и отыскать в густом кустарнике чемодан и вещевой мешок. Самого парашютиста, к огорчению всех, в лесу не оказалось. Поскольку представитель из Москвы не настаивал на продолжении бесплодных блужданий, капитан Чанов распорядился вернуть людей.

Теперь, когда нашлись и чемодан и вещевой мешок с деньгами, можно было уезжать. Однако начальник штаба, согласившись предоставить машину и автоматчиков для охраны, почему-то медлил. Судя по всему, он не мог отделаться от запавших в его душу подозрений. Наказав повару готовить для отъезжающих завтрак, он отправился к командиру полка и долго не выходил из его палатки. Результатом этой явно затянувшейся беседы было то, что командир полка изъявил желание лично видеть офицера из разведотдела. Тем более что оперативный дежурный уже успел навести нужные справки: никто из штаба фронта в полк не выезжал.

- Беспокойный вы народ, разведчики,- сказал командир полка, приняв Александра Ивановича в своей палатке.- Небось целую ночь маялся, глаз не сомкнул? Не суперечь, по лицу вижу. Давай-ка ты вздремни чуток, вон у меня постель свежая, а потом поедешь. Чемодан не убежит, покараулим. А шпиона, видать, проморгали. Как, начальник штаба?

- Выходит, проморгали… Вещи есть, а их хозяин…- он виновато развел руками.

- Караульная служба у тебя хреновая. Когда-нибудь и полк немцы украдут. Ну, об-этом я с тобой еще потолкую, вопрос, так сказать, внутренний. А сейчас пусть товарищ разведчик раздевается и лезет под простыню…

Раздевается! Что он придумал, этот командир полка? Обыск? Неужели такой глазастый, что сквозь голенища сапог все видит? А там у Козлова припрятаны часть денег и документы. Обыскать в открытую рука не поднялась,, так решил схитрить!

- К сожалению, я должен торопиться,- ответил Козлов, мучительно соображая, как ему теперь выкручиваться.- Мне приказано…

- Кем приказано? - перехватил командир» полка.

- Начальником разведотдела… Лично.

- Скажете, задержались. Мало ли что могло случиться! Командир полка машины не дал. Идет?

Да, эти по-доброму не выпустят. Но и открываться все-таки не следует. Слух о том, что в; расположении полка пойман немецкий шпион,, разнесется мгновенно. Нет, надо держаться. Хорошие они люди, настоящие солдаты - и начальник штаба, и его командир, но что наделаешь! Рад бы осчастливить их, да рискованно. Тайна, которую знают двое, уже не тайна. А тут узнают сотни. По цепочке. От старшего к младшему.

А вот вздремнуть, пожалуй, стоит. И отдохнешь с дороги, и подозрений меньше будет. Но сначала надо к старшему лейтенанту Шацкому заглянуть, вытряхнуть в его палатке из сапог все улики. Потом и при самом командире не опасно будет раздеться. Пусть глядит!

Вздремнул Александр Иванович основательно - бессонная ночь и нервное напряжение во время полета и после приземления дали себя знать. А когда открыл глаза - в палатке кроме командира полка и начштаба теснились еще какие-то офицеры. За невысоким, сколоченным на скорую руку столом сидел незнакомый полковник.

- Товарищ капитан,- первым заговорил полковник,- как вам спалось?

- А ничего,- спросонья Козлов никак не мог понять, что это за люди и чего они от него хотят.

- Я командир дивизии,- сказал полковник.- Мне надо поговорить с вами. Надеюсь, теперь вы будете более откровенны… И правдивы…

- Да, но я могу говорить только тет-а-тет. Я разведчик, а у нашего брата всегда есть тайны.

- Ну, положим, не только со мной,- комдив оглядел присутствующих.- Вот и с ним можете,- он кивнул на майора, стоявшего у входа,- тоже разведчик. А остальные не настаивают. Так, товарищи?

Комдив был прав - все, кроме него и майора, поспешили удалиться из палатки. Последним, метнув на Козлова теперь уже откровенно недружелюбный взгляд, бочком вышел капитан Чанов.

- Так кто вы? Откуда? - спросил комдив.

- Меня сбросили немцы…

- Ишь, гад! - негромко, шепотом сказал майор.- Развесили тут уши…

- Обыщите его, - распорядился полковник.

Майор сдернул со стула гимнастерку и бриджи, зашарил в карманах. Их содержимое вскоре очутилось на столе. Одежду он небрежно швырнул в постель.

- Одевайся! Здесь, в полку, тебе делать нечего.- Голос майора звучал с неприятной хрипотцой.

Козлов начал одеваться.

- Глядите, товарищ полковник, какая он шкура! - изливал свои чувства разведчик. - Капитан, гвардеец! Ну и гад!

- Гад? - Козлов попытался улыбнуться.- Ну это уж слишком. Наверное, сгоряча?

- Помолчи, сволочь… Кому душу продал!

- Они схватили меня… В бессознательном состоянии.

- Всех вас, мерзавцев, берут в бессознательном. Небось и на фронте не был, загодя дезертировал? Кулацкий сынок, не иначе. Или из кутузки улизнул.

- Ладно, товарищ майор,- остановил увлекшегося разведчика полковник,- об этом поговорим с ним в другом месте. Нам важно было установить, что он заброшен как немецкий шпион… Заброшен минувшей ночью.

- А сколько документов ему наштамповали! И фамилию-то присвоил какую: Раевский! В рай после смерти собираешься? При жизни не хочешь?

- Я прошу вас, полковник,- сказал Козлов, обращаясь к комдиву,- успокоить майора. Это в интересах дела.

- Дела! - хмыкнул майор.- Вещи надо называть своими именами. И потом, что это ты диктуешь нам, как с тобой разговаривать? Да таких, как ты, надо перед строем… Понял?

Майор распалялся все больше. Конечно, его можно понять. С первого дня войны небось на передовой, каждый час рискует жизнью, потерял не одного дружка. Да и самого немецкие пули пометили - на правой стороне груди нашивки за ранение. А тут попался ему в руки человек, который, как он считал, наверняка дезертировал с поля боя, даже больше того - пошел заодно с врагом, против своих же. Что может быть гнуснее, омерзительнее предательства? И как ему, боевому армейскому разведчику, разговаривать с этакими типами?

Сердце у разведчика должно быть горячим, иначе какой же он разведчик!.. Ну а голова? Разве это хорошо, когда и она такая же?! «Следовало бы майору,- мысленно рассуждал Козлов,- маленько поостыть. А то ничего еще не узнал, ни в чем не разобрался - и уже в расход. Больно скор…»

- Шлепнуть успеете,- недовольно бросил Козлов.- Шлепнуть проще простого. А может быть, от меня больше пользы, когда я живой? Вы хоть подумали об этом, майор?

- Ну и наглец же ты, так называемый гвардии капитан! Почувствовал петлю на шее- и вон что запел! А сначала кем прикидывался? Представителем штаба фронта? Удался бы фокус - позор всей дивизии!

- Я поступаю, как велит мне совесть. На всех перекрестках о себе не трублю. Кому нужно - сказал.

- А кому именно? - быстро спросил следивший за разговором полковник.

- Здесь находится старший лейтенант из Москвы… Из Наркомата обороны. Вот ему… Одному ему…

- И что же ты ему сказал? - снова не удержался майор.- Неужто правду?

- В самом деле,- не повышая тона, спросил комдив,- что же вы сказали старшему лейтенанту?

- Почти все: кто я, кем и зачем сюда послан.

- Почему же не знает об этом командир полка?

- Я просил не докладывать ему.

- Так, так,- полковник, кажется, начинал верить,- это уже совсем другой коленкор. Надеюсь, вы учитываете, что старший лейтенант Шацкий еще не уехал.

- Да, вы можете спросить у него.

- Разыщите этого старшего лейтенанта,- сказал командир дивизии явно растерявшемуся майору.- И узнайте, действительно ли был такой разговор.

- Да чего тут проверять, товарищ полковник! Еще неизвестно, что за птица тот старший лейтенант. Может, он такой же старший лейтенант, как этот гвардии капитан!

- Проверьте его документы. Наконец, позвоните в штаб армии.

- Морочит он нам голову.- Майору явно не хотелось возиться с Козловым.- Я же его насквозь вижу.

- Удивительный вы человек, майор. Можно подумать, что из ваших голубых глаз исходят рентгеновы лучи,- не сдержался полковник.

- Так точно, исходят! - Майор повернулся и ловко выскользнул из палатки.

Возвратился дивизионный разведчик не скоро. Человек предусмотрительный, он не только расспросил Шацкого, но и посоветовал ему изложить свой рассказ в письменном виде. К огорчению майора, и устно и письменно Шацкий сообщил ему одно и то же.

Войдя в палатку, майор без особого энтузиазма доложил командиру дивизии о разговоре с москвичом.

- Здесь все зафиксировано,-он протянул листы из школьной тетради, исписанные карандашом,- так сказать, собственноручно…

Полковник улыбнулся чему-то и стал читать молча:

«Я, инструктор экспертирования НКО старший лейтенант Шацкий Петр Александрович, подтверждаю, что. сегодня, 22 июня 1943 года, в четыре или пять часов утра ко мне пришел начальник штаба полка, разбудил меня и сказал, чтобы я поговорил с одним капитаном, личность которого подозрительна. Когда я вышел из своей палатки, то капитан был уже на подходе. Я предъявил капитану свое командировочное удостоверение, он мне - удостоверение личности, а затем удостоверение разведотдела Западного фронта. Затем он предложил мне отойти в сторону. Отойдя на 50 метров, капитан попросил меня оказать содействие, чтобы его быстрее доставили в штаб фронта.

- Это надо сделать через командира полка,- сказал я.

- Я не могу всего говорить командиру полка,- волнуясь, ответил он и помолчал.- Понимаете, не могу. Поскольку вы являетесь представителем Генштаба, вам скажу: прислан я сюда со специальным заданием. Сегодня ночью сброшен со скоростного немецкого бомбардировщика. Имею чрезвычайно важные сведения, которые должен доставить начальнику разведывательного отдела фронта…»

- Выходит, он не обманывает нас,- дочитав написанное Шацким, сказал командир дивизии.- А вы-«насквозь вижу»…

- Ошибся, товарищ полковник!

- Разведчику ошибаться не положено… Как и саперу… Ну что ж, теперь можно согласиться, что гвардии капитан Раевский явился к нам по собственной инициативе. Это коренным образом меняет положение дела.

- Невероятно! - Майор не сдавал своих позиций.

- И вероятно, и факт! - сказал полковник, впервые повысив голос. - Он же наш, русский. В плен его взяли силой и силой принудили стать агентом. Пока держали в своих лапах - будто бы повиновался. А выпустили из клетки - он сразу к нам. Ведь вы, наверное, воевали? - обратился командир дивизии к Козлову.- И, отправляясь на фронт, надеялись праздновать победу за победой? Ведь так же?

Козлов отрицательно покачал головой:

- Нет, тогда уже не надеялся… На фронт меня отправили в июле сорок первого. А что было до этого? Одни поражения! Мы думали лишь о том, как бы остановить немца. Но в первом же бою, под Вязьмой, от нашего полка остались рожки да ножки.

- А если бы вас не разбили? Если бы полк перешел в контрнаступление?

- Тогда, наверное, и я воевал бы… До сих пор…

- Почему наверное? Наверняка! - оживился командир дивизии.- Да еще как! Вся грудь была бы в орденах и медалях. И гвардейский значок по праву носил бы… А так сплошная бутафория… К тому же неграмотная. Педантичные фрицы не заметили, что значок у гвардейцев теперь на правой стороне груди. Спросили бы у начштаба полка Чанова. Глазастый он у нас, черт, - комдив перевел взгляд на своего разведчика,- не забудьте со временем представить его к поощрению.- После небольшой паузы спросил: - Ну а с этим-то что делать будем? Поверим или под трибунал, а?

Полковнику было за пятьдесят, повидал он на своем веку, конечно, всего, особенно за эти два военных года. Разные люди служили в его дивизии, попадались и отпетые негодяи, из-за собственной трусости оставлявшие поле боя, поднимавшие перед фашистскими убийцами руки… ©н научился раскусывать этих людишек и видел их насквозь. А ненавидел он их даже больше, чем самих фашистов. Но вот сейчас перед ним сидел человек, тоже побывавший в плену, однако на него у полковника не было ни малейшей злости.

Вопрос комдива привел разведчика в замешательство. Он не мог не уловить в отношении своего командира к немецкому парашютисту некоторого сочувствия и даже доброты, что пока никак не укладывалось в его голове. Тем более что сам он с первой же минуты не скрывал своих чувств к ночному гостю. Более того, задержание в одном из полков дивизии, в которой он служил, фашистского разведчика было для него равнозначно крупной победе в бою. Как поступали в подобных случаях с вражескими лазутчиками, полковник хорошо знал. Почему же он на этот раз спрашивает совета у подчиненного?

- Я полагаю,- майор все еще цеплялся за свои позиции,-с ним надо тщательно разобраться. Мы еще не выслушали свидетелей, очевидцев происшедшего, не затребовали от них положенных в таких случаях показаний. На чем основываться? Достаточно ли этих торопливо исписанных листков старшего лейтенанта Шацкого?

- Может быть, и достаточно,- равнодушно обронил комдив.

- Ну если так…- майор развел руками.

- Так, товарищ майор, так. Иногда итак,- несколько раз повторил командир дивизии.- Конечно, в полку обязаны соответствующим образом все оформить и представить нам письменный рапорт. Но мы, полагаю, можем сметь и свое суждение иметь. Что касается меня, то я глубоко убежден, что так называемый гвардии капитан Раевский пришел к. нам с чистой совестью. Я верю ему. Не знаю, хорошо это или плохо, но верю. Его просьбу - не поднимать шума в полку - надо учесть. Пусть пока считают, что парашютиста мы проморгали.

Командир дивизии велел майору уточнить для доклада вышестоящему командованию, когда и где приземлился парашютист, что и в каком месте найдено во время прочесывания леса и о чем говорил капитан Раевский с рядовыми бойцами и с начальником штаба полка.

- Его увезем с собой,- полковник кивнул в сторону Козлова,- как представителя разведотдела фронта. Багаж тоже прихватим. Надеюсь, гвардии капитан не возражает? Или поездка с нами не входит в ваши планы?

- С вами я охотно,- Козлов искренне обрадовался.- Надеюсь, вы отправите меня потом и дальше?

- Куда именно?- насторожился майор, которому не хотелось выпускать из своих рук шпиона.

- В разведотдел штаба фронта,- подсказал комдив.

- И дальше?

- А дальше я не могу.- Полковник встал из-за стола, дав понять, что пора ехать.- На «дальше» моих прав не хватает…


Глава восьмая

В середине июня Романов принял от «доктора» несколько шифровок. В них сообщалось, что обещанная посылка будет направлена со дня на день. Так, 15 июня центр радировал:

«Курьер к вам непредвиденно задержался. Не унывайте. Приветом. Доктор».

Вероятно, текст радиограммы был составлен самим шефом. Трайзе, конечно, учитывал, что батареи у Романова уже сели. Он написал всего-навсего одну фразу:

«Ждите нашей посылки».

Но Трайзе не учитывал главного. Он и не подозревал, что все его так старательно зашифрованные указания Романов и Глухов сразу же передавали сотрудникам государственной безопасности и что все разведданные, полученные от них в штабе «Абверкоманды-103», были составлены теми же сотрудниками. Не подозревал он и того, что связной, якобы убитый при попытке перейти линию фронта, на самом деле был выслежен чекистами и схвачен с поличным. Посылка для Романова находилась при нем, ведь ему так хотелось выслужиться перед шефом. После благополучного приземления он долго бродил по лесу, пока не нашел чемодан, спущенный на грузовом парашюте. Однако в радиограмме, полученной центром 8 мая, утверждалось, что Шубов посылки не принес. Можно было предполагать, что, получив это сообщение, полковник не замедлит послать на связь с Романовым нового агента. И чекисты не ошиблись. Слезливыми радиограммами в штаб Трайзе им удалось разжалобить старика и заставить его активно действовать. Прошло полтора месяца, и он снарядил в путь еще одного курьера.

Курьера поджидали с нетерпением. 19 июня Романов отстучал на ключе:

«Лично доктору. Нетерпением ждем обещанное нашему адресу: Липки, Путейцев, двадцать три. Заранее сердечно благодарим. Не забудьте прислать новые документы. Объявленная советскими властями перерегистрация отпускников из госпиталей началась».

И через день, чтобы создать видимость работы:

«15 июня на Курск (источник надежный) прошел эшелон с автобатальоном. На открытых платформах грузовые и легковые машины: первых - 80, вторых - 5. Погода летная, видимость отличная, слабый южный ветер».

А утром 22 июня, без семи минут десять, опять отозвался «доктор»:

«Готовьтесь встретить нового курьера, он уже в пути. Кличка - Меншиков».

Приняв и тут же расшифровав эту коротенькую, но очень важную радиограмму, Романов передал ее дежурившему у рации работнику госбезопасности. Тот быстро пробежал глазами текст.

- Вы его знали, этого Меншикова? - спросил чекист, переведя взгляд па Романова.

- Еще бы! Мы оба из функеров, радистов значит… И учились, и жили вместе.

- Ну и как он?

Романов ответил не сразу:

- Откровенно говоря, я не смог раскусить его. Личность чересчур загадочная. Ни черта не раскрывался. Даже в азартных, .картежных играх. Невозмутим. Уж я-то наблюдая. А так молодой, общительный, военное дело знает. Кажется, воевал и даже чем-то командовал.

- Нашел кого раскусывать!- бросил из своего угла Глухов.- Продался фашистам, вот и все. Разве не видел, как сам Трайзе с ним нянчился?

- Это верно,- согласился Романов. Он вспомнил, как Меншиков ехал в Смоленск в одной; машине с шефом.

Итак, Меншиков… Игра с фашистской военной разведкой продолжалась. Чекистам удалось вызвать еще одного ее агента. Что ж, пусть идет.

Никто из жителей Липок и не подозревал, что в небольшом домике-даче на улице Путейцев, рядом с детским садом, днем и ночью шла это невидимое сражение. Наступление, которое-развертывали здесь наши контрразведчики, было необходимо для победы над захватчиками так же, как и боевая операция на фронте.

Меншикова поджидали в Липках со дня на день, но он все не являлся. Неужели что-нибудь заподозрил? Или нашелся человек, который предупредил его? Сотрудники, получившие приказ подкараулить и захватить нового связника, строили различные предположения.

Совершенно секретное сообщение разведотдела Западного фронта о задержании в ночь на 22 июня немецкого шпиона обстановку до конца не прояснило. Парашютист, сброшенный со скоростного бомбардировщика, оказался Раевским, а не Меншиковым. Он сам явился с повинной, заявил, что выполнять задания абвера не будет. Шел он, по его словам, на связь с радистом Кудряшовым. Но в управлении гос-безопасности ничего не знали о каком-то Кудряшове. Оставалось одно: предложить разведотделу Западного фронта срочно доставить в-Москву самого Раевского и все материалы на него, которыми располагает отдел.

В последних числах июня сотрудника управления майора Терехова вызвал начальник отдела. Полковник поручил ему, отложив все другие дела, немедленно заняться Раевским, который уже находится в Москве.

- Вот в этом пакете,- начальник отдела протянул Терехову украшенный по углам сургучными печатями голубой конверт,- свидетельства очевидцев появления на нашей земле Раевского. Последний утверждает, что сдался он по доброй воле. Нам очень важно установить, какое задание имел он от своей разведки, кто такой Кудряшов и что побудило так называемого Раевского явиться с повинной. Искренен ли он? Не затевает ли ответной игры с нами фашистский абвер? Какие полезные сведения мы можем получить от него о разведшколе в Борисове и Катыни?

Выслушав указания начальника, майор спросил:

- Возможно, заброска Раевского имеет какую-либо связь с ожидающимся визитом Меншикова?

- Я потому и поручаю вам это дело,- сказал полковник.

Терехов вернулся к себе в кабинет и перечитал содержимое пакета: объяснительную записку старшего лейтенанта Шацкого, докладные солдат транспортной роты Реброва и Яценко и рапорт начальника штаба полка капитана Чванова о первой встрече с парашютистом. В пакет были вложены также документы, заготовленные немцами на имя Раевского Александра Васильевича, и опись вещей, найденных в прифронтовом лесу. То, что чемоданы и вещевой мешок разведчика были до отказа набиты сухими батареями, бланками различных доку-ментов и советскими деньгами на солидную сумму в полмиллиона рублей, не могло не навести на мысль, что радисты, к которым послан этот курьер, Обосновались довольно прочно и снабжают абвер ценной информацией. Иначе стоило ли так щедро им платить и заботиться об условиях для их работы! Если это не Романов и Глухов, то кто же тогда?

Терехов решил допросить Раевского. Он позвонил дежурному, и через несколько минут к нему ввели молодого, стройного, с приятным, можно даже сказать, красивым лицом человека в военной форме. Вид у него был явно усталый, но держался он бодро, и в небольших, сосредоточенно-внимательных глазах таились доверие и надежда.

- Вы Раевский? - спросил Терехов, успев с ног до головы осмотреть вошедшего.

- Нет, не Раевский,- спокойно сказал тот, усаживаясь на стул за небольшим приставным столиком.

- Тогда кто же вы?

- Кто я? - переспросил Александр Иванович, улыбнувшись.- Настоящая моя фамилия Козлов. Но когда прибыл в разведшколу - мне предложили забыть ее.

- У вас еще была кличка?

- Да. В школе - Александр Данилович; Меншиков.

- Меншиков? - Майор, научившийся ничему не удивляться, даже привстал: так неожиданным было сразу вдруг приблизиться к разгадке тайны, над которой пришлось столько ломать голову.

- Да, Меншиков,- повторил Александр

Иванович.- Шеф «Абверкоманды сто три» послал меня на связь к радисту Кудряшову. Я должен был доставить ему питание для рации, бланки документов и деньги.

- Вы точно назвали агента?

- Если был точен полковник Трайзе. Он сказал мне при этом, что Кудряшова я знаю в лицо. На самом деле я не знаю никакого Кудряшова. Мне кажется, шеф схитрил.

- Где назначена ваша встреча?

- В Липках. Это железнодорожный поселок. На пути в Тулу.

«Хитрая, видать, лиса, этот Трайзе,- подумал Терехов.- Путает следы каким-то Кудряшовым. Дескать, если Раевский попадет в наши руки, радист уцелеет. Но это же адрес Романова!»

Лишь в одном Трайзе не обманул Меншикова, или теперь уже Козлова: его курьер действительно знает того радиста в лицо. Но Козлов и не догадывается, что те, к кому он направлен, давно известны чекистам и с самого первого дня работают под их диктовку. Не догадывается, что посылку он нес не кому-нибудь, а самому Романову, в котором видел только азартного картежника. Майору проще простого было бы спросить сейчас у Козлова, знаком ли он с Романовым, но соображения служебного порядка не позволяли ему это делать.

- Известны ли вам,- начал Терехов издалека,- какие-либо агенты, заброшенные в Советский Союз?

Козлов утвердительно кивнул головой.

- Я могу назвать их только по школьным кличкам,- пояснил Александр Иванович перед тем как рассказать все, что он знал о заброшенных и еще дожидавшихся своей очереди разведчиках. Цепкая память сохранила все, и он говорил долго. Ему приятно было видеть, что чекист слушает его внимательно, с той серьезностью, которая возникает сразу же, как только тебе начинают верить. Именно этого и хотелось больше всего Александру Ивановичу. Доверия… Обычного человеческого доверия. Дело тут не только в нем самом, в его судьбе. Если не поверят, пропадет, не принесет ни малейшей пользы все, что было собрано и доставлено им с таким риском. А сведения его правдивы до мелочей. Они нужны, очень нужны Родине, нужны людям, ведущим борьбу с фашистской разведкой.

- Я прошу вас,- сказал Терехов, терпеливо выслушав длинный и подробнейший рассказ Козлова о разведывательных школах в Борисове и Катыни,- изложите нам все это письменно. Опишите систему подготовки агентов, их численность, приметы, деловые качества каждого, школьные клички. Дайте объективную характеристику всему преподавательскому составу, руководству школы. Что из себя представляет шеф абверкоманды? Кто непосредственно занимается заброской агентуры… Мы предоставим вам достаточно времени, так что не торопитесь.

«Об этом я и мечтал, этого и хотел,- думал Александр Иванович, слушая чекиста.- Дайте мне бумагу, чернила, стол, а напишу я быстро, очень быстро, может быть, даже в течение одной ночи».

Козлов все больше проникался уважением к майору. Именно с таким человеком и надеялся встретиться в Москве. Этот майор выгодно отличался от того майора, который обыскивал и допрашивал его в штабной полковой палатке. Кто знает, чем закончилась бы та, первая на родной земле встреча, если бы не рассудительный, справедливый и все понимающий командир дивизии. Но даже и к тому, фронтовому, майору Козлов не испытывал чувства обиды и неприязни. Война слишком накалила сердца людей, они вспыхивали от первой искры. Даже у разведчиков, хотя им это и прощалось меньше всех. Они не имели права при любых обстоятельствах лишать себя способности сопоставлять, анализировать, думать.

- Расскажите о себе,- попросил майор, готовясь столь же внимательно и терпеливо выслушать еще один рассказ.- Где и когда родились, чем занимались после школы, как стали военным.

Он опять ничем не мешал Козлову. На его худощавом, несколько суховатом, отмеченном профессиональной строгостью лице все заметнее проступала искренняя заинтересованность. Чекист не просто слушал. Он, казалось, шел по жизни человека, на долю которого в тяжелую годину войны выпали трудные, далеко не прямые пути. И самым благородным, самым честным во всех поступках Козлова было остаться самим собой, не растерять своих, впитанных всем существом, убеждений, не изменить чувствам, определявшим его характер с самого детства. Удалось ли ему это? Хватило ли силы воли, хитрости и ума? Так ли он вел себя, по-пав к врагу? Или нужно было пойти напрямик, в лобовую атаку? И тогда все уже давно было бы кончено, и год, прошедший с момента пленения, сровнял бы с землею тот маленький холмик, который второпях, кое-как насыпали бы над его могилой.

Он вспомнил первую встречу с Галей, фронтовую любовь, женитьбу. Наверное, нет, наверняка именно это спасло его. Не будь Гали, такой надежной заложницы, гитлеровцы вряд ли стали бы возиться с ним. Александр Иванович понимал это теперь лучше, чем когда бы то ни было. Как живется ей там после его ухода? Не пронюхал ли Трайзе, что агент, которому он так верил, обманул его? Кто этот Кудряшов? Ведь он, не дождавшись курьера, мог уже радировать шефу. И тогда Трайзе все свое нечеловеческое зло сорвет на Гале, и ничто не удержит обезумевшего палача.

- Я так боюсь за нее,- откровенно признался Александр Иванович.- Они ведь не церемонятся. Тем более что нет у нее там никаких защитников.

- Там действительно нет,- подумав, сказал чекист.- Но зато они есть здесь.

- То есть? - не понял намека Козлов.

- Вашей жене угрожает опасность лишь в одном случае: если немцы узнают, что вы пришли к нам. Но этого могут и не узнать.

- А шумиха, поднятая вокруг меня в полку? Они с первого взгляда увидели во мне шпиона. Особенно этот капитан, их начштаба. Я уверен, он не успокоился до сих пор., Но как было объяснить ему, в чем тут дело? И почему в полку не должны были принимать меня за шпиона? Ведь достаточно одного перебежчика или пленного…

- Перебежчика не будет,- заверил Терехов.

- Разве за каждого поручишься? У нас в полку был такой. С рыжей физиономией.

Терехов улыбнулся:

- Вы меня не поняли. Что ж, открою перед вами тайну. Полк, о котором вы говорите, вчера проследовал через Тулу. В восточном направлении.

- Передислокация?

- Его отвели. С целью предосторожности.

- А-а,- протянул Козлов, и в этом непроизвольном звуке были одновременно и удивление и радость.

- Остается Кудряшов. Думаю, что вы и его опасаетесь: Не сообщит ли он немцам о пропаже посылки и заодно курьера? Так?-И, не дожидаясь ответа, Терехов сказал: - Кудряшов передаст, что вы к нему прибыли благополучно.

- Я прибыл к вам, не к нему,- поспешил уточнить Козлов.- Как же он передаст такое?

- Сегодня к нам, а завтра… Адрес Кудряшова у вас есть, и завтра вы доставите ему посылку.

- Зачем же? - не удержался Козлов.- Зачем? Он передает врагу шпионскую информацию, а я:.. Или вы испытываете меня?

- Нет, так не испытывают.- Терехов задумчиво посмотрел на Козлова.- Нам нужно, чтоб посылка была доставлена. Непременно!

- Ну, если нужно, тогда другое дело,- сказал Александр Иванович, догадываясь, что у чекистов есть какие-то планы.

Терехов продолжал:

- До Липок поедем вместе. Завтра утром. А сейчас, - он снял телефонную трубку, -› вашу посылку принесут сюда. Надо убедиться, все ли там на месте.

Майор распорядился по телефону, и вскоре какой-то парень в штатском принес в кабинет вещевой мешок и чемодан.

- Неужели в этом мешке деньги? - спросил он, обращаясь к Козлову.- Слушай, гвардии капитан, откуда ты их привез?

- От гитлеровцев,- вместо Козлова ответил майор. Ему не понравилось ненужное любопытство сотрудника; к тому же спрашивает у человека, которого первый раз в глаза видит. Чтобы он почувствовал это, Терехов добавил: - И перед вами не гвардии капитан, а немецкий шпион.

- Да-а,- только и смог выговорить сотрудник, словно на большее его не хватило. Оставив возле письменного стола вещевой мешок и чемодан, он удалился из кабинета.

Это маленькое происшествие окончательно освободило Козлова от той скованности, которая еще чувствовалась в его разговоре с чекистом. Он уже не ловил себя на мысли, что-занимающийся им по долгу своей особой службы чекист относится к нему с явным предубеждением, что порой он лишь делает вид, что верит, а на самом деле думает о нем плохо. Вместе они пересчитали деньги - выданная Козлову сумма не убавилась ни на рубль,- вместе переложили содержимое чемодана, составив полную опись, и навели во всем прежний порядок. Пожалуй, сам Трайзе не заметил бы, что в чемодане кто-то рылся. Если постараться, русская аккуратность не уступит немецкой!

- Ну а теперь обедать,-сказал Терехов, вытирая руки.- Не знаю, как у вас, Александр Иванович, а у меня засосало под ложечкой. Острый гастрит, черт бы его побрал!

В эту минуту Терехов не был похож на человека, от которого зависела дальнейшая судьба Козлова. Он казался просто товарищем.

Ожидая, пока принесут обед, майор разыскал в столе свободную папку, стопку чистой бумаги, заправил лежавшую про запас авторучку и все это передал Александру Ивановичу.

- Вечером займитесь сочинением, - напомнил Терехов.- Как говорят, на заданную тему. Беспокоить не буду…

Никогда еще Александру Ивановичу не доводилось писать столь длинных сочинений. Он перевертывал страницу за страницей, а в голове оставалось еще так много невысказанного. И все, что долгими месяцами копил в памяти, теперь просилось на бумагу. Все казалось важным, значительным. Он словно продолжал беседу с чекистом, пытаясь ставить перед собой вопросы, которые мог бы задать ему майор Терехов, и отвечать на них обстоятельно, честно и со всей прямотой.

«Как я мог,- спрашивал он,- добровольно согласиться - сотрудничать с германской военной разведкой? Сделал я это по следующим соображениям. Немцы - враги моей Родины, следовательно, и мои. Я ненавижу их, я боролся с ними. Только мое пленение заставило пока (последнее слово Козлов дважды подчеркнул) прекратить эту борьбу. Я думал, что, если соглашусь стать германским разведчиком, за этим не последует никаких преступных действий с моей стороны. Я считал, что преступление совершу тогда, когда начну работать в пользу немцев против своих и своей Родины. Пусть меня перебросят к своим, я расскажу им методы работы германской разведки и ее секреты.

Будучи со временем переброшен на сторону частей Красной Армии, я сразу же явился к военным властям, чтобы рассказать о полученном задании и о всей известной мне работе германской разведки…»

Он подробно описал, как его вербовали в лагере для военнопленных, как в течение многих недель приглядывались, изучая характер и способности, каким удивительно добрым и подкупающе заботливым старался быть с ним полковник Трайзе. Ненавидя каждого русского, этот гитлеровец заискивал перед теми, кого отбирал в школу, наивно думая, что этим сумеет удержать их от предательства интересов рейха. Что еще сказать об этом абверовце? Какими качествами обладает этот человек, поставленный во главе одной из разведывательных команд абвера?

Козлов отложил ручку, задумался, вспоминая встречи с шефом. В самом деле, что представляет из себя Трайзе как разведчик? Пожалуй, ничего особенного. На этой высокой должности держится только за счет лейтенанта Фуксмана. Вот Фуксман действительно опытный и хитрый разведчик, провести его не просто. А старик все же какой-то слабохарактерный, нервный и к тому же излишне самоуверенный. Своим подчиненным то и дело твердит без стеснения: учитесь у меня работать! А они совсем не расположены хотя бы чему-нибудь учиться у своего шефа. Старик, конечно, замечает это, нервничает, срывает зло. Как в случае с доктором Пониковским.

«Выдам, пожалуй, служебную характеристику фашисту Трайзе да и спать,- решил Александр Иванович, вспомнив о позднем времени. Часы показывали половину второго.- На сегодня хватит. А вернусь из Липок, остальных распишу. Особенно лейтенанта Фуксмана…»

При мысли о Фуксмане Козлов на мгновенье испытал какое-то неприятное чувство. Вот с кем он больше всего не желал бы встретиться еще раз. Опасный это человек, рядом с ним всегда как на минном поле. Впрочем, стоит ли теперь из-за него волноваться. До Фуксмана сейчас не ближе, чем до полковника Трайзе. А тот и другой остались с носом…

Утром Козлова разбудило солнце. Взобравшись на крышу соседнего дома, оно залило еще не очень яркими, но горячими лучами крошечную комнату, в которую временно поместили Александра Ивановича. До того как выяснятся все обстоятельства, связанные с его пребыванием у врага, он должен был жить под наблюдением чекистов. Каким бы странным ни показалось его нынешнее положение со стороны, сам он в эти дни испытывал потребность в близком и постоянном общении с людьми, которые могли объективно разобраться в приключившейся с ним истории.

Майор Терехов еще с вечера распорядился насчет машины и заранее послал в Липки оперативного работника. Последний должен был предупредить Романова и Глухова. Меншиков передаст им посылку и тотчас уйдет. Он не задержится у них ни одной лишней минуты. Пароль известен. Вести себя так, словно они и в самом деле работают на немцев. Ничего с ними не случилось, дела идут отлично, они вне всяких подозрений. Одним словом - зер гут!

- Порядок соблюдем! - ухмыльнулся Романов.- Как-никак - разведчики. Но он-то, Меншиков, не улизнет? Надежно за ним присматривают?

- Сто процентов гарантии.

- Тогда пусть тащит нам сухие батарейки. Позарез нужны нашей рации! Сами кому хочешь можем одолжить…

Машина, на которой Терехов и Козлов добрались до Липок, остановилась в безлюдном глухом переулке. Александр Иванович приладил за спиной вещевой мешок, взял в руку чемодан и, придирчиво оглядев себя, спросил:

- Разрешите действовать?

Но отпускать его Терехов не спешил.

- Как вы считаете,- спросил он, словно советуясь,- когда лучше взять их? Сразу после вашего возвращения или…

Майор почему-то не договорил.

«Действительно, как с ними быть,- подумал Александр Иванович, - что посоветовать чекисту? Романова и Глухова, как вражеских агентов, следовало бы арестовать. Но там, в штабе абверкоманды, немедленно станет известно, что они провалились. Тогда что подумает шеф о своем надежном курьере? Виновник, конечно, он, кто же еще?»

- Ну так что с ними делать? - напомнил о своем вопросе майор.

После вчерашнего разговора с Козловым у Терехова родился смелый план. Но чекист не считал возможным раньше времени посвящать в него Александра Ивановича. Вот напишет свое «сочинение» о школе, тогда видно будет, стоит ли вообще это делать. Если стоит, значит, тем более ему незачем знать о радиоигре с немецкой разведкой. И вообще это незачем знать каждому. Тайна разведки - святая святых.

- Я не думаю, что вы нуждаетесь в моем совете,- сказал Козлов, смутившись.- Вам, конечно, виднее. Но я просил бы пока не трогать их.

- Почему?

- Полковник Трайзе поймет, что я…

- Вы и сейчас боитесь его? -спросил Терехов.

- Лично мне он уже не страшен. Но я же вам говорил, что там моя жена… Она в их руках… Нельзя ли подождать с месяц или хотя бы с полмесяца?

- Хорошо, мы подождем,-Терехов улыбнулся. - А теперь можете идти. Желаю удачи!

Он проводил Козлова до первого поворота. Когда тот скрылся за углом зеленого дощатого забора, вернулся в машину и стал ждать.

Прохожих на улице было негусто. Навстречу Александру Ивановичу сначала попалась худенькая рослая девушка с черной затасканной сумкой через плечо. Почтальон! Сумка ее была пуста, девушка возвращалась на почту. Как все молоденькие и к тому же хорошенькие девушки, она успела на ходу оглядеть фронтового капитана, подарила ему робкую, застенчивую улыбку и пошла не оглядываясь, хотя самой, возможно, и хотелось еще раз взглянуть на гвардейца. Наверное, она подумала, что капитан приехал с фронта на побывку, и теперь перебирала в памяти всех своих адресатов, прикидывая, к кому из них мог пожаловать такой ладный и статный офицер.

«Ничего же ты обо мне не знаешь, милая, симпатичная девушка, - подумал в свою очередь Козлов.- А знала бы, вряд ли наградила своей доброй улыбкой. Отвык я уже за два военных года от улыбок, ой как отвык!»

Скрипнув калиткой, суетливо выскользнул со двора низкорослый старикашка с кошелкой в руках. Заспешил куда-то, семеня мелко и часто, но, увидев офицера, приостановился, почтительно приподнял над лысиной серую кепчонку. Не мог он пройти, не засвидетельствовав своего уважения. А Козлову стало как-то не по себе. За что столько чести? За офицерский мундир? Так ведь он ненастоящий. Погоны и звездочки немцами прилажены, да и гвардейский значок ими привинчен. Бутафория! Содрал бы с себя все это, как только погасил на опушке леса парашют, да нельзя было. К радистам-то надо в полной форме явиться, согласно выданным документам.

Дом под номером двадцать три стоял в глубине двора, в десяти метрах от ворот. Едва Александр Иванович открыл калитку, как за квадратными стеклами террасы мелькнула знакомая фигура. Неужели Романов? Полгода как не виделись, а вот узнал же. Скользнул глазами по закрытым окнам - никого! Прячется, во дворе встретить боится. А ведь ждет, и не первый день.

Поднялся на террасу, постучал в окно. Совсем по-обычному, вроде бы даже с неохотой, открыли дверь. Сам Романов. В офицерской гимнастерке с расстегнутым воротом, в брюках-бриджах, на ногах - домашние тапочки. Лицо бледное, точно все эти месяцы провел в подземелье. Минуту-другую молча смотрел он на долгожданного гостя, потом тихо шепнул:

- Проходи. Да побыстрей…

- Я от «доктора».

- Вижу и без пароля. Давай вещи!

Романов выхватил из рук Козлова чемодан, посторонившись, пропустил в комнату его самого, запер на ключ дверь. Александр Иванович привычно сбросил с плеч лямки вещевого мешка, и его ноша мягко упала на пол.

- Деньги,- оглянувшись на все еще бледного Романова, пояснил он.- В чемодане батареи, летнее обмундирование, погоны.

- Сколько денег?

- Пятьсот тысяч. Будешь считать?

- Зачем! Тебе верю. Сунь под кровать! - распорядился Романов, пряча чемодан.

Козлов, не нагибаясь, носком сапога затолкал под кровать мешок.

- Теперь вам хватит. И батарей тоже.

- Спасибо, выручил… А деньги, они ведь не только нам с Глуховым. За информацию знаешь сколько платить приходится? Дерут, черти! А шеф все торопит. И зачем ему этот Курск сдался? Дыхнуть некогда… Не то что в Катыни…

«Нисколько не изменился,- отметил про себя Козлов.- Только бледность в лице отчего-то. А руки все такие же нервные. Вот так они у него дрожали, когда банк метал… Дрожи не дрожи, а песенка твоя, Романов, спета!»

Может, пропустим? - спросил Романов.- По одной? За твое благополучное возвращение.

- Не надо,- Козлов повернулся к двери.- Доктор приказал возвращаться немедленно. Еще чекисты застукают… А где же Глухов? Привет ему.

- Передам. Между прочим, он живет на большой! Женился. Здесь же, в поселке.

- Ну, поздравь его… Счастливо оставаться!

Козлов наспех пожал Романову руку и вышел.

Направляясь к машине, в которой его поджидал Терехов, Александр Иванович думал: через несколько часов полковник Трайзе все узнает. То есть узнает то, что его курьер Меншиков доставил посылку в полной сохранности. И не усомнится ни в чем. Ни на секунду.

Романов думал о шефе другое. Здорово же, однако, дурачат его чекисты! Вдобавок еще с этим Меншиковым затеяли что-то. Новую роль он играл сегодня не плохо. Явился, не запылился. Привет от доктора! Так сказать, по всем правилам. Дотошный, черт, всегда был себе на уме, а тут ничего не смекнул. Но скоро смекнет! Где только они хватать его будут? Наверное, подальше от Липок.

Из соседней комнаты вышел дежуривший у рации чекист, протянул Романову заранее составленную радиограмму.

- Передайте в центр. Трайзе там ждет не дождется,- сказал он и от души рассмеялся.

«Курьер явился,- прочел Романов.- Он принес от господина доктора все, не хватает только одного комплекта батарей…»

Романов запнулся, соображая, зачем чекисты написали это «не хватает».

- Ничего, скорее поверят,- подсказал дежурный.

- И точно.- Романов поискал глазами продолжение.- «Получением вашей посылки настроение наше заметно улучшилось. Обещаем выполнить все задания».

…К вечеру майор Терехов и Козлов вернулись в Москву.

- Итак, обо всем условились? - спросил Терехов, расставаясь с Козловым до следующего дня.- Кончайте свое сочинение, и тогда решим, как быть дальше, что нам делать.

- Что делать? Воевать! Если, конечно, разрешите мне отправиться на фронт. Я не хочу… Я не могу оставаться в стороне от борьбы с фашизмом,- Александр Иванович говорил страстно, волнуясь.- Я еще молод, у меня военное образование и кое-какой фронтовой опыт. Наконец я кое-что смыслю в разведке. Доверьте мне самое трудное, самое опасное задание. Отправьте кем угодно на фронт, и туда, где самое пекло. Я ничего не боюсь, мне не страшна смерть на поле боя, по…

Он не находил больше слов.

- Так-таки ничего и не боитесь? - заполняя образовавшуюся паузу, спросил Терехов.

- Да,- голос Козлова обрел твердость.- Я боюсь только одного: вдруг ваше начальство не поверит мне. А это ужасно. Это конец.

- Вы правы,- грустно улыбнулся Терехов,- для человека в вашем положении это означало бы конец. Но, если хотите, я лично не вижу никаких оснований для подобных опасений. Надеюсь, что и мое начальство их не увидит. То есть их просто нет. Заканчивайте сочинение, а завтра поговорим о вашей дальнейшей работе.

Вечер и добрую часть ночи Александр Иванович провел за письменным столом. Он написал все, что знал, что сумел удержать в памяти. В конце последней страницы поставил дату, расписался и только тогда почувствовал, как устал. Сил для того, чтобы перечитать написанное, уже не хватило.

Спал он плохо, одолевали сны. До самого рассвета по Кучерскому лесу за ним гонялись немцы и никак не могли поймать. Загнали в болото, подожгли лес. И; чувствуя, что он вот-вот задохнется от едкого дыма, Александр Иванович проснулся.

Солнца в это утро не было. Над крышей, куда оно взобралось прошлый раз, туманилась легкая мгла. Вмещавшийся в проем окна кусок неба застилали плотные слоевые облака. Точно живая, лопотала на деревьях напоенная земными соками листва. Она перешептывалась с ленивым, еще не разгулявшимся после ночной дремы ветром. О чем? Упрашивала его разогнать туман и облака? Ей ведь тоже не безразлично, каким будет наступающий день - пасмурным или ясным? А каким он будет у

Александра Ивановича? Что скажут ему теперь, когда пришел срок подвести черту под целым годом его трудной. и невероятно запутанной жизни?

Терехов вызвал его сразу после завтрака.

Беседа началась с вопроса, которого Александр Иванович никак не ожидал.

- Козлов, сколько времени вы находились в разведшколе? Десять месяцев? - с непонятной и не свойственной ему сухостью начал майор.- Какие задания немецкой разведки выполнили вы за этот срок?

- Задания? - переспросил Александр Иванович, не скрывая своего удивления.- О чем вы говорите?

- Разве вам, разведчику, не ясно о чем? - Терехов нервно повел плечами.

- Как разведчик я не получал никаких заданий. Я только учился.

- А сколько раз немцы забрасывали вас на нашу сторону?

- Меня?

- Да, вас!

«Что все это значит? - подумал Козлов.- Почему так неузнаваемо изменился человек, отлично понимавший меня до вчерашнего вечера? Недоразумение или чья-либо провокация? Не постарался ли тут Романов?»

- Что же вы притихли? - напомнил о себе майор.

- Меня озадачил ваш вопрос. Я говорил и продолжаю говорить только правду. И все, что здесь написано,- Александр Иванович показал рукой на лежавшую перед Тереховым стопку листков,- все это тоже чистая правда.

- Значит, немцы к нам забросили вас впервые?

- Да, впервые,- коротко и, пожалуй, даже резко ответил Козлов. Его раздражала подозрительность чекисту.

- Тогда объясните эти записки,- сказал Терехов, доставая из сейфа блокнот.

Козлов сразу же узнал свою записную книжку, с которой он никогда не расставался в школе. Он и на задание захватил ее с собой, но майор-разведчик в присутствии командира дивизии отобрал у него все документы, в том числе и этот блокнот. На какое-то время Козлов вообще забыл о нем, а вспомнив, махнул рукой - все равно там ничего особенного не было. Однако чекисты нашли что-то…

- В вашем блокноте - вы, конечно, не станете отрицать, что этот блокнот ваш,- есть две записи. Вот первая: «Прощай, мы с тобой расстаемся… Всего наилучшего тебе. Вернись ко мне, не забудь меня…» и тому подобное. Подпись вашей жены и дата: 20 августа 1942 года. Куда вы тогда уезжали?

- В тот день полковник Трайзе увез меня из деревни Алексеевское в Смоленск. Галю он не взял, сказав, что за ней приедут позже. Она боялась, что мы больше не увидимся, и, прощаясь, написала мне эти слова.

- Вас перевезли именно двадцатого? Чем вы можете подтвердить эту дату?

- Чем? - Козлов задумался.- Пожалуй, нечем… Впрочем,- лицо его вдруг просияло,- я же написал вам об этом в отчете. Вы посмотрите, не помню, какая страница.

- Страницу найдем,- меняя тон, проговорил Терехов и стал внимательно перебирать лежавшие на столе листы. Их было слишком много, чтобы сразу, без особого труда, найти необходимое. И все же он нашел.

- Верно, верно,- словно бы даже обрадовался он, прочтя нужное место.- Но в блокноте есть еще запись, кажется, от 5 февраля 1943 года.- Терехов отложил листы и вернулся к блокноту.- Вот послушайте: «Дорогой друг! Прощай». Видите, опять прощай,- подчеркнул майор.- «Мы с тобой расстаемся. Я знаю, какие опасности ждут тебя впереди. Всего наилучшего тебе в твоем пути».

- А, помню, помню,- охотно отозвался Александр Иванович.- Это было в тот самый день, когда отправляли на аэродром Глухова и Романова. Полковник сам отвез меня тогда к Гале в Смоленск. Так что на задание меня еще не посылали. Но Галя чувствовала, что скоро это случится.

«Действительно,- подумал Терехов,- Романов и его напарник сброшены в районе деревни Мелеховка, Тульской области, в ночь на шестое февраля. Совпадает!»

- Будем считать, что инцидент исчерпан, - сказал Терехов и улыбнулся довольный.

К нему вернулось то настроение, которое все эти дни окрыляло Александра Ивановича. Увидев опять на лице Терехова улыбку, Козлов заволновался, ему казалось, что недоразумение, случившееся так некстати и неожиданно, огорчало чекиста не меньше, чем его самого. А может, это так и было.

Вернув Козлову записную книжку, Терехов принялся читать очень пространный, насыщенный важными фактами и логично построенный отчет. Ни одна фраза, ни одно слово не вызывали сомнений. О разведывательной школе гитлеровцев в Катыни чекисты уже кое-что знали из показаний немецких шпионов, задержанных ранее. То, что сообщал о ней сейчас Козлов, совпадало с рассказами Романова,. Глухова, Шубова… Терехов все больше убеждался, что сидящий перед ним человек и после года пребывания у фашистов остался нашим, советским, и что ему можно верить. Чекист вспомнил о своем плане и подумал, что Козлову, пожалуй, можно поручить основную роль в той операции, которая могла бы принести столько пользы.

Докладывая в отделе о своих беседах с Козловым и о том, что он производит впечатление честного и порядочного человека, Терехов предложил перебросить его обратно к немцам. Он должен вернуться в штаб «Абверкоманды-103», доложить полковнику Трайзе о выполнении его задания и по возможности устроиться в школе преподавателем. С майором согласились, но у начальника отдела, да и у самого Терехова вызвали сомнения записи в блокноте Козлова. Майору поручили выяснить, не означают ли эти записи, что Козлов уже выполнял шпионские задания. Если он на самом деле пришел к нам впервые, если все, что он рассказал о школе, сущая правда, он вполне мог бы стать советским зафронтовым контрразведчиком.

Прочтя все до последней точки, Терехов откинулся на спинку стула и долго и пристально смотрел на Козлова. Затем спросил:

- Александр Иванович, вы пошли бы… обратно?

- К ним? - чуть не вскочил Козлов.- К фашистам?

- Да, к ним. Но с нашим заданием.

Козлов облегченно вздохнул:

- Вот как… С нашим?..

- Да. Мы могли бы послать вас.

- Ну, если с нашим…

- Только с нашим, Александр Иванович… С заданием Родины. Мы были бы плохими разведчиками, если бы упустили эту возможность, если бы не воспользовались доверием, которое оказывают вам фашисты. Разумно и, главное, осторожно пользуясь их доверием, можно многое сделать. Работать с ними, но против них. Это же здорово! Что вы могли бы делать для вас, находясь на службе у шефа «Абвер-команды сто три»?

- Откровенно говоря, я ничего подобного не ожидал. Сначала все надо хорошенько обмозговать,- сказал Козлов.- Все это для меня ново. Но я говорил прежде и повторяю сейчас: приму любое задание Родины, каким, бы опасным и рискованным оно ни было.

- Что немцы. могут поручить вам в школе? - спросил Терехов.- Какую работу?

В самом деле, какую? Новый начальник школы капитан Вольф несколько раз поручал Александру Ивановичу занятия по организационной структуре Красной Армии.

Козлов ответил не сразу:

- Пожалуй, я мог бы устроиться у них преподавателем. Обычно разведчиков, выполнивших хотя бы одно задание, немцы оставляют в школе преподавателями. Если бы мне это удалось! Тогда я знал бы каждого их агента. Больше того, я мог бы влиять на них.

- Что ж, это идея!-Терехов живо представил себе, какие возможности открылись бы перед Козловым.- Нам важно, понимаете, очень важно знать, кого и когда гитлеровцы забрасывают в наш тыл. А если к тому же вам удастся хотя бы часть подготовленной агентуры перевербовать! Трайзе бы готовил, оснащал и забрасывал их со своими заданиями, а они следовали бы вашему примеру: являлись в органы государственной безопасности и рассказывали о том, куда протягивает свои щупальца гитлеровская военная разведка.

- И то, что ее интересует, оставалось бы военной тайной.

- Вот именно!

- Да, ради этого стоит каждый час рисковать жизнью,- убежденно проговорил Александр Иванович.- Стоит… Возможно, я сумею сделать и большее. Я надеюсь, что Галя тоже не останется в стороне. Вы не будете возражать, если я посвящу ее в нашу тайну?

- Вы верите ей?

- Как самому себе.

- Что ж, работайте вместе. Легче будет… Тщательно изучайте преподавателей, агентуру, обслуживающий персонал. Выявляйте людей, настроенных против оккупантов. А такие, наверное, даже там найдутся. И конечно же, во всем - побольше осторожности.

- Понимаю.

- Вот так, Меншиков!

- Значит, опять Меншиков? А я думал, с этим покончено. Сразу после приземления.

- К сожалению, не покончено. Так же, как и с войной. Еще предстоят ожесточенные бои. И на фронте, и по ту сторону фронта. В том числе и в разведшколе полковника Трайзе.- Чекист на минуту задумался.- Впрочем, он вам обрадуется. Может быть, даже наградит. Немцы любят подкупать, задабривать. Что ж, пусть награждают. Принимайте их награды и делайте вид, что гордитесь ими. Делайте вид. Оставайтесь для них Меншиковым. Только мы будем знать, кто вы и что вы.

- Понимаю. Кем угодно буду, лишь бы приносить пользу Родине. Она вскормила и взрастила меня, и я останусь верен ей до конца жизни. Фашистов я ненавижу, обманывал их и буду обманывать. Точно так же настроена моя жена. Когда я сказал Гале, что немцы завербовали меня для шпионской работы против Советского Союза, она не хотела со мной разговаривать. Большого труда стоило втолковать ей, что я не изменник, что с предложением немцев согласился лишь для того, чтобы потом дурачить их. Не сразу, но поверила… Как счастлива она будет теперь, узнав о вашем задании! Это же для нас обоих такое счастье, такое счастье!..

Козлов всегда был скуп на слово, его нельзя было заподозрить в красноречии. А тут самому захотелось вдруг говорить и говорить - так много накопилось за военные годы невысказанного, да и кто знает, сколько еще может накопиться за те месяцы, а возможно, и годы, которые он проживет там, за линией фронта.

Майор Терехов оказался внимательным слушателем. Ни одним жестом, умышленным или случайным, ни одной репликой не прервал он взволнованной, хотя и затянувшейся, речи. Дослушал до конца, подождал, давая Козлову время справиться с волнением, и вдруг предложил:

- Пойдемте-ка, Александр Иванович, побродим по городу, а? Дел у нас с вами еще много, за один день не провернешь. Операцию следует тщательно продумать. А вы, я знаю, по Москве соскучились. Немцы-то, наверное, страшные небылицы рассказывают о ней?

- Чего-чего, а этого хватало. До хрипоты трубили, что город стерт с лица земли, весь вымер, что в Москве нет никакой жизни…

- Вот-вот, никакой жизни!.. Геббельс скажет. Ну и лжец! Только ноги у его лжи коротки и такие же хромые, как у него самого. Вымер, стерт… Да мы сейчас можем пойти с вами и в кино, и в театр. Кстати, что у нас сегодня в «Метрополе»? - Терехов развернул «Правду», мельком взглянул на крайний столбик последней полосы: - «В старом Чикаго». Ну как, пойдем?

- Пойдем, товарищ майор! - Козлову было все равно какой фильм смотреть. Он и в самом деле очень соскучился по Москве. Трудные его дороги начинались отсюда…








ЧАСТЬ ВТОРАЯ



Глава первая

Июльским вечером 1943 года на Курском вокзале Москвы появились два офицера. Они подошли к кассе, купили билеты до Тулы и, спустившись в тоннель, прошли на четвертую платформу. Отсюда в 22 часа 50 минут отправлялся пассажирский поезд, который их вполне устраивал: в Тулу он прибывал рано утром.

Офицеры - а это были работник органов госбезопасности майор Терехов и возвращавшийся в немецкую разведывательную школу Александр Козлов, одетый в форму гвардии капитана,- быстро смешались с остальными пассажирами и не привлекли к себе особого внимания. Собственно, в нем они и не нуждались. Кому какое дело, кто они и куда следуют. Все отлично знали, что в эти дни раз-вернулось тяжелое кровопролитное сражение в районе Орла и Белгорода, гитлеровцы бросили там в бой мощные ударные группировки. И конечно же, почти все военные, уезжавшие с Курского вокзала столицы, спешили именно туда, в самое пекло. Вид у каждого был озабоченный, серьезный, деловой, каждому казалось, что на фронте без него не обойтись. Даже молоденькому лейтенанту, робко присевшему в купе рядом с майором Тереховым, думалось, что с его прибытием войска обязательно перейдут в решительное контрнаступление, они не пропустят фашистов ни к Курску, ни к Туле, ни тем более к Москве. Мысленно он, вероятно, был уже на поле боя - решительный и бесстрашный, как и те парни, такие же юные и отважные, что будут подчинены ему с первого дня. Для начала ему доверят только взвод, не больше. Козлов тоже уезжал на фронт командиром взвода… Дороги до линии фронта почти у всех одинаковы. А там… Там случается и то, что случилось с Александром Ивановичем. Первый бой, о котором он мечтал, торопясь с добровольцами-москвичами на Западный фронт, просто не состоялся. Его не было, так как бойцы даже не успели занять оборону. Немцы с ходу врезались в расположение не готового к бою полка и прошли сквозь него, как нож сквозь масло… Козлов вспомнил сейчас ту, уже очень далекую, ночь, залп растерявшихся минометчиков по своим позициям и страшную, ни с чем не сравнимую панику… Да, все это, к сожалению, было. Было два года назад. Но этого никогда больше не будет. Ничего похожего на то, что пережил в сорок первом

Козлов со сбоим взводом, не приключится с этим молоденьким офицером. Он едет уверенный, что начатое гитлеровцами наступление на Курск, наступление, в котором, как пишут газеты, участвуют «пантеры» и «тигры», скоро захлебнется. Эта уверенность наполняла каждого, кто садился в поезд, следовавший к линии фронта.

Заняв места в вагонах, офицеры толпились у раскрытых окон, чтобы еще раз поглядеть на Москву, которую не каждому суждено было увидеть со временем. Летние сумерки спускались на город поздно, и затемненные громады зданий еще виднелись на фоне гаснущего неба.

Ни Козлов, ни его спутник-чекист не проявляли готовности разговориться с соседями по купе, хотя те и поглядывали на них с некоторой надеждой. Едва поезд тронулся, майор Терехов мысленно перенесся в Тулу, стал прикидывать в уме, что ему предстоит сделать в течение завтрашнего дня. Приедут они рано, однако и успеть надо многое. Прежде всего, разыскать у вокзала попутную машину. На ней они должны добраться до штаба 4-й гвардейской армии. После краткого объяснения с командованием они выедут к той самой деревне Высокое, в районе которой полмесяца назад спустился на парашюте Козлов. Без этой поездки Александру Ивановичу нельзя было возвращаться к немцам. Если не сам полковник Трайзе, то уж, во всяком случае, его помощник лейтенант Фуксман поинтересуется, каким путем он после приземления направился в Тулу и что как разведчик сумел заметить на дорогах. Вот почему майор Терехов предложил восполнить «некоторые пробелы», как он выразился, в маршруте Александра Ивановича. Только после этого, возвратясь в Тулу, они смогут выехать на тот участок фронта, где немецкие части специально предупреждены о Козлове.

Восполнение «пробелов» оказалось не легким. В течение дня они побывали в нескольких районах, присмотрелись к местности, изучили дороги, мосты, речные переправы с той единственной целью, чтобы знать, что можно и чего нельзя говорить немцам. Не всякая правда поможет врагу, а ложь опасна.

Вечером Терехов и Козлов вернулись в Тулу. Теперь им надо было добираться до Сухиничей. Поезд, в который они сели, прошел чуть больше половины пути. Накануне фашистские стервятники бомбили мосты и железнодорожное полотно. Но выход все-таки был - по шоссе друг за дружкой мчались военные машины.

Молоденький, разбитной шофер довез их до деревни Попково, а дальше двинулись пешком. В степи было тихо и безлюдно. На проселочной дороге валялись остовы разбитых и сгоревших машин, пустые патронные ящики, снарядные гильзы. Мягкий теплый ветерок нес над созревающей рожью запахи гари и дыма. Фронт был совсем близко. Иногда, если прислушаться, ухо ловило дробный стук пулеметных очередей.

Дорога привела их в хутор Сосновка. Армейский патруль остановил у первой же избы, проверил документы и охотно согласился проводить их на командный пункт командира полка. Темнеет, чего доброго, заблудятся!

Недолгое пребывание Александра Ивановича среди людей, с которыми у него было все общее - и мысли, и чувства,- заканчивалось. Еще несколько часов, и он увидит чужие, ненавистные ему лица врагов, услышит их грубую, бьющую по нервам речь, огромным усилием воли заставит себя улыбаться варварам, залившим советскую землю слезами и кровью. Еще несколько часов, и он расстанется с майором Тереховым, человеком, который с первых слов понял его и поверил ему.

Как ни занят был командир полка, но он тут же отложил все дела и выслушал разведчиков. Затем вызвал своего военного инженера и поручил ему в течение часа подыскать место, где было бы не опасно перебросить через линию фронта «товарища гвардии капитана».

- Поглядите южнее деревни Полики,- посоветовал инженеру командир полка.- Пожалуй, там проскочить можно. Примерно в километре от дороги.

- Но там у нас взаимный обмен любезностями,- ответил инженер,- всю ночь постреливаем.

- Знаю. Огонь мы прекратим. Думаю, что и они затихнут.

- Тогда пошли, - сказал инженер, обращаясь к Козлову.- Как, с пулями на «ты» умеете?

- Он умеет,- ответил Терехов.- Обстрелянный. Даже нашей «катюшей».

- Ух ты! -совсем не по-военному воскликнул военный инженер.- А я-то…- И, не договорив, выскользнул из блиндажа.

Козлов с чувством благодарности посмотрел на Терехова, порывисто схватил его руку:

- Прощайте, товарищ майор. Дальше вам идти не стоит.

- Это почему же? - удивился Терехов.- Мы вместе с товарищем инженером проводим вас. А затем я скажу вам «до встречи». Поняли?

- Кто ж его знает. Война…

- Встретимся, непременно! - сказал с искренней убежденностью Терехов.- Для того и воюем!

Втроем они пошли сначала по лощине, взрытой окопами и ходами сообщений,- почти отовсюду слышались приглушенные голоса бойцов,- затем взобрались на пригорок. В негустой, разбавленной светлыми красками темени июльской ночи нет-нет да и взлетали ракеты, светясь и сгорая где-то между нашими и немецкими позициями. Чем ближе был передний край, тем чаще повизгивали пули. Трассирующие стремительно чертили на фоне неба тонкие пунктирные линии. С обеих сторон в пространство летели кусочки горячего металла, образуя перед оборонительными позициями, в дополнение к проволочным заборам и минным полям, еще одну труднопреодолимую преграду.

Идти открыто становилось опасно. Инженер велел разведчикам спуститься в траншею. Так они прошли еще несколько сот метров, пока инженера не окликнули:

- Товарищ майор Шитиков?

- Да, я.

- Докладывает сержант Мельков. Мне приказано сопровождать товарища капитана за нейтральную зону.

- Нейтральную? - переспросил инженер.

- Так точно,- бойко ответил сержант.- Да вы не беспокойтесь, я там бывал,- добавил он.- Дело привычное. Словом, все будет в ажуре!

- Да ты, я вижу, смельчак. Ну что ж, если все будет в ажуре, к ордену представим.

- Ясно, товарищ майор!

Стрельба с нашей стороны внезапно прекратилась. Но немцы все еще постреливали, правда, чем дальше, тем реже. Пули то проносились высоко над головой, то щелкали в бруствер, сбрасывая в траншею комочки нагретой за день и еще не остывшей земли. Люди низко пригибались, и земля сыпалась им за ворот, размягчаясь и прилипая к потному телу.

В конце траншеи группа остановилась. Дальше начиналась та самая нейтральная зона, о которой говорил сержант.

- Я вас подожду… Здесь,- шепотом сказал инженер-майор сержанту.- В случае чего, возвращайтесь оба.

- Понятно,- тоже шепотом ответил сержант.

Терехов нашарил в темноте руку Козлова, трижды сильно стиснул ее.

- До встречи! - дохнул он в самое ухо.- Ни пуха ни пера!

Александр Иванович живо обернулся, стараясь разглядеть сухощавое лицо чекиста, которое, верилось ему, в эту минуту было хоть чуточку да грустно. Но он так ничего и не увидел и, досадуя на темень, порывисто наклонился к Терехову, с легкостью, с которой перед экзаменом отвечают на те же самые слова студенты, сказал:

- К черту!

Выбравшись из траншеи, сержант пополз, часто замирая и вслушиваясь в шорохи. Козлов полз по его следу. Он знал, что ни влево, ни вправо отклоняться нельзя. Ни на шаг. По обе стороны лежали мины, слегка присыпанные землей. Любая из них способна взорваться от первого прикосновения. Над головой по-прежнему визжали пули. Теперь уже явственно слышались резкие хлопки выстрелов и даже видны были вспышки по ту сторону проволочного заграждения. Козлов прижимался к земле всем телом, жесткие стебли начавшей сохнуть травы больно царапали подбородок. Он не почувствовал, когда перетер ремешки кобуры. Она осталась где-то в траве вместе с пистолетом ТТ, выданным еще гитлеровцами.

Сразу же за нашим минным полем лежало немецкое. Сержант оглянулся, поманил рукой. Он не сказал ни слова, но его жесты предостерегали об опасности, таившейся за темнеющими вблизи кустами. Идти туда самому нельзя. Когда он, сержант, повернет обратно, Козлов какое-то время должен переждать, а затем окликнуть немцев. Они же здесь, рядом. Услышат.

Он был молчалив, этот неустрашимый и находчивый парень. На прощанье в темноте кивнул головой, кажется, даже улыбнулся: дескать, все в ажуре - и, развернувшись, быстро пополз обратно, к поджидавшим его офицерам.

Козлов остался между минными полями. Один, ночью. Им овладело сейчас чувство, очень похожее на то, которое испытывает начинающий парашютист перед первым прыжком. Надо было решиться… Там, в самолете, иногда выручает толчок инструктора или даже легкое прикосновение его руки. А здесь? Что поможет здесь преодолеть это минутное колебание? Кто хотя бы осторожным касанием подскажет ему: «Ну что ж, пора… Иди - и все будет хорошо!»

Иди… А куда идти? К кому?

Рассыпались по телу ледяные крупинки, и вот уже бросило в жар. Звонко запульсировала у висков кровь… Нет, совсем не так чувствуют себя в самолете перед прыжком. Никакого сходства. Если уж сравнивать, то, скорее всего, надо вспомнить то неповторимое и почти невыразимое состояние, которое наполняет все твое существо перед первой атакой. Ты вдруг вскакиваешь и, не помня себя, ни на одно мгновенье не задумываясь, над тем, чем это кончится, летишь вперед, навстречу врагу, навстречу штыкам и пулям.

Вот и сейчас ты перейдешь в атаку. Кончилась оборона, которую ты вынужден был занять, вероломно атакованный врагом. Теперь ты будешь только наступать, только атаковать!

Александр Иванович приподнялся на локтях, сложил ладони рупором, раскатисто крикнул:

- Дойче зольдат! Дойче зольдат!

Долго не мог понять, услышали его или нет. Редкая бесцельная стрельба продолжалась. Но там, куда он шел, за рядами колючей проволоки что-то коротко звякнуло, и тогда, приложив ухо к земле, Александр Иванович уловил отдаленный топот.

- Дойче зольдат! - еще раз крикнул он.

Ему ответили вопросом, по-русски:

- Кто есть там?

- Их дойче агент…

- Коммен зи! - позвал его тот же голос.

- Нихт, нихт. Минен!

Немцы на какое-то время затихли, видно соображая, что делать. Но вскоре сквозь редкий кустарник замигал робкий огонек. Два силуэта приблизились к проволочному заграждению. Качнулись освещенные фонарем железные нити с частыми колючками. Двое осторожно пролезли между ними, опять позвали:

- Рус, коммен зи!

- Минен нихт?

Тогда они о чем-то пошептались, и все тот же грудной, словно простуженный голос ответил:

- Кайне минен!

Козлов встал. Он догадался, что, если идти прямо на этих солдат, можно остаться невредимым. Не пошлют же они на мины своего агента. Тем более что о нем они наверняка предупреждены.

- Русиш, шнель! - заторопил Козлова фриц.- Шнель, шнель!

Козлов был уже рядом с ними, когда ему приказали поднять руки.

- Наган… револьвер… есть?

- Нихт, нихт!

Они тут же, у проволочных заграждений, обшарили Александра Ивановича и, убедившись, что оружия при нем нет, повели в тыл. Фонариком больше не подсвечивали, шли на ощупь, торопясь скорее доставить своему командиру русского. Наверное, он и есть тот самый разведчик, которого здесь поджидают не первую ночь. Но если это и не так, если они ведут просто перебежчика, все равно командиру роты будет приятно. Давно на участке их полка не захватывали русских.

Солдаты внезапно остановились, и Козлов увидел блиндаж, скупо освещенный внутри. Карбидная лампа распространяла слабый, едва пробивающийся сквозь щели входной двери свет. Один из конвоиров несмело постучался. Ему никто не ответил, и тогда он легонько приоткрыл дверь. Этот фронтовой блиндаж, расположенный у самого переднего края, был по-домашнему уютен. Стол, застланный газетами, телефон, радиоприемник. Одна стенка занавешена ковриком, сотканным какой-то советской фабрикой. Наверное, из того же крестьянского дома, в котором висел этот коврик, немецкие солдаты притащили для командира железную односпальную с никелированными стойками кровать. На ней лежал сейчас в полной офицерской форме и даже при оружии лейтенант, показавшийся Козлову слишком старым для своего звания.

Пока солдат на цыпочках крался к кровати, офицер проснулся. Он еще ничего не успел разглядеть, но уже схватился за кобуру. Только потом, пошарив по блиндажу заспанными, глубоко спрятанными за густыми ресницами глазами, он увидел троих вошедших. Глаза испуганно споткнулись на русском. Лейтенант часто замигал ими и вскочил.

Солдаты докладывали ему по-немецки, но он смотрел не на них, а на Козлова. Он удивлялся тому, что в такой поздний час перед ним стоял русский. И не просто солдат, и даже не сержант, а сам капитан, да еще с гвардейским значком, на груди. Спросонок можно было подумать, что этот гвардеец ворвался со своими солдатами в расположение роты лейтенанта. Но рядом с ним по обе стороны стояли с оружием не русские, а немцы, и вид у них был явно победный. Значит, они привели русского, а не он их. Значит, этот капитан перешел линию фронта? Шарики в голове немецкого лейтенанта начинали вращаться. Он верил и не верил. Нет, скорее всего, он не верил, чтобы капитан советской гвардейской части добровольно сдался в плен. Тут какая-то уловка. Но его, старого фронтового волка, не так просто одурачить!

- Хальт! - крикнул он без всякой связи с тем, о чём докладывал ему конвоир.- Хальт!

И тут же увидел, что его неуместный и в данной ситуации ужасно глупый окрйк не произвел на русского ни малейшего впечатления. Наоборот, после его окрика гвардии капитан соизволил улыбнуться, что окончательно озадачило командира роты.

- Штаб, Смоленск,- произнес Козлов, видя, что лейтенант не скоро придет в себя.

- Шитаб? Змоленск? - переспросил офицер.

- Их дойче агент,- сказал Козлов.

- Дойче агент? Шитаб, Змоленск? - лишь теперь лейтенант вспомнил о том, что это был пароль. Ему прислали его из штаба полка в срочном и секретном пакете. Как мог он забыть о важнейшем распоряжении? Непростительная оплошность!

И, желая загладить свою вину, лейтенант бросился к телефону и стал куда-то звонить. Докладывая о случившемся, он принял стойку «смирно» и после каждого «Яволь!», что означало «Есть!», лихо прищелкивал каблуками. Будто телефон способен был передавать начальству не только его слова, но и изображение.

Начальство приказало лейтенанту немедленно доставить русского. Козлов не без удовольствия наблюдал, как засуетились в роте. Искали какого-то ефрейтора. Минут через десять в блиндаж ввалился рослый, плечистый немец с полным багрово-красным лицом. Он не слишком внимательно выслушал своего командира и, небрежно схватив Козлова за руку, потащил к выходу…

Ночью, в редеющей перед рассветом темени, он гнал мотоцикл с выключенными фарами. Этот ефрейтор за -каких-нибудь полчаса доставил Козлова в штаб полка.

Майор, видимо полковой командир, был с Козловым чрезвычайно обходителен. Он лично знал полковника Трайзе, всегда охотно откликался на его просьбы и старался относиться к агентам так, как этого требовали интересы дела. Но и Александр Иванович, все более входя в свою роль, умел держаться на высоте. Когда майор предложил ему шнапс, он сказал, что предпочитает пить коньяк или в крайнем случае «московскую». Но где найдешь ее в такую пору?

- Ежели так, я ничего пить не смогу,- сказал Козлов.- Разумеется, кроме кофе. И прошу вас, майор, позаботиться о том, чтобы меня как можно скорее отправили в Смоленск.

- Мне приказано отвезти вас в Жиздру,- извиняющимся тоном проговорил майор. - А там обещают перебросить на самолете. Я позвоню начальнику штаба корпуса.

- Да, да, позвоните.

- Я доложу ему немедленно.

Пока Козлов на машине добирался до Жиздры, там за это время успели приготовить самолет. А через несколько часов Александр Иванович был уже в Смоленске.

Спускаясь по трапу, он еще издали увидел спешивших к самолету полковника Трайзе и лейтенанта Фуксмана. Его чуть не разобрал смех - такими ничтожными, даже жалкими показались они ему в эту минуту. Знали бы, как одурачены! Мало того что их деньги - целых полмиллиона - горько плакали, так еще и радисты скоро загремят. Чекисты с них теперь глаза не спустят. А может быть, и навели уже в доме номер двадцать три порядочек. Только бы эти кретины не догадались.

А что, если они обо всем знают? Если Романов заподозрил неладное и тут же радировал им? Ведь это же разведка, а шутки с разведкой плохи. Сцапают у трапа и - капут!

Перехватило дыхание, защемило в груди. Хочешь не хочешь, спускаться к ним надо. Назад не вернешься. А они с каждой минутой все ближе. Семенит на своих кривых ножках шеф. У Фуксмана шаги шире и реже, ноги у него длинные. Похоже, они слишком спешили. Сойдя с последней ступеньки, Александр Иванович очутился перед самым лицом полковника.

Тот улыбался. Значит, он не знает, что произошло с его Меншиковым.

Козлов молодцевато вытянулся - не хуже, чем командир роты в ночном блиндаже,- бросил под козырек руку.

- Докладываю,- сказал он,- что ваше задание, господин полковник, успешно выполнил. Посылку вручил лично радисту Кудряшову, который на самом деле оказался Романовым. Готов все свои силы, а если понадобится, и жизнь посвятить великому делу нашей победы!

Трайзе не стал ждать, пока лейтенант Фуксман переведет ему эти слова, порывисто шагнул к Козлову и обнял его за плечи. Выразив таким образом свое восхищение, шеф произнес затем целую речь. Из перевода, сделанного Фуксманом, следовало, что немецкое командование довольно успехом агента Меншикова. Оно ценит его решительность и смелость при выполнении важного задания. Благодаря тому, что Меншиков своевременно доставил радистам все необходимое, немецкая разведка на длительный срок сохранила возможность получать ценнейшие сведения. Он, Трайзе, испытывает особую радость по той причине, что не ошибся в Меншикове, послав его на это задание вопреки мнению доктора Пониковского и еще некоторых лиц.

Последние слова лейтенант Фуксман перевел без всякого энтузиазма. Вообще, он держался более холодно, нежели его шеф, и радости почти не выказывал.

- Ну и слава богу,- добавил он от себя, закончив перевод.- Как говорится, все хорошо, что кончается.

- Гут, гут! - поняв, о чем идет речь, воскликнул шеф.- К-карашо!

Он взял Козлова под руку и повел к машине.

«Стало быть, ничего они не пронюхали,- теперь уже окончательно убедился Козлов.- Начинай, Саша, смело. Доверие шефа «Абверкоманды-103» - твой попутный ветер. Он будет дуть в твои паруса. По крайней мере первое время».

Александра Ивановича смущала и настораживала лишь сдержанность лейтенанта Фуксмана. В нем много общего с Пониковским. Тот же собачий нюх, та же вечная подозрительность. Всю дорогу от аэродрома молчит, откинувшись на заднем сиденье, ни о чем не спрашивает. Хмурый, замкнутый. А ведь и он мог бы порадоваться успеху немецкой разведки. Подобно своему шефу. Тот каждые сто метров оборачивается, довольно улыбается и повторяет одно только слово: «Карашо».

В Красном Бору их встретили офицеры штаба.

- Господа, поздравьте его с блестящим успехом,- сказал, обращаясь к ним, Трайзе.- Он оправдал наше доверие. Жаль, нет здесь доктора Пониковского, мы бы над ним потешились. Господа, доктор давал голову на отсечение, уверяя меня, что Меншиков не вернется. А Меншиков - вот он, перед вами! К тому же я получил из Липок подтверждение, что посылка доставлена в сохранности. Следовательно, и среди русских есть люди, которые вопреки хвастливым утверждениям коммунистов работают на нас честно и добросовестно. Александр Данилович действовал самостоятельно, и, если бы его злая воля/ он мог и не вернуться. Но он вернулся. Он снова среди нас. Так что поздравьте его, господа!

Офицеры по очереди подходили к Козлову и, глядя на него с восторгом и нескрываемой завистью, крепко пожимали руку. Последним поздравил Александра Ивановича капитан Вольф, начальник школы, человек с коротким вздернутым носом и рассеянно бегающими серыми глазками. Обычно не отличающийся избытком энергии и инициативы, Вольф на сей раз, явно в угоду шефу, долго тискал Козлова, усердно хлопал его по плечу и шумно смеялся.

- Я рад вашему возвращению,- сказал Вольф по-русски.- Вы так высоко подняли репутацию моей школы, тем более что за последнее время у нас были кое-какие неудачи… Надеюсь, Александр Данилович, вы окажете мне всяческую помощь. Я буду просить вас на любую должность, какую только захотите. Школе крайне нужны опытные разведчики.

- Благодарю вас, капитан, за столь честную оценку моих качеств,- ответил Козлов с сознанием собственного достоинства.- Я готов вместе с вами трудиться в школе, которой многим обязан. Заверяю вас, капитан, а также господина полковника, что все свои силы посвящу,- Козлов умышленно сделал паузу,- посвящу освобождению моей Родины и докажу немецкому командованию, что я есть честный и преданный ее солдат.

Последние слова Козлов произнес подчеркнуто громко и медленно. Ему хотелось сказать лишь то, о чем он в действительности думал» и сказать так, чтобы истинный смысл его слов не дошел до немцев.

Капитан Вольф остался дозволен его ответом.

- Я переговорю о вас с шефом… Сегодня же,- пообещал начальник школы.- Думаю, мне удастся убедить его. Если да, тогда завтра поедете со мной в Борисов. Теперь мы уже все перебрались туда, в местечко Печи. В Катыни больше ничего нет. Слишком неустойчив фронт, сами понимаете…

- К чему рисковать,- согласился Козлов.

- Вот именно…

Поздравления на этом не закончились. Они продолжались и за столом, накрытым по указанию полковника. Среди обилия закусок, приготовленных русским поваром, работавшим до войны в одном из смоленских ресторанов, поблескивали бутылки с винами, награбленными в том же ресторане.

- Что будет пить Меншиков? - спросил Трайзе, когда офицеры расселись за столом. Козлова шеф усадил рядом с собой.- Коньяк?

- Никак нет,- решил и здесь покапризничать Александр Иванович. Он был убежден, что держаться с немцами ему надо как можно свободнее.- Коньяк не люблю!

- Вы не любите коньяк? - удивился полковник.- Почему?

- Клопами пахнет. Господа,- Александр Иванович обратился ко всем офицерам,- я говорю вам искренне. Я сам долго не знал, что означают эти звездочки. Оказывается, если на этикетке три звездочки, значит, три клопа раздавили, четыре - четыре. А в эту бутылку целых пять!

Лейтенант Фуксман как-то странно взглянул на Козлова, но слова его все же перевел. За столом вдруг воцарилась гнетущая тишина. Все с опаской поглядывали на шефа, ожидая, что шутка русского вконец испортит ему настроение.

- Кльоп? - встряхнув головой, переспросил Трайзе.- В бутылке кльоп? А он прав, господа! Честное слово, прав. Я сам давно задумывался над этим: отчего у коньяка такой запах? И вот он помог. Подсказал. Молодец, Меншиков, ценю смелых и находчивых. Будем пить с тобой русскую водку, а они, - он прошелся по столу глазами,- они пусть хлещут коньяк! Он дурно пахнет…

Офицеры вздохнули с облегчением: дерзкая шутка сошла русскому с рук. Слишком хорошее настроение было у полковника. Да и эту попойку затеял он, как всегда, не случайно. Она входила в его планы. Трайзе решил споить Козлова. Сами немцы пили мало. Лейтенант Фуксман первую рюмку выпил, вторую только пригубил. А ему наливают чаще, чем остальным. Ну и шаблонщики! Опять тот же прием, что и год назад. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Дескать, ослабит хмель тормоза, и понесет! Не дождутся. Но пить надо, чтоб не вызвать подозрений. Через силу, через отвращение, а пить. От этого испытания не уйдешь. Вон как Фуксман присматривается: не опьянел ли? Кажется, начал заговариваться. Карие глаза разведчика - недавно умные, сосредоточенные и для Фуксмана хитрые - заметно потускнели. Пожалуй, хватит. Пора.

Фуксман встает, подходит к Козлову.

- Александр Данилович,- вежливо обращается лейтенант,- нам надо потолковать… О деле… Пока мы не слишком пьяны. Завтра утром я должен подробно донести в штаб фронта о вашем возвращении. Выйдем?

- Пожалуйста.

- Свое мы доберем потом,- Фуксман даже улыбнулся.

- Ну конечно доберем,- ответил Козлов.- С радости не грех… Законно!..

- Пошли, Александр Данилович,- говорит Фуксман и первым направляется к двери.- В моем кабинете нам не помешают.

Козлов, выбираясь из-за стола, нарочно задел носком сапога стул своего соседа, споткнулся и едва не растянулся на полу. Выручил Фуксман: он следил за его движениями - неточными, неуверенными,- успел обернуться и поддержать. Довел до своего кабинета, усадил в кресло перед письменным столом. Кабинет у лейтенанта, как у большого воинского начальника - все стены в схемах и картах.

Уселся Фуксман в кресло напротив, побарабанил по крышке стола костяшками пальцев, с неестественной мягкостью сказал:

- Александр Данилович, я пригласил вас на откровенную и доверительную беседу. Я хочу поговорить с вами тет-а-тет, по душам. Все останется между нами. Если вы коснетесь вещей, о которых не должен знать даже мой шеф, уверяю вас, он о них не узнает. Вы можете доверять лейтенанту Фуксману, как самому себе. Я с детства люблю русских, эту любовь к вашему народу во мне пробудил отец. Да будет вам известно, что мой отец родился л вырос в России. До октябрьского переворота мы жили в Харькове. Он ни за что не переехал бы в Германию, если бы к нему хорошо отнеслась, новая власть. На свою беду, он держал небольшую мельницу, и вот из-за этой несчастной крупорушки большевики вынудили его покинуть родину. Знали бы вы, Александр Данилович, как он жалел об этом! И как всю жизнь проклинал большевиков. Но мой отец не имел тогда никаких претензий к вашему народу, как не имеет и сейчас. Я тоже не имею. После победы мы обязательно вернемся на родину. К сожалению, война непредвиденно затягивается. И все же мы выиграем ее. Согласны?

Глаза Фуксмана остановились, нацелившись на Козлова. Лейтенант ждал, что скажет русский.

- Как говорится, вопрос ребром? - Козлов рассмеялся.- Что ж, ответить на него нетрудно. Но я человек суеверный. Когда, играя в очко, я говорил себе «выиграю», непременно проигрывал. И я перестал не то что говорить, но и думать о выигрыше…

- Браво, Меншиков, браво! - воскликнул Фуксман, до которого сразу дошел смысл ответа.- Вы и в самом деле находчивы. В таком случае я задам еще один вопрос. Уверен, вам он не понравится, он труднее первого, но я все-таки вынужден спросить: скажите, Александр Данилович, когда вы были в Москве, вас не сцапало энкаведе?

Вот, оказывается, зачем он позвал!

- Нет,- быстро сказал Александр Иванович.

Фуксман продолжал:

- Я спрашиваю об этом только потому, что желаю вам добра. Сознаетесь - ничего не будет. Мы просто учтем, что к нашему агенту подбирается энкаведе, и позаботимся о том, чтобы оно не ставило палки в колеса. Только и всего. Короче говоря, мы спасем вас. Скроете - пеняйте на себя. Свинец, даже девять граммов, пожалеем, а веревку нет. Повесим, Меншиков, и немедленно! Слышите? Так как, завербовало вас энкаведе или нет?

- Нет,- опять коротко ответил Александр Иванович. Раздумывать было опасно.

- Вы не считайте нас наивными и доверчивыми. Нас давно бы выгнали из разведки, если бы мы были такими. И свои предположения на песочке не строим. Я очень искренен с вами. Я не скрою, что уже были случаи, когда энкаведе вербовало и засылало к нам наших же агентов. Они не сознавались, когда я спрашивал их, хитрили, лгали. А через некоторое время их все равно расшифровывали. И тогда нам ничего не оставалось, как этого завербованного советской разведкой…- и он медленно обвел рукой вокруг шеи.- Ужасно, конечно. Но что делать? Война есть война. К тому же они сами виноваты. Каждого спрашивал, пока не было поздно. А почему бы не признаться? Мало ли что может случиться? Русские говорят, что и на старуху бывает разруха…

Лейтенант никак не мог расстаться с мыслью, что Меншиков перед ним не откровенен. Чутьем опытного разведчика он улавливал в настроении русского что-то такое, что настораживало его, как идущую по следу овчарку настораживают едва различимые запахи.

- Так да или нет? - спросил он в третий раз.

- Нет.- Козлов сделал вид, что настойчивость Фуксмана начинает раздражать его.

- А ты не лги, Меншиков. Я знаю, что да. Вот! - И он достал из стола шифровку.- Читай! Подписано Романовым.

- Провоцируете, лейтенант? - Козлов даже не взглянул на зашелестевшую у самого носа бумажку.-Я сейчас же доложу шефу!

С минуту в кабинете держалась зыбкая тишина.

- Ну что ж, нет так нет.- Фуксман спрятал шифровку.- Мое дело предупредить вас, Меншиков. Попадете в петлю - пеняйте на себя.

- Вы слишком добры ко мне, лейтенант,- сказал Козлов.- Я вижу, моя жизнь вам дороже собственной.

- О да! - воскликнул Фуксман как ни. в чем не бывало и поперхнулся. Желая сгладить неловкость, он отчаянно, с плохо скрываемой злостью хлопнул ладонью по кожаному подлокотнику кресла, и бросил взгляд на карту: - Итак, займемся делом. Расскажите, Меншиков, когда, где и как приземлились, что сделали с парашютами, легко ли добрались до Тулы, какие деревни проходили. Словом, все, все!

Фуксман приготовился слушать. Он рассчитывал, если этого русского все же сцапало энкаведе, на чем-нибудь поймать при докладе, в чем-то уличить. Не слишком полагаясь на память и заботясь о вещественных доказательствах, которые всегда пригодятся, немец незаметно нажал на кнопку в нижней части подлокотника. Завтра вместе с Трайзе он прослушает магнитофонную запись.

- Приземлился я удачно, как есть, на опушке леса,- начал Александр Ивановна. То, что он готовился рассказать сейчас Фуксману, было до мельчайших деталей продумано в Москве - и им самим, и майором Тереховым. Неправды в рассказе было больше, чем правды, и потому, опасаясь напутать, он заучил его наизусть.- Спрятался под кустом, осмотрелся - ни души. Сплошная тишина и темень. Не заметили, значит. Дождался рассвета, гляжу - невдалеке лагерь, палатки видны, красноармейцы бегают. Воинская часть, ясное дело. Ну, думаю, пока они еще со сна не очухались, надо чемодан отыскать да парашюты припрятать. Куда мой чемодан спланировал - я примерно запомнил. В лес идти надо, там искать. Побродил, побродил - и нашел. Парашюты в овраге замаскировал, чемодан в кустах. И сам притаился. До вечера на опушке леса слышались команды всякие, конское ржанье. Не рискнул выходить. Переночевал под елью, а чуть рассветать стало - в путь собрался. И тут на солдат наткнулся - лошадей пасли. К счастью, меня не заметили. Но пришлось вернуться. Так жил в лесу полных четверо суток…

Фуксман делал вид, что слушает внимательно, глаза его все время были нацелены на Козлова. Они пристально следили за рассказчиком, готовые в любое мгновение поймать на его лице следы малейшего смятения. Этого не запишет магнитофон. Фуксман по собственному опыту знал, что язык дан разведчику, как и дипломату, для того, чтобы скрывать свои мысли. Язык-то скроет, но глаза не всегда.

«Хитрый, черт! - отметил про себя Александр Иванович, сделав небольшую паузу.- В душу, гад, заглядывает. У самого же не лицо, а маска».

- Продолжайте, я вас слушаю, - поторопил Фуксман, вспомнив о работающем вхолостую магнитофоне.- Дальше, дальше что было?

- Выбрался я из лесу к концу четвертого дня. Увидел на проселке двух женщин - и к ним. «Вы откуда?»-спрашиваю. «Из деревни Титово»,- отвечают. Ну, поболтал с ними о том о сем - и обратно в лес. Откуда, думаю, взялось здесь Титово? Меня же сбросили у деревни Высокое. Достал карту, смотрю, а Титово и Высокое в разных концах. Ну и летчики! Черт бы их побрал, таких асов. Словом, ошиблись. Прикидываю - до Тулы не меньше сорока километров. Что ж, надо добираться как-то. Еще одну ночь скоротал под елью, а утром в путь. Тронулся я приблизительно в десятом часу, к вечеру в деревню Алешня прибыл. Попросился на ночь в крайнюю избу - пустили. Хозяйка даже парным молочком угостила. А дальше все пошло проще. Из Алешни в Тулу, из Тулы на пассажирском в Липки. Прибыл туда двадцать восьмого июня утром.

Рассказывая, Александр Иванович мысленно благодарил Терехова. Легенда получилась складная. Хорошо и то, что во всех этих де-ревнях побывали. И в Титово, и в Алешне. И в крайнюю избу не зря заходили. Так что, если Фуксман вздумает расспросить о ее хозяевах, можно и рассказать. Пусть проверяет!

- Дальше, дальше,- опять заторопил Фуксман.

- Разыскал дом на улице Путейцев, понаблюдал. Вроде ничего подозрительного. Рискнул войти. Но в первый день там никого не застал. На следующий встречает меня не Кудряшов, а Романов. Выхватил из рук чемодан - и в дом.

- Ну а как со вторым заданием? Что удалось разведать?

- Вернулся в Тулу. У вокзала нашлась попутная машина. Дороги на Орел забиты, там все - и пехота, и артиллерия…

- Вы установили номера частей, их состав, вооружение?

- Разумеется…

Фуксман всем корпусом подался к Козлову.

- Слушаю.

Хотя магнитофон по-прежнему был включен и исправно записал все рассказанное Козловым, Фуксман все же предложил:

- Об этом напишите подробно… Сегодня же… Для доклада шефу.- После значительной паузы спросил: - Как возвращались? Через Сухиничи?

- Точно! До передовой добрался на попутной машине.

- Пропустили?

- Удостоверение выручило. Помните, то, на шелку? Еще бы, представитель разведотдела фронта гвардии капитан Раевский,- и Козлов за все время своего рассказа впервые улыбнулся.

С широкоскулого непроницаемого лица лейтенанта Фуксмана тоже сошло так долго державшееся напряжение.

- Кто осмелится задержать такую личность! Правда, командир батальона спросил, зачем я лезу под фашистские пули. Вежливо растолковал ему, что иду на связь с партизанами, что их разведчики обещали принести нам ценные сведения. Комбат не решился пропустить меня и позвонил командиру полка. Тот, понятное дело, разрешил. Да еще и страху на комбата нагнал: «Не задерживай, говорит, иначе отвечать будешь. Раз написано - пусть идет!» Вот и вся история. Об остальном вам, наверное, доложили. По эту сторону фронта было проще.

- Полковник Трайзе всегда заботится о своих людях,- заметил Фуксман, нажав на потайную кнопку. Магнитофон был больше не нужен.

Он встал, подошел к карте, что-то обвел синим карандашом. Вероятно, те места, где побывал Козлов.

- Документы, с которыми я был заброшен,- сказал в заключение Александр Иванович,-не вызвали у советских властей никаких подозрений. Как вы, господин лейтенант, и говорили: комар носа не подточил!

- Вот-вот, не подточил! - Фуксман положил карандаш и, довольный, стал энергично тереть ладонь о ладонь.- Документы сдадите мне. Завтра. А теперь к столу, нас там ждут. Гуль-нем, а? Кончил дело, гуляй умело. Так, кажется, русские говорят?

- Не совсем точно, господин лейтенант,- Козлов и на этот раз не упустил случая осадить гитлеровца.- Гуляй смело! А вы - умело!

- Смело? - Фуксман недовольно прищурил? глаза, плотно сомкнул тонкие губы.- Ерунда? При чем тут смелость?

И, ничего не ответив на собственный вопрос, зашагал к двери.

За стшюм их действительно ждали. Едва отворилась дверь, полковник прервал разговор с начальником школы и вопросительно уставился на Фуксмана. Последний в ответ едва заметно кивнул головой. Серые глазки Трайзе-засияли. «Стало быть, все в порядке»,- перехватив их немое объяснение, подумал Козлов.

Его тут же поймал за руку капитан Вольф и, полуоборотясь на стуле, радостно сообщил:

- Вы поедете со мной, уже решено! Обещаю вам, Меншиков, свою полную поддержку,- с подчеркнутой любезностью проговорил Вольф и отпустил Козлова. Того поджидал шеф.

Лицо полковника сделалось торжественно-серьезным. Шеф порывисто встал, вскинул голову. Остальные офицеры тоже вскочили. Кто-то нечаянно смахнул со стола хрустальный бокал, и он, звякнув о пол, рассыпался мелкими осколками. Но ни полковник, ни подчиненные ему офицеры не обратили на это никакого внимания.

- Господа, мне поручено сообщить вам приятную новость,- сказал Трайзе и замолчал, ожидая, пока Фуксман переведет его слова Козлову.- Наш агент Меншиков, блестяще выполнивший задание командования, награжден бронзовой медалью второго класса «За храбрость». Верховное командование вооруженных сил Германии высоко ценит вклад каждого русского в великое дело нашей победы и воздает ему должное. Хайль Гитлер! - крикнул полковник, едва не сорвав свой старческий голос, и выбросил вперед руку.

- Хайль Гитлер! - рявкнули за столом.

- Я имею честь сообщить также, что Меншикову присвоено воинское звание подпоручика русской освободительной армии. Поздравим его, господа! Поднимем тост за рождение нового офицера!

Все потянулись со своими бокалами к Козлову.

- Надеюсь,- продолжал полковник,- Александр Данилович и впредь будет с таким же успехом выполнять наши задания. Лично я глубоко благодарен ему за его порядочность. Он не подвел меня, старика, и до конца оправдал мое доверие.- При этих словах на глазах у Трайзе выступили слезы.- Буду откровенен, господа: доктор Пониковский полностью игнорировал Меншикова и постоянно внушал мне подозрения и недоверие к нему. Но я остался при своем мнении. Теперь сама жизнь подтвердила, кто из нас был прав.

Козлов почувствовал, что ему тоже нужно сказать несколько слов. Представлялась возможность укрепить свой авторитет в глазах полковника, и ею следовало воспользоваться.

- Господа,- почти торжественно начал он и взглянул на лейтенанта Фуксмана. Тот поспешно перевел. - Я благодарю господина шефа и в его лице верховное командование за столь высокую оценку моих качеств… Смею заверить вас - то, что мне удалось сделать, только начало. Я клянусь вам, что говорю это совершенно искренне. Все свои силы, а если понадобится - и жизнь я отдам делу освобождения моей Родины. Я докажу немецкому командованию, что я есть честный и преданный ее солдат. Да и вы тоже убедитесь в этом… Господин полковник,- Козлов обращался теперь только к шефу,- господин полковник, я всегда ценил ваше доверие. Я и впредь буду ценить его, ибо ничто так не помогает мне в работе, как ваше доверие. Я не могу не предложить тост за здоровье господина полковника. Выпьем за нашего прозорливого руководителя!

Снова прослезившись, Трайзе бросился к Козлову и под одобрительные возгласы заключил его в объятия…

На следующий день Александру Ивановичу выдали форму подпоручика РОА: сшитые из зеленого сукна галифе и френч, хромовые сапоги, фуражку с высокой тульей и царской кокардой, увенчанной двуглавым орлом. Серебряная канитель украшала шнур на фуражке, петлицы и погоны с совершенно чистыми полями. Звездочки полагались офицерам в звании поручика и выше.

Впервые в своей жизни Козлов столкнулся со случаем, когда его форма абсолютно не соответствовала содержанию.


Глава вторая

Если за Борисовом свернуть с Минского шоссе налево и проехать по асфальту несколько километров, из-за высоких старых сосен покажутся трехэтажные кирпичные здания. Их здесь немного, и стоят они в два ряда. До войны в этом небольшом городке размещалась воинская часть, и потому он назывался военным. Называли его еще и Печами, но реже: видимо, к первому быстрее привыкали. После захвата Борисова это тихое укромное местечко в сосновом бору, далекое от людских глаз, приглянулось немецкой разведке. Его обнесли забором из колючей проволоки, прорубили просеки, выставили часовых. В одном из домов - втором от дороги - разместилась разведывательная школа.

Фронт ушел далеко на восток, но его неустойчивость самым заметным образом отражалась на жизни в Печах. Выдвинутые в свое время ближе к фронту разведывательные подразделения постепенно возвращались обратно. Не Задержался и филиал школы в деревне Катынь. Весной 1943 года, точнее, в марте из Катыни переехал в Печи весь персонал и, само собой разумеется, командование во главе с капитаном Вольфом. На старом месте остались лишь курсанты, закончившие изучение программы и готовившиеся к заброске в тыл Красной Армии. В их числе был тогда и Александр Козлов.

Теперь же Козлов нужен был в Печах. Надев форму подпоручика бандитской, так называемой русской освободительной армии, сотрудничавшей с фашистами, и получив должность инструктора по обучению немецких разведчиков, Александр Иванович готовился вместе с капитаном Вольфом отправиться в Борисов. И хотя он ехал навстречу ожидавшим его опасностям, тем не менее ему хотелось как можно скорее покинуть Красный Бор. Ведь в Печах предстояло дело, хотя и трудное, связанное с большим риском, но благородное и необходимое Родине. А еще там его ждала Галя, о которой он думал все эти недели. С какой радостью узнает она, что Москва им поверила! Путь борьбы с врагом они избрали правильный, сумели найти выход из того ужасного положения, в котором оказались год назад. Солдаты остались солдатами. Они сражались и продолжают сражаться…

В Борисов выехали утром. Капитан Вольф был разговорчив, много болтал, и это злило Козлова. Помолчал бы хоть, что ли. Рад, что научился болтать по-русски. Еще бы не научиться! В первую мировую два года в русском плену был. Сначала в лагере под Ташкентом, затем под Тобольском. На Иртыше матросом плавал. Его и в разведку взяли как знатока России/ Накануне войны. Козлов узнал об этом от самого Вольфа еще до того, как отправиться на задание. Он присматривался к новому начальнику школы, чтобы там, в Москве, было что сказать о нем. У Александра Ивановича тогда и мысли не было, что с этим обезьяноподобным человеком ему придется работать: выполнять его распоряжения, подчиняться его воле. К счастью, последней ему явно недоставало. В этом он был схож со своим шефом и, возможно, именно потому терпим в абвер команде.

- Вы охотно согласились работать у меня? - спросил Вольф, едва они выехали из Красного Бора.

Желая оказать честь своему новому преподавателю, Вольф не сел на свое обычное место возле шофера, а устроился на заднем сиденье рядом с Козловым.

- Я мало что делаю вопреки своим желаниям,- ответил Александр Иванович, не поворачивая головы и глядя на дорогу.

- И убеждениям?

- Да, и убеждениям… Собственно, это одно и то же. Желания диктуются убеждениями. По крайней мере, мои.

- Значит, назначение вас в школу отвечает вашим убеждениям? - Капитану Вольфу хотелось, чтобы это было именно так. - Надеюсь, вы искренни?

- Вполне,- коротко сказал Александр Иванович. Он не позволял себе распространяться в тех случаях, когда лишнее слово могло возбудить подозрения.

- Я верю вам,- продолжал Вольф.- Верю и предсказываю Меншикову большой успех на его новом поприще. Что же касается вознаграждений, то за этим дело не станет. Мы и впредь будем столь же щедры.

- Столь же? - быстро переспросил Козлов, не скрыв своего удивления.

- А разве… разве вы недовольны?

- Вас интересует мое мнение о вчерашней награде? О присвоенном мне звании?

Капитан пожал плечами:

- Видите ли, у нас действия вышестоящих начальников не подлежат обсуждению. Особенно в тех случаях, когда речь идет о поощрении. Но я готов выслушать вас, подпоручик. Итак, вы недовольны?

- Риск, которому я подвергался, мог стоить мне жизни, капитан… А жизнь дороже бронзы… Неужели не могли наградить меня хотя бы серебряной медалью?

Лицо Вольфа, и без того продолговатое, вытянулось, нижняя челюсть отвисла. Козлов заметил, как на его седом виске часто запульсировала синяя жилка.

- В вашем награждении я не участвовал,- проговорил он с холодной сдержанностью.- И к офицерскому званию не я представлял. Хотя, признаться, не понимаю, почему вас шокирует перспектива начать карьеру офицера русской освободительной армии с первичного звания? Вы же очень молоды, Меншиков. У вас еще вся жизнь впереди!

- Впереди? - улыбнулся Козлов.- Согласитесь, господин капитан, что на войне это не звучит. Нет. У нас, в России, и в мирное время соловья баснями не кормили. А вы - впереди… Впрочем, если внимательно приглядеться, впереди нас действительно что-то ждет.- Он облокотился на спинку сиденья и стал всматриваться в черную точку, показавшуюся далеко над шоссе, в безоблачном июльском небе. Она стремительно приближалась.

Водитель тоже заметил. Навалился грудью на баранку, вытянул тощую шею, вглядываясь. Машина еще некоторое время катилась с прежней скоростью. Разговор прервался, и теперь слышалось только монотонное шуршанье шин. Асфальт был мелко иссечен гусеницами танков и самоходок.

Неожиданно водитель убрал газ, нажал на тормоза.

- Русиш… Люфт русиш…

Он оглянулся. Козлова поразили его глаза: огромные и неподвижные. Голубые зрачки, казалось, оледенели на сильном морозе. Еще бы не испугаться - прямо на машину стремительно шел советский штурмовик.

«Полоснет из пулеметов? Или пропустит? - подумал Александр Иванович.- Наверное, полоснет. Уж очень точное направление взял».

И он стал спокойно ждать, чем кончится эта непредвиденная встреча. Штурмовик - это был «ил» - несся с такой стремительностью, что за ним невозможно было уследить. И так же невозможно было попытаться сейчас на ходу оставить машину и успеть найти на обочине дороги какое-нибудь укрытие. Немцы поняли это раньше Александра Ивановича. Капитан Вольф судорожно вцепился в ручку дверцы, что-то крикнул водителю. Он готов был вот-вот выпрыгнуть из машины, но ему сделалось очень страшно за свою жизнь. Впервые с начала войны он так остро почувствовал, что его могут убить. До сих пор, работая в школе, находясь на расстоянии многих сотен километров от передовых позиций, он верил, что ему удастся уцелеть. Ему очень хотелось уцелеть. Когда Германия победит, он долго-долго будет разъезжать по России. Он поедет в Ташкент, из

Ташкента в Тобольск, затем предпримет увлекательное путешествие по Иртышу… Он увидит все, что видел четверть века назад. Увидит глазами не военнопленного, а победителя. Он не сомневался:, что победителями будут немцы. Даже теперь, когда на ряде участков фронта гитлеровской армии пришлось попятиться, о-н верил в победу не меньше, чем в начале войны. И лишь одно опасение тревожило его. Война затягивалась, русские отчаянно сопротивлялись, их удары становились все ощутимее. Потери обеих сторон росли. Многие, еще очень многие не вернутся домой. Рядовые, офицеры и даже генералы. Больше всего он боялся попасть в их число. В те сравнительно редкие минуты, когда и над его жизнью нависала угроза, он, капитан Вольф, уже не мечтал о путешествиях по России. Тогда его неудержимо тянуло домой, в Германию. Потянуло его и сейчас, лишь только он успел сообразить, что точка, несущаяся навстречу машине,- советский самолет. Он мгновенно забыл о своей офицерской чести, о школе, о русском подпоручике. Он вплотную придвинулся к дверце, вцепился в ручку и ждал, когда у машины погаснет скорость. «Адмирал» еще катился, но Вольф толкнул дверцу и прыгнул. Александр Иванович видел, как он, пробежав по инерции несколько шагов, упал. Потом машина остановилась, и водитель, забыв заглушить мотор, тоже выскочил. В следующую секунду, со свистом рассекая воздух, над ними пронесся «ильюшин». Но он не стрелял. Он, наверное, и не собирался стрелять, потому что тотчас начал отваливать вправо и набирать высоту. Штурмовик пролетел два - три километра, и тогда стало ясно, что ему нужно зачем-то вернуться. И он, набрав высоту, пошел обратным курсом. Козлов проводил его взглядом до самого горизонта.

Первым поднялся с земли капитан. Он долго отряхивался от пыли и колючек, облепивших френч. Снимал по одной руками в перчатках и, кривя тонкие губы, кидал в сторону. Если бы не подоспел на помощь водитель, это занятие отняло бы у него слишком много времени. А может быть, Вольф не торопился сознательно. Ему, конечно, не совсем удобно было перед русским. Хотя тот и моложе, и нервы у него покрепче, а все-таки неудобно. Да и спешить туда, куда направился этот ужасный самолет, у него не было никакого желания.

Разговор, прерванный дорожным происшествием. возобновился нескоро. Вольф устроился на переднем сиденье и первое время угрюмо молчал. В душе он, конечно, злился не только на летчика, доставившего ему несколько неприятных минут, но и на его соотечественника. На Козлова он злился и потому, что тот был тоже русский, и еще потому, что он, хотя и помимо своей воли, стал очевидцем излишней осторожности, если не трусости, немецкого офицера.

«Какого черта,- думал Вольф,- занесло его сюда? Что нужно ему здесь, в глубоком тылу? И почему не стал стрелять, если увидел машину?»

Дал бы он хоть одну, пусть даже коротенькую очередь, и ему, начальнику разведшколы, не было бы сейчас так стыдно перед своим подчиненным. Но о том, что эта коротенькая очередь могла оказаться для него роковой, Вольф уже не думал.

Примерно через четверть часа они заметили над шоссе клубы густого черного дыма. Временами в небо мощными всплесками било пламя и над полем катился не слишком сильный, но ощутимый даже на расстоянии грохот.

Вот, оказывается, что привлекло к себе советского летчика. Из Борисова к линии фронта направлялась колонна мотопехоты. На первые машины, прошитые бронебойно-зажигательными пулями, нанизывались одна на другую и вспыхивали огромным костром следующие. Тушить машины было некому, оставшиеся в живых солдаты разбежались. Никому не хотелось рисковать жизнью. И капитан, решив поначалу подъехать к колонне и попытаться навести порядок, тоже махнул рукой и приказал шоферу свернуть на проселок, в объезд.

Вид разбитой и пылающей колонны начисто заслонил то, в сущности не так уж и постыдное для него, как теперь казалось, происшествие, в котором он не сумел проявить себя с лучшей стороны.

- Странное стечение обстоятельств,- заговорил Вольф, когда их «адмирал» опять был на шоссе.- Едва вы, Александр Данилович, сказали о том, что нас ждет впереди, как тут же появился этот стервятник… Но ничего, мы с вами еще повоюем. И грудь вашу украсят достойные награды. Ну а насчет воинского звания… Я, откровенно говоря, не понимаю, почему оно не удовлетворяет вас? В ваши годы я был всего-навсего ефрейтор.

- Да, но вы, господин капитан, не учитываете, что я уже был старшим лейтенантом. В Красной Армии. Следовательно, вы присвоили мне звание на ступень ниже того, которое я имел. А Красная Армия званиями не разбрасывается.

- Мы тоже не разбрасываемся,- недовольно проворчал Вольф.- Вот познакомитесь с работающими у меня офицерами РОА и убедитесь в этом.

- С некоторыми я знаком.

- И что же, не убедились? - спросил немец.

- Убедился. Только в обратном. Не по каждому Сеньке шапка…

- Кого вы имеете в виду?

- Вашего начальника учебной части.

- Капитана РОА Щукина? Вы плохого мнения о Щукине?

- К сожалению, не только я. Все курсанты, которые учились со мной, думают так же,- соврал Козлов.- Он преподавал нам разведку.

- Впервые слышу. Во всяком случае, мне не докладывали.

- Если этот Щукин будет и впредь преподавать в школе разведку, советские чекисты переловят наших агентов как цыплят,- решительно заявил Козлов.

На самом же деле Щукин отлично знал свой предмет и умело передавал богатый фронтовой опыт курсантам. Изменив Родине, он преданно служил фашистам. Если его дискредитировать, а еще лучше - добиться отстранения от должности начальника учебной части, подготовка разведчиков несомненно пострадает. Вот почему Козлов высказывался о нем с такой убежденностью и решительностью.

Между тем Вольф отнесся к его словам недоверчиво. Они были для него как гром зимой. До сих пор он считал, что Щукин на своем месте, что работает он много и с пользой… Нет, Меншиков просто не присмотрелся к нему как следует, мало знает его. Вот поработают вместе, тогда скажет другое. Но в этих, хотя и несправедливых, суждениях о начальнике учебной части и преподавателе основной дисциплины он, Меншиков, обнаружил свою заботу о деле. Он за то, чтобы агентов готовить лучше, чем сейчас. Это подкупало капитана Вольфа. В лице Меншикова он видел человека, который наверняка принесет большую пользу школе.

Желая замять разговор о Щукине, Вольф спросил:

- Скучали по дому?

- Ну а как же, господин капитан?

- Ваша жена была окружена вниманием и заботой. Она ни в чем не нуждалась. По указанию шефа я постоянно справлялся о ее самочувствии.

- Благодарю, я знаю вас, капитан, как очень, внимательного и чуткого начальника.

Немец даже крякнул от удовольствия. Кто› пе любит похвал!

- Живет она пока в Борисове. Но я распоряжусь подыскать для вас квартиру в Печах,, рядом со школой.

- Если можно.

- Можно, Меншиков, можно…

Оба замолчали. Вольф потому, что говорить ему было больше не о чем, а Козлов… Козлову хотелось думать только о Гале. С того зимнего вьюжного дня, когда они впервые узнали друг друга, еще не случалось столь продолжительных разлук. Соскучился, да как! А главное - Александр вез для нее столько замечательных вестей. Пусть не терзает себя, как прежде: совесть у них чиста. Родина поручает им вести бой - тайный, опасный и очень нужный для победы!

Машина въехала в Борисов.

- Я отвезу вас к самому дому,- сказал Вольф.- Я дал слово вашей супруге. Вчера по пути в Смоленск заглянул к ней. Поздравил с вашим успехом.

- Значит, Галя обо всем знает?

- Обо всем - нет… Я сказал только, что вы благополучно вернулись, выполнив наше задание. Как все женщины, она не поверила. Она ждала худшего. Но я успокоил. Я сказал, что мы получили уже несколько радиограмм от наших людей, к которым вы были посланы. Возможно, этого и не следовало говорить, но она была слишком взволнована, Я уверен, она тоже умеет хранить тайну. Хоть и женщина.

- Вы не ошиблись.

- Вольф редко ошибается в людях! - поспешил он похвалить самого себя. Сказав водителю, куда надо ехать, капитан торжественно объявил: - Меншиков, с этой минуты я предоставляю вам месячный отпуск. Проведете его здесь, в Борисове. Если без вас не обойдусь, вызову. Но это случится не раньше чем через две недели.

«Отпуск? - чуть было не воскликнул Александр Иванович.- Зачем мне сейчас отпуск, да еще на целый месяц! Мне надо немедленно приступать к работе. Раньше начну - больше успею. Но как, под каким предлогом отказаться? Какую причину выставить? И что за смысл скрыт в этом благодеянии гитлеровца? Проверка или еще что-нибудь?»

Из машины вышел, как из тюремной камеры. Свободно вздохнул, набрав полную грудь воздуха, пропитанного запахами трав и цветов. Из-за высокого, одиноко стоящего во дворе тополя ласково поглядывало солнце. Ничего не знало оно о земной жизни, лучи его, как всегда, струились весело и даже озорно. Стеклышко, лежавшее на дороге, вспыхнуло, ослепив Александра Ивановича. Он на миг зажмурился. А когда открыл глаза, в одном из окон двухэтажного кирпичного дома мелькнул чей-то силуэт. Уставился на это окно, смотрел долго, но за темноватыми стеклами никто не появлялся. Показалось? Все может быть. Если говорить правду, он надеялся увидеть Галю. Но там ее не было. Он осмотрелся зачем-то, словно желая удостовериться, не следят ли, и медленно пошел во двор. И тут же увидел на крыльце Галю. Стремительно сбежав вниз, она точно окаменела. Ни на шаг не сдвинулась с места, пока Александр Иванович преодолел все расстояние от ворот до крыльца. И то, что она - всегда живая, быстрая, порывистая - вдруг утратила подвижность, насторожило его.

Галя жила на квартире у немолодой вдовой женщины. Ее единственная дочь не пожелала, как и сама мать, эвакуироваться из Борисова.

Внешне дочь была заметная - рослая, стройная и красивая. Немцы сразу же обратили на нее внимание. Знакомилась она охотно, однако не со всеми - предпочитала офицеров. А так как в городе частенько появлялись офицеры военной разведки, квартировавшие в Печах, она спуталась и с ними. Со временем ей предложили работу в штабе - красотка умела печатать на машинке. Платили ей не только з‹а основную работу, но еще и за то, что согласилась «опекать» Галю. Жену своего агента, заложницу, немцы не оставляли без присмотра. Галя, конечно, догадывалась об этом.

Встретив мужа, она вдруг стала громко восхищаться его новой офицерской формой, радовалась его успеху и благодарила немцев, не забывавших о ней в трудные дни. Но по выражению ее глаз Александр Иванович понял, что вся эта словесная шелуха предназначалась не для него. Он знал, что, как только появится возможность, Галя скажет ему иное. В ее глазах - черных, больших, с затаенной в глубине грустью - он читал непонятные и обидные упреки. Ведь он совсем не заслужил их!

Галя ввела его в свою почти не обставленную комнату, накрыла на стол, откупорила бутылку припасенного к его приезду крымского портвейна. Но выпить даже за возвращение отказалась. Что творится в ее душе? Ничего не рассказывает, ни о чем не расспрашивает. Ну хотя бы спросила самое обычное - соскучился ли, долго ли будут вместе? Или ей теперь все равно? Привыкла жить одна, смирилась со своей участью. Эх ты, Галчонок, а я-то по тебе как скучал!..

- Как же теперь величать тебя? - это был ее первый вопрос. Она косо посмотрела на погоны в серебристой окантовке и опустила глаза.

- Пока подпоручик. Для начала. Капитан Вольф заверил меня, что…

Она мгновенно вскочила, не дослушав, собрала со стола чистые тарелки и побежала на кухню. Ну и непоседа, потом помыли бы!.. Долго гремела там, и Александр Иванович, не дождавшись, отправился туда же. Но в коридоре его окликнула хозяйка:

- Господин подпоручик! Я тоже рада, что вы благополучно вернулись. Я не имею права интересоваться, где находились вы столько времени, но я вижу, что вы довольны сделанным. И новые власти тоже… Не правда ли?

Она сцепила перед собой белые пухленькие пальчики и кокетливо улыбнулась.

- Вы наблюдательны, мадам,- ответил в тон ей Александр Иванович.- У меня совершенно нет оснований огорчаться. Я действительно доволен своими результатами.

- Чудесно! - воскликнула дама.- Новые власти достойны того, чтобы им служить так, как служите вы. Своей дочери я говорю то же…

- Надеюсь, она слушается вас?

- О да! Вчера мне сам капитан Вольф говорил, что в штабе о ней очень высокого мнения. Вы не представляете, какая она у меня умница. Какая умница!

- Вам повезло, мадам. Надеюсь, ваша дочь далеко пойдет. И конечно же, своего добьется.

- Вы не шутите, господин подпоручик?

- Не имею привычки шутить. Мы говорим о вещах серьезных.

- С вами так приятно беседовать.- Она разомкнула и опять сцепила розовые пальчики.- Но я слишком задерживаю вас. Больше не смею.

- Благодарю, мадам,- Козлов слегка наклонил голову и бочком проскользнул на кухню.

Галя была в слезах.

Она молча смотрела в окно, а слезы, накапливаясь в уголках глаз, крупными дрожащими каплями скатывались по щекам.

Он остановился, ничего не соображая в первую минуту. Почему слезы? Что вообще происходит с ней? И этот вопрос - как величать тебя? И побег на кухню? Ведь она же еще ничего не знает о том, где был, что делал. А может быть, оттого и творится такое? Поверила заезжавшему вчера капитану Вольфу. Поверила форме подпоручика РОА, в которой вернулся муж. Поверила, что он блестяще справился с их заданием… Надо бы радоваться, а она изводит себя. Но как успокоить ее? Как, не рискуя быть подслушанным, сейчас, в эту минуту, объяснить ей, что обмануты и капитан Вольф, и его шеф, и все, кто награждал и производил его в подпоручики? Этот обман продолжается. Он будет продолжаться - сражение только началось.

- Галя,- он сказал так громко, что она вздрогнула.- Галя, мы скоро переедем в Печи. Да, да, я не шучу. Вольф дал слово. Сегодня, в машине. Я так рад!..

Теперь он говорил не для нее. Он хотел, чтобы все это слышала хозяйка. Она или ее дочь завтра будут докладывать о подробностях их встречи. Меньше шепота - меньше подозрений. Он ничего не скрывает.

А для Гали… Он еще никогда так пристально не смотрел ей в глаза. Взгляд непрерывно меняющийся - в нем то сочувствие, то острая, вызванная невозможностью объясниться досада, то радость встречи, которая, конечно же, могла и не состояться. Война…

Галя, кажется, начинала понимать его.

- Ты радуешься переезду,- не сразу отозвалась она.- Но ты еще не жил здесь, в этой квартире. А мы дружно живем. Мне нигде так хорошо не было…

Голос ее постепенно креп, набирал силу. Неожиданно она рассмеялась, просто так, без всякого повода. И затем, бросив на стол полотенце, обхватила руками его шею и прижалась к нему своей горячей и еще чуточку влажной щекой.

- Может быть, побродим по городу? - предложил Александр Иванович. Ему хотелось избавиться от чужих ушей.

Но Галя отрицательно покачала головой.

- Никакого города, понял? Ни сегодня, ни завтра. Да еще в твоей новой форме. Тут такое творится! Раньше партизаны в лесах отсиживались, а теперь настолько обнаглели,- она улыбнулась,- что по улицам даже днем шастают. Уже столько полицаев ухлопали. Да и немцев… А чем ты лучше? Для них офицер РОА - сущая находка. Если не ухлопают, то украдут, к себе утащат. И такое случается. Возможно, новые власти и наведут в Борисове порядок. Теперь бургомистром тут какой-то Парабкович…

Галя сообщала новости, не рискуя вызвать подозрения. Но их было так мало, что обо всем она рассказала за каких-нибудь десять минут. А дальше… дальше они дождались своего: хозяйка отправилась в магазин.

- Теперь говори, Саша, все говори,- попросила Галя, глазами проводив хозяйку до самых ворот.- Ты слово сдержал, да? Ты явился к нашим?

Она слушала молча, не перебивая, так как знала, что времени у них немного. Александр Иванович рассказывал торопливо, стараясь ничего не упустить и успеть сообщить хотя бы самое главное. О том, как встретит его после приземления, о поездке в Москву, своих беседах с сотрудниками государственной безопасности. О том, что ему поверили и о многом другом…

- Я не сознавался прежде,- говорил Александр Иванович,- но больше самой смерти я боялся, что могут не поверить. Назовут трусом, предателем, даже врагом народа. Ведь у нас это раньше было так просто.

Он разволновался, впервые откровенно сказав о том, что было причиной их испытаний за последний год.

- И понимаешь, опасался-то не напрасно. Первый разведчик, какой-то майор, допрашивавший меня в штабе полка, стал убеждать командира дивизии, что таких, как я, надо перед строем… без колебаний… Он действительно не стал бы колебаться. На счастье, я лишь несколько часов находился в его руках. А в Москве все было по-другому. Люди, которые занимались мною, оказались настоящими чекистами. Они все отлично понимали.

- Им, наверное, тоже не легко было,- сказала Галя.

- Наверное… Пришел от фашистов. Обучали и снаряжали фашисты. И снова послать к фашистам! Разве это просто? Не у каждого смелости хватит.

- А как же теперь?..- начала было Галя.

- Теперь?.. Теперь я советский контрразведчик в школе «Абверкоманды сто три». В Москве мне дали пароль…

- Скоро вернется хозяйка. О, как я ее ненавижу! Оплела меня здесь колючей проволокой,, да еще и ток пустила.

- Но мы переберемся в Печи. А за свои услуги она получит сполна. Не от немцев, конечно.

- Скорее бы наши пришли… Долго их еще ждать, а?

- Нам-то долго. Мы ведь с тобой в Борисове не останемся, если что. С немцами пойдем.

Галя вздохнула. Легко сказать - с немцами. С убийцами! С ними?.. Нет! Среди них, но не с ними. В их рядах - но против них. Идти,, чтобы сбивать их с шагу, расстраивать их строй, наносить невидимые, но ощутимые удары. Да, на это Галя согласна. Она пойдет. Хоть до Берлина пойдет.

- Я не хочу быть только заложницей. Я хочу работать, хочу помогать тебе. Ты веришь в то, что я хоть на что-нибудь способна?

Галя выпрямилась, опустив руки, славно солдат в строю. Ее посуровевшие глаза смотрели на мужа с надеждой и решимостью.

- Конечно,- ответил Александр Иванович.- Наша первая задача - увеличение числа активных штыков. Мы должны создать в школе хоть небольшую группу разведчиков. Искать надежных людей будем среди курсантов и обслуживающего персонала. Занятие очень трудное и рискованное. Разгадать, что у каждого из них на душе, все равно что обезвредить мину. Последствия ошибки те же, что у сапера.

- Запугиваешь?

- Нет, зачем же? Просто смотрю правде в глаза… Но об этом мы еще поговорим с тобой, более детально. А сейчас у меня впереди целый месяц вынужденного безделья.

- Как это? - удивилась Галя.

- Капитан Вольф проявил заботу: с сего числа предоставил мне месячный отпуск. И так некстати!

- А если через день-два отказаться?

- Нельзя. Когда он объявил, я подумал было отказаться. И хорошо, что сразу не брякнул.

- Не понимаю, Саша, что ж тут такого: немцам должно понравиться твое усердие.

- Вряд ли! Вольф не случайно оставил меня пока в Борисове. Во-первых, за это время они проверят через своих радистов, не обманываю ли я. А во-вторых, если мне слишком настойчиво рваться в школу, они заподозрят, что я вернулся с заданием советской разведки.

Галя помолчала, обдумывая сказанное мужем, потом заключила:

- Пожалуй, ты прав.


Глава третья

Проводив Меншикова в Борисов, полковник Трайзе решил немедленно навести о нем справки. Агенту, заброшенному в район Тулы, он поручил побывать в деревне Алешня. От него требовалось немногое - уточнить, действительно ли останавливался в крайней избе гвардии капитан Раевский. Это должно было быть в последних числах июня… Романову он направил шифровку, в которой запрашивал, не ухудшились ли условия работы и какое впечатление произвел на него курьер. Лейтенант Фуксман несколько раз прослушал записанный на магнитофонную ленту рассказ. Он проложил по карте маршрут, которым Меншиков якобы следовал от деревни Титово до Тулы, рассчитал время, необходимое для преодоления этого расстояния. Его расчеты совпадали с тем, что было сказано Меншиковым.

Результаты проверки утешали шефа. Но они огорчали и совершенно не устраивали лейтенанта Фуксмана. Ему хотелось хоть на чем-нибудь поймать русского. Он по-прежнему не доверял ему и считал, что на этот раз имеет дело с чрезвычайно ловким и хитрым человеком. Трайзе же, наоборот, больше всего не хотел, чтобы Меншиков оказался советским разведчиком, и даже боялся этого. Такой поворот событий причинил бы лично ему массу неприятностей. Но в те сравнительно редкие часы, когда Фуксману удавалось поколебать его в оценке Меншикова, шеф начинал нервничать, терял самообладание и срывал зло на подчиненных.

Что же им удалось узнать? Агент из Тулы подтвердил, что гвардии капитан, назвавшийся Раевским, действительно ночевал в деревне Алешня в конце июня. Хозяйка поила его молоком, расспрашивала о положении на фронте, утром предложила завтрак, но он спешил в Тулу и отказался. Романов радировал, что с курьером он был знаком еще по школе и тот произвел на него весьма приятное впечатление. Условия работы остались прежними. Этому нельзя было не поверить. Получив из рук Меншикова посылку, Романов наладил работу рации и возобновил регулярные передачи в центр. Пока Меншиков добирался до линии фронта, а перейдя ее, возвращался в Смоленск, из Липок поступило несколько шифровок с ценными, как полагал Трайзе, сведениями. 3 июля Романов информировал шефа о своей встрече с диспетчером станции Липки. Последний согласился регулярно снабжать его материалами шпионского характера. Диспетчер будет ежедневно сообщать о количестве проследовавших эшелонов, характере грузов и их направлении. Он не отказался от предложенных ему в качестве аванса десяти тысяч рублей.

«За 6, 8 и 9 июля,- доносил потом Романов,- на Тулу прошло эшелонов: с войсками - три, танками - два, артиллерией - два, автомашинами - четыре, оружием - три, сборных - шесть».

Важное военное значение имела и радиограмма, принятая в центре 15 июля в 9 часов 45 минут. Глухову при помощи своей сожительницы удалось узнать, что в районе Тулы расквартировалась прибывшая с фронта танко-вая бригада. Бойцы этой бригады заявили, что их отвели на отдых. Накануне 15 июля в сторону Тулы проследовал в трех эшелонах гвардейский мотострелковый полк. Личный состав полка - сибиряки, возраст от 25 до 45 лет.

Все это обрадовало полковника Трайзе и успокоило как в отношении дальнейшей судьбы радистов, так и в отношении благонадежности Меншикова. Он связался по телефону с капитаном Вольфом и разрешил ему допустить подпоручика Меншикова к работе.

В Борисов тут же прибыл зондерфюрер Вурст, заместитель начальника школы. Этот гитлеровец ранее «специализировался» на борьбе с партизанами, однако после ранения в одной из карательных экспедиций он больше не предлагал своих услуг. Но злости против русских у него по-прежнему не убавилось. Если лейтенанта Фуксмана в школе просто боялись, то перед зондерфюрером Вурстом дрожали. Это был грубый и циничный человек, его увесистые, боксерской тяжести кулаки вечно чесались. Для того чтобы пустить их в ход, серьезного повода Вурсту не требовалось. В основном это зависело от его настроения. Корректным, подчеркнуто вежливым зондерфюрер оставался лишь в тех случаях, когда выполнял поручения высокого начальства.

Явившись на квартиру к Козлову, он заговорил так:

- Я прошу вас, господин Меншиков, прервать свой отпуск и приступить к обучению разведчиков. Капитан Вольф и я очень сожалеем, что вынуждены побеспокоить вас. Вы вполне заслужили право на месячный отдых, и мы позаботились о вашем здоровье. Разумеется, двух недель маловато, тем более после столь сильного нервного напряжения. Мы даже не осмелились докладывать о своем решении шефу, зная, как он уважает и ценит вас. Но иного выхода у нас нет. Хазимчук, которого вы, надеюсь, еще помните, плохо справляется с обязанностями инструктора. Мы снизим его в должности, назначим старшиной школы, а вы займете его место. Вышестоящее командование требует, чтобы мы значительно расширили подготовку агентов. Сейчас, как никогда, нашим армиям нужны свежие данные о противнике. От этого во. многом будет зависеть положение на фронте.

- Я отлично понимаю вас, господин зондерфюрер,- ответил Козлов.- Не стану кривить душой - ваш приезд огорчил меня. Отдыхать все же приятнее, чем работать. Однако раз нужно, значит, нужно. Я обещал не щадить своих сил для выполнения стоящих передо мной задач. И я готов завтра же приступить к делу.

- Благодарю вас, господин Меншиков. Отправляясь к вам, я иного ответа и не ожидал. Сегодня же мы подготовим для вас в Печах квартиру и сегодня же перевезем вас с супругой. Итак, до вечера!

Вурст сделал попытку улыбнуться, однако он настолько отвык от этого, что мрачное выражение на его лице нисколько не изменилось.

К вечеру Козлов переехал в Печи. А утром следующего дня в форме подпоручика и в качестве нового инструктора предстал перед курсантами. Он держался с ними строго, официально, некоторых на первом же занятии отчитал за нерадивость. Особое усердие Козлов проявил на строевой подготовке. Он буквально выходил из себя, заставляя курсантов по нескольку раз повторять одно и то же. Наиболее ленивых гонял по плацу до тех пор, пока на их спинах не взмокли гимнастерки.

- Выше ногу! - звучал его молодой зычный голос.- Четче, четче шаг, стерва! А поворот, что за поворот? На носок ставь, правую на носок!

Александр Иванович чувствовал - школьное начальство за ним наблюдает. И действительно, сразу же после занятий его пригласил к себе капитан Вольф.

- Ну что ж, вами я в основном доволен. Держите построже дисциплину, больше с них требуйте. Времени у нас мало, а программа обширная. Хочу лишь предостеречь вас - не слишком увлекайтесь оскорблениями… «Стерва» и все такое прочее. Это, как говорят русские, палка о двух концах. Надеюсь, вам моя мысль ясна?

- Так точно, господин капитан!

- Ну вот… Кстати, не употребляйте здесь, в школе, слово «господин». Говорите всем «товарищ». И даже мне. Не бойтесь, не обижусь. Вы были курсантом и знаете, почему требовали от вас этого. Брякнет по привычке на той стороне «господин» - и капут. Провал начинается с мелочи.

«То, что я сегодня так гонял их,-думал, возвращаясь от начальника школы, Александр

Иванович,- это хорошо. И «стерва» тоже хорошо. Встретили меня улыбкой - откровенно заискивающей, подхалимской, а проводили косыми взглядами. Пусть косятся. Сперва на инструктора, своего же, русского, потом на немцев. Кстати, заодно и присматриваться к каждому буду, узнавать, кто чем дышит. А вдруг не все здесь по доброй воле, найдутся и такие, как мы с Галей? Одним словом, надо изучать. Неужели чужая душа такие уж потемки?»

Ои размечтался и не заметил, что за ним следят. Уже подходя к дому, в котором теперь была его квартира, Козлов случайно оглянулся и увидел на скамейке, под старой сосной, человека, показавшегося ему знакомым. Тот продолжал все так же пристально смотреть на него. Потом помахал рукой. Подзывает? Зачем? И кто он, собственно, такой?

Но, сделав первый шаг к скамейке, Александр Иванович вспомнил: этот человек готовил ему документы. Тогда, перед отправлением на задание. Кличка его Ветров. Полковник!

- Подпоручик, если не ошибаюсь, совсем недавно вы были гвардии капитаном? - спросил тот.- Капитаном Раевским?

- У вас завидная память,- польстил ему Козлов.

- Пока не жалуюсь. Харчи, слава богу, такие, что склероз не наживешь. Садитесь, Меншиков… Не удивляйтесь, я и это помню.- Ветров улыбнулся, протянул руку: - Отрок Раевский на моих глазах превратился в отрока Меншикова. Впрочем, заодно ж звание изменилось. Подпоручик!

- Как видите,- сказал Козлов, стараясь припомнить, о чем они говорили в тот раз. Если бы знал, что они снова встретятся, постарался бы запомнить каждое слово. А так… Что ж, так он сохранил лишь ощущение какой-то настороженности с обеих сторон, на миг пробудившееся и тут же угасшее желание открыться. Это желание было основано только на интуиции и ни на чем другом. Впрочем, тогда Александр Иванович подумал еще вот о чем: неужели человек, заслуживший в Красной Армии звание старшего офицера, станет добросовестно и честно работать на врага? Подумал, а открыться не рискнул.

- Надеюсь, мое бюро не подвело вас,- продолжал Ветров.- Иначе мы больше не встретились бы.

- Сработали тонко,- похвалил Козлов.

- Говорят: где тонко, там и рвется.

- К подделке документов это не применимо.

- Выходит…

Они оба почти одновременно почувствовали, что говорят совсем не обязательные вещи, не то, что хотелось бы им говорить. Молча переглянулись.

- Слушай, Меншиков, как там у нас, а? - спросил Ветров.

Всю эту фразу он произнес с каким-то внутренним усилием, делая после каждого слова заметную паузу. Видимо, он все еще колебался, стоит ли говорить.

- Вас интересует положение на фронте? - уточнил Козлов.

- И на фронте, и вообще…

«Кто же ты такой на самом деле? - пронеслось в голове Александра Ивановича.- Можно ли сказать тебе правду?»

- Чтобы верно оценить положение на фронте, да еще на таком огромном,- начал Козлов издалека,- надо иметь, по крайней мере, академическое образование. Я же в военной академии не учился.

- Думаю, что и вашего образования хватит,- заметил Ветров.- А потом, я ведь тоже немного смыслю в военном деле.

- Если правда, что вы работали в штабе дивизии и имели звание старшего офицера…

- Это правда,- Ветров вздохнул.

- В таком случае разберемся.- Козлов осмотрелся - поблизости никого не было - и присел рядом с Ветровым.- Положение на франте стабилизовалось. Больше того, на ряде участков наши теснят немцев. Когда я возвращался, развернулось крупное сражение в районе Орла и Белгорода. Первыми ударили немцы. Но несколько дней непрерывных и ожесточенных атак не принесли им успеха. Судя по всему, их наступление захлебнулось.

- Так им и надо,- Ветров нервно потер на носу шрам.- Пусть попробуют чужого киселя. А то - блицкриг!

Он осуждает немцев? Почему? Ставил на них, а теперь увидел, что проигрывает? Побаивается за собственную шкуру? Или на самом деле искренне радуется успехам Красной Армии?

- Затрещал ледок на Чудском озере,- продолжал Ветров.- А тонуть-то кому охота? Они теперь все силы бросят сюда… всю технику…

Поговаривают о каких-то «тиграх», «пантерах». Не слыхал, у нас там об этом знают?

Возвращаясь из Москвы, Козлов впервые услышал эти грозные названия немецких танков и самоходных установок. Как человек наблюдательный, он в то же время не мог не заметить, что о «тиграх» и «пантерах» военные говорят без всякого страха, словно не однажды Встречались с ними.

- Есть и там такой слух,- негромко, почти равнодушно ответил Александр Иванович.

- Стало быть, это верно. Жаркое лето будет, по всему видно. Нашла коса на камень. Вашему брату тоже достанется. Они еще никогда не нажимали на разведку так, как сейчас. Забрасывают одного за другим, одного за другим. Еле успеваю готовить документы. Позарез нужны разведданные. И притом самые свежие…

Ветров опять нервно потер шрам на носу, пошарил по двору прищуренными глазами. В самой глубине двора, вдоль проволочного забора, усердно печатая шаги, к постам направлялась очередная смена часовых.

- Вас тут на все лады хвалили,- помолчав, продолжал Ветров.- Всем в пример ставили. Завидую.

- Чему же?

- Вашей молодости. Вашей возможности оказаться там, по ту сторону фронта. И вашей воле! -почти воскликнул он.- Надо иметь огромную силу воли, чтобы вернуться оттуда…

«Как-то загадочно все это,- подумал Козлов.- Чему же он завидует? Моей возможности оказаться там?»

- А вы предложили бы шефу и свои услуги,- сказал Александр Иванович.- Он оставляет впечатление доброго, отзывчивого…

Ветров вздрогнул.

- Вы это что… всерьез?

- Ну а почему бы вам не сходить? Хотя бы однажды?

- Только намек… Малейший намек,- он грустно улыбнулся,- и меня знаете куда пошлют? На ви-се-ли-цу… Или к стенке. Я слишком много знаю. Через мои руки прошли все агенты, заброшенные в Советский Союз. И если мне вдруг самому попроситься туда же, гитлеровцы истолкуют это по-своему.

- Пожалуй, вы правы,-согласился Козлов.

- Я - прав? Может быть, только я один понимаю всю свою неправоту. Потому и завидую вам. Мне нужна ваша воля, Меншиков. Железная, неукротимая. Особенно теперь, когда я так .много узнал. Мне нужно решиться. Ну хотя бы па какой-то миг внушить себе, что умереть нестрашно.

Он опустил свое широкое лицо на ладони, затих. Потом отчаянно встряхнул головой, отгоняя от себя нахлынувшие мысли, и опять грустно улыбнулся.

- Вот так, подпоручик,- сказал он.- Не судите меня сами и не выдавайте им. Я решительно ничего не знаю в ваших делах, но душу вашу почувствовал при первой же встрече. И я верю, что все это останется между нами. Не подумайте, что мы встретились случайно. Я поджидал вас. Поджидал с того самого часа, как вас увезли в Смоленск. Я никому здесь не открывался и не откроюсь. Им что - поговорят о полковнике и забудут. А каково мне, полковнику? Чт‹5 у меня в душе - на это им наплевать. Ладно, как-нибудь и без них разберемся. Убежден, что самое тяжелое преступление я совершаю сейчас. Я скоро кое-что придумаю… Я, кажется, уже придумал… Мне бы только вашу силу воли.- Он взял руку Козлова и долго держал ее в своей, часто и глубоко дыша.- Вот и все, подпоручик. Расстанемся, пока на нас не обратили внимания.

Ветров порывисто встал, простился. Наверное, что-то очень важное задумал он.

Остаток дня Козлов провел под впечатлением этого разговора. Он вспоминал каждое слово, анализировал взаимные вопросы и ответы, ломал голову над тем, что же мог задумать старший сотрудник бюро по изготовлению документов для агентуры. Зачем ему понадобилась чужая воля? На что ему нужно решиться? И решится ли?

Чувство осторожности, опасение возможного провала в самом начале работы наводило на мысль: не подослан ли Ветров? Хотя бы тем же лейтенантом Фуксманом? От этой хитрой лисы ждать можно всего. Да и зондерфюрер Вурст не лучше. Этот тоже себе на уме. Мог и он попытаться прощупать. Но Козлов не сказал ничего такого, что дало бы немцам повод сомневаться в его благонадежности. Плохое о них говорил только сам Ветров.

Галя замечала, что муж озабочен чем-то, но помалкивала. «Надо будет, сам скажет»,- решила она. Саша был теперь не только ее другом, но и начальником. А выспрашивать у начальства вроде бы не положено. Сама военная, знает, что к чему. Да и дел хоть отбавляй. Надо же прибрать новую квартиру, навести маломальский уют. В комнате жил какой-то неряха. На всем столько грязи, что ни отмыть ее, ни соскоблить.

Лишь поздно вечером, после ужина, когда, справившись с делами, она устало плюхнулась на старый, с расстроенными пружинами диван, муж присел рядом.

- Я все думаю об одной встрече,- признался он.- Совсем неожиданной. Ты, конечно, знаешь Ветрова?

- Из бюро?

- Да… Сегодня после занятий он перехватил меня почти у самого дома. Мы долго с ним беседовали. Я еще не совсем уверен, но мне кажется, он мог бы войти в нашу группу.

- Ветров? - Галя приподнялась на локте.- Этот полковник?

- Он самый.

Она посмотрела с укоризной:

- Зачем так сразу? Зачем так рискуешь, Саша?

- Затем, что без риска мы с тобой ничегошеньки не сделаем. Рисковать нам придется до самой победы. А он чем-то понравился мне. Ему можно верить.

- О чем же вы говорили? Если можно, расскажи.

Галя слушала молча, глаза ее смотрели уже без прежнего упрека. Она то задумывалась, то неожиданно чему-то радовалась. А выслушав, попросила:

- Не торопись с ним, Саша. На задание его не пошлют, присмотреться есть время. Мы же совсем не знаем его.

Но времени-то и не было. Утром городок разбудила паника. Из Борисова примчались грузовики с солдатами. Вдоль проволочной ограды появились дополнительные посты. В лесу зло лаяли овчарки и похлопывали выстрелы.

«Уж не партизаны ли подобрались к школе? - подумал Козлов.- Если они разгуливают на улицах Борисова, то почему бы им не проникнуть в Печи?»

Однако виновником этого переполоха оказался Ветров. Ночью он бесследно исчез. Каким образом ему удалось обойти часовых, никто не знал. Замок в бюро, где работал Ветров, был взломан. Недоставало кое-каких документов.

- Что там творится, что творится! - говорила Александру Ивановичу Галя, вернувшаяся с утренним пайком.- На кухне в один голос утверждают, что он бежал к партизанам. Больше самих немцев напуганы разведчики и функера. Он же ведал их картотекой, он всех знает в лицо - и тех, кто еще учится, и тех, кто заброшен в тыл Красной Армии… Он знает шпионов не только по их кличкам, но и по настоящим фамилиям. Представляешь, Саша, как они напутаны. Если его не перехватят, он всех их выдаст нашим. Всех до единого…

- Вот здорово, а? Как здорово! - Неожиданное известие привело Козлова в восторг.- А я-то, глупый, не мог додуматься, для чего ему нужна была воля! Молодец Ветров, молодец. Насоли им как следует. Счастливого тебе пути, неизвестный товарищ!

В этот день было не до занятий. Начатые на рассвете поиски Ветрова продолжались до поздних сумерек. К вечеру из Красного Бора примчались полковник Трайзе и лейтенант Фуксман. Назначенная ими комиссия из штабных немецких офицеров занялась проверкой документов в бюро. Чтобы успокоить курсантов, Трайзе распорядился объявить, что картотека на агентуру полностью сохранилась.

Уцелевшие архивы немедленно перевезли в Красный Бор. Капитан Вольф зачитал перед строем школы приказ начальника гарнизона. Всем разведчикам запрещалось отлучаться с территории лагеря. Появление за его пределами каралось расстрелом на месте.

- Я предлагаю каждому из вас,- драл глотку Вольф,- возобновить занятия в соответствии с нашей обширной программой. Человек, которого все вы знали под кличкой Ветров, подло изменил интересам Германии. Он ушел из школы, но ему не уйти от суровой кары. Мы поймаем его и вздернем на первом суку. Мы будем продолжать поиск до тех пор, пока этот гнусный выродок не окажется в наших руках. Живым или в виде трупа, теперь уже все равно!

Но Ветров как в воду канул. И тогда немцы принялись сочинять различные легенды. Начальник учебной части капитан Щукин на одном из занятий объявил, что беглец пойман и заключен в Борисовскую тюрьму. Ему не поверили. Ведь «беглеца» обещали повесить на первом суку! Зачем же его держать в тюрьме? Щукин вынужден был извиниться - сообщение оказалось неточным. В действительности Ветров выслежен поисковой группой в лесу и при задержании убит. Все разговоры о Ветрове должны быть прекращены.

А ложь оставалась ложью, и разговоры продолжались.

В течение двух недель немцы не послали в тыл Красной Армии ни одного разведчика. Вольф ходил мрачнее тучи. Его то и дело вызывали в Красный Бор. Оттуда он возвращался взвинченным до предела. Собирал преподавателей, требовал навести в школе железный порядок, выявить не внушающих доверия. В штабе «Абверкоманды-103» подозревали, что у Ветрова были сообщники.

- Пока окончательно не очистимся от этой заразы,- кипел Вольф,- мы не восстановим своей славной репутации. Позорное пятно нужно смыть кровью изменников. Между тем вы преступно медлите с выявлением типов, подобных Ветрову. Вы еще не доложили мне ни об одном русском с большевистской начинкой. А подобные типы у нас наверняка есть, и, надеюсь, я сумею очень скоро убедить вас в этом. Инспектор Унт,- обратился он к зондерфюреру, ведавшему школьным хозяйством,- готовьте на субботу камрадшафт. Не жалейте ни закуски, ни тем более водки. Пусть пьют сколько захотят. Водка развяжет им языки и поможет нам увидеть, кто чем дышит.

Инспектор Унт только и ждал этой команды, ему нравились камрадшафты - так называемые вечера дружбы. Садист по натуре, старый работник криминальной полиции, он рад был каждому случаю вспомнить былое. По крайней мере, можно вовсю развернуться. Собственных кулаков не хватит, зондерфюрер Вурст выручит.

Вечер Унт готовил основательно. Он снарядил специальную экспедицию, поставив перед ней «боевую» задачу - «прочесать» несколько деревень и вернуться не с пустыми руками. Сделать это было нелегко, так как на сотни километров вокруг уже не осталось ни одного населенного пункта, в котором не побывали бы люди Унта.

И все же они кое-что привезли. Столы были накрыты на весь состав школы. Немцы во главе с капитаном Вольфом разместились за отдельным столом. Впервые за последние две недели он пребывал в отличном настроении. Правда, его лицо заметно потемнело и осунулось, а нижняя челюсть еще больше отвисла и неприятно выдвинулась вперед. Однако серые выцветшие глаза пытались улыбаться. Пригладив ладонью остатки рыжих волос, окаймлявших громадную, во всю голову, плешь, Вольф важно поднялся и выбросил вперед руку, требуя тишины.

- Господа офицеры! - начал он.- Курсанты вверенной мне разведывательной школы! Я рад приветствовать вас на нашем традиционном камрадшафте.

Он сделал паузу, ожидая одобрения своих слов. В зале недружно захлопали, и Вольф поморщился.

- Всех нас, собравшихся на данный вечер, объединяет единая и великая цель борьбы за победу над большевистской Россией. Свой долг мы сможем выполнить лишь в том случае, если каждым своим поступком будем демонстрировать преданность великой Германии. Верность, господа и товарищи, верность и дружба! Я поднимаю тост за дружбу немцев и преданных нам русских!

В зале забулькало и зазвенело. На столе не было ни одной рюмки - зондерфюрер Унт распорядился поставить стаканы. Быстрее будет виден результат. Русское сало лежало лишь перед немцами - пьянеть им совершенно не обязательно.

Козлов оказался за столом рядом с капитаном Щукиным. Такое соседство его не устраивало, как и не устраивал весь вечер. Но что делать! С волками жить - по-волчьи выть. Чтобы не выделяться… А Щукин - тот в своей стихии. Служит гитлеровцам не за страх, а за совесть. Впрочем, какая там у него совесть! Нет у предателя совести, как нет и чести. Ничего человеческого в нем больше нет. Продался врагу с потрохами. И можно было бы не замечать гада, плюнуть на него, но - знает, сволочь, дело, умело ведет учебный процесс, вооружает шпионов необходимыми знаниями. Не зря же гитлеровцы присвоили ему капитанское звание, орденом «За военные заслуги» наградили. На Козлова смотрит свысока, дескать, молод еще, послужи с мое… «Нет, служить с твое я не буду,- думает Александр Иванович, прислушиваясь к тому, как смачно жует Щукин жареную курицу. Звуки эти ему неприятны, они раздражают, они усиливают неприязнь к Щукину.- Да и твоего не так уж много осталось. Пора тебе кончать карьеру. Должность начальника учебной части для тебя слишком высока, очень большой вред ты причиняешь нашей Родине, нашему народу».

- Товарищи!-взрывается, словно мина, лающий голос зондерфюрера Унта.- Вы удивляете меня своей скромностью. Какие же из вас разведчики, если хуже баб пьете! Вы молодые, здоровые, сильные. Пейте, как пьют настоящие мужчины. Зопдерфюрер Унт не жадный, все, что на складе, то и на столе.

- Качать инспектора Унта!-призывает Вольф.

- Качать! Качать! - слышатся пьяные голоса.

С десяток парней - рослых, крепких - подхватывают безобразно располневшего на русских харчах Унта и подбрасывают почти к самому потолку его грузную, тяжелую тушу. После оказанной ему чести инспектор раскошеливается- в зал вносят несколько ящиков «московской». Опять захлопало, зазвенело, забулькало.

«Добавка» сделала свое дело. За одним из столов зашумел камыш, за другим пошла «на берег Катюша». Унт «добрел» с каждой минутой. Он все чаще подходил к столам и сам наливал курсантам. Ему не жалко было ни русской водки, ни русских парней.

- Товарищ Бунь, вы что мало пьете? - пристал он к курсанту из отделения радистов.- Бывшему боксеру стыдно так пить. Ну-ка, поднимайте свой граненый. С вами желает чокнуться сам инспектор Унт.

Бунь сгреб рукой стоявший перед ним стакан и, добродушно улыбаясь, чокнулся с инспектором. Но когда нес стакан к губам, рука предательски качнулась и половина его содержимого выплеснулась на стол.

- Медведь! Русский медведь! - заорал на него Унт и показал кулак.- Тебя бы я с удовольствием… Как боксера…

- Я пьян. Я очень пьян,-заплетающимся языком проговорил Бунь.- Прошу прощения.

- То-то же. Смотри мне…

«Не верю, что ты очень пьян,- сказал сам себе Козлов, внимательно наблюдавший эту сцену.- И рука твоя дрогнула не случайно. Что у тебя на душе? Что ты за человек, радист Бунь?»

Козлов встал, прошелся по залу. От тяжелого, проспиртованного воздуха стучало в висках. Со всех сторон неслись беспорядочные и непривычные слуху звуки. Кто-то, по-бабьи взвизгивая, объяснялся в своей любви к немцам. Его плохо слушали, и это злило предателя. Низкорослый, щупленький блондин с крошечным курносым лицом, выпятив грудь, доказывал соседу, что он ни капельки не боится советских русских. Черный, курчавый, с ястребиным носом парень вытягивал грудным басом: «Повий, витре, на Вкраину…» Козлов знал, что у него и кличка Черный. И неожиданно все голоса заглушил один, полный возмущения и отчаяния:

- Хлопцы, да что ж это делается? Отчего они сегодня такие добрые? Для нас, русских, такой выпивон закатили! Пей, братва, не жалей! А что не жалей? Нашу же горилку? Ограбили, сволочи, советские гастрономы и потчуют. Целыми ящиками на стол подают. Им не…

Совсем юный, с лицом, густо усыпанным веснушками, парень не договорил. Подскочил зондерфюрер Вурст и наложил на его рот свою широкую мясистую ладонь, как накладывают пластырь на пробоину в судне.

- Ты что несешь? - рявкнул он так, что качнулась над столом лампа.- Хватил лишку, уматывай б казарму! Ну-ка, оттащите его, пусть выспится.

Веснушчатого выволокли из-за стола, он яростно сучил ногами и безуспешно пытался оторвать от своего рта руку зондерфюрера. Уже за дверью его голос на какое-то мгновенье прозвучал еще раз, но слов разобрать нельзя было.

Этот инцидент малость испортил настроение. Все как-то сразу притихли и насторожились. Только капитан Вольф, казалось, повеселел Дольше прежнего. Он предложил опять наполнить стаканы и выпить за победу германского оружия. Вечер «дружбы» продолжался.

А утром, за час до общего подъема, в казарму тихо вошел немецкий солдат, разбудил веснушчатого и повел в здание, где размещался вещевой склад. Едва переступив порог склада, сонными, еще хмельными глазами парень различил в сумеречном закутке знакомые фигуры зондерфюреров Унта и Вурста.

- Что щуришься, змееныш? - спросил Унт и плюнул в лицо.- Протри для начала глазки, а потом мы тебе умоем всю твою свиную харю. Но прежде сними курсантскую форму, она нам еще пригодится. Ну, давай разоблачайся! Живо!

Тот остановился как вкопанный, не в силах сообразить, зачем его так рано притащили на склад и чего хотят от него оба зондерфюрера.

- Снимай гимнастерку, кому говорят! - крикнул Вурст и дернул за рукав.- Не то сами снимем!

Парень послушно стащил гимнастерку.

- Брюки тоже! - потребовал Унт.- Слышишь?

Инспектор был человеком хозяйственным. Он аккуратно сложил снятое курсантом обмундирование и отнес на полку.

- А теперь уточним, чьей водкой мы тебя вчера потчевали. На чей счет выпивон устроили,- прошипел Унт и, резко взмахнув рукой, ударил парня в переносицу. Тот вскрикнул, качнулся, но устоял.

- Малость пониже надо,- понимающе сказал Вурст. Он любил бить в кончик носа и снизу вверх.

После второго удара парень упал навзничь, и его веснушчатое лицо залилось кровью.

Зондерфюрерьг постояли, надеясь, что парень скоро очнется. Но он лежал без движения. Тогда они носком сапога пнули его в живот и недовольно переглянулись. Кулаки еще чесались, а поднимать парня никому не хотелось. На сей раз им явно не повезло - слишком слабым оказался противник. Результаты прошлых камрадшафтов были лучше, ребята попадались покрепче. Только здесь и отведешь душу. Курсантов бить запрещает шеф, а этих можно. Все равно списывать…

К складу подошел крытый фургон. Два дюжих гитлеровца схватили полураздетого окровавленного парня и, словно ненужную вещь, швырнули в машину. Когда фургон скрылся за воротами, в школе прозвучал сигнал подъема.

Как обычно, ровно в восемь утра курсанты выстроились на плацу. Подав команду «Смирно», начальник учебной части Щукин доложил:

- Товарищ капитан, личный состав вверенной вам разведшколы построен для занятий. Никаких происшествий за истекшую ночь не случилось.

Вольф взял под козырек, повернулся лицом к строю и равнодушно произнес:

- Здравствуйте!

Обращаясь к строю, он никогда не говорил «товарищи»: не поворачивался язык.


Глава четвертая

Однажды, когда Александр Иванович вернулся после занятий домой, Галя, волнуясь, сказала:

- Саша, поздравь меня с первым успехом.

- С каким, Галчонок?

- Нашего полку прибыло. Я завербовала Любу Масевич. Сегодня она дала окончательное согласие.

- Масевич? - удивился Козлов. Он давно знал эту молодую красивую женщину с такими же черными, как у Гали, глазами, статную, гордую, но он никогда не думал, что ее можно и нужно завербовать. Люба работала в школе поваром, к ней благосклонно относилось все начальство, даже зондерфюреры Унт и Вурст.

- Ну что ты так уставился на меня? Вместо того чтобы поздравить…

- А ты уверена в ней?

- В Любе-то? Конечно. Иначе не рискнула бы.

Александр Иванович снял и повесил на спинку стула френч, прикрыл форточку, хотя на улице стоял жаркий августовский день и в комнате было душно.

Галя сидела у стола. Он поставил свой стул рядом с ней и, присев, тихо спросил:

- А на чем основана твоя уверенность? Что тебе известно о ней?

- Ты же знаешь, у Любы - ребенок. Когда мы переехали сюда, я часто стала видеть ее с ребенком. Прогуливалась то здесь, у домов, то на стадионе. Мне тоже днем делать нечего. Встретились раз, другой. Ну и разговорились. Мы ведь с ней почти одногодки. Она спросила, были ли у нас дети. Я рассказала всю ту историю и, конечно, всплакнула. Она, глядя на меня, тоже прослезилась. Вот, говорит, вырастет, а родного отца и знать не будет. И все из-за них, иродов. Это она про немцев так. Конечно, я сперва промолчала. Провоцирует, наверное, подумала. Вызнает, какого я мнения о немцах. Но и в следующий раз она их тем же словом помянула. И опять расплакалась. Тут я и поверила. Мать все же, а материнское сердце не лжет. Тебе не говорила ни слова, чтоб не тревожить, а сама решила спросить ее напрямую: кто был отцом ее ребенка? Муж, говорит, кто же еще. Даже чуточку обиделась. «А где он теперь, муж-то?» - «Не знаю»,- отвечает.- «Его взяли на фронт?» - «Да он у, меня был…- тут она запнулась, огляделась вокруг и уже шепотом досказала: -…чекистом. В самом Минске до войны работал».- «И вы рискнули пойти сюда, в их школу? Это те же гестаповцы!» - «Они ничего обо мне не знают.

И никто здесь не знает. А так разве я уцелела бы. В Минске меня уже давно прикончили бы. Как жену чекиста. Сперва боялась, и не столько за себя, сколько вот за него,- Люба погладила сынишку по головке,- но чем дальше, тем все меньше остается во мне страху. Теперь на все готова. Мне почему-то кажется, что никто на свете не испытывает к фашистам такой ненависти, как я…»

Галя подробно пересказала свой разговор с Масевич.

- И ты действительно завербовала ее? - спросил Александр Иванович.

- Нет, это я нарочно. Решила посмотреть, как реагировать будешь. Разве я могла без совета с тобой открыться ей в главном. Да если и скажу ей, что ты советский контрразведчик, не поверит. Тебя она боится. «Только ни слова мужу,- предупредила.- Одной вам верю».

«А зачем нам, собственно, ее вербовать? - подумал Козлов. - Какой смысл? Будет все время при школе, немцы с заданием не пошлют».

Он сказал об этом Гале.

- Какой смысл? - переспросила она.- Люба многое знает, ведь на кухню несут все новости. Это во-первых. А во-вторых, она же красивая, все мужчины на нее глаза пялят. Некоторые даже в любви объяснялись. Это она мне сама сказала. Так вот, может быть, с помощью Любы прощупать кое-кого из агентов?

- Что ж, это идея. Нам очень нужен был бы разведчик по кличке Бунь. Он, случаем, не объяснялся ей в любви?

- Не спрашивала. Но если нужно…

- Буня готовят на задание. Его могут послать буквально на днях. Мы должны сделать все, чтобы после приземления он явился в органы государственной безопасности. Если каждый заброшенный агент будет являться в наши органы, мы парализуем работу «Абверкоманды сто три». Сегодня же вечером попытайся встретиться с Масевич. Узнай, что думает она о Буне. Уйдите подальше с глаз, ну; скажем, на речку, и там поговорите.

Вечером Галя взяла полотенце, надела купальный костюм, который сама сшила, как только переехали в Печи,- вблизи городка, за стадионом, протекала небольшая речушка - и направилась к Любе. Жила Масевич рядом, на одном и том же этаже. Она сидела дома, скучая, и очень обрадовалась предложению Гали.

Пока пересекали двор, болтали о разных пустяках, шутили, отвечали на грубые остроты попадавшихся навстречу курсантов. Галя больше всего боялась, чтобы какой-нибудь поклонник Любы не увязался за ними и не испортил все дело. Наверное, Масевич догадалась об этом и каждому, кто предлагал «составить компанию», решительно отказывала.

Они свернули за угол крайнего дома, и тогда Люба порывисто схватила Галину руку.

- Как хорошо, что ты зашла! С тобой мне всегда легко. Я уже давно ни с кем не была так откровенна.

- Я тоже, Люба.

- Значит, меня понимаешь?.. Это же невыносимо- закрыть на замок собственную душу. Улыбаться тому, кого ненавидишь. Я такое задумала, что самой страшно.

- Тайна?

- От всех, кроме тебя.- Она обняла Галю за талию, горячо дохнула в самое ухо.-Я хочу потравить их. Всех до единого. И немцев, и наших. Что ж они, сволочи, служат им!. Изменили Родине, народу. А еще принимали присягу, клялись до последнего дыхания… Сыпану в общий котел - и кончено. Без бомбежки, без артобстрела. Сразу со всеми.

- И с моим мужем?

- О, я и забыла! Твой муж ведь тоже… Скажи, ты любишь его? Или живете просто так, для виду?

- Нет, не просто так.

Масевич задумалась.

- Ладно, его оставим. Ради тебя, Галя. Потом мы его перевоспитаем. Он поддающийся?

Галя отрицательно качнула головой.

- Не верю. Он у тебя поддающийся. Иначе не служил бы немцам. На виселицу пошел бы, а не служил.

- Почему ты думаешь, что он им служит? - вдруг спросила Галя и испугалась собственного вопроса.

Масевич остановилась. Каким-то не своим, удивительно спокойным голосом сказала:

- Это правда?

Галя молчала. Она впервые так остро почувствовала, какую ответственность взяла на себя. Что будет, если Люба совсем не жена чекиста? Если все то, что она говорила до сих пор, ложь? Или эти колебания - только твоя трусость? Взошла на минное поле и боишься подорваться? Боишься той единственной в жизни ошибки, которой избегают саперы?

Надо было отвечать, а она все молчала. Хорошо, что речка рядом. Люба, сбежав по тропинке к воде, сделала вид, что забыла о своем вопросе.

Купались недолго. Выбравшись из теплой, прогретой жарким солнцем воды, расстелили на траве полотенца и улеглись рядышком.

- Напугала я тебя,- первой заговорила Люба.- Мужа твоего травить не буду, порошка мало припасла. Себя бы еще отравила, да сынишку жалко. Может быть, сумею сберечь его, вырастить. Будет он у меня тоже чекистом, вместо отца. Этих вот, нонешних курсантов, ловить пойдет. Наплодит их Вольф. Война кончится, а они все еще по стране ползать будут.

- Но ты же потравишь их?

- Не знаю… Самой страшно как-то. Если бы кто еще…

Галя промолчала. Разговор оборвался, и они притихли. Каждая думала о своем…

Придя домой, Галя все рассказала мужу.

- Травить, говоришь, задумала? - шепотом переспросил Александр Иванович.- И порошок уже припасла? Что ж, это любопытно. Пожалуй, на этом мы и проверим ее. Сдержит слово,- значит, наша. Ты соглашайся, обещай помочь. А в самый последний момент удержи. Сумеешь?

Галя решилась.

Масевич действительно все приготовила, и для многих в школе налитая ею тарелка вкусных наваристых щей была бы последней в жизни. Но вмешалась Галя.

- Ты что? - Люба даже побледнела, когда Галя перехватила уже над самым котлом ее руку с кружкой мелко истолченного бесцветного порошка. - Ты что?

- Так надо… Объясню… Потом…

С трудом вырвав из сильных Любиных пальцев кружку, Галя сказала:

- Корми их и пойдем на речку.

Масевич было не до купанья. Даже не раздеваясь, она улеглась на берегу и потянула к себе Галю.

- Зачем ты. а? Я ничего не понимаю. Ничего. Кто ты такая? И почему живешь со шпионом?

- Ты о моем муже так не говори,- отозвалась Галя, присев рядом. - А вообще, давай поставим все точки над «и». Пора, иначе рассоримся. Только возьми, Люба, себя в руки и спокойно выслушай. Галя, которую ты знаешь и которой открылась, не просто мужнина жена.

Люба подняла голову, уставилась на Галю.

- А кто же?

- Сама подумай.

- Ты - разведчица?

- Что, не похожа?

- Боже мой!-сорвалось с Любиных губ.- Кто бы мог подумать! Ты - разведчица? Здесь, в фашистском логове! Да это в самом деле? Или шутишь?

- Разве этим шутят?

- А твой муж?

- И он не тот, за кого принимала. Так что советую - травить его не спеши. И вообще это не выход. Их можно было бы и разбомбить. Сообщить точные координаты школы, вызвать огонь на себя, ну - и капут. А вскоре вместо этой гитлеровцы открыли бы другую. Долго им, что ли! Бороться надо иначе. Пусть себе работают, но работают вхолостую.

- Как же это? - не поняла Масевич.

- А так: готовят шпионов, забрасывают, но те их заданий не выполняют. Те являются в советскую контрразведку и обо всем ей докладывают… Люба, если бы ты помогала нам, а?

Масевич отозвалась не задумываясь:

- Пожалуйста, с удовольствием. Скажи, что я должна делать? Чем могу помочь?

- Ты знакома со всеми курсантами. Присматривайся к ним, изучай. Словом, вызнавай, кто чем дышит. А потом будем говорить начистоту. Особенно интересуйся теми, кто кончает учебу… Ты Буня знаешь?

- Буня? - Люба всплеснула руками. - Да это же мой самый настойчивый ухажер. Сколько уже раз в любви объяснялся!

- Что за характер у этого Буня?

- Добродушный - дальше некуда. Я удивляюсь, как его взяли в школу.

- Доверить ему можно?

- Почему же нельзя?

- А если серьезно?

- Серьезно я еще должна посмотреть. Когда нужен ответ?

- Завтра вечером… И не мне, а мужу. Договорились?

Люба кивнула.

…Она не спала всю ночь. На душе было и радостно и тревожно. Жизнь ее, казалось навсегда утратившая смысл, вдруг стала нужна для борьбы. Когда-то люди завидовали ее броской красоте, и Люба гордилась этим. Теперь, если все будет хорошо, если она сумеет выполнить то, что ей поручат,- честные, настоящие люди позавидуют ее делам. Когда-нибудь им станет известно все, что сейчас в большой тайне, что совершенно не подлежит разглашению.

Встретиться с Буяем было просто. Ожидая вызова в Смоленск, он уже не посещал занятий и почти весь день торчал на кухне. Обычно Люба выпроваживала его, говоря, что у нее слишком много дел. А тут она подобрела и не только не показала на дверь, но даже удержала его. Почему-то заинтересовалась его довоенной жизнью, спросила, где учился и работал, есть ли у него семья. Бунь весь сиял - внимание Любы было высшей наградой.

А вечером, как и было условлено, к Масевич зашел Козлов.

- Садитесь, прошу,- она предложила ему стул у самой двери, подальше от окна.- Хотя мы и на третьем этаже, но знаете…

- Конспирация?

- Вот именно! Кругом ведь одни шпики.

Масевич присела напротив, на краешек кровати, в которой сладко посапывал сынишка.

- Что вы так смотрите на меня? - Козлов смутился от ее пристального и недоверчивого взгляда.

- Чудно как-то,- ответила она, улыбнувшись.- Подпоручик бандитской армии, немецкий шпион и - советский контрразведчик.

- Выбирайте одно из трех. На свое усмотрение.

- До сих пор я считала вас немецким шпионом,- призналась Масевич.

- Что ж, это делает мне честь.

- И облегчает вашу работу,- добавила она.

- Как видите… Тот редкий случай, когда надо высоко ценить абсолютное несоответствие формы содержанию. Конечно, противоречия между ними кричащие, но приходится мириться. До поры до времени.

- Вы подвергаете себя очень большому риску,- сказала Масевич.

- Не только себя. Теперь и вас,- он улыбнулся.- Галя рассказала мне о ваших беседах. Если вы не раздумали…

- Я никогда не раздумаю,- твердо ответила она.

- В таком случае запомните пароль. Даю вам его для связи с советской разведкой. «Байкал-шестьдесят один».

- «Байкал-шестьдесят один»,- медленно повторила она.- А я думала, что вы и в самом деле выполняете их задания. Вот как можно ошибиться в человеке!

- Ошибка ваша не столь опасна. Гораздо опаснее посчитать своим другом врага. Как этот Бунь? Вы с ним встречались?

- Буню я поверила бы.

- Его вот-вот пошлют на задание. Капитан Вольф сказал, что готовят еще одного. Радиста по кличке Черный. Вы что-нибудь знаете о нем?

- Этот предаст. Нутро у него несоветское.

- Тогда связываться не будем, пусть отправляется. Надеюсь, там его встретят. «Повий, витре, на Вкраину…»

- Песня?

- На камрадшафте тянул. Этот Черный.

Масевич все же пообещала присмотреться к Черному. Александр Иванович не возражал, но просил соблюдать максимум осторожности. Резать только после седьмой примерки.

- Десятой,- сказала Люба.

- А на десять не хватит времени,- отшутился Козлов.- Война…

Он ушел в приподнятом настроении. Хотя разговор получился несколько суховатый, официальный, он почувствовал в ней человека с настоящей душой. Его радовало, что они с Галей обрели товарища по борьбе.

Некоторое время связь с Масевич поддерживала только Галя. Александр Иванович все свое внимание сосредоточил на Буне. В свободные от занятий в школе часы прогуливался с ним по двору, посещал спортивные игры на стадионе. Ничем не выдавая своих намерений, изучал его характер, следил за настроением, проверял его отношение к гитлеровцам. Нашлись у них и общие интересы: оба любили шахматы. Часами просиживали они за шахматной доской. Бунь выигрывал реже, но был настойчив и изобретателен. Победить его можно было только продуманной комбинационной игрой, «зевков» от него не дождешься. Даже в сложнейших, казалось бы, совершенно безнадежных для него ситуациях Бунь не отчаивался и упорно искал путь к победе.

Все в нем нравилось Козлову, за исключением одного: любил выпить. А что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Именно эту человеческую слабость использовали немцы, устраивая свои камрадшафты. Возьмут и его угостят для проверки. Если не здесь, в школе, то там, в Красном Бору. Лейтенант Фуксман без подсказки знает, что делать.

Ну а если угостят? Нахлещется и потеряет голову? Развяжет язык? Впрочем, это можно и самому проверить. Пригласить домой на партию шахмат, проиграть и предложить за победу… Не откажется. На радостях еще как разойдется! Останавливать, конечно, не следует, пусть тянет.

Приглашение и обрадовало и смутило Буня: он не ожидал очутиться в гостях у подпоручика. Удобно ли? Посоветовался с Масевич. Она не нашла в этом ничего предосудительного. Партнеры по шахматам, товарищеские отношения - почему бы и не пойти. Тем более приглашает.

Козлов вел партию остро, комбинационно. Он мог бы, пожалуй, и выиграть, если бы его противник не создал проходную пешку. Победа так окрылила Буня, что, даже напившись, он согласился сыграть еще одну. Ведь скоро их поединки кончатся, его вот-вот вызовут в Красный Бор.

Испытание Бунь выдержал.

«Завтра я попробую объясниться с ним,- решил Александр Иванович.- Утащу вечером на стадион, там какой-то футбольный матч. А после игры потолкуем».

Но со стадиона они ушли задолго до окончания матча - москвичу Буню, избалованному футбольными битвами на столичных стадионах, игра не понравилась.

- Посмотреть бы «Спартачок»,- вздыхал он на трибуне.- Или Цедека… А еще лучше - обе команды сразу. Ух как режутся!..

После первого тайма он не захотел возвращаться на трибуны.

Был один из тех вечеров ранней, только начавшейся осени, когда в природе состязаются два цвета - зеленый и желтый. Первый еще не уступил и не скоро уступит второму. Тепло, но уже почти не бывает жарко. На просторе тянет свежестью. Никнут к земле увядающие травы. Идти по ним легко, они смягчают шаги, глушат звуки.

- Николай Иванович,- обращается Козлов к Буню,- как чувствуете себя перед заброской? Только честно!

- Вроде нормально…

- А если что случится?

- Например? - Бунь настораживается. Сам он еще не Задумывался над этим.

- Допустим, откажет парашют. Что тогда?

- Тогда…- Он втянул голову в плечи, улыбнулся через силу.- Тогда останется от меня только мокрое место.

- Да, перспективна,- сочувственно вздохнул Александр Иванович,- жить и ничего после себя не оставить.

- У всех у нас такая перспектива.

Козлов несколько минут шел молча.

- Слушайте, Николай Иванович,- опять заговорил он,- вы душу в себе чувствуете? Настоящую, человеческую?

Бунь даже споткнулся от удивления.

- Как это - чувствуете?.. По-моему, душа есть у каждого.

- В том-то и дело, что не у всех. Но, наблюдая за вами, я убедился, что у вас она есть. Вы хороший человек.

Бунь с отчаянием махнул рукой:

- Нет, Александр Данилович, совсем нет. Я плохой человек. Оттого и жизнь моя рано кувырком пошла.

- Вы о чем, Николай Иванович?

- Обо всем. Зачем вам-то говорить? У подпоручика и без меня забот хватит.

- Говорите.

- Как вы думаете,- спросил Бунь, волнуясь, - я случайно у немцев оказался? , Захвачен, так сказать, в бессознательном состоянии? Эх, свежо предание!.. О себе говорить, конечно, стыдно, но вам скажу. Чем черт не шутит - вдруг от меня действительно останется одно мокрое место. Да и его никто знать не будет. А уже тридцатка стукнула, постарше вас… У меня тоже, говоря языком деда Щукаря, в жизни перекос образовался. Начал свое существование, как все: учился, и вроде бы прилично. Аттестатом зрелости овладел. А вот дальше заело. И сильно! Разгорелась война с фашизмом, однокашников моих в военкоматы вызвали, а меня в прокуратуру. Судили, ясное дело. По сто шестьдесят второй, пункт «Г». Два годочка лишения свободы припаяли. Время, сами знаете, военное, малость посидел - в штрафную роту. А далее рукопашный бой и все такое прочее.

Он заметил в траве гриб поганку и со злостью зафутболил его носком сапога.

- Значит, наперекосяк? - спросил Козлов.

- Как видите… Но об этом я никому. Даже Любе. Нравится она мне, чертовка!

- Женщина видная. Возможно, и ей когда-нибудь расскажете. О своей жизни.

- Что тут рассказывать! Срамота одна. Взять хотя бы мое нынешнее положеньице…

- А зачем согласились? Зачем пошли против своих же, против Родины?

- Да? - произнес он в каком-то смятении. Не ожидал от подпоручика Меншикова, своего преподавателя, услышать подобное.

- В самом деле, зачем?

Бунь холодно сверкнул глазами:

- А вы… вы зачем?

- Я?.. Я… Слушайте, Бунь, у меня особая линия.

Бунь - рослый, плечистый, крепкий - весь как-то сразу съежился и присмирел. Собрался было что-то сказать в ответ, но только раскрыл рот и застыл в этой позе.

- Все, что вы сейчас услышите,- продолжал Козлов,- пусть останется между нами. Не только в моих интересах. У вас, Бунь, есть возможность начать жить по-иному. Я хочу спасти вас, если вы проявите благоразумие.

- Я должен что-то сделать? - Бунь обрел наконец способность соображать.

- Выполнить одно задание. После приземления.

- Какое?

- Явиться в органы государственной безопасности. Рассказать чекистам, с какой целью немцы забросили вас в тыл. Они пошлют вас туда радистом. Сдадите нашим свою рацию, все деньги и документы, которыми снабдит вас лейтенант Фуксман. Сообщите о недавнем исчезновении из школы полковника Ветрова. Вероятно, ему удалось прорваться к партизанам. Ветров знает почти всю агентуру, завербованную на участке Западного фронта штабом «Абверкоманды-сто три». Это - живой сейф с секретнейшими документами.

- А если мне не поверят?

- Я дам вам пароль. Вы назовете его любому сотруднику госбезопасности. Затем вас отправят в Москву.

- Давненько в Москве не был,- задумчиво проговорил Бунь.- В доме на Садово-Каретной…

- Итак, согласны выполнить задание?

Он был очень хитрый, этот Бунь. Он стал умышленно тянуть с ответом. В его голове никак не укладывалось, что подпоручик Меншиков, преподаватель школы, имеющий немецкие награды и форму офицера так называемой русской освободительной армии, может быть и советским контрразведчиком.

- Александр Данилович,-спросил он с неожиданной мягкостью в голосе,- зачем вы меня губите? Вас же специально подослали ко мне. Капитан Вольф подослал.

- Успокойтесь, Бунь. Возьмите себя в руки. Человек вы сильный, волевой. Не превращайтесь, ради бога, в кисейную барышню. Вам предстоит слишком серьезное испытание. Запомните свой пароль: «Байкал-шестьдесят один». И не вздумайте предать меня.

В считанные секунды лицо Буня покрылось бисеринками пота. Он провел ладонью по широкому лбу, виновато сказал:

- Все это, конечно, хорошо. Но - очень странно. Немцы вас на руках носят, и вдруг… Как поверить в такое?

- А разве их нельзя дурачить? Моя должность в школе, мое звание - все это липа. Кто я в самом деле - вы только что узнали. Я вручил в ваши руки, Николай Иванович, свою жизнь. Выдадите - меня повесят. Но Родина вам не простит.

- Я не выдам, Александр Данилович. Я поступлю так, как вы сказали. Не думайте, что это вы переубедили меня. Сама жизнь, особенно этот последний год, переубедила. Она лучший агитатор. А вы - единственный, кто меня здесь понял. Вот и все.

Козлов вернулся домой, но не успел поужинать, как прибежал посыльный. Срочно вызывал начальник школы.

- Я только что получил от шефа распоряжение,- сказал он,- направить в штаб команды радиста Буня. Учитывая неприятности, имевшие место в моей школе за последнее время, я вынужден лишний раз советоваться с преподавателями и инструкторами. По каждой кандидатуре. Насколько мне известно, вы более других были знакомы с этим радистом. Вы часто играли с ним в шахматы и прогуливались по двору. Скажите, не делал ли он каких-либо заявлений, характеризующих его с отрицательной стороны? Если Бунь изменит нашим интересам, все мы,- подчеркнуто громко сказал Вольф,- будем иметь ужасные неприятности.

- Я со всей ответственностью заявляю вам, господин ка…

- Зачем господин? Говорите товарищ,- перебил Вольф.

- …Заявляю, что Бунь вызывает у меня полное доверие. Я послал бы его без колебаний.

- Пожалуй, вы правы, Меншиков. Он и у меня пользуется доверием. В ближайшие дни мы должны будем направить также радиста Черного. Что думаете вы об этом агенте?

- В Черном я еще не разобрался. Его душа для меня потемки.

- Ну хорошо. Спрошу у тех, кто разобрался. Вы свободны, Меншиков, можете идти.

- Но у меня есть к вам дело,- сказал Козлов.

- Что именно?

- Я хочу доложить вам свои соображения по поводу организации учебного процесса в школе.

- Ах, вот что. Это интересно… Это важно… Я готов выслушать вас. Говоря строго между нами, я все больше разочаровываюсь в Щукине. Не такой нужен мне начальник учебной части.

- Щукин совершенно игнорирует строевую подготовку курсантов. Не уделяет внимания физической…

- Отчитывал уже его за это. Придется прибегнуть к радикальным мерам. К хирургической операции… Словом, требуется оперативное вмешательство. Но это - строго между нами, - еще раз предупредил Вольф.- К сожалению, у меня сейчас нет времени говорить с вами более подробно. Распоряжение шефа. А вы заходите завтра. С удовольствием, выслушаю вас, Меншиков.

…Бунь пересек линию фронта на самолете «Хейнкель-111». Был сброшен под Москвой. Приземлился благополучно. Собрал парашют, поискал в темноте рацию, которая оторвалась у него во время прыжка. Не нашел. Решил переночевать в ближайшей деревне и с рассветом продолжить поиски. Ведь рацию нужно было сдать чекистам вместе с остальным снаряжением. Но и рассвет не помог. Проползав половину дня по картофельному полю, Бунь вернулся ни с чем, забрал в избе, где ночевал, парашют и отправился на станцию. Спросил у дежурного, где можно увидеть представителя НКВД. Дежурный посоветовал ехать до станции Подсолнечной. Бунь купил билет, дождался электрички, но у входа в вагон его остановил патруль. Документы у Буня были на имя капитана интендантской службы Серкова Николая Ивановича. Неизвестно, придрался ли бы к ним патруль, но Бунь, не уверенный в том, что ему надо ехать именно до Подсолнечной, сказал солдату, кто он и куда едет. Патруль, после такого признания, проявил к нему особый интерес и не отставал ни на шаг до тех пор, пока Бунь не вошел в здание городского отдела НКВД в Клину.

От Буня в штабе «Абверкоманды-103» получили сообщение, что он благополучно прибыл к месту назначения и приступает к работе. А несколько дней спустя он передал первую важную шифровку:

«В Англию выехала советская военная миссия - несколько генералов и старших командиров. Направились разрабатывать план военных действий».

Полковник Трайзе, достойно оценив этот успех Буня, не удержался, чтобы не поздравить начальника школы с подготовкой такого замечательного агента. Капитан в свою очередь поздравил преподавателей и инструкторов. С Козловым беседовал особо.

- Случай с Бунем убеждает меня в том,- сказал Вольф, - что вы прекрасно разбираетесь в людях. Я помню наш с вами разговор перед его заброской. Вы рекомендовали Буня и, если я правильно вас понял, усомнились в Черном. Так ведь? И вот результат: первый блестяще выполняет задания немецкого командования, второй,- нижнюю челюсть капитана Вольфа словно на мгновение парализовало,- второй угодил со своим напарником к бандеровцам. Их приняли за большевистских агентов, жестоко пытали. Напарник отдал богу душу, сам Черный смылся.

- И где же он теперь?

- Вернулся. Вся рожа в кровоподтеках, смотреть противно. Запер его в складе, пусть хоть другим на глаза не показывается. Иначе он мне тут всех курсантов распугает.

- Так ему и надо, господин капитан.

- Я тоже думаю, что так ему и надо. Синяки с рожи сойдут, заставлю отхожие места чистить. На другое не способен. А Бунь! Это настоящий агент. Я сказал бы - военно-политический агент. Экстракласс! Вот каких надо готовить, Меншиков.

Вольф уставился на Козлова и долго и пристально рассматривал его. Глаза гитлеровца не были ни злыми, ни добрыми, скорее всего, они выражали усталость и не свойственное ранее начальнику разведшколы состояние растерянности.

- Александр Данилович,- начал он задумчиво,- я принял решение, которое, надеюсь, не вызовет с вашей стороны возражений. Я официально предложил шефу сместить капитана Щукина с должности начальника учебной части. Меня совершенно не удовлетворяет его работа. Дело он знает, но ведет его из рук вон плохо. А от меня требуют резко сократить сроки подготовки агентов, фронту позарез нужны наши люди. Нужна оперативная и точная информация о войсках противника. Информация, которая помогла бы стабилизовать положение немецких войск. Но мы получаем ее все меньше и меньше. И это в то самое время, когда армии фюрера вынуждены возвращать противнику территории, политые кровью своих солдат. Вчера полковник недвусмысленно намекнул мне, что школа скоро изменит адрес. Нам придется перебираться в Восточную Пруссию. Я говорю вам об этом так доверительно потому, что рассчитываю на вашу помощь. Я надеюсь, что господин полковник утвердит мое представление и вы замените капитана Щукина.

- Ваше доверие,- голос Козлова зазвучал торжественно,- окрыляет меня, господин капитан…

- Опять называете меня господин,- заметил Вольф и улыбнулся.

- В таких обстоятельствах…

- Да, да, понимаю вас, подпоручик. Впрочем, звание «подпоручик» для новой должности не слишком подходит. Когда мы возвращались из Смоленска, вы были откровенно недовольны своим первым чином. Я ответил вам, что за мной дело не станет. И вот тот случай, когда я могу сдержать свое слово. Вместе с должностью мы дадим вам и новое звание. Вольф умеет ценить верность русских.

Козлов ушел от начальника школы с чувством, знакомым только разведчику. Он провел: еще одно незримое сражение и одержал победу.


Глава пятая

В течение лета 1943 года Красная Армия нанесла ряд сокрушительных ударов по еще сильной, еще до конца не надломленной в своей способности продолжать войну гитлеровской военной машине. Немцы убедились, что и «тигры» и «пантеры» их не спасут. После сражения под Курском и Орлом они занялись «выравниванием» линии фронта. На самом деле у них уже не хватало сил противостоять той самой армии, которую фюрер не однажды объявлял разбитой и уничтоженной.

Осенью разведшкола покинула насиженное место в Печах и перебралась в местечко Розенштейн в Восточной Пруссии. Но не прошло и двух месяцев, как ей опять надо было передислоцироваться. На новом месте, в Ноендорфе, продержались всю зиму и весну сорок четвертого года.

Переезды и усложняли и облегчали работу контрразведчика. В Печах Козлов вынужден был оставить Любу Масевич. Руководство школы, особенно главный ее хозяйственник инспектор Унт, не склонно было брать с собой лишнюю обузу, какою были женщины и дети. Козлов же не считал благоразумным настаивать на переезде Масевич, так как его усердие могло вызвать у немцев лишь подозрение. К тому же после выявления среди курсантов нескольких человек, не внушающих доверия, капитан Вольф попросил шефа абверкоманды прислать к нему офицера, который специально занимался бы проверкой благонадежности агентов.

Но и в Печах Любу устроили хорошо. Туда из Катыни перебросили зондерлагерь - особый лагерь, где находились уже подготовленные агенты. Так как Люба зарекомендовала себя неплохим поваром, ее охотно взяли на работу. Ровно через полгода она снова оказалась в разведывательной школе, но уже в другой, обучавшей поляков.

И в зондерлагере, и в разведшколе Люба делала то, что поручил ей Козлов,- изучала разведчиков и тех, кому можно было доверить, убеждала не выполнять задания немецкого командования. Последние получали от нее пароль «Байкал-61», а перед самым вылетом к линии фронта - сведения об агентах, которые наверняка не явятся с повинной и будут работать на врага.

Козлов встретился с Любой совершенно случайно, там же, в Восточной Пруссии. Обе разведшколы - и для поляков, и для русских - после очередного переезда очутились в одном городке. Их разделяли лишь берега Вислы.

Как-то инспектор Унт, заприметив на западном берегу яблоневые сады, решил отправиться туда в разведку. Он захватил с собой и начальника учебной части. Козлов согласился. Ему тоже кое-что надо было разведать по ту сторону Вислы, главным образом «польскую» школу.

Масевич удивилась и обрадовалась, когда в столовую, где она раздавала обед, зашли Козлов и Унт.

- Ну как живешь? Где была?

- Да живу,- неопределенно, стараясь не глядеть на зондерфюрера, ответила Люба.- Кочуем…

- Мы тоже,- улыбнулся Козлов.

- С Галей?

- Вдвоем.

- Значит, и она здесь? А я так соскучилась! Пойдемте, я, передам ей гостинец. У нас тут полно груш.

Унт остался в столовой, а они вдвоем пошли в комнату Любы.

- Какие там груши! - Она плотно прикрыла дверь.- Когда же все это кончится?

- Скоро, Люба, скоро. Видишь, как немчура катится. Фашисты еще ,на что-то надеются. А на что? Ведь все у них трещит, все рушится. Мечтали взять нас силой. Не вышло и не выйдет. Какая может быть сила в неправде? В той лжи, что они распространяют по всему свету?

- Знаешь, есть пословица,- сказала Люба.- Я часто теперь вспоминаю ее. Очень верно и мудро говорится: не в силе правда, а в правде сила.

Она вытерла непрошено навернувшиеся на глаза слезы, улыбнулась. Скоро уже кончатся все муки. Если, конечно, не предадут свои же. Она почти каждый день вспоминала тех, кому доверила тайну, и на душе становилось легче. Она надеялась на этих парней, сбившихся с пути, растерявшихся в нелегкую, тяжелую годину. Но, попав, в силу различных обстоятельств, к врагу, они многое переосмыслили. Странная, казалось бы, перемена в душе человеческой: изменить и глубоко раскаяться. Но это было так.

Люба шепотом по памяти доложила о том, где и кого завербовала, сколько агентов сейчас учится в «польской» школе, кто вот-вот закончит учебу.

- Хорошо, Люба, хорошо,- Александр Иванович в знак благодарности пожал ей руку.- Об одном црошу: остерегайся предателей.

- Постараюсь,- сказала она. И, вспомнив, что Унт может хватиться их, быстро набрала узелок груш.

С того часа они больше не виделись…

Должность начальника учебной части школы позволяла Александру Ивановичу больше заниматься контрразведывательной работой. Первой его целью было коренным образом ухудшить подготовку агентов. Обеспокоенный заметно пошатнувшейся дисциплиной, капитан Вольф дал согласие значительную часть учебного времени отвести на строевую подготовку. Как истинный немец, он был убежден, что ничто так не дисциплинирует солдата, как воинский строй. С утра до вечера на школьном плацу звучали слова команд, притопывали подошвы и щелкали каблуки. Обычно строевые занятия проводил сам Козлов. При этом он проявлял столько усердия, что даже зондерфюрер Вурст вынужден был просить его «гуманнее относиться к русским». Ведь так недолго и перестараться! Курсанты возненавидят не только свою профессию разведчиков, но и немцев.

Эту просьбу зондерфюрера Александр Иванович пропустил мимо ушей. Тогда Вурст счел необходимым повторить ее в присутствии начальника школы.

- Александр Данилович,- вежливо начал зондерфюрер,- не кажется ли вам, что вы злоупотребляете своим служебным положением?

Ничуть не смутившись от столь тактичного упрека, Александр Иванович спросил:

- То есть?

- Вы кричите на курсантов, гоняете их с утра до вечера. Вы создаете невыносимые условия.

- Да, да,- согласился Вольф,- кричать не надо.

В последнее время Вольф нервничал, часто выходил из себя, сам не прочь был накричать на кого угодно. Однако он по-прежнему оставался человеком слабовольным и легко соглашался с теми мнениями, которые высказывались решительно.

- Господин капитан,- перешел в атаку Козлов,- наша школа не пансион для изнеженных девиц. И преподаем мы, надеюсь, не манеры благородного поведения. Если зондерфюреру Вурсту не нравится моя требовательность, тогда выдайте мне, пожалуйста, конфеты и соски - пусть интенданты позаботятся об этом,- и я пойду с ними к нашим будущим разведчикам.,.

- Ну зачем вы так, Александр Данилович, зачем? - сказал Вольф примирительно.- Конечно, мы не пансион… Но все же надо как-то иначе.

- Как иначе? - вспыхнул Козлов.- Как? Подскажите!

- Надо изменить что-то…

- Может быть, зондерфюрер Вурст отменит строевую? Вместо марш-бросков будем возить людей на машинах?

- Меншиков ударился в крайности,- вставил Вурст.- Он не учитывает, что его чрезмерная строгость принесет только вред. Когда собаку часто бьют, у нее вырабатывается злость.

- Зондерфюрер сам не прочь приложить руку,- продолжал Козлов.- Профессиональная привычка.

- А я этого и не скрываю. Все знают, где до войны работал. В криминальной полиции. По правде, кулаки до сих пор чешутся. Но я же курсантов не бью. Даже тех, кого ненавижу. Хочу, а не бью.

- Случается иногда,- поморщился Вольф.

- Но не с курсантами,- стоял на своем зондерфюрер.- Вот если кого спишут, тогда…

Вурст замолчал. Говорить больше не следовало, тем более в присутствии русского.

- Я служу интересам дела,- обращаясь только к начальнику школы, сказал Козлов.- И я глубоко убежден, что все мои поступки подчинены этим интересам. Иначе…

Александр Иванович нарочно не договорил. Пусть гитлеровцы поймут его по-своему.

- Александр Данилович,- сказал в заключение. Вольф,-вы прекрасно видели, как я относился к вам до сих пор. Мы сделали вас начальником учебной части, присвоили звание поручика. Я добьюсь, что вам дадут и капитана. Не обижайтесь на меня за этот откровенный разговор и продолжайте так же честно исполнять свой долг. Вы уделили много внимания строевой подготовке. Прошу вас - нажмите теперь на практические занятия. На топографию. На разведку. Добивайтесь, чтобы наши агенты умели хорошо ориентироваться на местности, ходить по азимуту. Учите их умело переходить линию фронта в ночное время. Делитесь личным опытом. Проводите тренировки зрительной и слуховой памяти… Словом, как вы и говорили, все свои силы посвящайте делу. Надеюсь, ссориться больше не будем.

Вольф встал из-за стола, дав понять, что разговор окончен. Но когда Козлов направился к двери, остановил его:

- Александр Данилович, завтра поедем в Летцен. Там размещается полк РОА. Мы должны отобрать для себя лучших парней.

- Я готов хоть сегодня, господин капитан.

- Поедем завтра,- повторил Вольф.- Думаю, что и господин зондерфюрер составит нам компанию?

- Если зондерфюрер там нужен…- Вурст не был доволен закончившейся беседой.

- Моему заместителю следовало бы участвовать в комплектовании школы,-бросил капитан.

- Ну если так,- неохотно сдался Вурст.- Однако мы на весь день оставим школу. Возможно, поручик…

- Нет, нет, Меншиков поедет,- не дал ему договорить Вольф.- Агитировать следует живым примером. Покажем им, чем может стать русский, завербованный в нашу школу.

Вурст промолчал.

Утром, встретив Козлова в канцелярии, зондерфюрер поздоровался очень сухо. Был он, казалось, мрачнее вчерашнего: брови двумя тяжелыми гусеницами сползли на глаза, смотревшие куда-то в сторону.

- Как отдохнули, господин офицер? - спросил Козлов, словно вчера ничего и не произошло.

- Какой офицер! - буркнул Вурст.- С офицером считаются, а со мной…- Он зло плюнул.- В общем, курица не птица, а зондерфюрер не офицер.

Почти всю дорогу до Летцена Вурст угрюмо рассматривал из машины равнинные поля с черными плешинами земли, освободившейся от снега. Мартовское солнце хотя и медленно, но уверенно снимало с нее белое покрывало. С каждым днем голубело и словно бы приподнималось небо. Лишь над недалекой отсюда Балтикой все еще висели низкие свинцово-серые тучи»

Козлов ждал весны. Но не с тем, давним, еще мальчишеским интересом, когда весна возвращала массу утраченных удовольствий. Он ждал ее с затаенной в душе надеждой, что огромный тысячекилометровый фронт снова придет в движение и все новые армии, разрушившие счастье миллионов людей, будут сгорать в карающем огне новых, теперь уже, возможно, заключительных сражений. То, что эти армии обязательно сгорят, и раньше, даже в самые трудные дни, не вызывало у него сомнений. Но сейчас это было настолько ясно, что даже немцы начинали всерьез задумываться над своей судьбой. Конечно, не эти, сидящие с ним в машине, и особенно не такие, как зондерфюрер Вурст. Эти по-прежнему надеются найти среди отщепенцев великого, отважного, мужественного народа бездумных исполнителей своей злой воли. И наверное, найдут, иначе в Летцене не существовал бы запасной офицерский полк так называемой русской освободительной армии.

Что за отбросы собраны в этом полку, думал Александр Иванович. На что рассчитывают эти люди теперь, весной сорок четвертого года? Что могут сделать их жалкие, пусть даже офицерские части, если хваленая, наводившая на весь мир ужас гитлеровская армия уже утратила способность навязывать противнику свою волю, влиять на исход больших даже малых сражений. Ничего они не сделают, разве что глупо и бездарно сложат свою голову, и имена их будут прокляты и навсегда забыты советским народом.

Как не хотелось Александру Ивановичу видеть их и самому показываться им на глаза! Только интересы дела могли заставить его сесть в машину и притворяться, будто он вместе с верными слугами фюрера озабочен подготовкой шпионов и диверсантов. Но все, что нужно его Родине, все, что будет в его силах, он и на этот раз постарается сделать. Не поехал бы с ними Вурст, ему, конечно, было бы легче. А этот, особенно в последнее время, чересчур неравнодушен к поручику Меншикову. Совсем недавно ни с того ни с сего предложил Александру Ивановичу… съездить в гестапо. Зачем? Посмотреть, какое у него будет самочувствие? Если за ним водятся какие-то грешки, может быть, струсит, откажется ехать? Тогда без проверки все станет ясно. Но Козлов согласился, и даже охотно. Черт его поймет, этого русского! На новогоднем камрадшафте, после которого списали сразу троих, Вурст, подвыпив, сказал Козлову, желая поразить его:

- Александр Данилович, вы хитрый, очень хитрый.

- Разве? - удивился Козлов.- Почему господин зондерфюрер так думает?

- Знаю,- он загадочно прищурил глаза и, погрозив пальцем, удалился.

На следующий день Козлов спросил Вурста:

- Вчера вы сказали, что я хитрый? Почему?

- Вы хитрый? - на овальном, холеном лице зондерфюрера мелькнуло подобие улыбки.- В первый раз слышу. Ничего подобного не говорил.

- Отказываетесь от собственных слов?

- Не помню, Александр Данилович, не помню. Возможно, один из нас хватил лишнего… Или я, или вы…

Он так и не признался. Не без умысла, конечно.

Зондерфюрер был моложе капитана Вольфа» ему не было и сорока лет. Родился он в Москве, но о ней никогда не вспоминал. Без всяких на то оснований он причислял себя к чистокровным арийцам и пренебрежительно относился не только к русским, которых и до войны ненавидел, но и к немцам неарийского происхождения. Из своих прямых начальников он признавал одного полковника. Больше того - боялся его. Именно это в какой-то мере спасало Козлова. Вурст знал, что шеф высоко ценит русского разведчика, и вынужден был считаться с этим. Настоящий немец, по его твердому убеждению, должен думать так, как думает его шеф. Все немцы должны думать так, как думает их фюрер.

Он был доволен своим положением и своими обязанностями в разведшколе. Выявление неблагонадежных лиц среди курсантов доставляло ему истинное удовольствие. Он принюхивался к каждому, как ищейка принюхивается к следу. И хватка его очень напоминала мертвую хватку дрессированного пса. Единственное,, что его не устраивало и чем он был откровенно недоволен,- это звание. Все-таки зондерфюрер не офицер. Правда, форма его мало отличалась от офицерской. Разница была лишь в погонах и петлицах. Жгуты на погонах были не чисто серебряные, в них вплетались и нити коричневого цвета. Петлицы тоже с коричневыми прожилками и гораздо уже офицерских. Словом, совсем не то, о чем он мечтал и чего, как ему казалось, был достоин. С Меншиковым: себя не сравнивал, потому что любое звание офицера РОА, даже полковничье, не имело для немцев никакого значения. А вот капитан Вольф - иное дело. Капитан германской армии - это звучит! Но не беда, утешал себя

Вурст, война продолжается, офицером она еще сделает.

В Летцене их поджидали. Полк был выстроен на плацу, и уже немолодой, располневший, с двумя подбородками полковник, какой-нибудь недобитый врангелевец, крикнул хриплым, срывающимся голосом: «Смирно, равнение на середину!» Чеканя шаг, он поспешил навстречу вышедшему из машины (Начальнику разведшколы.

- Господин капитан,-доложил запасник,- офицеры вверенного мне полка по вашему приказанию построены!

- Вольно!-даже не поздоровавшись со строем, Вольф небрежно махнул рукой.- Говорить будет поручик Александр Меншиков. Это ваш, русский. Два года назад он добровольно согласился служить . немецким вооруженным силам. Поручик блестяще выполнил ответственное задание нашего командования, награжден медалями «За храбрость» трех степеней и, как видите, удостоен офицерского звания… Господин Ментиков, говорите!

«Знал, как представить,- подумал Александр Иванович, подходя к строю.- Разжигает страсти у этих болванов. А они стоят, вытаращив глаза и раскрыв рты. Тоже мне офицеры! Ремни сползли на самые бедра, отощали, что ли? Ноги, словно у кавалеристов, колесом. Сброд какой-то. Только у полковника военная выправка малость чувствуется. Наверное, из юнкеров».

- Мы прибыли из части особого назначения,-начал Козлов. Язык не повернулся назвать их господами.- В эту часть мы отбираем только смелых и сильных, которые не боятся: ни огня, ни воды, ни черта, ни сатаны. На работу чрезвычайно сложную и опасную.

«Что он их запугивает? - подумал Вурст и искоса посмотрел на Козлова.- Какой же дурак после этого согласится!»

- Кто желает поступить к нам,- продолжал. Козлов,- прошу выйти из строя. Полковник, дайте команду три шага вперед.

- Желающие, три шага вперед! - крикнул: командир запасников.

Из строя никто не вышел.

После неловкой паузы Вольф спросил:

- Полковник, у вас что, нет патриотов?

Командир растерянно пожал плечами.

- Должны быть, господин капитан. Они еще раскачаются.

- Тогда потрудитесь раскачать их, да побыстрее. У нас нет лишнего времени.

- Господа офицеры! - обернувшись к строю, крикнул полковник.- Своей нерешительностью вы заслужили упрек господина немецкого капитана. В чем дело? Неужели среди вас нет смелых и сильных?

- Разрешите вопрос? - В строю шевельнулась узкая, с высоким лбом голова.- Что это за часть? Желаем знать поточнее. Ежели танковая или пушечная…

- Артиллерийская, - покраснев, уточнил полковник.

- Ежели танковая или артиллерийская, то^ мы этого не проходили. Стало быть, желательно знать.

Вольф махнул рукой: дескать, вопрос ясен.

- Служба в моей части,- нервно задвигал он нижней челюстью,- не связана ни с танками, ни с артиллерией. Высшее образование нам не нужно. Требуются, как уже сказал вам поручик Меншиков, смелые люди, патриоты нашего общего дела. Я убежден, что такие среди вас есть. Я даю вам час на размышление. Прошу разойтись и подумать. Желающим явиться в штаб полка… Лично ко мне…

- Вот вам и живой пример,- сказал зондерфюрер, когда они втроем расположились в кабинете командира полка, ожидая добровольцев.- Три шага вперед… Позор! Ничего подобного я еще не испытывал.

- Не взвинчивайте нервы раньше времени,-недовольно буркнул капитан Вольф.-У русских есть пословица: цыплят считают осенью… А мы начнем считать их через час.

Действительно, ровно через час раздался первый осторожный стук в дверь. Вошел низкорослый, плечистый, молодой на вид парень в таком же, как на Козлове, френче с нашитыми на левом рукаве тремя буквами: «РОА».

- Шитаренко,- представился он совсем не по-военному, сдернув с головы фуражку.

- Вы решили пойти в нашу часть? - спросил Вольф.

- Пожалуй, пойду… Все равно сидим тут… Погибать так погибать.

- У нас не погибают. Вот видите - поручик два года у нас, и живой. Конечно, война…

- О том и говорю,- обронил Шитаренко.

- Мы из германской военной разведки,- продолжал Вольф.- Если согласны, зачислим в разведшколу. После обучения будете направлены в тыл Красной Армии. Со специальным заданием. Принуждать не намерен: желаете - скажите, не желаете - тоже скажите.

- В тыл, стало быть? - Шитаренко мял в руках фуражку.

- Я же сказал вам.

- Ладно, ежели в тыл - согласен.

- Меншиков, запишите его,- словно опасаясь, что тот раздумает, поспешил распорядиться Вольф.- А вы,- он строго взглянул на Шитаренко,- свой язычок подержите за зубами. О нашем разговоре в полку ни слова. Учтите, руки у разведки длинные, уши тоже. Дня через два за вами приедут. Форму эту снимете, выдадим вам свою. В школе будете рядовым слушателем. Выполните первое задание, присвоим звание.

Записывая Шитаренко, Козлов подумал: «Этого надо, пожалуй, держать на примете. Мечется он, не знает, к какому берегу пристать. Русская освободительная армия его больше не устраивает: «Все равно сидим тут». Настроение подавленное: «Погибать так погибать». Словом, присмотреться к нему стоит».

Зато следующий, явившийся после Шитаренко, был настроен по-боевому. Этот давно рвался в атаку. Ждал и никак не мог дождаться случая отомстить за отца, убитого красными под Каховкой.

- То, что нам нужно,- сказал о нем капитан Вольф. Он даже пожалел, что согласился зачислить первого. Вычеркнуть, конечно, не поздно. Однако сперва надо посмотреть, сколько еще придет.

А пришло меньше, чем нужно.

Пассивность офицеров полка РОА вконец расстроила обоих гитлеровцев. Весь обратный путь в машине держалась гнетущая тишина. Козлов тоже старался напускать на себя хандру: хмурил брови, тяжело вздыхал, нервно барабанил пальцами по стеклу кабины. А на душе было легче, чем с утра. Даже отщепенцы не хотят служить оккупантам!

За время, пока отсутствовало руководство, в школе случилось чрезвычайное происшествие. О нем доложил зондерфюрер Унт.

- Господин капитан,- не дожидаясь, когда Вольф выберется из машины, мрачно сказал он,- только что один кокнул себя…

Первым отозвался Вурст:

- Я же говорил… Я предупреждал… Создали невыносимые условия, и вот…

- Кто застрелился? - не обращая внимания на его трескотню, спросил Вольф.

- Да этот цыган… По кличке - Черный.


Глава шестая

Меншикова сцапало энкаведе. Оно перевербовало его и вернуло со своим заданием. Меншиков работает у нас, но против нас… Лейтенант Фуксман готов был дать голову на отсечение, что это именно так. Из всех сомнений, с которыми он прожил трудный минувший год, это сомнение было самым постоянным и глубоким. И оно причиняло ему мучительное беспокойство.

Трайзе явно устарел для разведки. Он становится излишне доверчивым и глупеет. Если бы там, наверху, видели это, они давно бы назначили на его место лейтенанта Фуксмана. Но те, от кого зависит судьба шефа «Абвер-команды-103», словно ослепли.

А дела идут все хуже. Как человек, ответственный за подготовку и засылку в тыл Красной Армии немецкой агентуры, Фуксман чувствует это больше других. Сколько забросили туда разведчиков и радистов, а что толку? Где они и чем занимаются? Какой ценной информацией порадовали фронтовое командование?

Несколько раз лейтенант Фуксман порывался откровенно поговорить об этом с шефом. Но старик и рта не дает открыть. Нечего, мол, всякие домыслы на песке строить, надо заниматься делом. Какие конкретные факты у нас против Меншикова?

А фактов никаких. Где же их возьмешь, эти факты? Он слишком осмотрителен и осторожен. Капитан Вольф характеризует поручика как инициативного и трудолюбивого. Заменил им Щукина, представил уже к званию капитана… Трайзе, конечно, поддержит, надеяться тут не на что.

Надо, пожалуй, самому попытаться еще раз прощупать Меншикова. Если чекисты заслали его шпионить в школе, рано или поздно он должен будет передать им первую информацию. Не пойти ли ему навстречу: предложить вторично навестить Романова? Предлог нетрудно придумать - ему опять нужны деньги, документы и питание для рации. Это такая возможность, за которую Меншиков ухватится обеими руками. Из патриотических побуждений, конечно: готов выполнить любое задание немецкого командования! И чем охотнее согласится, тем скорее разоблачит себя.

Уверенный в успехе, Фуксман явился к шефу. Он вошел в кабинет в тот самый момент, когда полковнику позвонило вышестоящее начальство. Судя по выражению его лица, разговор был приятный, что, честно говоря, наблюдалось все реже и реже. Он продолжался недолго, и Фуксман вскоре подробно изложил шефу свой план. Пожалуй, ни одно самое крупное поражение на фронте не вывело бы шефа из себя до такой степени. Лицо его неузнаваемо исказилось, стало каким-то фиолетовым.

- Вы кому яму роете, лейтенант! - в приступе бешенства заорал полковник.- Меншикову или мне? Вы не мальчишка… Вы отлично понимаете, что такое для нас Меншиков… Если бы его там сцапали, как вы утверждаете, мы не получали бы от Романова ценнейших для нас разведданных. Да вы и в нем сомневались. Я до сих пор храню в сейфе копию радиограммы, которую еще в сентябре прошлого года направил Романову по вашему настоянию.- Трайзе рванул на себя дверцу сейфа и выхватил оттуда коричневую папку.- Вот она, полюбуйтесь, сами сочиняли: «Вашим сведениям недостает конкретности: номеров частей и цель эшелонов. К тому же вы все больше и больше позволяете влиять на себя моментальным положениям… Не позволяйте,- читал Трайзе.- Операции наших войск происходят по плану, даже если отдаем местность». Вы допустили необоснованные упреки и выразили сомнение в его патриотизме. И что же ответил нам тогда Романов? - Трайзе извлек из папки бланк, на котором от руки был записан текст расшифрованной радиограммы.- Вот, полюбуйтесь: «Ваша телеграмма глубоко нас обидела. Неужели на нас могли повлиять успехи большевиков? Нам отступать поздно. Если что и случится - надеемся, вы нас выручите. Пятого октября тысяча девятьсот сорок третьего года».

Шеф положил папку на стол и вытер носовым платком глаза. Затем пристально посмотрел на Фуксмана, желая понять, какое впечатление произвели на него зачитанные радиограммы.

- В разведке все бывает, господин полковник,- проговорил тот, оставаясь при своих сомнениях.- Меншикову я ответил словами русской пословицы: и на старуху бывает разруха.

- Я прошу вас, лейтенант,- теперь уже более сдержанно сказал Трайзе,- не беспокоить Меншикова. Он занят настоящим делом, а вы сочиняете о нем всякие глупости. Я тоже кое-какие пословицы знаю. Так что прекратите, я немедленно!

- Слушаюсь, господин полковник,- Фуксману ничего больше не оставалось, как подчиниться старшему.- Но я много раз доказывал вам свою преданность, и меня обидели ваши слова. Вы сказали, будто я рою вам яму.

- Да, роете! - стоял на своем Трайзе.- Пытаясь доказать, что Меншиков большевистский агент, вы заодно перечеркиваете всю мою работу. Если и дальше следовать логике - все наши успехи за последний год сплошное надувательство. Потому что подготовку разведчиков в масштабе всего центрального участка фронта мы отдали на откуп этому большевистскому агенту… Потому что информация Романова, учитывавшаяся при разработке некоторых фронтовых операций, была сплошной ложью… Вот что такое «разоблачить» Меншикова! Вы хотите убедить себя в том, чего на самом деле нет. Лейтенант Фуксман, я верю Меншикову. Поняли - верю! Ибо отступать ему тоже поздно. Я ценил и продолжаю высоко ценить его волевые качества, ум, смелость. Это настоящий разведчик. Карьеру ему вы не испортите. А пока что вы испортили мне настроение. И только. Телефонный разговор, который я вел в вашем присутствии, касался наших с вами наград… В честь дня рождения фюрера. Поздравлять вас буду по получении приказа. Кстати, не обошли и Меншикова. Он награжден орденом военного креста «За заслуги» с мечами. Ему присвоено также звание капитана немецкой армии. А вы - неблагонадежный! Нет, лейтенант, отступать и нам поздно.

Доводы шефа, как ни логично они были построены, не разубедили Фуксмана. Лейтенант понял, что обращаться к полковнику по поводу Меншикова больше не следует. А если что и случится, то спросить найдут с кого. На сей счет существует военный устав. После доклада старшему младший не несет никакой ответственности.

Однако вскоре произошло неожиданное - полковника Трайзе перевели на запад, якобы во Францию. Это событие полностью развязало руки Фуксману, и он решил действовать. План, разработанный им ранее, казался реальным и сейчас. Правда, в нем ничего не предусматривалось на тот случай, если хитрая приманка не соблазнит Меншикова. Самое неразумное - рассчитывать на легкую победу… И, собираясь в школу, помощник шефа абверкоманды прихватил с собой «дополнение» к плану. Он посадил в машину контрразведчика Стяшева, недавно прибывшего из Германии, и подпоручика РОА разведчика Кторова. Обоих он оставит в школе. Стяшев начнет действовать по своей линии, а подпоручик Кторов будет назначен помощником к Меншикову. На первых порах займется слежкой. Если эта операция завершится удачей - получит должность начальника учебной части.

Фуксман давно уже не виделся с Меншиковым и считал вполне естественным начать разговор с комплиментов. Как не поздравить недавнего поручика с чином капитана! Как не заметить на его груди ленточки новых наград! Он, Фуксман, восхищен успехами агента, которого лично провожал на смоленский аэродром перед полетом в тыл Красной Армии и там же, на смоленском аэродроме, встречал после благополучного возвращения. Тогда у него тоже было капитанское звание. Но во-первых, то звание было советским, а во-вторых, его, по сути дела, не было. С таким же успехом Меншикова могли назвать и старшим лейтенантом, и майором. Все зависело от разработанной им, Фуксманом, легенды. А его нынешнее звание присвоено немецким командованием, и легенда тут ни при чем.

- Я искренне рад за вас, Александр Данилович,- без всякого стеснения лгал Фуксман, сидя за столом начальника школы. Капитан Вольф уступил ему свое кресло в знак уважения - все же представитель штаба абверкоманды! - Я до сих пор помню наш с вами разговор, когда вы толково и обстоятельно докладывали мне о выполнении задания. Признаюсь, в последующее время я испытывал неловкость из-за тех сомнений, которые по глупости высказал вам тогда. Черт знает, откуда только они взялись у меня! Мнительность развивается, что ли.

- Я полагаю,- без тени обиды сказал Александр Иванович,- ваш вопрос был логичным. Мало ли что могло случиться.

- Вот именно,- оживился Фуксман.- Такова наша профессия. Но затем я убедился, что Москва вас не сцапала. Иначе почти год спустя вы не сидели бы в этом кабинете. Немецкая контрразведка тоже кое-что умеет.

- Вы правы, господин лейтенант,- согласился Козлов.

- Не подумайте, что я запугиваю. Если вы не побоялись советской контрразведки, то тем более вам нечего бояться меня. Капитан Вольф положительно отзывается о вашей исполнительности и аккуратности - качествах, которыми мы, немцы, особенно дорожим.

- Александр Данилович работает с душой,- подтвердил Вольф.- Инициативен, трудолюбив.

«Слова словами, - подумал Козлов, - а все же к чему ты клонишь? С какой целью приехал? Давненько не показывался в школе, все через Вурста действовал. И вдруг собственной персоной. Не Янкевич ли тут постарался?»

Козлов слушал Фуксмана, его очень длинное, во многом загадочное вступление, изредка вставлял и свое слово, а сам мысленно анализировал случай с Янкевичем. Если тот выдал его немцам, Фуксман колебаться не будет. Хитрый, проницательный, он поверит любому, кто заподозрит в Козлове советского агента.

Зря, конечно, связался с этим предателем. Не надо было открываться перед ним, душой ведь чувствовал. Янкевича вот-вот должны были забросить в советский тыл. Спустится где-нибудь в глухом местечке, да еще темной ночкой, приземлится незаметно, ну и начнет против своих же шпионить. Этот начнет! Тупой, бездумный… Возможно, если подсказать, разубедить, еще и образумится.

Как-то шли они с занятий, Козлов сказал:

- Я слышал, вас скоро забросят.

Янкевич взглянул из-под низкого лба:

- Ну и что?

- Разве вас это не волнует?

- А чего волноваться? Не я первый, не я последний.

Тут бы и оборвать разговор, но отступать не хотелось.

- А если схватит советская контрразведка?

Янкевич не задумался:

- Может, и не схватит. Разве каждого хватает?

- У меня есть предложение.

- Какое?

- Сдаться после приземления. Сразу же явиться в контрразведку и сдаться.

- Да вы что, товарищ поручик!.. На что толкаете!..

- Хочу спасти вас.

- Мерси вам за это…

Он круто повернулся и хотел уйти, но Александр Иванович придержал за руку.

- Ну так что, согласны?

Янкевич молчал.

- Соглашайтесь, я дам вам пароль.

- Дадите пароль? Да вы потащите меня к зондерфюреру Вурсту. Вот ваш пароль! - зло выпалил Янкевич.- И что пристали, товарищ поручик? Сами служите немцам, а ко мне пристали. Провоцируете, да? Хотите, чтоб из меня сегодня ж‹е покойника сделали? А я хочу жить! Так же как и вы, как все!

- Соглашайтесь, Янкевич. Еще не поздно.

Тот наклонился к Козлову, сверкнул в темноте горящими глазами, глухо бросил:

- Ладно… Подумаю…

И ушел. Куда?

Козлов забежал домой, поделился с Галей. Она тоже забеспокоилась.

Да, надо быть осторожнее. Так и на собаку нарваться не долго. А их здесь полно.

Не сидится дома. Зарядил пистолет и на улицу. Пойдет Янкевич с доносом к капитану Вольфу или к зондерфюреру Вурсту - получит свое. А там что будет. Лишь бы главного гитлеровцы не узнали.

Не успокоился, пока не увидел Янкевича в бараке. Раздевался, стелил постель. Ну, сегодня уже не пойдет.

А утром опять пистолет в карман. Вольф еще у себя на квартире, Вурст тоже. Юркнул в подъезд, затаился на лестнице.

Янкевич не пришел.

С самого утра - строевая. Явится ли на плац? Да, стоит в строю.

- Боец Янкеович, ко мне!-скомандовал Козлов.

Послушно вышел.

- Кру-гом! Прямо, шагом марш! Ать-два, ать-два…

Отвел подальше:

- Стой! Вольно… Ну как, надумали?

- Надумал,- вздохнул тот.

- Мне долго разговаривать нельзя, это вызовет подозрения. Пароль «Байкал-шестьдесят один». Запомнили? И не делайте глупостей. Все будет хорошо. Шагом марш! В строй!

Янкевича увезли в зондерлагерь на следующий день. Не проболтался ли? Не рассказал ли все Фуксману перед вылетом? Но зачем тогда лейтенант тратит столько времени на предисловие?

Фуксман продолжал:

- Инициатива и трудолюбие свидетельствуют о вашей преданности интересам Германии. Это особенно важно сейчас, когда нам приходится терпеть временные неудачи. Никто не сомневается в том, что доблестная германская армия скоро вновь покажет себя. Надеюсь, и вы, Александр Данилович, не сомневаетесь в этом. Наш долг - помочь ей вернуть утерянные позиции…

«Что же он задумал? - терялся в догадках Александр Иванович.- Янкевич, кажется, отпадает».

- Немецкое командование остро нуждается в оперативных сведениях о противнике. Русские научились маневрировать, их армии появляются в совершенно неожиданных местах. Мы люди военные и понимаем, что это значит. Неожиданный удар, говоря языком боксеров, часто кончается нокаутом…

Фуксмая тянул умышленно. Он говорил легко, свободно, и Козлов догадывался, что его речь приготовлена заранее. Он не затрачивал на нее ни малейших усилий, полностью освободив себя от необходимости формулировать мысли. Это отвлекало бы. Следовательно, его внимание было занято чем-то другим. Но чем именно? Неужели следил, как реагируют на его слова Вольф и Меншиков? А при чем тут Вольф? Он - немец, проверять его преданность фюреру, да еще в присутствии русского, Фуксман не станет. Значит, остается Меншиков…

- Александр Данилович,- Фуксман от слов переходил к делу,- я решил просить вас, как одного из наиболее опытных наших разведчиков…

«Пошлет на задание? - мгновенно осенило Козлова.- Но почему меня?»

- …Это поручение очень ответственное, и никто другой не способен выполнить его с таким успехом…

«Вот, стало быть, зачем он явился собственной персоной! Но почему я должен выполнить его ответственное поручение?»

- …Еще раз в качестве курьера сходить в тыл…

«В тыл? Я, начальник учебной части разведшколы, и в тыл? Что он, с ума спятил, что ли? Да у меня же в голове секретнейшие документы. В моей памяти вся заброшенная за последнее время агентура. Если посмотреть на это трезвыми глазами, предложение лейтенанта Фуксмана не выдерживает никакой критики. Оно просто абсурдно. Ему, около двух десятков лет проработавшему в фашистской разведке, подобные глупости непростительны. Это же элементарная безграмотность».

- Я надеюсь, вы и в данном случае проявите сбою энергию и мастерство.

«Надеется!.. Да ты же, фашист этакий, не круглый дурак. Ты отлично понимаешь, что посылать меня курьером нельзя. Только предатель германских интересов мог придумать такое!»

- Я гарантирую сохранение за вами должности начальника учебной части. В течение того времени, которое вы будете отсутствовать…

- А если не вернусь? - быстро спросил Козлов.

- То есть как не вернетесь?

- Не по своей воле, конечно. Вдруг сцапают.

- Вас? Ну что вы, Александр Данилович! Я и в мыслях не допускаю.

- Почему? Это же разведка, случиться может всякое. Вы же сами говорили, что и на старуху бывает разруха.

- Злопамятный вы человек, Александр Данилович! - Фуксман попытался улыбнуться.- Когда дело было…

«Неужели откажется? - Фуксман начинал разочаровываться.- Неужели чутье старого разведчика на этот раз обмануло меня? Все, что говорил Трайзе о моей с ним ответственности, если разоблачим Меншикова, после отъезда шефа утратило всякий смысл. Кто не знает, что полковник больше других покровительствовал ему. Из-за Меншикова он и Пониковского вытурил из школы. Носился с ним, старый дурак! Бесконечные награды, воинские звания - это все дело его рук. Окончательно выжил из ума старик… Если мне все же удастся расколоть этого капитана, я не только не буду наказан, но и получу новый чин, новую должность, ордена!»

- У вас, русских,- отвлекаясь этими мыслями, он но терял нить разговора,- есть хорошая пословица: кто старое помянет, того из глаз вон…

- Хуже, господин лейтенант: не из глаз вон, а тому глаз вон. Это гораздо хуже.

- Глаз капут? Это плохо… Меншиков, вернемся к .существу дела. Отвечайте прямо: согласны или нет?

- Господин лейтенант, у меня, как начальника учебной части, и здесь работы хватает. Мы с капитаном Вольфом,- Козлов кивнул в сторону все время молчавшего немца,- только начали перестраивать учебный процесс. На днях вместе ездили в Летцен, в полк РОА, и отобрали новых людей. Их надо быстро, а главное, хорошо подготовить. Вы лучше меня знаете, какая сейчас нужда в разведчиках. Так что более разумно не отрывать меня от школы. Я обещаю вам, господин лейтенант, в самое ближайшее время рекомендовать человека, который справится с любым поручением немецкого командования. И притом не хуже меня.

Фуксман с трудом скрывал разочарование.

- Ваши доводы, Александр Данилович, звучат убедительно. Но вы не знаете, что на время вашего отсутствия я привез вам толкового заместителя. Со мной приехал подпоручик Кторов. Опытный, знающий дело разведчик.

- Но у всякого человека, обладающего солидным опытом, свой стиль, своя манера, наконец, свои методы обучения разведчиков,- не сдавался Козлов.- И что же получится, если подпоручик Кторов - а это не исключено - тоже начнет с перестройки?

- Меншиков рассуждает вполне логично, господин лейтенант,- вмешался капитан Вольф. Он не подозревал, что своей поддержкой окончательно разрушит планы Фуксмана.

- Ну, если так… Если и начальник школы того же мнения,- сбивчиво заговорил Фуксман,- стоит ли настаивать?.. Что ж, Меншиков, продолжайте работать в школе, курьера найдете… От услуг подпоручика Кторова советую не отказываться. Надеюсь, он устроит вас…

Фуксман быстро собрался и уехал.

Оставшиеся в школе контрразведчик Стяшев и подпоручик Кторов без дела не сидели. Стяшев с утра до ночи толкался среди преподавателей и курсантов. Первое время он даже спал в казарме. Пытаясь вызвать русских на откровенный разговор, прикидывался этаким простачком, рубахой-парнем: рассказывал анекдоты, вспоминал о жарких боях на Восточном фронте. Служил Стяшев в танковых частях СС, был награжден немецким орденом. После ранения оказался негодным к строевой службе. Но еще на фронте он успел обнаружить другие свои способности. По его доносам несколько солдат были схвачены гестапо и расстреляны за изменнические настроения. А Стяшева направили в военную разведку.

Тесное общение Стяшева с курсантами вскоре дало первые результаты. Буквально через неделю контрразведчик представил начальнику школы список агентов, которых следовало немедленно отправить в концлагерь или гестапо. Капитану Вольфу ничего не оставалось, как вызвать обоих своих зондерфюреров и поручить им «рассмотреть» указанный список.

Стяшев все чаще и чаще появлялся в кабинете начальника школы с подобными представлениями. Он не стеснялся напоминать при этом, что его старания в каждом случае должны достойно вознаграждаться. За списки он охотно брал не только деньги, но и русскую водку, сигареты, туалетное мыло. До поры до времени Вольф ни в чем ему не отказывал, потом спохватился. Деньги и водка - черт с ними, не жалко. Правда, налижется, как свинья, глядеть на него противно. Однако школа… Ведь так в конечном счете и без людей останешься. Сперва отчисление шло только по спискам Стяшева. А теперь и Меншиков стал подсовывать… Мотив тот же: неблагонадежность, иногда - неуспеваемость. Сговорились они, что ли?

Но кто-кто, а они сговориться не могли. Вольф это видел лучше, чем другие.

Однажды начальник школы получил приказ направить в штаб команды - штаб теперь находился тоже в Восточной Пруссии - группу разведчиков, закончивших обучение. Вызвал к себе капитана Меншикова, попросил назвать кандидатов. Как раз в это время в кабинет ввалился Стяшев. Он был в своем обычном состоянии и, зацепившись за стул, едва не растянулся.

- Вы опять нализались? - сердито спросил его Вольф.

- Так точно, господин капитан!

- Так точно! - Вольф нахмурил брови.- Прошу вас удалиться. Вы мешаете заниматься делом.

Контрразведчик облизал губы, заплетающимся языком сказал:

- Это я, Стяшев, мешаю? Мне поручено… Моя голова соображает… И вообще…

- Мы обсуждаем агентов для заброски.

- Тем более. По моей части. В противном случае буду жаловаться…

Вольф знал, что этот пожалуется. Капитан показал ему составленный Козловым список. Прочитав его вслух, Стяшев рявкнул:

- Заменить! Не позволю!..

- Господин капитан, это самые достойные кандидаты,- вступился Козлов за людей, которые меньше других способны были вести разведку.- Конечно, я могу назвать новые имена. Но за них нас по головке не погладят.

- Черт возьми,-выругался Вольф,- давайте все же пересмотрим список!

- А почему? - не сдавался Александр Иванович.- Почему?

- Но ведь Стяшев против!

- Да, я против! - Стяшев грохнул кулаком по столу.- Категорически против!

- На каком основании? - возмутился Козлов.- Вы же не знаете их как разведчиков!

- Они не вернутся… эти ваши разведчики…

- Лучшие - и не вернутся? - Козлов начинал горячиться.- Как начальник учебной части, я ручаюсь за них. Вы, Стяшев, ничего не знаете, вы каждый день пьяны. Вы работаете недобро-совестно, и об этом пора доложить лейтенанту Фуксману.

- Валяйте, Меншиков. Так он вам и поверит.

- Не мне, фактам!

- У вас имеются факты? - Стяшев быстро трезвел.- Против меня? Какие?

«Убрать бы тебя из школы, да поскорее,- думал в это время Козлов.- Мешаешь мне, ой как мешаешь. Вот ,и сейчас: подобрал таких, пользы от которых не больше, чем от козла молока. Вольф подмахнул бы списочек, если бы не ты».

С тех пор как Стяшев появился в школе, работать Козлову стало труднее. Если раньше каждого колеблющегося агента он уговаривал не выполнять задания немецкой разведки, явиться с повинной, то теперь таких вылавливал Стяшев, и все они оказывались в концлагере. Его надо было убрать во что бы то ни стало. И вот теперь представился подходящий случай, не воспользоваться им было бы непростительно.

Александр Иванович решил действовать.

- Фактов больше чем достаточно,- бросил он Стяшеву в лицо.- Мы готовим для разведки кадры, а вы, не задумываясь, удаляете их из школы. Спрашивается, за что? За какие грехи? Что, эти люди против Германии? Против фюрера?

- Вот-вот,- подхватил Стяшев,- в том-то и дело, что против!

- Ах так! Тогда я скажу, против кого же были списанные вами агенты. Я слишком долго скрывал это от начальника школы.

- Что вы от меня скрывали? - спросил Вольф.

- Господин капитан, он удалял тех, кто…

- Замолчите, Меншиков! - крикнул Стяшев и замахнулся рукой.

- Стяшев! - вскочил со стула Вольф.- Как вы смеете!

Козлов продолжал:

- Он удалял тех, кто не одалживал ему денег, кто требовал с него долги. Он называл их нечестными… А эти люди могли принести пользу Германии.

- Ложь! Господин капитан, это ложь!

- Успокойтесь, Стяшев, я еще не все сказал. Возможно, и то ложь, что вы заставляли курсанта Суконцева стирать свое белье? А когда он отказался, вы и его внесли в список. Имейте же, Стяшев, совесть, признайтесь господину капитану хотя бы в этом!

- Стяшев, это правда? - спросил Вольф, которого начинало трясти. Дрожащими пальцами он бесцельно перекладывал на письменном столе цветные карандаши. Нижняя челюсть отвисла и тоже вздрагивала.

Стяшев молча и зло смотрел на капитана, который даже не пытался защитить его от нападок Меншикова. Затем, круто повернувшись, сбив цо дороге стул, пулей вылетел из кабинета.

- Он терроризирует всю школу, господин капитан,- успокаиваясь, сказал Козлов.- Пока еще не создалось, но может создаться впечатление, что мы тут с вами даром едим хлеб. Он скоро и нас включит в свои списки.

Последнее переполнило чашу терпения. Вольф по-немецки выругался, смахнул на пол все цветные карандаши, решительно встал:

- Хорошо, я приму к нему меры!..

Через месяц Стяшева отозвали из школы.

С подпоручиком Кторовым вышло проще. Он был человеком женатым, и супруга старалась не отстать от него ни на шаг. Узнав, что муж получил назначение в разведшколу, она нетерпеливо, со дня на день ждала от него вызова. Между тем подпоручик не спешил. В то самое время, когда Стяшев напивался до чертиков и видел в этом смысл и радость своей преступной жизни, Кторов увлекался особами женского пола. Для этого у него были все условия: комната, деньги, отсутствие супруги и еще не растраченное вконец здоровье. Он не слишком разбирался в женщинах, не капризничал, не выискивал среди них каких-то особенных. Для Кторова все они казались одинаковыми, и потому он легко знакомился и столь же легко расставался с каждой. Война упрощала знакомства. Наслаждайся тем, что имеешь в данную минуту. Жизнь так непрочна, она может оборваться в любой миг. К черту карьеру! Пристал этот Фуксман с должностью начальника учебной части, займешь, говорит, вместо Меншикова. А зачем она? Повысят в звании? Дадут больше денег? Пока и этих хватает. И для себя, и для любовниц. Церемониться с ними нечего, золотом одаривать не намерен. На ужин чего-нибудь наскребешь, а завтракают пусть дома.

Кторов являлся на работу почти всегда вялый и сонный, даже капитан Вольф заметил это. Не понравилось, конечно, начальнику, отчитал на первый случай. Потом вынужден был предупредить о неполном служебном соответствии. А кончилось все непристойным скандалом. Наскучило супруге жить в одиночестве, примчалась к мужу. Вечер был поздний, темный, еле разыскала квартиру благоверного. Почувствовав по стуку в дверь, что это могла быть только жена, он долго не открывал. Да куда денешься? Видно же все в окно, ночник светится. Законную впустил, незаконную еле выдворил. Как кошки сцепились…

Из школы пришлось уехать. Тем более что лейтенант Фуксман и не заступился за него. Видно, миновала надобность.


Глава седьмая

«Готовьте курьера к радистам… Не вернется с задания - ответите головой…»

Это приказ «Абверкоманды-103». Возглавляет ее теперь капитан Вербрук, но всеми делами по-прежнему заправляет лейтенант Фуксман. Зачем понадобился ему курьер? К кому из радистов намерен послать его? Или это всего-навсего очередная хитрость? Уговаривал Меншикова, тот отказался - и выходит, курьер-то, собственно, не нужен. А если так, тогда Меншиков догадается, что его прощупывают.. Не желательно, конечно.

Как бы там ни было, приказ есть приказ, курьера надо готовить. Капитан Вольф пока не советуется, кого именно. Но Козлов обязан сам решить, кто из агентов, завербованных в офицерском полку РОА, может справиться с этим заданием. Оно такое же, как когда-то выполнял Александр Иванович: отнести деньги, документы, сухие батареи для рации и вернуться. И справиться с ним надо так же, как в свое время справился Козлов.

На ком все-таки остановить выбор?

Козлов уже немножко присмотрелся к новичкам. По своему обыкновению, он разбил их на три категории.

Категория первая: физически и умственно развитые, располагающие к себе. Хотя и согласились работать па немцев, но в душе настроены против них. Вызывает большое сомнение их искренность.

Категория вторая: средние, ни туда ни сюда. В зависимости от влияния могут перейти в любую из двух основных категорий.

Категория третья: отпетые негодяи, возиться с которыми нечего. За тарелку супа продадут родного отца, животные, а не люди. Все человеческое утеряно. В подходящий момент таких следует удалять из школы под предлогом неуспеваемости, а лучше всего - неблагонадежности.

Искать курьера можно только среди агентов, зачисленных в первую категорию. Их, к сожалению, меньше, ,чем остальных. Список начинается с Николая Шитаренко.

Козлов вспоминает разговор с ним в кабинете командира полка. «Пожалуй, пойду… Все одно сидим тут… Погибать так погибать». Кто же он, этот Шитаренко? Чем дышит? Как попал в сборище отщепенцев?.. Лучше всего побеседовать с ним откровенно, один на один. Без свидетелей. Но такие случаи редки. Если только в июле, до или после занятий.

Вступила в свои права весна сорок четвертого. Зеленая щетина трав покрыла невспаханные поля. Выйдешь за околицу - безлюдье и тишина. Изредка ее нарушает раскатистый, исполненный какого-то особого величия майский гром. Ослепительно яркие вспышки вдоль и поперек полосуют небо. А когда гром натешится вдоволь и тучи осядут за горизонт, свежую, сочную, пахнущую дождем землю затопят ласковые лучи еще не накалившегося в полную силу солнца.

Далеким-далеким кажется время, когда вот в такую весеннюю степь человек выходил пахарем и сеятелем. Теперь ее пашут бомбы, снаряды, мины и засевают не крупными отборными зернами с сильными, рвущими их ростками, а убийственно острыми осколками разорванного металла. Здесь, по этим прибалтийским полям, война прошла только в одну сторону - на восток. Она еще не вернулась, а должна скоро вернуться. Что-то похожее на гром нет-нет да и прокатится по восточному горизонту. К этим необычным звукам прислушиваются и русские и немцы, только реагирует на них каждый по-своему.

Вольф уже с утра появляется в своем кабинете предельно взвинченный. Сначала, когда нервничал, у него дрожали руки, теперь он дрожит весь. Всех торопит, на всех кричит, всеми недоволен. От Козлова то и дело требует форсировать учебный процесс. Ему не хватает времени, он задыхается.

- Капитан Меншиков, урежьте еще программу,- приказывает начальник школы.- Мы же имеем дело с офицерами. Там, в полку, их чему-нибудь да учили. Ну хотя бы топографии… Переключитесь целиком на разведку. Побольше практических занятий. Гоните их в поле, создавайте реальную обстановку, учите проходить советские контрольно-пропускные пункты, ориентироваться на местности, особенно в ночное время…

И с самого утра Козлову надо топать в поле. На одной из проселочных дорог поставили шлагбаум: контрольно-пропускной пункт. Выставили часового в красноармейской форме. Пустили по дороге машины. На обочине указатель: «Тула». Сброшенный с самолета агент должен пробраться в Тулу.

Занятие - занятием, а изучать агентов надо. Последнее важнее всего. Обстановка, можно сказать, благоприятствует. Вольф отсиживается в кабинете, его зондерфюреры не любители дальних прогулок, тем более после проливного дождя. А без них и лучше, меньше глаз.

Козлов поручает вести строй одному из фельдфебелей, а сам отправляется в поле пораньше подыскать для занятий место и подготовить «базу». Берет себе в помощь Николая Шитаренко. Тот ниже Козлова ростом, чуточку шире в плечах. Вышагивает бойко, не устает.

- Да вы спортсмен, что ли? - спрашивает Козлов.- С вами даже я не сойду.

- Угадали, товарищ капитан,- отвечает Шитаренко.- До войны физруком полка был.

- А на войне?

Разговор налаживается.

- На войне… Эх, да что там вы про войну!

- Как же не говорить про нее, Шитаренко? Она же не кончилась.

- Сам вижу… Тянется…

Небольшая заминка. Шитаренко выжидает, чем еще поинтересуется капитан.

- Вы так и не ответили, кем были на войне,- напоминает ему Козлов.

- Командиром, кем же… Ротой командовал.

- Ну и как ваша рота?

- А так: остались от нее рожки да ножки. А Шитаренко очутился западнее линии фронта.

- В окружение попали?

- Черт его знает, что там было… Лупили нас немцы и в хвост и в гриву.

Опять передышка. Словно не о чем больше говорить, Шитаренко оглядывает степь. От яркой зелени рябит в глазах.

- Потом лагерь? - подсказывает Козлов.

- А вы откуда знаете? - настораживается тот.

- Чего ж тут знать! Сам побывал…

- А-а,-тянет Шитаренко,- конечно, лагерь. В том проклятом лагере чуть богу душу не отдал. Фактически, доходить стал. Кормили-то нас чем? Одной бурдой! Жидкость, ее и от воды не отличишь. А ложкой все же помешивал… Так, для успокоения нервов. Оно, пожалуй, лучше, когда эта система взвинчена. Живешь! А начнет сдавать - безразличие появляется, и тогда дело совсем табак. Страшно, ежели апатия ко всему… На самую что ни на есть раскрасавицу глядеть не хочется.

Он почему-то убавил шаг, не от усталости конечно, нервным движением обеих рук расправил под парусиновым ремнем гимнастерку. Голос его сбился до шепота:

- Не знал я… До той поры не знал, как человеку жить хочется. Особенно если ты молодой, такой, каким я был. А оно, может быть, и зря. Дошел бы тихонечко до своего окончательного рубежа и ничего бы этого впоследствии не испытывал.

- Что же дальше было?

- Явился в тот лагерь вербовщик, вот как и вы в Летцен… Опять же, соблазняет каждого. Кто духом посильнее, ноль внимания. А мне, наверное, батько недодал чего-то, пожалел при рождении… Ну, я не устоял. Привезли меня в какой-то Дабендорф - человек я грамотный, а раньше и не слыхал такого,- определили в офицерскую школу. А оттуда - в полк. Теперь вот к вам подался. Чем все это кончится?

- Я постараюсь, чтобы вас тут не обижали,- сказал Козлов.- Если согласны, устрою по специальности. Физруком,

- А можно?

- Попробую.

- Мне все равно…

Для начала достаточно и этого. Физрук школе нужен, и в тот же день Александр Иванович доложил о своем разговоре капитану Вольфу. Тот не отказался познакомиться с Шитаренко.

- Пришлите его ко мне,- сказал немец.

И стал Шитаренко физруком. Что бы ни делал, как бы ни делал, его работой Козлов всегда был доволен. Часто хвалил при начальнике школы, набивал цену. А сам присматривался все пристальнее. Задумывается парень, угнетает его что-то.

Подвернулся еще случай, спросил:

- Шитаренко, о чем вы все думаете?

- Так, ни о чем…- ответил уклончиво.

- А все же?

- О природе.- И улыбнулся.

- Ну как здешняя природа? Нравится?

Промолчал.

Шли пустынной полевой дорогой к лесу, шли только вдвоем.

- Николай,- начал Козлов тихо, но твердо,- я хочу с вами очень серьезно поговорить. Речь идет о вашей жизни и смерти.

- Что? - испугался тот.

- Вы дали немцам согласие^ быть их шпионом.

Шитаренко в недоумении поглядел на Козлова, ничего не ответив.

- И вы должны знать, что почти все, кто берется за эту опасную работу, погибают. Только немногим улыбается счастье… Я хочу спасти вас, Шитаренко. Я хочу указать вам дорогу, которая ведет к жизни… Николай, слушайте - я советский контрразведчик!

Шитаренко остолбенел. Если бы на его глазах человек превратился в верблюда, он удивился бы меньше, чем сейчас, услышав эти слова.

- Удивляться нечему,- спокойно продолжал Александр Иванович,- я давно наблюдал за вами. Я почему-то убежден, что человек вы советский. Вас захватил этот страшный ураган, вы потеряли ориентировку, сбились с пути. Вот и цепляетесь за всяких вербовщиков в надежде увидеть где-нибудь просвет.

Шитаренко не сразу обрел дар речи.

- Но как вы докажете,- наконец спросил он,- что действительно являетесь тем, за кого себя выдаете?

- Я русский, и это мое первое доказательство.

- Да, но…

- Вы хотите сказать, что некоторые русские служат немцам, как псы?

- Да.

- Но разве эти люди - русские? Это - отбросы русских… Николай, вы ничего плохого мне не сделали. Наверное, заметили, что и я всегда хорошо относился к вам. Я не хочу вас предать, повторяю - я хочу спасти.

- Меня спасти? Как?

- Скоро немцы забросят вас в тыл. Вы не должны выполнять их задание. С первого же дня… Надо немедленно доложить о нем органам государственной безопасности.

- Явиться в энкаведе? Чтоб там меня выслушали и… в расход?

- Я дам вам пароль. Он будет вашей справкой на жизнь.

Шитаренко разволновался. Глаза его то вспыхивали надеждой, то мгновенно гасли.

- Ничего не понимаю,- сокрушенно покачал он головой.- С вами возятся гитлеровцы, вас предста!вили офицерам запасного полка РОА как лучшего разведчика… У вас вся грудь в фашистских орденах и медалях. Ничего не понимаю. Все так запутано, так запутано…

- Николай, все гораздо проще, чем вам кажется. Я работаю не на немцев, а на свою Советскую Родину, на свой народ. Вы тоже могли бы помочь Родине.

«Ну все, пропал,- думал в это время Шитаренко.- Он на таких, как я, и ордена заработал. Скажу ему да - тут же донесет. Нет, со мной все кончено. Боже мой, где же выход?»

Стоит Шитаренко посреди дороги, ни да ни нет не говорит. Козлов тоже забеспокоился. Сдуру еще, чего доброго, побежит к начальству. Да вон и курсантов уже ведут. Пожалуй, пора закругляться.

- Шитаренко, возьмите себя в руки. Если вы не согласны - этот разговор между нами. Никому ни слова. Я тоже не скажу. Сорветесь - погубите и себя и меня. Будьте в конце концов мужчиной. Вы крепки физически, значит, можете быть сильным и духовно.

Они расстались.

Опять бессонная ночь. Не спит ни тот, ни другой. Шитаренко прислушивается к каждому шороху за дверью. Придет зондерфюрер Вурст, подкатит к самому крыльцу «черный ворон». Вот и вся твоя биография. Долго же ты цеплялся за жизнь, Николай Шитаренко. Гонялась за тобой смерть, да ты все ускользал от нее. А вот теперь она тебя заарканила. Явилась в образе капитана Меншикова. И что он пристал? Разве я самый приметный? Зачем ему моя жизнь? Чтоб отхватить еще один гитлеровский орден? Контрразведчик! Да ты хоть кем угодно величай себя, все равно не поверю…

Ночью, в бессонницу, легко утратить чувство реального. Особенно когда тебе страшно. А Николаю очень страшно. Может быть, Меншиков сегодня на него и не донесет. Слова-то окончательного не добился! А вот завтра… Завтра, едва они выйдут в поле, опять пристанет… Как банный лист. Нет, как репей - жесткий, колючий… Меншиков! Откуда ты взялся на моем пути? Какая мать родила тебя - такого хитрого и коварного? Лучше б ты оказался не здесь, в немецкой школе, а в моей роте, в сорок первом. Давно бы истлели в земле твои косточки.

Бессонная ночь длинная-предлинная. Не приходит зондерфюрер Вурст, не подкатывает к крыльцу «черный ворон». Храпят на соседних койках шкурники-предатели. Такие же, как и ты, Николай Шитаренко. Что окажет им Родина-мать после того, как и без них, сама скрутит фашистам голову? Что скажет она лично тебе? До чего же ты подлый человек! Как велика вина твоя перед ней! Трусливую душонку свою бережешь, а в это время гибнут миллионы честных, верных, неподкупных. Какова же цена твоей душе? Ломаный грош? И зачем так уж беречь ее, если она у тебя настолько продажная?.. Ты вот перемывал косточки Меншикову, а может, он действительно честный и храбрый. Может, он Герой Советского Союза, а немецкие побрякушки на его груди - просто так, для отвода глаз. Зачем ты нужен ему, такому замечательному, бесстрашному? Второй год в самом .логове зверя, и не где-нибудь, а среди отборных фашистов. Этим палец в рот не клади, с рукой оттяпают. И если он еще жив, значит, умеет работать. Значит, душу в человеке глубоко видит. А в ней, в душе, не всегда то, что на погонах. Проник Меншиков и в твою, до самого дна проник. Хоть ты и трус, а хочется же тебе, Николай, вернуться на Родину. Может, и не покарают. Вина твоя громадная, возражать бесполезно. Но и не ты один виноват. Навалились фрицы со всех сторон, из орудий да из минометов по твоей роте лупят. Бойцы геройские, что и говорить, о них даже теперь плохого не скажешь. Да против одного твоего бойца на том участке было пятеро фашистов. Держались хлопцы как подобает, друзей оплакивать некогда было. А тут, откуда ни возьмись, танки с черными крестами. Ежели бы не эти, а наши подошли, погнали бы оккупантов, хоть их и впятеро больше. А подошли вражеские… Генерал наш, командир дивизии, или просто прошляпил, или в этот момент у него самого под рукой ничего не оказалось. Только роты с того часа больше не существует. Никто не струсил, никто не побежал, да и дрались умело, а вот навалилась сила… Вот и суди теперь, кто виноват. Объясниться-то, пожалуй, разрешат, ведь и подсудимым слово дают…

Светлеет за окном, и в мыслях становится, яснее. Может быть, и в самом деле /прислали к нам этого Меншикова со специальным заданием? Надо же Родине знать, что у немцев в разведке делается, какие у них планы, кого в шпионы берут. Приглядеться к этим людям на месте, возможно, есть такие, что и на свою сторону повернуть не поздно. Вот он и пригляделся к тебе, Шитаренко. А ты дрожишь перед ним, как на старой осине лист, вместо радости столько страху на. себя нагнал. Подойдет сегодня - соглашайся, иначе передумает.

А Меншиков не подошел. Занятия снова были в поле, у того же контрольно-пропускного пункта «Тула». Сам Вольф проверял на КПП документы, нарочно придирался к подписям, к печатям, смотрел, как кто объяснять будет, сумеет ли выкрутиться. Потом беседовал о чем-то с Вурстом и Меншиковым. Втроем и ушли.

Стало быть, ждать еще сутки.

На другой день строй вел в поле фельдфебель, Меншиков молча шагал рядом. Потом вдруг остановился, схватившись за голову: забыл что-то.

- Боец Шитаренко,- вызывает из строя,- ну-ка смотайтесь в канцелярию, к зондерфюреру Унту. Заберите у него образцы советских документов. Я вас тут подожду… Да по-спринтерски. Вы же спортсмен!

Понесся Шитаренко, не чуя под собой ног. Догадался, что дело не в образцах. Прибежал - отдышаться не может.

- Быстро вы,- говорит ему Александр Иванович, а сам улыбается.- Ну, как самочувствие?

- Дурной я, товарищ капитан.

- Это почему самокритика?

- Две ночи глаз не сомкнул… После того разговора.

- Значит, и я дурной? - спрашивает Козлов.

- А вы что, тоже?

- Не спал… Ведь и я живой человек.

Шитаренко краснеет.

- Стыдно мне перед вами. Нерешительный я какой-то.

- Не надумали?

- Да надумал,-он вздохнул.-Словом, согласен.

- Вот и хорошо. Считайте и себя теперь контрразведчиком.

- Так сразу? - вырвалось у Шитаренко.

- Так сразу. Раскачиваться некогда, надо работать. Ко всему присматривайтесь, ко всему прислушивайтесь. И - запоминайте. Это главное. Потом доложите чекистам. Им надо знать, где сейчас школа, сколько обучается в ней агентов, кого из них немцы могут забросить в ближайшее время. Клички еще ни о чем не говорят, дадут другие. А приметы нужно помнить, чтоб потом обрисовать физиономию каждого. Черты лица, цвет волос, глаза, манеру держаться, говорить. Рост, размер обуви, походку… Чтоб, если не явится с повинной, его, гада такого, и по приметам распознали.

- Как много помнить нужно!

- Тренируйте память. Развивайте наблюдательность. Время у вас еще есть.

- Хорошо, постараюсь.

- Мое отношение к вам изменится. Больше буду гонять вас, чаще покрикивать. Не обижайтесь, так надо.

- Это можно, товарищ капитан. На Украине говорят: хоть горшком назови, только в печь не сажай…

«Вот курьер и готов,- подумал Александр Иванович, не ожидавший ранее, что Шитаренко тоже окажется твердым орешком.- Не приглянулся бы немцам другой».

Вольф тоже ломал голову над тем, кого рекомендовать курьером. Иногда он советовался с Козловым. Но навязывать ему Шитаренко было рискованно. Самое правильное - хвалить его как физрука школы, отмечать трудолюбие и исполнительность. А вывод пусть делает сам Вольф.

Однажды он спросил:

- Александр Данилович, опять звонил лейтенант Фуксман. Торопит меня с курьером. Кого все же послать?

- Пока не знаю,-ответил Козлов,-не думал.

- А что вы скажете о нашем физруке?

Александр Иванович пожал плечами:

- Физрук он вроде неплохой, я вам уже докладывал. Но справится ли он как курьер?

- Ну а если рекомендовать его? - сказал Вольф.- Вы же ходили с аналогичным заданием.

- К подбору курьера следует отнестись со всей серьезностью,- поучал своего шефа Козлов. - Если вы хотите знать мое мнение о Шитаренко, разрешите мне лучше изучить его.

- Сроки, Меншиков, сроки… Меня же торопят. А вы думаете, штаб абверкоманды не торопят? Еще как! Условия диктует нам фронт. А он, к сожалению, все ближе и ближе. Преследует нас по пятам. Давно ли мы перебрались сюда, в Меве? Где теперь Катынь? Где Борисов с его уютным, почти курортным местечком Печи? Сотни и сотни километров…

Вольф опустил голову, задумался. Козлов смотрел на него и видел только лысину, отороченную по краям рыжим, свалявшимся мехом.

Когда капитан выпрямился, Козлову показалось, что никогда еще этот гитлеровец не был так похож на обезьяну.

- Значит, Шитаренко? - словно очнувшись, сказал Вольф и потянулся к телефону, чтобы доложить о своем решении Фуксману.

Итак, курьером идет Шитаренко.

Еще одна, последняя встреча с ним в поле.

Николай внимательно слушает задание.

- За линию фронта вас доставят на ночном бомбардировщике. Не удивляйтесь, для них курьер ценнее бомбового груза. Вреда он может причинить больше самой мощной фугаски. Сбросив вас, немцы даже подозревать не будут, что эта бомба упадет на их же войска. Не теряйтесь ни при каких обстоятельствах. Нет такого положения, из которого настоящий разведчик не смог бы выпутаться. Пусть это будет вашим девизом. Передайте привет нашим товарищам, спросите, будут ли новые поручения. Скажите, что у «Байкала-шестьдесят» все в порядке.

…Шитаренко отправили сначала в зондерлагерь - там ему сшили обмундирование, подготовили документы. Инструктировал его Фуксман. А потом дорога на аэродром, ночной полет и прыжок на родную землю.

Ждать его возвращения не меньше месяца. Козлов считает дни, а они тянутся медленно-медленно. И в каждый из них все может случиться с Шитаренко. Могут перестараться наши зенитчики. Переходя на обратном пути линию фронта, он может наткнуться на шальную пулю. Одного лишь не должно быть - предательства.

Александр Иванович вспоминает о Шитаренко каждую минуту. Ему очень хочется, чтобы все было в порядке. А еще хочется, чтобы оттуда, с Большой земли, поскорее пришел человек и рассказал, как и что там. Явились ли к чекистам те, кого он направлял с паролем «Байкал-61»? Достаточны ли переданные с ними сведения? Удовлетворены ли в Москве его работой? И все вопросы, вопросы… Как плохо, что между ним и чекистами только односторонняя связь. Обещал майор Терехов прислать человека, видно, помешало что-то. А может, и шел, да не дошел.

Маловато силенок у тебя, Александр Иванович. Активных штыков в твоем подразделении раз-два и обчелся. Галя, ты и ушедший на задание Шитаренко. Была еще Люба - но теперь с ней никакой связи. Галя скучает по ней. Она скучает по хорошим людям, которых здесь нет. Она вместе с тобой огорчается, если что не так, вместе переживает опасности. И ей, пожалуй, тяжелее, чем тебе. Но об этом она ни слова. Никогда.

И тебе, и ей недостает весточек от родных, от знакомых. Первая мысль - живы ли? Будет ли к кому спешить после победы? Будет ли кого обрадовать тем, что до самого конца оставался бойцом? Выстоял несмотря ни на что. Всю войну под огнем. Всю войну в непосредственном соприкосновении с противником. Лицом к лицу. И ни малейшей дистанции. Никакого мертвого пространства.

Но говорить о том, что вернешься, еще рано. Бой продолжается. Чем сильнее удары по немцам на фронте, тем злее они здесь, в тылу.

Вурст долго сдерживался, а вчера пустил в ход кулаки. Правда, орудует он «больше правой рукой - левую покалечили партизаны. Дубасил того самого офицера, что собирался отомстить красным за отца, погибшего под Каховкой. Утром он опоздал в строй, пререкался с зондерфюрером. Хотя и русский, но его не жалко.

Капитан Вольф становится невыносимее с каждым часом. В глаза уже почти не смотрит. Орет, стучит кулаками. Летит из его рта слюна. Как будто только Меншиков виноват в том, что германская армия безостановочно катится на запад.

- Я больше не узнаю вас, Меншиков! Как начальником учебной части я вами недоволен. Мы выпускаем теперь не разведчиков, а черт знает что! Они же как бараны… Большевики будут ловить их голыми руками. Дисциплина в школе на грани развала.

- Но, господин капитан, вы же сами приказали урезать программу.

- Не я приказал! Обстановка!

- Приму меры.

- Принимайте, иначе скоро и посылать некого будет. У меня язык не поворачивается рекомендовать штабу этих оболтусов… До сих пор не вернулся ваш Шитаренко. Помните слова лейтенанта Фуксмана: отвечаем за него головой! Не знаю, как вы, но мне голова еще нужна. Я хочу дожить до победы Германии.

- А разве мне не хочется дожить до нашей победы?

- Если Шитаренко не вернется - не доживете!

- Тогда и вы, господин капитан…

- Я немец, мне простят. В крайнем случае - отстранят от должности. Но я и этого не хочу.

- Шитаренко вернется.

- Смотрите, Меншиков… Я продолжаю надеяться на вас и потому защищаю, как могу. После ухода полковника Трайзе штабники не раз пытались подобраться к вам. До сих пор я молчал, не желая расстраивать ваши нервы. Хотя бы поэтому я имею право рассчитывать на вашу искреннюю преданность.

«Ишь о чем заговорил,- обрадовался Александр Иванович.- Выпрашиваешь у меня искреннюю преданность. Честность моя тебе нужна. Как бы не так! Ты же, гад, сам нечестный с головы до ног. Ты хуже тех, кто воюет на фронте. Они убивают в открытом бою, а ты втемную. Ты производишь оборотней и их руками пытаешься завоевать свою победу. Как же тебя не обманывать, фашистская крыса? Да если можно было бы, я за все твои награды- их уже четыре - украсил бы твою грудь одной-единственной - кругленькой, слегка опаленной по краям дырочкой чуть повыше левого соска».

Приближался фронт, близилась и развязка. Оккупанты все больше злились на русских, все меньше доверяли им. Козлов чувствовал это и потому пистолет всегда держал при себе. В случае чего, одной обоймы хватит и на капитана Вольфа, и на обоих зондерфюреров. А там дело покажет. Не удастся уйти, что ж, поставим и на своей жизни точку. Теперь это уже не то, что там, на болоте, в Кучерских лесах. Все-таки немало сделано за два года. Жаль только Галю: намучилась, настрадалась. Два года ежеминутной готовности ответить и за себя и за мужа, если раскроется перед врагом их тайна.

Самое тревожное время - ночь. Может быть, начинают сдавать нервы, но Александру Ивановичу почему-то кажется, что возьмут его именно ночью. Стыдно будет капитану Вольфу перед всей школой: приютил под своим крылышком советского разведчика. Да и на его агентов это подействует. Оказывается, даже Меншиков, которого ставили в пример, работал против гитлеровцев. Вывезут на «черном вороне» тихонечко, без шума, а наутро объявят: капитан Меншиков с ответственнейшим заданием направлен в тыл Красной Армии…

Ночью слышен каждый шорох под окном, в коридоре кто-то ходит. Шаги, шаги. Недостучали чьи-то каблуки до твоей двери - можешь на время успокоиться. А потом опять - тук-тук… И уже не под окном, а под самой дверью. Замерли. Наступившая тишина кажется страшнее залпа гвардейского миномета.

Тишина… Тишина… И вдруг, как выстрел,- стук в дверь. Осторожный, косточками пальцев. Вскочил, пистолет из-под подушки…

- Кто там?

- Александр Данилович, откройте!

Капитан Вольф!

Левая рука, та, что с пистолетом, за спину, правая поворачивает ключ. Приоткрыл дверь, и сразу взгляд на гитлеровца. Лицо у него хотя и заспанное, но не хмурое. Оно даже чуточку веселое,- значит, пистолет ты схватил напрасно. Никто тебя не тронет, по крайней мере па этот раз. И все-таки: что же стряслось? Что подняло капитана среди ночи и заставило идти к русскому? Неужели перемены на фронте?

- Александр Данилович, я пришел сообщить вам: только что вернулся Шитаренко.

Он улыбается, жмет Козлову руку. Он сейчас на седьмом небе. Еще бы: все останется по-прежнему. И его голова держится на плечах, и сам он - на должности начальника разведшколы. А это для Вольфа важнее всего!

Он уходит ликующий. Он доволен, что и Меншикову доставил радость. Пистолета за его спиной не заметил. Не присматривался - до того ли! И конечно же, не догадался, не понял, не почувствовал, что причина для радости у Меншикова совсем иная.

Теперь и подавно не уснешь. Скорее увидеться бы, расспросить обо всем. Молодец Николай! Откуда и сила воли взялась? Оказывается, человек все может. Поставь только перед ним ясную цель, дай ему верное направление.

Вольф по случаю новой победы закатывает банкет. Козлов нетерпеливо дожидается подходящего момента, чтобы остаться один на один с Шитаренко. Но немец весь вечер не отпускает его от себя. Ни на шаг.

Они встречаются только на следующий день, па занятиях.

Поле… Просторное, безлюдное, позабытое. Оно умеет слушать и молчать. Оно лучше людей скрывает тайны.

Козлов и Шитаренко шагают по той же проселочной дороге, где состоялся их первый разговор. Они уже далеко ушли от городка, и Козлов спрашивает:

- Ну как, удача?

- Полная, Александр Данилович! Все было так, как вы говорили. Приземлился в районе Смоленска. Нашел чекистов. Назвал им свой пароль «Байкал-шестьдесят один». Они тут же связались с Москвой. Остальное сами знаете. Доложил обо всем. Я и не подозревал, что у меня такая память.

- Они довольны нашей работой?

- Да. Говорят, что не я первый у них побывал. Насчет школы они в полном курсе.

- Есть ли новые поручения?

- Школа, говорят, на днях в пятый раз будет менять дислокацию. Наши войска на Белорусском и Прибалтийском фронтах жмут вовсю. Так вы, советуют нам, не отставайте от школы, идите вместе и парализуйте ее окончательно. Разваливайте до основания. Это и будет ваш вклад в великое дело победы. А победа уже близка.

- Значит, скоро?

- Сказали: скоро. Да оно по всему видно. Знаете, где уже наша армия? В Польше, Венгрии, Румынии… Ох и дают фрицам прикурить! Драпают немцы вперед на запад.

Шитаренко рассмеялся звучно, от всей души. Козлов тоже не удержался. Зря казалось ему, что за эти два года он совсем разучился смеяться. Что бы там ни было дальше, а сейчас есть чему радоваться. Победа, в которую столько вложено человеческого труда, слез, крови, жизней, эта победа уже близка!

- Вот видите, все очень хорошо, получилось,- сказал Александр Иванович, обняв Шитаренко за плечи.- Целый и невредимый.

- Без единой царапины вернулся,- Шитаренко все еще улыбался.- И там ‘ все было удачно.

- Без «расхода» обошлось,- напомнил ему Козлов.

- Обошлось… Я же не контра какая-нибудь. Есть, конечно, на мне вина, и немалая. Не скрыл ее пи от вас, ни от них. Отцу родному того не рассказал бы… Выслушали меня, отстегали словами до рубцов на душе, а потом и говорят: «Ничего мы тебе прощать пока не будем, сам понимать должен. Такую вину искупить надо… Вот ты и отправляйся туда же, к «Байкалу-шестьдесят». Постарайся делами оправдать себя перед Родиной».

- На том и расстались?

- А то как же! Поначалу я даже напугал их. Самых первых.

- Как это? - спросил Козлов.

- Смешная история вышла. Под занавес и ее можно рассказать… Когда спустился с парашютом, решил не тянуть резину, поскорее энкаведе найти. Все же лучше своим ходом явиться, без буксира. Добрался до Смоленска, ищу и никак не нахожу особистов этих, при армейских частях которые. У кого ни спрошу - не знают. Комендатуру, мол, покажем, прод-склад тоже, баню с большим удовольствием, а вот насчет особистов не слыхали. К вечеру еле отыскал. Вхожу в кабинет, значит. Сидит за столом майор и пишет что-то.

- Здравия желаю, товарищ майор! - говорю ему.

- Здорово,-отвечает,- садись.

Сажусь. Он продолжает себе писать, а я молча посматриваю на него. Самого так и подмывает сказать, кто я и откуда. Кашлянул раз, другой, майор приподнял голову.

- Дело у меня к вам. Неотложное… Немецкий шпион я…

Усталые глаза майора округлились, губы задрожали. Глядел на меня, глядел да как крикнет:

- Иванов!

Митом явился офицер.

- Хватай,- говорит майор,-обезоруживай его. Это шпион.

Схватили вдвоем, пистолет из кобуры вынули, карманы обшарили.

- Чего силу-то зря тратите,- отвечаю им,- сам оружие отдал бы.

- Ты же враг! - кричит на меня майор.- Какое я имею право держать тебя с пистолетом?

- Если не привели, а сам пришел, значит, не враг,-спокойно объясняю ему.- Иначе, майор, ловили бы вы меня в дремучем лесу, а не в своем уютненьком кабинете… Вот ведь что от неожиданности происходит. Вы тогда, в первый раз обиделись на меня. Но и у нас с вами та встреча была похожа на эту. Только майор все же чекист, а я-то что тогда значил?

- Зато теперь значишь. Будем считать, что испытание на разведчика Николай Шитаренко выдержал…


Глава восьмая

От местечка Меве, в котором последние месяцы размещалась разведшкола, до Балтийского моря не более шестидесяти километров. Это расстояние можно было бы преодолеть за два суточных перехода. А там сесть на военный транспорт и благополучно добраться до одного из портов Северной Германии. Но для эвакуации школы этот маршрут был бы подходящим при одном условии: если бы на Балтике по-прежнему господствовали немцы, их флот.

Однако и на море положение коренным образом изменилось. Фашистское командование тщетно пыталось спасти целую группировку своих войск, окруженных в Прибалтике. Многие посланные на ее выручку корабли ушли ко дну. Советские самолеты и подводные лодки охотились за каждым судном.

По этой причине, разумеется весьма уважительной, капитану Вольфу нечего было и думать о бегстве морским путем. В его распоряжении оставались только февральские, занесенные снегом дороги, ведущие из Меве на запад. Правда, не хватало автомашин. Но просить штаб абверкоманды, чтобы школе подбросили хотя бы несколько грузовиков, было совершенно бесполезно. Да там и распорядиться, было некому. Шеф, капитан Вербрук, вообще неизвестно каким образом очутился в военной разведке: то ли по знакомству, что в гитлеровской армии имело для карьеры далеко не последнее значение, то ли в результате растерянности, охватившей фронтовое начальство. Он абсолютно не интересовался делами, беспробудно пьян-ствовал, а когда был более или менее трезв, разъезжал по Меве на своем «оплель-адмирале», высматривая хорошеньких женщин. Ходили слухи, что Вербрук уже не верил в победу Германии и даже в присутствии офицеров штаба сказал об этом. Единственное, чего ждал Вольф от шефа,- это приказа сниматься с места. Если такой приказ поступит, школа немедленно тронется в путь. Часть на своих машинах, часть на попутных.

Между тем положение с каждым часом становилось критическим. Уже не весенний раскатистый гром, а непрерывная орудийная канонада сотрясала небо и землю. Она подкатывалась к Меве, как тугой комок к горлу. Вольф задыхался от злости и собственного бессилия изменить что-л!ибо. Он с часу на час ждал приказа, но штаб храцил молчание. Потом шеф неожиданно исчез из Меве, и всю команду охватила паника. На окраине местечка плеснули взрывами первые советские снаряды.

Вольф срочно вызвал Козлова.

Александр Иванович застал начальника школы у громадного тяжелого сейфа, стоявшего в глубине кабинета. В этом сейфе хранились совершенно секретные документы: приказы и распоряжения штаба «Абверкоманды-103», личные дела агентуры, всевозможные бланки и печати. Дрожащею рукою Вольф пытался вложить в замочную скважину ключ, со страху не замечая, что это был ключ от его квартиры.

- Капитан Меншиков,- уже не приказывая, а прося, сказал Вольф,- срочно займитесь, пожалуйста, упаковкой материалов учебной части. Хотя распоряжения покинуть Меве еще нет, но я думаю, что оно скоро поступит. Проследите , чтобы в столах не осталось ни одной бумажки. В Меве могут ворваться большевики.

- Все сделаем, господин капитан,- ответил Козлов, подумав: «Очень подходящий случай забыть добрую половину документов. Они попадут в нужные руки».

- Не теряйте времени, Александр Данилович, идите… Да, постойте,- вернул он Козлова,- не считаете ли вы своевременным сказать людям, чтобы готовились к выходу?

«Возможно, и с этим делом потянуть? Если кое-кого прихватят наши, тоже не помешает»,- быстро сообразил Александр Иванович. Начальнику школы посоветовал:

- Господин капитан, слишком большой опасности пока нет. Будем надеяться, что доблестная германская армия еще, сумеет отразить наступление русских. Зачем же создавать панику, тем более что наш штаб проявляет исключительную выдержку?

Вольф помолчал с минуту, повертел в руках ключ. Заметив наконец, что это совсем не тот ключ, покраснел и быстро спрятал его в карман.

- Ладно, пусть продолжают занятия,- согласился он.- А вы все же потихоньку пакуйте вещи. Если что, будем готовы.

Что ж, паковать так паковать! Бумаг у начальника учебной части не меньше, чем у начальника школы, кое-что отобрать можно. Папки с программами обучения… Папки с планами… Списки личного состава… Все это нашим товарищам пригодится. А положить эти секретные папочки нужно не в машину, а в сани. Пойдем ведь через территорию Польши. Вместе с санями можно будет оставить их польскому крестьянину. Сани пригодятся самому, а документы передаст первому попавшемуся советскому офицеру… А еще хранятся в письменном столе Козлова дневники, служебные записки, письма, фотокарточки некоторых агентов. Это пусть там и лежит. Придут - догадаются в столах пошарить.

Пока преподаватели и функера на занятиях- самое время разобраться в этом деле. Без посторонних глаз. Да и Галю следует предупредить. Все вещи вместятся в одном чемодане. По крайней мере, легко сниматься.

Нужны еще сани. Тут уж без зондерфюрера Унта не обойтись. Где только найдешь его сейчас? Выбежал Александр Иванович во двор и наткнулся на Вурста.

- Меншиков, почему не докладываете? - Вурст злой как собака.- Чем заняты наши люди?

- А почему капитан должен докладывать зондерфюреру? - огрызнулся Козлов.- Вы же сами говорили, что курица не птица, зондерфюрер не офицер.

Вурст побледнел:

- С сегодняшнего дня я офицер, Меншиков! Мне присвоено звание лейтенанта. И зарубите себе на носу: немецкий лейтенант выше русского капитала…

- Но откуда я мог знать, что вы лейтенант? Приказы из штаба больше не поступают.

- Еще поступят! Я и там наведу порядок. У меня не только новое звание. Я назначен адъютантом шефа команды!

Выражение лица у Вурста сделалось таким, что, если бы он сказал, что его назначили шефом вместо сбежавшего капитана Вербрука, можно было бы вполне поверить.

- Господин лейтенант,- Козлову хотелось поскорее уйти от него,- я выполняю срочное распоряжение начальника школы…

- Можете выполнять… капитан Меншиков.- Он состроил презрительную гримасу.- Но учтите, в следующий раз я не постесняюсь и наказать. Никто не имеет права нарушать дисциплину. А вообще мне было бы приятнее не останавливаться с вами. Когда я смотрю на русского, меня так и подмывает спросить: «Вас ист дас?» Что это такое? - повторил он по-русски.

Смерив Козлова откровенно враждебным, исполненным ненависти взглядом и не сказав больше ни слова, Вурст направился к себе в кабинет. Наверное, готовить к сдаче дела. Кому что!

Унт бегал от одного склада к другому и по-, немецки ругал шоферов. Главный интендант школы пребывал в состоянии полной растерянности. Машин не хватало, а ему нужно было вывезти все оружие, шпионское снаряжение и обмундирование.

- Кто здесь водитель? - подскочил он к грузовику, крытому брезентом.- Немедленно гоните машину к штабу. Повезете секретные документы.

- Господин зондерфюрер, у меня тоже документы,- начал было Козлов, но Унт не дал договорить.

- Машин нет, капитан!

- Но возможно, найдутся сани. Меня и сани устроят. Если, конечно, не станете возражать.

- Я ничем вам не могу помочь, Меншиков. Хотя сани, кажется, есть. Найдете - берите!

«А больше мне ничего от тебя и не нужно,- подумал Александр Иванович.- Лишь бы решение везти секретные документы в санях не вызвало у вас, немцев, подозрений».

Снятые с занятий функера подтащили сани к подъезду. Козлов сам вынес во двор и аккуратно уложил в задок свои папки, прикрыв их сеном. Выпрямившись и стряхивая с рукавов шинели сухие жесткие стебельки, он вдруг услышал низко над головой знакомый и угрожающий шелест. Потом, доли секунды спустя, в дальнем углу двора блеснул яркий всплеск пламени. Взрыв снаряда показался ему не таким уж сильным, но одновременно со взрывом по двору рассыпались горячие, дымящиеся на снегу осколки. Кто-то визгливо, по-женски вскрикнул. Занимавшиеся строевой подготовкой курсанты бросились к зданию. Они падали и ползли по-пластунски, торопясь как можно скорее укрыться под кирпичными стенами.

- Товарищ капитан!- услышал Козлов голос Шитаренко. Николай был уже фельдфебелем, на офицерское звание Вольф поскупился.- Товарищ капитан, что будем делать?

В отличие от остальных Шитаренко не был напуган снарядом, и глаза его, сохранившие внешнее спокойствие, светились изнутри сдержанным, торжественно-радостным возбуждением. Он выжидающе смотрел на своего старшего товарища, веря, что тот все уже продумал и знает, как надо действовать в этой новой для шгх обстановке.

- Товарищ фельдфебель, сейчас же ведите людей за город. Здесь вас перебьют как куропаток.

- А оружие? - спросил кто-то.

- Какое там оружие! Пока будете бегать в казарму за оружием, нас засыпят снарядами.

- Слушаюсь, товарищ капитан! - бойко ответил Шитаренко, по всем правилам бросив к шапке плотно сомкнутые, покрасневшие на морозе пальцы. Оглядев прижавшиеся к стене и съежившиеся от страха фигурки, он зычно скомандовал:

- Встать! За мной, бегом арш!

Фигурки послушно вскочили. Увязая в сугробах, они обгоняли одна другую, странно и смешно взмахивали руками. Встречный ветер раздувал полы серых заношенных шинелей.

Двор мгновенно опустел. Слышен был только голос зондерфюрера, все еще покрикивавшего на шоферов.

Одна из машин вскоре подкатила к штабу. Из помещения выбежал денщик начальника школы со свертками в руках, затем вышел и сам Вольф.

- Меншиков,- увидел он Козлова,- свои документы повезете отдельно. Если с кем из нас что и случится, не все пропадет. У нас еще есть время. Я подъеду к дому и заберу с собой всех женщин. Вашу тоже. Пункт сбора в Старогарде. Направляйтесь туда, а там решим, как быть дальше.

Он залез в кабину, денщик - в кузов, и грузовик больше не задержался ни секунды.

Едва машина вышла за ворота, во двор школы пожаловал еще один снаряд. Он грохнул неподалеку от окладов зондерфюрера Унта, ударив осколками в стены, окна и распахнутые двери. После взрыва установилась звенящая тишина. Она держалась до очередного, третьего снаряда. Потом из вещевого оклада вылетел Унт. Он с отчаянием рванул на себя дверцу кабины ближнего грузовика, втолкнул за руль маленького юркого солдатика и, несмотря на свои солидные габариты, заметно выпирающий живот с неожиданной проворностью забрался в кабину. Едва взревел мотор, машина почти в прыжке сорвалась с места. На сумасшедшей скорости Унт промчался мимо саней, у которых все еще стоял Козлов. Можно было поручиться, что ни этих саней, ни начальника учебной части вконец перепуганный зондерфюрер не заметил.

Что оставалось делать Александру Ивановичу? Конечно, он мог бы где-нибудь спрятаться и дождаться своих. Но приказ, привезенный Николаем Шитаренко из Москвы, был предельно ясен: находиться при школе до ее полного развала.

Значит, так надо и поступать. А во-вторых, старая хитрая лиса Вольф не случайно пообещал увезти с собой Галю. Для него она по-прежнему была заложницей. И он обязательно увезет ее.

«Да, ведь где-то здесь еще и Вурст!- вспомнил Козлов.- Он поднимался в свой кабинет. Неужели до сих пор там? Как ни опасно, все же надо проверить. Он знает, что в этих санках, а -их придется бросить».

Козлов поднялся по захламленной бумагами лестнице на второй этаж. Кабинет новоиспеченною лейтенанта был открыт. У письменного стола на скрученном шнуре болталась телефонная трубка. Из нее, наполняя собою пустую комнату, исходил частый тонкий писк. Каким образом и когда ускользнул отсюда Вурст, было загадкой.

Пора и Александру Ивановичу уходить.

Тяжелый раскатистый грохот приближался неотвратимо и быстро. На востоке сквозь снежную февральскую пыль оранжевыми красками проступало фронтовое зарево. Дорога была забита людьми и машинами. Они смешались и вместе, одной плотной нестройной колонной текли на запад. Машины увязали в глубоких сугробах, люди бросали их и продолжали свое медленное, лишенное какого бы то ни было смысла, движение.

Козлов пристроился к общему потоку и шагал молча, ни на кого не обращая внимания, мысленно подводя итог тому, что удалось сделать в Меве. Где-то вот так же брели на запад бежавшие в панике недоученные немецкие шпионы. Без оружия, без снаряжения и, пожалуй, теперь уже без всякой веры в победу Германии. На складах осталось невывезенным все то, чем гитлеровцы могли вооружить и экипировать этих предателей. Унту удалось спасти лишь собственную шкуру. Одиноко стояли у подъезда школы сани с документами, за которые советские разведчики скажут Козлову спасибо… Да, была при «Абверкоманде-103» разведшкола, а теперь ее фактически нет. Ибо для того, чтобы все заново наладить, потребуется время, а откуда его взять немцам? Судя по всему, Красная Армия начала завершающий штурм.

Вольф похож на утопающего, хватающегося за соломинку. Он еще думает что-то решить в Старогарде! Что именно? Как драпать дальше? Группами или в одиночку? И куда драпать? Зачем?

Это уже агония. Это последние судороги. Не легко гитлеровцу смириться с мыслью о поражении. Ведь еще недавно он мечтал совершить увеселительную прогулку по городам покоренной России. Ему очень хотелось побывать в тех местах, куда раньше русские возили его в незавидном качестве военнопленного. В Ташкенте, в Тобольске, на Иртыше. Нет, не побываешь. Разве что опять под охраной русских солдат.

До Старогарда он добрался первым. Козлов нашел его в какой-то заброшенной солдатской казарме.

- Меншиков,- он даже не поздоровался,- почему в Меве вы подняли панику? Мне доложили, что это вы приказали фельдфебелю Шитаренко вести людей за город. Известно ли вам, что, испугавшись русских снарядов, мы оставили там почти все?

Александр Иванович старался держаться спокойно.

- Господин капитан, - сказал он,- это неправда. Да будет вам известно, что паники я не поднимал. Они сами, как овцы, бросились из-под обстрела. Я приказал фельдфебелю Шитаренко вернуть людей, но он уже ничего не мог сделать.

- В самом деле приказывали?

- Так точно, господин капитан.

- Фельдфебель здесь, я могу проверить!

- Если вы больше не верите мне как офицеру, спрашивайте у фельдфебеля! - рассердился Козлов.

Вольф заколебался:

- Ладно, Александр Данилович, пусть будет так. Вы должны понять и мое положение.

- Я вас вполне понимаю. Но зачем мне принимать на себя вину, которой не было. Я ушел из школы последним, хотя и не имел от вас приказа задерживаться. Ведь я не командир подразделения и не комендант. Не заведующий хозчастью!

- Это конечно,- согласился Вольф.- И все же как начальник учебной, а не хозяйственной части вы могли помочь мне прекратить панику. Позорное бегство из Меве нам дорого обойдется. Здесь, в Старогарде, школа не задержится. Я получил указание продвигаться к Бисмарку. Каким маршрутом - решать будем сами. Сейчас проведем совещание.

Вольф пригласил зондерфюрера Унта и нескольких фельдфебелей, в том числе и Шитаренко. Фельдфебелей он спросил, все ли их люди прибыли в Староград. Не хватало двенадцати человек.

- Подождем до завтра, может, придут,- неуверенно сказал Вольф.- Все же нас ничто не оправдывает. Разведчики оказались паникерами. Позор! Возьмитесь за своих подчинённых. Будьте жестокими, беспощадными, какими угодно, но порядок в школе восстановите. Паникеров будем расстреливать. Я не пощажу никого, господа!

Последние слова капитан как-то странно выкрикнул, но они все равно не произвели на присутствующих ни малейшего впечатления. Ему самому недоставало ни мужества, ни воли, и поэтому грозные обещания в его устах звучали не грозно.

- Нам приказывают следовать в Бисмарк,- продолжал Вольф.- Есть два маршрута, которые я хочу обсудить. Первый - через Коннети, Шлехау, Гаммерштейн и Нойштеттин. Второй - через Берент, Бытов, Шляве, Белград и далее через Нойштеттин. Длина первого сто тридцать километров, второго - двести шестьдесят. Прошу высказать свои соображения.

Вольф достал из полевой сумки карту и разложил ее на столе. Оба маршрута были прочерчены на ней жирным синим карандашом. Все уставились на карту, даже фельдфебели, сделав вид, что они способны подсказать наилучшее решение.

Козлов тоже глядел на карту, но думал совсем о другом. Школа не должна дойти до Бисмарка. И не только из-за дальности расстояния и упадка духа ее личного состава. Ведь по зимним вьюжным дорогам надо идти^пеш-ком. Рассчитывать на попутные машины нечего. Если такие машины и попадаются, то они забиты до отказа беженцами. Немцы, спешившие четыре года назад на восток, теперь без оглядки удирают на запад. Сколько их ни проси, не возьмут, особенно русских. Им некогда разбираться, что это за русские. И все же даже пешком добраться до Бисмарка можно.

Любым из двух маршрутов. Но что придумать, чтобы все-таки не добраться? К какому из маршрутов ближе всего окажется наступающая Красная Армия? Пожалуй, к первому. Конечно, это только предположительно, потому что никто здесь не скажет, в каком направлении наносят удары советские войска. Но даже и при этом условии надо попытаться убедить капитана Вольфа в целесообразности двигаться на Коннети и Гаммерштейн. Есть у этого маршрута еще выгода: он проходит в основном по польской территории. И те агенты, что больше не желают служить гитлеровцам, получат возможность незаметно отсеяться…

- Итак, какие есть мнения? - спросил Вольф.

Вряд ли он верил в то, что собранный им «военный совет» найдет решение разумнее того, которое он нашел сам. Но им овладевал страх, и он уже боялся не столько за судьбу школы, сколько за свою собственную. То, что случилось в Меве, его уже не пугало, он знал, па кого взвалить вину. Пусть спрашивают с шефа команды. Счастливая мысль неожиданно осенила начальника школы: действительно, он потерял все свое оружие и имущество только из-за нераспорядительности Вербрука. Зачем спрашивать с Меншикова, если есть человек, за широкой спиной которого можно надежно укрыться. Меншикова даже расстреляют, но это все равно не снимет вины с капитана Вольфа. А возьмут за жабры Вербрука - дело совсем другое. После совещания надо срочно позвонить в гестапо. В подобных случаях выигрывает тот, кто наносит удар первым. Так вот, пусть гестапо расследует, почему шеф «Абверкоманды-103» не отдал приказа на эвакуацию школы. Помимо того, ходило немало слухов, что Вербрук в пьяном виде высказывался о неизбежности поражения Германии. Если и это приплюсовать, у шефа будет весьма бледный вид. Те‹м более что действуют законы военного времени.

Мысль о возможности прикрыться капитаном Вербруком настолько овладела начальником школы, что он уже не слишком задумывался над тем, какой же из предложенных им маршрутов выгоден. Как скажет большинство, так и будет. Во всяком случае, делимая ответственность лучше неделимой.

Первым взял слово Козлов:

- Господин капитан, я предлагаю двигаться через Гаммерштейн. Дело не только в том, что этот маршрут вдвое короче. На Гаммерштейн сейчас движутся многие автоколонны. Не имея собственного транспорта, мы можем рассчитывать на попутные машины.

Вольф поморщился и нервно провел ладонью по лысине.

- Капитан, а как вы смотрите на опасность встречи с Красной Армией? - спросил он в упор.- Учтите, положение у нас с вами неравное. Я для русских просто военнопленный, а вы - изменник Родины, предатель. Церемониться с вами не будут.

- Это точно! - вскочил со стула фельдфебель Лабко.- Они нас в два счета расходуют. Я прошу вас, господа немцы, позаботиться и о наших жизнях. Мы служили вам честно и преданно. Мы не щадили себя…

«Ишь, сволочь,- взорвало Александра Ивановна,- уже в прошедшем времени заговорил: служили, не щадили… Даже ты, продажная шкура, видишь, что все кончено. Боишься своей армии? Миллионы людей в Европе ждут ее не дождутся, а у тебя поджилки затряслись? Нет, никаким маршрутом ты от возмездия не уйдешь, Красная Армия пройдет по всем дорогам».

- Меншиков, что же вы молчите? - напомнил о своем вопросе Вольф.

- Я молчу потому, господин капитан,- медленно произнес Козлов,- что с разговоров об опасности всегда начинается паника. Я не желаю вторично выслушивать ваши упреки. Панику в Меве подняли вот такие трусы, как этот фельдфебель Лабко. Он и сейчас печется лишь о собственной шкуре. Дойдет школа в Бисмарк или нет - на это ему наплевать. Он готов погнать нас пешком сквозь снега и метели на расстояние почти в триста километров, но сам смоется при первом удобном случае!

- Я прошу! - закричал фельдфебель.- Без оскорблений!

- Помолчите вы, когда говорит старший,- оборвал его Козлов.- Фельдфебель, своим поведением вы грубо нарушаете воинскую дисциплину. К тому же в присутствии начальника школы.

- Да, да, Лабко, помолчите,- вмешался Вольф.- Порядок есть порядок. Я не во всем согласен с Меншиковым, но я же не мешаю ему говорить… Капитан, вы еще ничего не сказали о порядке движения. Следует ли нам разбивать агентов на группы и во главе каждой ставить фельдфебеля или пусть добираются кто как может, самостоятельно?

- Я против групп,- подумав, сказал , Козлов.- Группу на попутную машину не посадят, а одного или двух всегда подберут.

- Итак, вы за первый маршрут? И за самостоятельное передвижение?

- Да!

Вольф, выставив лысину, склонился над картой. Он долго водил пальцем по обеим синим линиям, не решаясь на окончательный выбор. То, что предложил Козлов, ему явно не нравилось. И вообще суждения Козлова ему нравились все меньше и меньше. Вопреки Козлову он объявил бы сейчас идти вторым маршрутом, через Бытов и Шляве, но это направление пугало его своей протяженностью.

Нажав сильно на карандаш, он сломал его и зло выругался.

- Господин капитан,- поднялся Шитаренко,- разрешите и мне сказать?

Вольф вскинул голову, облокотился на стол и, нервно сцепив пальцы, положил на них свой вечно отвисающий подбородок. Мнение Шитаренко его интересовало.

- Самым выгодным маршрутом я считаю первый,- решительно начал Николай.- Он ровно в два раза короче. Такая разница не имеет значения для самолета, поезда, наконец, автомашины… Но мы-то идем пешком! У фельдфебеля Лабко сдают нервы, он напуган Красной Армией. А где она? Намного ли мы тут отошли от Меве, но уже кругом тишина. Ни канонады, ни зарева пожарищ на горизонте. Три-четыре дня - и мы будем в Бисмарке.

И хотя Шитаренко сказал точно то же, что и Козлов, начальник школы перестал хмуриться, нижняя челюсть его подобралась и больше не вздрагивала, а в серых выцветших глазах затеплился огонек. Так бывает, когда ветер коснется угасающего костра.

- Фельдфебель Шитаренко,- оживился Вольф, - вы убедили меня. Если зондерфюрер Унт не возражает, остановимся на первом маршруте.

Унт не возражал. С того часа, как он, проявив трусость, растерял все хозяйство школы, зондерфюрер стал удивительно смирным.

- Выступим завтра на рассвете,- заключил Вольф.- Я уеду с машиной, которая повезет секретные документы. Вашу жену, Меншиков, на этот раз взять не могу. Добирайтесь вместе, как все остальные. На попутных.

«Значит, тебе теперь все равно,- подумал Александр Иванович,- явится Меншиков в Бисмарк или нет. Заложница больше не нужна. Я тоже. Ну что ж, в Бисмарк Меншиков все-таки явится. Не ради тебя, Вольф, и не ради спасения твоего питомника, выращивающего шпионов. Этот питомник, пожалуй, больше не понадобится. Ничем не поможешь ты своей армии, доживающей срок. А я своей еще помогу. И если мне суждено остаться в живых, увижу твою гибель и свою победу».


Глава девятая

Вот теперь и конец.

Нет, не жизни героя повести, хотя за эти военные годы она не раз висела на волоске.

Конец разведшколе «Абверкоманды-103». Конец всей абверкоманде. Конец гитлеровскому абверу.

Великая битва, унесшая миллионы человеческих жизней, завершалась. Красная Армия громила фашистского зверя в его логове. Мощные клинья фронтов устремились к Берлину.

В Бисмарк, как и рассчитывал Козлов, не прибыли многие разведчики. Предоставленные самим себе, они имели возможность бесследно затеряться. Жаль, не осуществилась главная надежда Александра Ивановича - школа не попала под удар нашей армии. Но собравшиеся в Бисмарке остатки не представляли никакой опасности. Вольф по инерции еще пытался наладить занятия, однако его недоучки ничего-уже не воспринимали. Он выходил из себя, злился и на них и на начальника учебной части, подумывал о замене Меншикова. Но заменить его было некем. Предложил фельдфебелю Шитаренко - тот отказался. А больше кому предложишь?

Штаб команды о нем совсем забыл. Да и нелегко было дознаться, где он и кто его возглавляет. Капитана Вербрука, по слухам, забрало гестапо и, кажется, уже кокнуло. Туда ему и дорога! Как говорится, каждому свое. А вот что ожидает тебя, Вольф? Не засидишься ли ты на тонущем корабле?

Весна сорок пятого… Апрель…

Десятое апреля в школе начинается потрясающей новостью - исчез капитан Вольф. Наказал зондерфюреру Унту в случае чего сжечь документы - и уехал. В неизвестном направлении.

Унт сам не прочь последовать примеру начальника. Да на чем удерешь? И куда? На за-ладе тоже закопошились. Боятся, как бы Красная Армия не зашла слишком далеко. На Бисмарк наступают американцы. Продвигаются вроде успешно - ведь сопротивляться-то некому, последние свои резервы Гитлер бросил на восток.

Американцы - это уже не так страшно. Но со школой надо кончать. Пока есть время - навести порядок с документами: часть прихватить с собой, часть сжечь, замести следы… Торопится Унт, хочется ему выйти из воды сухим. Подобрел даже. То все орал на Козлова, теперь по-хорошему говорит:

- Вы, Меншиков, займитесь сегодня документами. Там, в канцелярии, писаря пакуют, помогите им.

Александр Иванович направляется в канцелярию. На полках и в шкафах папки с пометками: «Секретно», «Совершенно секретно». Писаря складывают их в стопки, перевязывают шпагатом. Стараются, у них даже лбы вспотели.

И вдруг громыхнуло за окном, задребезжали и посыпались стекла. Снова громыхнуло. Переглянулись писаря - и вниз по лестнице.

Разведчики размещались в здании средней школы. Вместо столов - парты. Козлов снял с полки самую толстую, совершенно секретную папку, сунул ее под дальнюю парту. В спешке не заметят. И вторую туда же, и третью… На мгновение вспомнил, как такими же папками загружал сани в Меве. Нашли ли их наши? Да, Александр Иванович, нашли. Со временем ты об этом узнаешь. В специальном донесении? штаба 2-го Белорусского фронта от 5 мая 1945 года будет сообщено о захвате войсками? фронта расписаний занятий, учебных программ, журнала-дневника разведшколы «Абверкоманды-103» и даже какого-то реферата, написанного капитаном Вольфом.

А кто найдет эти папки? Наверное, союзники, их войска рвутся в город. Это, конечно, не лучший выход из положения.

В канцелярию влетел Унт:

- Где вы, Меншиков?- Он очень спешил.- Я достал машину, надо уезжать!

Козлов спускается вместе с зондерфюрером, выходит во двор. Действительно, у ворот пофыркивает грузовик, где-то мобилизованный главным интендантом. Писаря бросают в кузов свертки. Здесь же, неподалеку от машины, тлеет костер. Слежавшаяся бумага горит плохо.

- Все в огонь! - орет зондерфюрер и гонит писарей обратно в канцелярию.- Тащите все сюда!

Неужели он выполняет приказ сбежавшего капитана? Нет, Унт спасает себя. Эти документы расскажут и о нем. Зондерфюрер был на войне не просто солдатом. И даже не интендантом. Он калечил человеческие души. Он вместе с другими сослуживцами по разведшколе превращал слабых духом и незрелых мыслью людей во врагов того народа, который породил и вскормил их. Народа, который они обязаны были защищать до последней капли крови. Они ведь когда-то клялись в этом. А он, зондерфюрер Унт, вынуждал их отступать от своей клятвы. Тех, кто держал ее до конца, кто не боялся фашистских угроз, молодых, здоровых, сильных и честных русских ребят зондерфюрер Унт на пару со своим дружком Вурстом передавал в гестапо. Сам он далеко не молодой, ему уже за пятьдесят, и он понимает, чем занимался на войне. Потому так дрожит над костром, не боясь обжечь пальцы, выхватывает из слабого пламени тлеющие папки и, распотрошив их, бросает туда же, в огонь. Костер помаленьку разгорается, пламя поднимается все выше, густо исписанные чернилами и карандашом листы свертываются и, мгновенно обуглившись, превращаются в легкий, разлетающийся по двору пепел.

Бесследно исчезают над Бисмарком немые свидетели грязных дел зондерфюрера Унта. И только живые угрюмо толпятся у костра, надеясь, что он, Унт, спасет их. Наверное, он знает, куда надо ехать, и он непременно увезет, как только догорят эти бумажки, совершившие огромный путь от Смоленска до Бисмарка.

Вот уже денщик вынес Унту его чемодан, вот уже Унт, разогретый костром, устало вытирает свое жирное, лоснящееся лицо. Он застегивает на все пуговицы шинель, поворачивается к машине, и в это время с улицы доносится лязг гусениц.

- Танки! - истерично кричит кто-то и бросается в здание.

Трещит пулеметная очередь - неизвестно зачем танкисты поливают свинцом пустую улицу. Некоторое время Унт настороженно прислушивается к тому, что происходит там, за воротами. Мотор грузовика глохнет, распахивается дверца кабины, и водитель испуганными глазами смотрит на зондерфюрера. Опоздали. Разве теперь вырвешься на грузовике из города!

Что же делать? Унт хоть и в годах, но жить хочется. Ему, а не стоящим у костра. Он подхватывает чемодан и спешит к воротам. Проносится мимо школы еще один американский танк. Выглянув, Унт выскакивает за ворота и, пригнувшись, бежит через улицу. Где-то вдали опять трещит пулемет. Унт упал, уронив чемодан. Но это так, от испуга. В следующую секунду он уже на ногах. И вот уже на той стороне улицы. Угол старого, выложенного из красного кирпича здания скрывает его.

Рядом с Александром Ивановичем уже ни души. Разбежались немецкие солдаты, охранявшие школу. Разбежались русские предатели. Николай Шитаренко, еще с утра посланный куда-то Унтом, кажется за продуктами, так и не вернулся. Что с ним? Где он? Вернется ли теперь, когда в городе американцы?

Дотлевает костер, в воздухе крошечными черными мотыльками кружатся остатки того, что еще недавно именовалось секретными и совершенно секретными папками. Те, запрятанные в парту, конечно, лежат, их никто не заметил. Вернуться и забрать? Но что с ними делать? Куда и кому понесешь?

Ладно, надо будет рассказать обо всем - есть память. Она еще ни разу не подводила и не подведет. Цепкая, надежная, молодая. Память разведчика. Да и грешно жаловаться на память в двадцать пять лет. Думал ли, гадал ли когда-нибудь Александр Козлов, что свое двадцатипятилетие он встретит так далеко от Родины?

Родина! Ты велика, огромна, но, оказывается, тебя всю можно вместить в человеческом сердце. Жить с тобой, бороться с тобой, побеждать с тобой даже здесь, на чужой, на вражеской земле. И вот теперь, когда все ужо сделано, когда твой приказ выполнен до конца, как хочется, до скупых солдатских слез хочется вернуться к тебе, в твои по-матерински ласковые и добрые объятия.

Без тебя ничего не значишь. Без тебя не проживешь. И если свыше двух лет ты боролся в постоянном, ни на секунду не размыкавшемся кольце врагов и все-таки победил, то лишь потому, что победила Родина. Она сумела отстоять себя. И тебя.

Почему-то именно сейчас, когда немцы о тебе забыли, когда они больше не догадаются, кто ты и что ты, не расстреляют и но повесят,- почему-то именно сейчас стало немножко страшно. Может быть, потому, что с такой силой потянуло домой? А в городе союзники, и кто знает, как они посмотрят на тебя. Да и кто ты для них в этом немецком мундире? Вроде гитлеровец и не гитлеровец. Русский, а служил кому? На груди - фашистские награды. Пять ленточек!

Служил, судя по орденам, неплохо, с усердием. Небось иные немцы поглядывали на тебя с завистью. А форма-то, оказывается, не соответствовала содержанию. И так она осточертела тебе, эта шкура, что сбросил бы ее тут же, .во дворе, прямо в костер. Да вот беда - в чем пойдешь!

Идти тебе надо сейчас на квартиру к фрау Фезе. Ты поселился у нее, как переехали в Бисмарк. Там ожидает тебя Галя. Терпение ее уже иссякло. Сегодня утром она сказала: «Когда же это кончится!» И - расплакалась.

Вот и кончилось. Спроси, пожалуйста, у фрау Фезе, не найдется ли у нее хоть какого-нибудь гражданского костюма. Как только войдешь в дом, сбрось с себя эту шкуру.

Тебе дьявольски повезло - костюм нашелся. Фрау принесла его с готовностью услужить человеку, воевавшему вместе с немцами. Однако уже на следующий день, едва рассвело, она постучалась в комнату. Открыв дверь, Александр Иванович увидел в руках Фезе свой мундир.

- Вас ист дас, фрау?

Она вздохнула. Фрау просит извинить ее, но что делать? В городе расклеены объявления: всем военным немедленно явиться к гостинице, там они будут взяты в плен. Укрывающимся и тем, кто их укрывает, угрожают суровым наказанием. Фрау Фезе не желает иметь неприятностей. У нее и так расшатаны, нервы.

- Галя, я пойду,- говорит Александр Иванович.- Действительно, зачем фрау Фезе причинять неприятности?

- А я? Как же я, Саша?

- Тебе придется немножко пожить в Бисмарке. Стихнут бои, пробирайся на восток, домой. Делать здесь больше нечего.

- И ты возвращайся, Саша.- Она смотрела на него со страхом и надеждой.

- Постараюсь. Свяжусь с нашими… Если удастся.

- Разве наши не знают, где мы?

- Должны, конечно, знать… Примерно… Но последние месяцы у нас не было с ними связи.

Галя помолчала.

- Они найдут нас. Обязательно найдут. Если я смогу вернуться раньше, поеду в Москву, пойду на площадь Дзержинского. Я скажу им, где ты.

- Тише, Галя.

- А разве и сейчас опасно?

- Я ведь из-за тебя. Ты же остаешься здесь. Будь осторожна.

- Ты тоже будь осторожен.

Многое хотелось сказать на прощание, да, как всегда, всего не скажешь. Уже на улице Александр Иванович вспомнил, что о главном - где же встретиться после войны - они так и не договорились. Однако возвращаться не решился, это плохая примета. Сам того не замечая, он становился суеверным.

У городской гостиницы толпились гитлеровцы. Козлов медленно обошел этих, уже не представлявших никакой опасности вояк, надеясь встретить кого-нибудь из разведшколы. Нет, знакомых не оказалось. Наивно было бы ожидать от зондерфюрера Унта, что он явится сюда. В таком городе, как Бисмарк, фашист найдет людей, которые его укроют.

Толпа неподвижна, угрюма, молчалива. Сгруппировались по чинам: отдельно рядовые, отдельно офицеры. На сборном пункте хозяйничают французы. Они отбирают оружие, следят, чтобы не уходили обратно. Опыт в этом деле у них есть: еще вчера сами были военнопленными. Здесь же, в лагере под Бисмарком.

Офицеров ведут наверх, в большой с подслеповатыми окнами зал. Сидеть молча невыносимо, и немцы постепенно развязывают языки. Их все еще интересует, чем кончится война. Они еще на что-то надеются.

Рядом с Козловым в мягком гостиничном кресле развалился полковник. Форма-военного летчика. Недавний гитлеровский ас обшаривает Козлова нагловатым взглядом. Он, вероятно, догадывается, что этот немецкий капитан - не немец. Смотрит долго-долго.

Потом спрашивает:

- Русиш?

- Да, русский.

- Карашо! - Он произносит это слово точ-по так же, как произносил его Трайзе.- Русиш дойче официр. Гут!

Да, ему доставляет удовольствие видеть русского офицера среди немецких военнопленных. Вроде как товарищи по оружию. Войну прошли в одном строю… Что было бы с этим асом, если бы он узнал правду? Как бы тогда посмотрел на своего соседа?

Полковнику хочется беседовать с русским. Он спрашивает у своих коллег, не сможет ли кто быть переводчиком. Знаток русского языка нашелся. Он передает Козлову извинение гитлеровца:

- Вы помогали нам, вы надеялись на нас, а мы вас так подвели! Очень некрасиво, очень. Кто знал, что кончится поражением… В России трудно воевать: зимой лютые морозы, весной и осенью, непролазная; грязь, дожди. Лето короткое. Блицкриг не получился, дальше уже не то… Конечно, могло быть и наоборот. Но немцам изменила фортуна. Ведь у нас было столько побед!

После этой фразы ему хочется помолчать, вспомнить победы Германии. Наверное, в каждой из них есть и его доля. Наверное, и он сбрасывал бомбы на города Франции, Бельгии, Польши, Англии. Да мало ли стран, над которыми кружили фашистские стервятники!

- Слава богу,- произносит он после продолжительной паузы,- что мы попали к американцам. Большевики уже повесили бы нас, а эти не тронут. Все будет хорошо. Возможно, они еще сами перегрызутся… Американцы с большевиками.

Это сокровенная мечта полковника. Он надеется, что будет именно так. Он хочет, чтоб было так.

Слушать фашиста больше невмоготу. Козлов выискивает в зале другое местечко, куда можно было бы перекочевать. Он уже поднимается со стула, как вдруг в дверях появляется худощавый рослый француз. Он объявляет, что пленные офицеры должны спуститься во двор и там построиться.

Полковник смотрит на золотые, в тонком корпусе наручные часы, словно у себя в штабе, где все регламентировано, и первым следует за французом. Он исполнителен и пунктуален. Как старший по званию, он знает, что другие - по крайней мере, так должно быть - будут делать то же, что и он.

Ас останавливается там, где указал ему француз, бросает на свое новое начальство полный презрения взгляд и, повернувшись налево, щелкает каблуками. Пленные строятся медленно, неохотно, и французы начинают покрикивать: «Шнель! Шнель!» Потом их начальник обходит строй, пальцем отсчитывает по тридцать человек, приставляет к каждой группе конвоиров. А к гостинице уже подъезжают американские «студебеккеры».

Козлов попадает в одну машину с полковником-асом. Но теперь у немца другое настроение, и он всю дорогу молчит. Вдобавок сразу же за городом американский шофер остановил «студебеккер» и залез в кузов. Ему нужны приличные часы. Разумеется, никому не хотелось расставаться с часами, а особенно полковнику. Тем не менее шофер дал ясно понять, что церемониться он ни с кем не намерен. Полковнику придется отдать свои часы, ведь они у него золотые и лучшей швейцарской фирмы…

Машины идут на запад. Что ж это, обмен любезностями? Французы были в плену у немцев, немцев везут к французам. Пожалуй, так. Хотя впереди не Франция, а Бельгия, не ехать-то все-таки придется во Францию.

Железнодорожная станция в Намюре. Прежде чем ссадить с машин военнопленных, американские солдаты теперь более тщательно проверяют их карманы. А чтобы эта операция не вызвала возражений, у каждого наготове автомат. То на одной, то на другой машине слышатся повелительные окрики.

Немцев не жалко, они сами умели делать это не хуже. Но союзники!.. Не хотелось иметь союзниками таких мародеров. Да они, собственно, и воевали лишь ради выгоды. Народы Европы платили за свободу кровью, они - долларами.

Путь от Намюра по железной дороге. Вагоны открытые, на перегонах прохватывает свежий весенний ветер. Едва переехали французскую границу, начались «горячие» встречи. В пленных летели тухлые яйца, камни. Народ не скрывал своих чувств к гитлеровцам.

Сгрузили примерно в сотне километров от Парижа. Ночь. Обнесенное колючей проволокой поле. Бьют в глаза прожекторы. Покрикивают часовые. Прислушался Александр Иванович - наша, до боли родная, русская речь. И еще никого не видел, ни с кем не говорил, но вдруг так защемило в душе, и слезы, счастливые слезы радости выступили на его глазах.

Дождался рассвета, подбежал к одной из вышек. Так и подмывало спросить у часового: «Откуда ты, дорогой мой, какими судьбами занесло тебя на здешнюю землю?» Но тот на посту, у него в руках оружие, и ты стоишь перед ним в мундире, сшитом гитлеровцами. Он и глядеть на тебя не желает, не то что знаться. А перешагнешь запретную черту - услышишь его грозное, повелительное «Стой!». Вот и встретились: к своему, русскому, и не подступят! Видит он в тебе только лютого, заклятого врага своего, и ни ты, ни он ни в чем не виноваты.

Как же поговорить со своими? С кем? Неужели русские только на вышках? Освободили ребят из плена и больше ничего им не доверяют? По лагерю, разбитому на секторы, расхаживают американцы. Не зная языка, с ними не объяснишься. И все-таки попытаться надо.

Повернулся, а уходить не хочется. Все же рядом свой, хоть ц не признает, не смотрит. То есть он смотрит, но в голове у него совсем иное: дескать, довоевался, гад, теперь черта с два уйдешь! Тебя-то я уж покараулю…

Нет, дорогой землячок, уйти мне отсюда надо. Не могу больше жить среди фашистов. Без малого три года дышал с ними одним воздухом, глядел каждый день на их физиономии. Разговаривал с варварами нормальным человеческим языком, даже улыбался. Твое дело было проще - вскинул автомат, и готово, воевал ты открыто. А я разведчик, мне так нельзя.

Не хочется возвращаться в эту серо-зеленую толпу, хоть убей, не хочется. Только идет вон в мундире какой-то недобитый гитлеровец, наверное, за мной идет. Видишь, как пялит на меня глаза, словно в зоопарке. Правда, странный он какой-то и лицом что-то не очень смахивает на немца.

- Что здесь торчите? - спрашивает этот солдатик по-немецки.- Зачем вам русский?

- Я сам русский!

Ответил зло, раздраженно. Сует свой нос, куда его не просят. Нахал этакий.

А он подошел ближе, ни с того ни с сего разулыбался:

- Так и я русский… Ефимов моя фамилия…

- Ну, а я Меншиков. Что ж это вы, Ефимов, в немецкой форме?

А он на Козлова:

- Так и вы тоже… Вам, наверное, хотелось поговорить с русскими? -перевел на другое Ефимов.- Наблюдаю, у вышки стоите.

- Не мешало бы… С часовым не поговоришь, а в самом лагере одни американцы. Знать бы хоть пару слов…

- Л с ними о чем хотите говорить?

- О любви.

- Бросьте шутить. Я могу помочь вам.

- Владеете английским?

- Так точно,- по-военному отвечает тот.

«Кто же ты такой, Ефимов? - спрашивает себя Александр Иванович.- Знаешь и немецкий, и английский. Переводчик или разведчик? Спросить сразу - не сознаешься».

- Помогите объясниться с американцами.

- Пожалуйста.

Они останавливают американского солдата.

- Господин русский капитан,- говорит ему Ефимов,- желает видеть вашего офицера.

Солдат вставляет в зубы толстую сигару, затягивается и долго мелкими колечками выпускает из себя густой рыжеватый дым. Он соображает, как ему поступить. Наконец решив что-то, грубо хватает Козлова за руку и тащит к столбу проволочной ограды. Поставил к себе лицом, толкнул в грудь.

- Стоять и не шевелиться,- перевел его приказание Ефимов.

К чему это? Что задумал?

- Господин сержант! - гаркнул он на весь лагерь.- Господин сержант!

Небрежной, вихляющей походкой подошел сержант.

- Говори, что тебе нужно.- Солдат снова толкнул Козлова в грудь.

- Я хочу встретиться с офицером,- повторил Козлов свою просьбу.- Я сказал об этом вашему солдату, но он грубо потащил меня сюда. Что это значит?

Сержант скривил губы:

- Вы кто такой? Русский коммунист?

- Это допрос? - возмутился Козлов.

- Я должен уточнить… Ваш товарищ, находящийся в этом лагере, сказал мне, что вы коммунист. Верно или нет?

- В вашем лагере у меня товарищей нет. Прошу не провоцировать. Доложите своему офицеру мою просьбу. Если не сделаете этого, пожалуюсь на вас советскому представителю.

- Кому пожалуетесь? Русским большевикам? - сержант громко захохотал.- Они же из вас мертвеца сделают. Служил немцам, а жаловаться будет русским. Раз не коммунист, я не советую встречаться с большевиками. Мы, американцы, не настолько глупы, чтобы таких, как вы, отдавать им на растерзание. Я это говорю в ваших личных интересах. Одумайтесь и не связывайтесь с русскими. Вы были у немцев офицером, мы тоже сохраним вам офицерское звание.

«Ах вот оно что! - догадался Александр Иванович.- Какой же это сержант, это типичный агент Си-Ай-Си. Приглядывается к пленным, ищет среди гитлеровцев для себя кадры. Знает, где искать!»

- Сержант, я вас понял,- сказал Козлов.- У меня нет к вам других просьб, кроме одной: проводите к офицеру.

Американцы переглянулись.

- Черт с ними, отведи,- процедил сквозь зубы сержант.

Козлова и Ефимова принял старший лейтенант. Говорил Козлов:

- Только что меня вербовал ваш разведчик. Должен заметить, господин офицер, что у этого сержанта отсутствует чутье, необходимое человеку его профессии.

- В чем дело, капитан? - вспылил американец.- Вы здесь военнопленный или лицо, проверяющее работу моих подчиненных?

- Я советский разведчик, господин офицер. Я всю войну боролся с теми, среди которых вы держите меня за колючей проволокой. Советское командование забросило меня в тыл гитлеровской армии, и я выполнял его задания. Прошу немедленно доложить обо мне представителям советской военной миссии во Франции. Надеюсь, наши союзники проявят к нам элементарное уважение и доставят меня и моего переводчика Ефимова в советскую военную миссию.

Старший лейтенант не верил. Он долго смотрел на стоявшего перед ним офицера в немецкой форме, жмуря глаза и пожимая узкими, как у женщины, плечами.

- Мне это еще ни о чем не говорит,- наконец пробормотал он.- Однако позвонить представителям советской миссии обещаю. Дальнейшее будет зависеть от них.

На прощанье он угостил Козлова и Ефимова сигарами и пообещал сделать «внушение» сержанту. Но когда русские ушли и явился сержант, офицер сказал:

- Они добиваются встречи с представителями советской миссии. Я больше чем уверен, что этих представителей им не видать как собственных ушей…

Бели бы все зависело от него, так оно и было бы. Американский офицер сдержал бы свое слово. Но ситуация сложилась не в его пользу. И вскоре старший лейтенант вынужден был перевести русских в другой лагерь. А затем как-то утром он заявился на машине и объявил, что отвезет обоих в Париж.

К тому времени Козлов успел кое-что узнать о Ефимове. Оба они делали одно и то же дело в тылу врага. И обоим сейчас хотелось поскорее вернуться домой.

Их возвращение с каждым часом становилось все реальнее. Военная миссия о них уже знала. Теперь добраться только до Парижа. Пусть везет кто угодно, офицер или солдат, все равно, лишь бы не тянул время, не испытывал терпение.

Везет их в Париж сам старший лейтенант. У него там свои дела, а заодно он подбросит и русских. Он гонит машину так, что кажется, дорога не успевает ложиться под колеса. Спешит или решил порисоваться? Бог с ним, лишь бы не влетел в кювет. Долго ли на такой сумасшедшей скорости!

Но все обходится благополучно, и они наконец въезжают в город. Они едут по улице Виктора Гюго. Парижане останавливаются на тротуарах, смотрят на их машину, на сидящих в ней пассажиров. Они почему-то ко обращают внимания на американца и слишком пристально рассматривают русских. Офицер сбавляет скорость, ему сигналят следующие за ним машины, а он словно не слышит этих коротких гудков, в которых и возмущение, и просьба. Теперь он уже почти не следит за дорогой, все его внимание приковано к людям на тротуарах. Отчего у парижан злые-презлые глаза? Почему они так негостеприимно встречают русских? Ах да, совсем забыл: мундиры! На Козлове и Ефимове по-прежнему гитлеровские мундиры.

Американцу доставляет истинное удовольствие наблюдать, с какой злостью парижане косятся на его пассажиров. Он совершенно гасит скорость и, подвернув к тротуару, оставляет машину н куда-то уходит. А толпа вокруг растет, люди о чем-то спорят, отчаянно жестикулируют, что-то выкрикивают. Сколько ненависти скопилось в их сердцах! Окажись у них под руками камни, наверняка начали бы швырять в машину. Как тогда, на железной дороге!

- Так и растерзать могут,- вздыхает Ефимов.- Они принимают нас за фашистов.

Вот идиот, куда же он смылся? Не иначе как нарочно все это устроил. Пощекотать нервы и французам, и русским.

Появляются полицейские, они разгоняют толпу, мешающую транспорту. Появляется и американец. Он доволен своей выдумкой. Что-то мурлычет себе под нос, усаживается за руль. Как ни тесно на улице Виктора Гюго, он обгоняет машины, пугает своей скоростью пешеходов, возмущает регулировщиков. Он едва не проскочил здание, над которым апрельский ветер величаво расправлял складки алого полотнища.

Советская военная, миссия.

Старший лейтенант становится необыкновенно вежливым, сам открывает заднюю дверцу, пожимает советским разведчикам руки. Он желает им благополучно -вернуться на Родину. С войной скоро будет покончено. Его армия успешно продвигается на восток, к берегам Эльбы.

Его армия… Надо не иметь ни капельки совести. Говорить о конце войны - и ни слова о советских солдатах. Спорить с ним не будешь. Пусть спешит в свой лагерь охранять наголову разбитых и безоружных - это, пожалуй, единственное, на что он способен.

Разведчиков встречает генерал. Он готов и накормить, и напоить их, но не может равнодушно смотреть на немецкие мундиры. Нет, сначала надо переодеться. Каждый, кто был на войне, поймет генерала.

- Вот это другое дело! - улыбается он, когда некоторое время спустя разведчики входят к нему в форме офицеров Красной Армии.

Он просит их рассказать, где были и что делали, как попали в лагерь с гитлеровцами, интересуется самочувствием. Он обещает сегодня же доложить о них в Москву.

- Дело идет к развязке,- говорит генерал.- Только что французское радио сообщило, что наши войска ведут бои на улицах Берлина. Город окружен. Фашисты еще сопротивляются, но это их последние усилия.

Пожалуй, уже можно поздравлять друг друга с долгожданной победой. Она далась нелегко их стране, их народу, каждому из них. И потому они могут достойно оценить ее и всей доступной человеку радостью порадоваться ей. Великой победе, спасшей мир.



Оглавление

  • ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
  • Глава первая
  • Глава вторая
  • Глава третья
  • Глава четвертая
  • Глава пятая
  • Глава шестая
  • Глава седьмая
  • Глава восьмая
  • ЧАСТЬ ВТОРАЯ
  • Глава первая
  • Глава вторая
  • Глава третья
  • Глава четвертая
  • Глава пятая
  • Глава шестая
  • Глава седьмая
  • Глава восьмая
  • Глава девятая
  • X