Александр Александрович Тамоников - По следу кровавого доктора

По следу кровавого доктора 2293K, 163 с.   (скачать) - Александр Александрович Тамоников

Александр Тамоников
По следу кровавого доктора


Глава 1

Марш смерти стартовал 24 января 1945 года, в одиннадцать часов утра, от западных ворот четвертого блока. Надрывались овчарки, скрипели лагерные ворота, обитые железом. Сквозь них потекла колонна узников в полосатых робах.

Их было много. Только мужчины. Они шли плотной колонной по три человека, перекрывая почти всю проезжую часть.

Овчарки рвались с поводков, вцеплялись людям в лодыжки. Эсэсовцы в утепленных шинелях посмеивались, перебрасывались острыми шутками. С караульных вышек с пулеметами за проходом колонны наблюдали часовые.

День выдался не самый теплый в эту зиму. Свистел ветер, носил по дороге пыль. Кругом чернели участки голой земли. Снега было немного. Лишь в полях да в низинах он лежал сплошным ковром. Температура чуть ниже нуля. В воздухе стояла промозглая сырость — не самое характерное явление для этих мест.

Колонна насчитывала несколько тысяч заключенных. Не менее получаса она проходила через ворота. Позади, в недрах лагеря смерти Аушвальд, звучали выстрелы, работали бульдозеры и экскаваторы.

Но лагерная администрация не спешила уничтожать людей, способных работать, проявляла рациональный подход к этому вопросу. Власти предпочитали перемещать их на запад, в Германию. Транспорта не хватало, железнодорожные пути разбомбила советская авиация. Заключенных гнали пешком на запад, десятки и сотни километров, прочь от канонады, приближающейся с востока.

Испытывала неудобства даже охрана, экипированная очень неплохо. Люди брели по дороге, кутались в мешковину и рваные обноски, наброшенные поверх лагерных роб. Отдельным счастливчикам удалось натянуть поверх своей униформы еще одну. Эту одежду они снимали с заиндевевших трупов, но толку от нее было мало. Тонкие тряпки насквозь продувались ветром, спастись от холода было невозможно. Расползалась на ходу ветхая обувь.

Дорога вилась между перелесками. За спиной остался так называемый завод смерти. Это многофункциональное учреждение, разбросанное по равнине, находилось в ведении Главного административно-хозяйственного управления СС. Высокие заборы, бетонные надолбы, извивы колючей проволоки. Геометрически правильные ряды бараков устремлялись в бесконечность. Возвышались трубы крематориев, из которых временами вырывался дым, словно курильщик лениво попыхивал трубкой.

На севере, за пределами лагерной зоны, снова трубы. Там находился химзавод, за полтора года построенный заключенными.

По небу плыли низкие тучи. На востоке продолжалась канонада. Там работала дальнобойная артиллерия.

Люди надсадно кашляли, дышали в рукава. Кто-то зашелся в приступе кровавой рвоты. Заключенные шли с трудом. Порывы ветра сбивали их с ног. Они жались друг к другу, так было теплее. Менялись серые небритые лица с запавшими глазами.

Лагерь Аушвальд скрылся за покатым холмом. Колонна шла по грунтовой дороге, которая втягивалась в заснеженный осиновый лес.

Кутались в шинели солдаты с рунами на касках. Охрану и конвоирование узников концлагерей власти доверяли только частям СС.

Охраны было много. Конвоиры шли по обочинам, держа наготове автоматические штурмовые винтовки образца сорок четвертого года — последнее достижение германской оружейной промышленности, лишь недавно поступившее в войска. Эти автоматы отличались от традиционных МП-40. У них имелся деревянный приклад, были улучшены тактико-технические характеристики.

Колонна тянулась по разреженному лесу. Охранники били прикладами заключенных, отстающих от нее.

Из строя вывалился мужчина в облезлом треухе, смертельно бледный, с трагической миной на сморщенном лице. Он упал на четвереньки, страшно кашлял, выстреливая сгустки крови. Товарищ из колонны схватил его за шиворот, попытался втащить обратно, но тот уже не мог идти. Его тошнило.

Раздался гортанный окрик. Он, как плетка, ударил по ушам арестантов. Они затащили доброхота обратно в колонну. Он оглядывался, звал товарища по имени.

Люди в полосатых робах брели мимо, безразлично косились на несчастного. Помочь — лишь отсрочить неизбежное.

Вразвалку подошел упитанный конвоир, пнул заключенного по ноге и проорал:

— Встать, свинья!

Реакции не последовало.

Пролаяла очередь. Заключенный упал лицом в снег, кровь потекла из его рта, ее тут же занесла поземка.

— Не слушаются, Курт? Совсем обленились? — осведомился товарищ этого конвоира.

— Да, сплошь симулянты, — ответил тот, забрасывая на плечо штурмовую винтовку. — И для чего мы их так плотно кормим?

— Сволочи! — прохрипел по-польски поджарый молодой мужчина с пучком волос на макушке.

Он обнимал себя за плечи, дышал за пазуху, согревался собственным теплом.

— Отмучился Матеуш. Он словно знал это, бедняга, слезу давил, жаловался, что далеко не уйдет. Иван, не пора? — спросил мужчина, понизив голос, и глянул на соседа.

— Терпим, Манфред, рано еще, — сипло отозвался этот самый Иван.

Он выглядел сравнительно бодро, сутулый, но еще не изнуренный, с серыми глазами, весь покрытый свинцовой щетиной. Арестант исподлобья смотрел по сторонам, берег дыхание. По-польски он изъяснялся терпимо, но этот язык явно не был для него родным.

Этот человек закусил губу, пристально смотрел, как меняется антураж за пределами дороги. Лес обрывался, справа тянулись дебри кустарника. За ними, в седловине между холмами, виднелись крыши польской деревушки. Кустарник сменялся сплошным земляным валом. Слева начинался обрывистый склон. На нем ершились озябшие кусты, глинистая почва была изрыта. Внизу разреженная голая растительность, всего лишь узкая полоса, за ней поле протяженностью триста метров, за ним лес.

— Эй, вы что-то задумали? — спросил молодой парень, бредущий впереди, вздрогнул и втянул голову в плечи. — Градов, Манфред, вы о чем толкуете?

— Не хочешь, не беги, Кароль, — процедил Манфред, на всякий случай посмотрев по сторонам. — Как начнется, падай и лежи. Немцы тебя не тронут, пригонят на другой завод, будешь пахать там, пока не загнешься. А мы уже не можем, надоело, приятель.

— Люди, вы с ума сошли! — простонал Кароль. — Отсюда не сбежать. Нас же всех убьют! Посмотрите, сколько их тут, да еще собаки, а сил осталось только помолиться. Куда бежать? Все равно поймают и пристрелят.

— Кароль, не ной, — отрезал мужчина по фамилии Градов. — Можешь оставаться, трудись во славу рейха. Недолго осталось. Когда наши с востока подойдут, немцы все равно вас всех расстреляют. Уж лучше в драке умереть, чем соплями заливать холодную стенку.

— Хочешь сдать нас, Кароль? — спросил Манфред и хмуро посмотрел ему в затылок. — Давай, беги к господам охранникам, докладывай, что побег замышляется, вымолишь себе дополнительную пайку, получишь свои тридцать медяков.

— Почему медяков? — осведомился Градов.

— Так ведь ты не Бог. За тебя серебра не дадут.

Градов рассмеялся. Этот смех звучал очень странно, напоминал предсмертный кашель.

Люди, бредущие рядом, молчали. Возможно, они не слышали их беседу. Или же им было все равно.

— Я тебе в рожу дам, Манфред! — глухо прорычал парень. — Если будешь думать, что я такая сволочь. Я с вами, люди. Сил моих больше нет. Будь что будет!

Градов посмотрел назад. На пятки ему наступали еще трое. Вся компания — заговорщики, всем нечего терять. Заключенные молчали, с какой-то щемящей тоской смотрели на Градова.

Двое из них были венграми, освоившими за полтора года польский язык — Сандор и Корнель. Первому около тридцати, второму за сорок. Оба из Будапешта. Они попали под раздачу в сорок третьем, когда марионеточные власти устраивали облавы на антифашистов. Эти двое оказались не в том месте и не в то время. Венгры выжили в концлагере, потому что волю имели и держались друг за друга.

Третий смотрел на Градова большими глазами, тоже исхудавший, весь в нарывах, незаживающих язвах, с угловатым несимметричным черепом и ввалившимся носом. Хороший парень, но почему-то англичанин. Дуглас Лоу, верный подданный короля Георга. Какой только экзотики не встречалось в фашистских концлагерях!

— Иван, мы готовы. Ты только знак подай, мы сразу начнем, — прохрипел он на какой-то жуткой смеси польского и русского.

— Хорошо, — сказал Градов. — Ждем подходящего момента. Обрыв еще долго протянется. По сигналу все катятся вниз, бегут через поле. Надо бы захватить оружие.

— Мы сделаем, Иван, не подведем, — выдавил из горла венгр Корнель. — Я хоть одного прикончу, умру свободным человеком.

Молодой Сандор отказался от комментария. Его зубы выбивали чечетку, он шептал молитву, пристально уставился под ноги.

Колонна брела по дороге. Покрикивали охранники. Где-то в тылу разразилась звонкая автоматная трель. Гул пробежал по толпе, словно ветер тряхнул человеческую массу.

«Это не было попыткой к бегству. Автоматчики пристрелили очередного доходягу. Какое ни есть, а развлечение. Неважно, куда нас гонят, — мрачно думал Градов. — Половина все равно не дойдет. Конвой все обочины вымостит трупами».

— Иван, а в самом деле, куда бежать? — Манфред Стаховски, бывший поручик польской армии, облизнул губы, изрытые трещинами. — Ну, скатимся вниз, так нас всех там и прибьют. У них вон автоматы новые, далеко стреляют. Нет, ты не подумай, что я отказываюсь, просто интересно. Может, стоит подождать другого случая?

— Не будет у нас другого случая, дружище. Далее равнина, там точно не спрячешься, потом деревня Шестово, в ней немецкий гарнизон, дальше опять поля. Только здесь, Манфред. У всех не выйдет, но кому-то повезет. А нет, так умрем с музыкой, весело, с хорошим настроением. До леса добежим, а там посмотрим, как жить дальше. В землю зароемся, померзнем еще чуток.

— Вы, русские, безумный народ, — пробурчал ему в спину Лоу.

Непонятно было, то ли одобрял, то ли недовольство высказывал.

— Всегда хотите использовать свой шанс, даже если он один из ста. Я с вами, Иван, не сомневайся. Повелся с тобой, теперь и сам наполовину русский. Но знай, многие из наших не одобрили бы твой план. Красная армия уже рядом. Скоро она сможет отбить нас. Да, мало шансов, что нас перед этим не расстреляют, но, извини, друг, все же побольше, чем сейчас. Добежать до того подозрительного леса мы вряд ли сможем.

— Так оставайся, Дуглас. Надежда никогда не умрет.

— Нет, Иван, я с тобой пойду. Унизительно это, не для меня. Хорошо, что эти мерзавцы хоть покормили нас перед дорогой.

Это высказывание вызвало усмешку даже у самого Лоу. Кормили в лагере, мягко говоря, не на убой. В последний завтрак три часа назад выдали по миске страшноватой серо-бурой бурды, которую в Белоруссии с натяжкой назвали бы бульбой, и на шестерых — прочный как камень брусок, спрессованный из злаков, так называемый хлеб. Зубов у заключенных осталось немного, жевать им было нечем. Поедание данного продукта выливалось в занимательную для охраны процедуру.

— Кто-нибудь знает, куда нас гонят? — спросил Сандор, закончивший молитву.

— За тридевять земель, — с усмешкой проговорил Градов. — В тридесятое царство, которое называется фатерланд. Фрицы наивно считают, что туда советские войска не придут. Они остановят их на подступах, наберутся высокого духа, получат резервы, оружие возмездия и погонят русские орды обратно. Пусть выкусят! Войну они проиграли. Так, мужики, будьте готовы! Ждем, когда фрицы отвлекутся.

За их спинами сигналили машины, конвоиры орали, прижимали толпу к левой обочине. Человеческая масса хлынула туда, многие падали. По дороге на запад пронесся затянутый брезентом командирский «Хорх». Из окон торчали хмурые физиономии в офицерских фуражках. За «Хорхом» катил трехтонный «Мерседес» с закрытым кузовом. Вез он явно не пехоту.

Градов напрягся. Он увидел, что охрана отвлеклась на незначительный инцидент. Клык стального стопора грузовика вцепился в рваную робу зазевавшегося узника и потащил бедолагу за собой. Тот махал руками, потерял равновесие, пронзительно визжал. А потом он угодил под колеса тяжелой махины! Грузовик проехал по телу, подпрыгнул. Но водитель, видимо, разглядел в зеркало, что произошло, и не стал останавливаться.

Маленькая колонна ушла вперед. Раздавленное тело осталось на дороге и какое-то время подрагивало. Охранники потешались, обменивались шуточками. Конвоиры на другой стороне колонны подпрыгивали, тянули шеи. Им тоже хотелось веселья!

Градов мимолетно переглянулся с сообщниками. Мол, за дело, товарищи смертники!

Конвоир, здоровый дылда с потными волосами, торчащими из-под шлема, был совсем рядом. Штурмовая винтовка болталась на его плече. Охранники с двух сторон колонны выдерживали между собой дистанцию в пятнадцать-двадцать метров.

Градов выдохнул. Ну, развернись, плечо! Он выпрыгнул из строя, бросился на охранника, врезал ему кулаком в бок. Иван давно мысленно репетировал этот удар, вкладывал в него всю душу!

Немец охнул, выпучил глаза. Дослужился до ефрейтора, ну и хватит! У эсэсовца перехватило дыхание, и Градов без труда сорвал автомат с его плеча. Конвоир резко повернулся, хватанул воздух как рыба, брошенная на берег. Взлетел приклад, разбил его челюсть. Ударила короткая очередь, и эсэсовец повалился. Его лицо сразу как-то поглупело.

Ближайший солдат повернулся не очень быстро. Выстрелы на марше — дело обыденное. Грохнула вторая очередь, и этот упал, потешно взмахнув ногами.

Разворот на сто восемьдесят. Как же вовремя, черт возьми! Конвоир с перекошенной рожей передергивал затвор, который заело накрепко. Он оставил эти попытки, заорал и помчался на Градова. Не добежал, зарылся в мерзлый грунт. Грудь его была продырявлена пулями.

Толпа заревела. Качнулся строй, и без того помятый. Люди вываливались из колонны, ошалело вертели головами.

Градов нагнулся, выхватил у мертвого охранника запасной магазин.

— Народ, все за мной! Манфред, автомат забери! — выкрикнул он и прыжками кинулся за обочину.

Ветер свистел в его ушах. Он ощущал какую-то неслыханную легкость. Иван много лет не чувствовал ничего подобного! Склон был крут, но он летел вниз как на крыльях, делал какие-то невозможные для себя прыжки и молил Господа, в которого не верил: «Только бы не упасть! Только бы не упасть!»

Но Градов упал и покатился по склону. Он срывался с глиняных глыб, больно бился о них, но это было уже неважно. Автомат Иван не потерял и подмечал краем глаза, что не один он такой прыткий. Люди катились за ним, кричали от страха.

Охрана наконец-то открыла беспорядочную пальбу. Солдаты спустили с поводков овчарок. Те неслись рычащими кометами, вцеплялись людям в ноги, валили их, вгрызались в глотки. Самые смелые узники разбегались и прыгали в обрыв.

Взбешенная охрана сначала стреляла над головами, потом открыла огонь по людям, валила их гроздьями. Кто-то бросался на врагов, отбирал у них оружие, тоже пытался бежать или погибал.

В колонне образовалась приличная дырка. В других местах конвою удалось справиться. Заключенные лежали на дороге вповалку, закрыв головы руками. А в середине строя происходило что-то суматошное. Пока охранники опомнились, подтянулось подкрепление, еще человек сорок слетели вниз.

Конвой отсек поток арестантов, желающих пуститься в бега. Груда тел валялась на обочине. Взбешенные эсэсовцы выбегали на обрыв, швыряли вниз гранаты, валили беглецов из автоматов.

Иван Градов докатился до подножия крутого склона, пополз в канаву, давясь землей. В бега по его примеру пустились не меньше семидесяти человек! Поляки, венгры, югославы, несколько русских и украинцев. Люди с воплями неслись вниз. Одни прыгали, другие катились.

Охранники палили по ним не целясь. Заключенные падали, обливались кровью, но кому-то удавалось достичь подножия склона.

Градов открыл огонь по автоматчикам. Его слепил холодный пот, судорога сводила пальцы, но он попадал! Унтер-офицер рухнул и сполз по склону головой вниз. Еще один эсэсовец схватился за живот, отпрянул в слепую зону.

Конвоиры получили команду и тоже побежали вниз. Вырывались вперед свирепые овчарки.

Градов выбил пустой магазин, вставил свежий. Пальцы не слушались его, отказывались оттягивать затвор. Хоть зубами рви! Но он справился.

Мимо него уже неслись люди, пробивались через кустарник, выскакивали на поле. У многих надежда в глазах. А вдруг?.. Пробежали, пригнувшись, англичанин Лоу, венгр Корнель, кто-то еще.

Справа Манфред открыл огонь из канавы, свалил двух охранников, подбил собаку. Ты молодец, пан поручик! Все же учили чему-то в польской армии.

Беглецы обтекали Градова, уносились в поле. Многие падали, срезанные пулями. Сандор зря молился. Он уже катился вниз, тряся конечностями. Из раскроенного черепа выплескивалась кровь. Промчался, закусив губу, молодой парнишка Кароль из предместий Кракова, постаревший в лагере лет на тридцать. Но далеко не убежал, охнул, рухнул ничком. Кровь текла из дыр в полосатой робе.

— Манфред, уходим! — Иван не кричал, а выкашливал.

Он меткой пулей сбил с ног эсэсовца, вырвавшегося вперед, пригнулся и побежал по полю. Градов прыгал с кочки на кочку, вилял, увертывался от пуль и дико поражался наличию сил в организме.

Иван не выдержал и обернулся. Весь склон был усеян телами, кто-то еще стонал, пытался уйти. Охранники спускались вниз, стараясь не упасть, как лыжники по склону. Один не удержался, кувыркнулся через голову. Над ним почему-то никто не смеялся. Собака вырвалась вперед, неслась галопом, разевая бездонную пасть.

У Ивана сорвалось дыхание, но он не сдавался, работал ногами. Слева, справа бежали такие же люди, хватались за грудь, давились кашлем. Пятился Манфред с автоматом, огрызался короткими очередями. Он извел все патроны, выбросил к чертовой матери никчемную железку и помчался к лесу, зачем-то закрывая голову руками.

«Да, не ошибся я в этом малом, наш человек», — подумал бы Иван, если бы имел на это время.

Половину поля одолели не больше тридцати человек. Они бежали кто как, каждый за себя. Пули выбивали то одного, то другого. Несколько человек сами прекратили гонку. У них кончились силы. Они лежали, таращились в небо и ждали конца. Эсэсовцы тоже бежали по полю, увязали в бороздах, заваленных снегом, стреляли на бегу. Лес приближался издевательски медленно.

Как же вовремя Градов обернулся! Уже готовилось к прыжку лохматое чудовище немецкой породы, собиралось впиться в глотку. Бешенство сочилось из воспаленных глаз. Иван что-то орал, давил на спусковой крючок скрюченным пальцем. Собака уткнулась носом в землю, кружилась веретеном, разбрызгивая кровь. Схожая участь постигла автоматчика, бегущего следом за псом. Он словно не поверил, что убит, замер, изумленный, и рухнул навзничь всем своим откормленным телом.

До леса добрались десятка два, самые удачливые. Беглецов тошнило кровью. Они стонали, забегали за деревья и падали.

— Вперед! — прохрипел Градов. — Вы же мужчины! Не останавливаться! Лес небольшой, бегите дальше. Они его могут объехать, если мы потеряем время. У эсэсовцев есть рации, погоня спать не будет!

Люди вставали, валко бежали дальше, увязая в снегу. Чех Карел Грачек, бывший подпольщик из пражского Сопротивления, обнял молодую осину и сползал по стволу, испуская страстные стоны. Силы у парня кончились. Люди уходили в лес, катились в покатый овраг, ползли, поднимались.

Градов забежал за ближайшее дерево, прижался к стволу. Холодный пот хлестал с него градом.

Позади все было плохо. Склон и поле усеяли тела в полосатых робах. Полсотни человек не добежали до леса.

Эсэсовцы растягивались в цепь. Их было немного. Подкрепление опаздывало, а им еще нужно было контролировать людскую массу, бурлящую на дороге. У них что-то шло не так, они переходили с бега на шаг, растягивались во фланги. Создавалось впечатление, что им не очень хочется входить в лес. И собаки у конвоиров вдруг кончились.

Тут вдруг пули сбили кору с дерева. Градов отпрянул, опустился на колени, стрелял, сдерживая сиплое дыхание. Мазила хренов! Но цепочка автоматчиков залегла, солдаты стали перебегать. Он стрелял по ним, пока не кончились патроны, потом отбросил ненужный автомат, стал пятиться на четвереньках, покатился в лощину, собирая снег с прошлогодней листвой.

Иван готовился к побегу, копил силы, последнюю неделю вел себя смирно, исправно ел червивую бурду, которую скармливали заключенным. Он очень надеялся, что это придаст ему хоть немного сил.

Градов грузно бежал, хватаясь за деревья. Под ребрами нестерпимо жгло, острая боль растекалась по телу. Он догонял своих. Люди упорно рвались через редкий лес. Кто-то не выдерживал, махал на все рукой, падал и уже не вставал, чтобы провести в покое хоть последние минуты жизни.

Мужчина средних лет — лицо незнакомое, видимо, из недавней словацкой партии — споткнулся, со стоном вытянул ноги. Он обреченно смотрел на Градова, подбежавшего к нему, и не делал никаких движений.

— Вставай! Чего разлегся? — выдавил Градов, схватил мужчину за грудки, стал тянуть на себя.

Он не Геракл, чтобы такое поднимать! Тот человек был вял, аморфен. С таким же успехом Иван мог бы тащить мешок картошки!

— Вставай, бегом! — проорал он в мертвеющее лицо.

— Уходи, товарищ. Все, хватит. Я больше не могу, — пролепетал узник. — Дай умереть спокойно.

Каждый сам решал свою судьбу. Время поджимало, няньки кончились. Если у тебя слабовато с силой духа, то никто этого не поправит.

Он оставил человека в покое. Тот все уже решил, сам расписал свое будущее. Иван бежал не оглядываясь, стараясь не растрачиваться, не выплескивать остатки сил. Он обгонял плетущихся узников, подбадривал их. Такой вот живой пример шел людям на пользу, они оживлялись, шире ставили ноги.

Эсэсовцы уже вбежали в лес, стреляли наобум. Пули сбивали голые ветки с деревьев, рикошетили от стволов. За спиной Градова кто-то вскрикнул. Немцы подстрелили еще одного беглеца.

Главное, не оглядываться, ему уже не поможешь. Дышал, как загнанная лошадь, венгр Корнель, витиевато ругался на родном языке. Впереди опушка. Люди выбегали на нее.

Манфред схватил под локоть задыхающегося Дугласа Лоу, придал ему ускорение. Англичанин справлялся. Не таким уж и неженкой оказался этот выходец из Туманного Альбиона. Молодцы, мужики, верной дорогой идем.

Пятнадцать человек высыпали из рощи. Впереди поляна, опушка соседнего леса, заваленная буреломом, проселочная дорога.

На проезжей части беглецов уже ждали! Этим и объяснялась медлительность погони! Небольшой грузовой «Опель» прибыл сюда несколько секунд назад. Двигатель работал, из выхлопной трубы выстреливал сизый дым.

Немецких солдат было немного, четыре человека, не считая поджарого унтершарфюрера. Они высаживались из машины, путаясь в полах шинелей, нервно перекликались. Унтершарфюрер орал, как матерый гусак. Клацали затворы, солдаты бежали к обочине.

Дьявол! От обиды в горле у Ивана перехватило. Двадцать метров до солдат, которые уже приготовились стрелять на поражение!

А дальше случилось что-то невообразимое. Отчаяние и страх обернулись в бешенство. Пятнадцать человек с ревом бросились вперед, им не требовалась даже команда! Силы, упругость в ногах взялись из ниоткуда.

Солдаты пятились, беспорядочно стреляли. Без толку орал унтершарфюрер.

Градов что-то кричал, не чувствовал лица, сведенного судорогой. Он бежал, махая кулаками, замечал боковым зрением, как падают подстреленные люди. Но никто не останавливался. Все стремились добежать до врага и зубами рвать его горло!

Бог хранил бывшего майора медицинской службы. Пули свистели мимо. Встало перед глазами бледное от страха лицо унтершарфюрера с бусинкой пота на переносице. Тот истратил все патроны из «люгера», зачем-то рвал затвор, словно надеялся, что там по щучьему велению образуется свежая обойма.

Иван с ревом протаранил эсэсовца, схватил за горло. Добежали, пусть и не все. Даешь рукопашную! Оборвалась стрельба. Драка была короткой, безумной.

Градов схватил за горло унтершарфюрера, тряс его, как грушу, сдавливал шею. Тот задыхался, багровел, колотил руками, но майор не чувствовал боли. Он должен был убить эту гадину! Туловище эсэсовца обмякло, закатились глаза, объятые страхом. Вывалился синий язык.

Иван отшвырнул его от себя, в изнеможении рухнул на колени, схватил автомат. Пелена стояла перед глазами, жирный пот хлестал с лица. Вот и согрелись!

Драка еще не закончилась. Молодчина Манфред чуть не зубами перегрызал горло пухлого эсэсовца, который визжал, как поросенок, тряс скрюченными пальцами. Вся обочина была завалена трупами в полосатых робах. Человек семь не добежали до дороги. Остальные бились смертным боем, изрыгая кровь и слюну.

Прогремела очередь. Дуглас Лоу подобрал автомат и расстрелял солдата с подвернутой ногой, который пытался убежать. На мертвом немце со свернутой шеей лежал Корнель и дрожал в агонии. Из его живота выплескивалась кровь. Фашист, с которым он схватился, все же дотянулся до ножа. Извивался на проезжей части умирающий эсэсовец. Двое бывших заключенных увлеченно месили его ногами. Кожа да кости, откуда силы? Но месть не знает усталости. Рваный ботинок сплющил вытянутую шею, переломил позвонки, и вытаращенные глаза чуть не выстрелили из глазниц.

В живых осталось пятеро: Градов, Манфред, Лоу и еще двое, имен которых Иван не знал. Люди исходили хрипами, кого-то рвало.

В лесу, который они покинули, раздавалась беспорядочная стрельба. Эсэсовцы рвались на опушку. Они догадывались, что у их товарищей на дороге что-то не сложилось.

— Мужики, хватайте оружие, все в машину! — каркнул Градов.

Заключенные подбирали автоматы, карабкались в грузовик. Худого парня с выпирающими скулами пришлось заталкивать совместными усилиями. Манфред побежал за руль, успев прокричать, что до армии он работал водителем.

Градов вцепился в дверную ручку со стороны пассажирского сиденья. Ноги подкосились. Он их не чувствовал. Голова носилась по кругу, словно Иван крутился на карусели в парке культуры и отдыха. Он вскарабкался в кабину как на неприступную горную вершину, со страхом понимая, что тоже начинает слабеть.

Манфред рвал рычаг, таращился в лобовое стекло воспаленными глазами. Неважно, куда ехать! Куда развернута машина, туда и гнать! Грузовик дрожал, трясся, Манфред что-то ворчал по-польски, насилуя баранку.

Муть стояла перед глазами Градова. Он откинул голову. Его сознание поволоклось в какие-то дали. Не спать, майор! Пожить еще надо!

Эсэсовцы в длинных шинелях выбегали на дорогу, стреляли вдогонку. Товарищи из кузова отвечали им. Пуля разнесла зеркало заднего вида. Прежде чем это произошло, Градов увидел, как повалился на дорогу подстреленный фашист.

— Иван, мы ушли! — восторженно прохрипел Манфред. — Матка боска, пся крев, мы ушли! Как мы им вставили, а, Иван!

— Не говори гоп, приятель, — проворчал Градов. — Пока мы никуда не ушли. Нам еще работать и работать.

А память уже куда-то катилась, восстанавливала все, что он знал об окружающей местности, слышал от других, сам наблюдал, когда вывозили на работы. На севере от концлагеря находились сравнительно крупный поселок Рыдники, несколько деревень, поля. А вот леса как раз незначительные. Нет того раздолья под названием «тайга», которое он исходил в своей родной Томской области.

Да и черт с ним. Немцы не будут ради кучки узников поднимать всю армию. У них в свете последних событий совсем другие проблемы!

Дорога петляла между перелесками, погружалась в низины, втягивалась в безлесные продуваемые холмы. В спину эсэсовцы уже не стреляли, хотя какое-то время бежали за машиной. Они обязательно появятся на автотранспорте, впереди или сзади.

Градов пришел в себя, вертел головой. Кабина тряслась, за спиной взлетал кузов, едва не отваливались борта. Пробегали холмы, за ними просматривалось поле, напротив — черная стена леса.

— Пся крев, да будь оно все неладно! — в сердцах воскликнул Манфред после очередного прыжка на ухабе. — Что поделаешь, Иван. Дороги в этой местности не очень ровные.

— И колеса у нас, похоже, не очень круглые, — проворчал Градов.

Машина вырвалась из холмов. Впереди простиралось поле с полкилометра шириной. Оно отделяло беглецов от спасительного леса. Дорога, как назло, убегала вправо, огибала открытую местность, уносилась в сумрачные дали.

Снова грохнули выстрелы за спиной! Там появилась машина, набитая солдатней.

— Манфред, сворачивай с дороги, давай через поле! — прокричал Градов.

Беглецы, находившиеся в кузове, открыли огонь.

Манфред выдал забористую тираду, вывернул баранку. Грузовик грузно плюхнулся в кювет, переполз канаву. Борозды на поле имели терпимую глубину. Машина пока шла, но двигатель рычал так натужно, что мог издохнуть в любой момент. Триста метров до леса!

Погоня тоже съехала в кювет. Хваленый «Мерседес» грузоподъемностью полторы тонны тут же застрял. Солдаты посыпались с него, как горох, бежали, растягиваясь цепью.

До опушки оставалось сто метров, когда машина нырнула в глубокую яму. Манфред перевел рычаг, но уже все было понятно. Задние колеса оторвались от земли и прокручивались вхолостую.

Беглецы с руганью покидали машину. Сполз с борта Дуглас Лоу, ухитрившийся не потерять автомат. За ним на земле оказался скуластый парнишка. Третий остался в кузове и вряд ли что-то чувствовал. Его височную кость проломила пуля.

Градов тормошил народ. Мол, быстрее, мужики! Чего вы плететесь как сонные мухи?!

Люди, пригибаясь, бежали по полю. Вокруг свистели пули, эсэсовцы упорно шли по пятам. Скуластый парнишка вскрикнул и повалился на землю. Градов взглянул на него и все понял. Тот уже не шевелился, по спине расплывалось багровое пятно.

Отчаяние снова рвало душу Ивана. Как же так?!

Они бежали, сгибаясь в три погибели. Никто не оборачивался.

Манфред пришел к финишу первым. Он вонзился в куцый кустарник, произрастающий на опушке, и упал ничком. При этом он закричал с таким надрывом, что военному врачу Градову опять же все стало ясно.

Лоу параллельным курсом вбежал в лес, скорчился за деревом, открыл огонь и вынудил погоню временно залечь.

Градов подполз к поляку, чувствуя горечь в горле, вытянул его за шиворот из гущи веток, перевернул. Манфред задыхался, кровь сочилась с губ. Два пулевых ранения, одно под лопаткой, другое у поясницы. Он еще дышал, схватил майора за руку, начал что-то говорить. Но его слова быстро затухали вместе с жизнью. Бедняга забился в корчах, раскинул руки.

Иван поймал в прицел перебегающего немца, дал короткую очередь. Взлетели полы шинели, ее обладатель зарылся головой в снег.

Находиться под пулями элита германских вооруженных сил почему-то не очень любила. Солдаты больше не поднимались, стреляли лежа.

Градов извел все патроны, оставил автомат и, не отрывая головы от земли, подполз к последнему выжившему товарищу. Тот тщательно целился, бил одиночными и что-то бурчал после каждого выстрела.

Иван схватил его за шиворот, оттащил от позиции. Он сделал это очень своевременно. Целая куча пуль перепахала то самое место, где только что лежал англичанин.

— Бежим, приятель! — пробормотал Градов. — Валим отсюда на хрен.

— На хрен — это куда? — спросил Лоу, швырнул в сторону разряженный автомат и припустил за ним.

Уже без разницы, куда именно.

Они протаранили колючий подлесок и тут же утонули в яме, откуда едва выбрались. Русский и англичанин сперва ползли, потом скатились в какую-то ложбину.

На опушке перекликались солдаты. Офицер посылал часть подчиненных налево, других — направо.

«Ведь по следам найдут», — мелькнула неутешительная мысль в голове Ивана.

Но снег, по счастью, был не везде, только в низинах и ямах, куда не проникал ветер.

Беглецы выбрались из ложбины на возвышенность. Дул пронзительный ветер, тряс куцые ветки. Они бежали, тяжело дыша. Хрустел валежник, вздрагивали поваленные деревья.

— Иван, все, не могу, — прохрипел Лоу схватился за живот, привалился к дереву. — Не понимаю, как ты можешь до сих пор бежать.

— Второе дыхание открылось, — объяснил майор. — Пошли, приятель. Оно и у тебя появится.

— И каким из них мне пользоваться? — пошутил англичанин. — Нет, Иван, не могу больше.

— Неужели? — прорычал Градов, делая страшное лицо. — Мы почти ушли. Осталось немного. Именно теперь ты собрался сдаться? У вас в Англии все такие?

— Что ты, Иван, не все, конечно. Иначе мы не стали бы великой нацией.

Градов схватил его за рукав, поволок дальше.

«Нужно уйти на возвышенность. Только там у нас будет шанс, — решил он. — Как мы выживем в лесу, даже если уйдем! Одежды мало, да и та, мать ее, полосатая!»

Иван машинально подметил на ходу, что в лесу стали появляться хвойные деревья. В этом были плюсы. Лапник способен греть.

Они остановились, навострили уши. Позади было тихо, погоня отстала.

— Послушай, дружище, у меня есть спички, — пробормотал Лоу. — Когда на дороге нацистов били, у одного подсумок раскрылся, я коробок подобрал.

— Превосходная новость, Дуглас, — оценил известие Градов. — Можем развести костер и не умереть от холода. Береги их, не потеряй. Но сначала давай уберемся подальше отсюда.

Иван вновь прокладывал дорогу через кустарник. Англичанин хрипел ему в затылок, наступал на пятки.

Странная мысль поселилась в голове майора медицинской службы:

«Неужели ушли? И что делать дальше?»


Глава 2

Войска 1-го Украинского фронта развивали наступление от Кракова и к утру 27 января заняли укрепрайон на границе с Нижней Силезией, оставленный немцами. Здесь преобладало польское население — семьи рабочих химзавода, металлургических предприятий, сосредоточенных в крупных населенных пунктах. В районе было много крестьянских хозяйств, из которых оккупационные власти выкачивали продовольствие.

Немцы здесь тоже жили, в основном не самые бедные. Но к концу января почти все они поддались пропаганде и эвакуировались на запад, в рейх. Люди бросали дома и скот, бежали от диких большевистских орд, решивших погубить европейскую цивилизацию.

Наступающие части Красной армии встречали пустые деревни и поселки. Выбирались из подвалов запуганные поляки, со страхом смотрели на танковые колонны, изрыгающие смрад.

Местечко Аухен, где находились химзавод «Бремер» и концлагерь Аушвальд, немцы оставили без боя. Они боялись попасть в окружение. На юге и севере гвардейские штурмовые батальоны прорвали фронт и глубоко вклинились в расположение противника.

К рассвету 27 января местечко покинули все немецкие части. В последние сутки эсэсовцы усердно вывозили и сжигали документацию. Из труб крематориев валил густой дым. Но они избавились не от всех улик своей преступной деятельности.

Лагерь смерти Аушвальд встретил армию-освободительницу распахнутыми восточными воротами. Вихрилась поземка, пронзительный ветер тряс незакрепленные строительные конструкции, носил мусор. Кругом минные поля, несколько рядов колючей проволоки, вышки, оснащенные прожекторами.

В одиннадцать утра батальон майора Пляскина вошел на территорию концлагеря. Саперы провели разминирование, обозначили места, безопасные для прохода.

Бойцов встретили ряды бараков, кирпичные и бетонные сооружения непонятного назначения. В северной части обширного заведения, растянутого на несколько кварталов, возвышались трубы крематориев. Там же разместились газовые камеры — мрачноватые каменно-бетонные ротонды, к которым со всех блоков вели автомобильные и пешеходные дорожки. Ряд строений, оснащенных воротами, соединяла узкоколейная железная дорога.

Часть зданий была разрушена, некоторые сгорели. Но все же большая часть строений осталась целой.

Штурмовые подразделения растекались по территории, продвигались с востока на запад. Пахло гарью, чем-то приторно-сладким. Солдаты испытывали необъяснимый страх, ежились, неуверенно посматривали друг на друга. Притихли крикливые младшие командиры.

У пересечения железнодорожных путей, недалеко от забора, отделяющего крематорий от мрачной ротонды, лежала груда костей, припорошенных снегом. Скалились черепа.

Бойцы из отделения разведчиков пятились. Волосы шевелились под ушанками. Безотчетный страх становился все сильнее. Что-то липкое забиралось в души. Храбрые гвардейцы, не боящиеся ни бога, ни черта, давали слабину, обходили жутковатое место.

Из-за ограды донесся крик. Несколько человек передернули затворы, устремились туда и тоже встали, не в силах оторвать глаз.

За забором пролегал глубокий извилистый овраг. Он почти до краев был завален обнаженными мертвыми телами. Худые изможденные люди лежали вповалку, чуть присыпанные песком. Жутковатая братская могила — мужчины, женщины, дети. Черепа, обтянутые кожей, выпученные глаза, лица, сведенные судорогой.

Их смерть была мучительной, наступила не сразу. Видимо, крематории уже не справлялись с наплывом тел, прошедших через газовые камеры. Под занавес людей перестали сжигать, просто сваливали в ямы.

Солдаты пятились, спешили вернуться к баракам. Кто-то украдкой крестился, стыдливо глядя на товарищей.

Но в так называемой жилой зоне бойцов тоже не поджидало ничего приятного. Между серыми двухэтажными бараками валялись горы полосатого тряпья. Одежду, снятую с узников, не успели сжечь. Грудились взорванные грузовики, к которым были прицеплены цистерны. Ветер еще не успел унести прочь запах газа. Валялись скрученные шланги, металлизированные рукава.

Бойцы по нескольку человек забегали в складские строения и осматривали их. Немцы были рачительными хозяевами, ничего не выбрасывали. Один барак был завален тюками гражданской одежды — костюмы, пальто, куртки, женские и детские платья, огромные связки чулок. Вывезти все это немцы не успели, не рассчитывали, что все произойдет так быстро.

Другой барак был сверху донизу забит обувью, третий — охапками очков, зубными щетками, кисточками для бритья. Четвертый — огромными рулонами человеческих волос. Следующий полностью выгорел. Пожарище окутывал смрадный дух.

Автоматчики пулей выскочили из полуразвалившегося кирпичного строения. Там валялись расстрелянные тела.

В женской зоне еще хуже. Несколько бараков подряд, и везде одна картина. Груды обнаженных женских тел. Их не сжигали, не расстреливали, просто заставили раздеться, отключили обогрев и выбили стекла в окнах. Женщины умерли от переохлаждения.

— Братцы, да что же это? — пробормотал потрясенный автоматчик.

Этот парень повидал всякое, но с таким еще не сталкивался.

— Что же вытворяли тут эти нелюди?

От увиденного кровь стыла в жилах. Предупреждать же надо! Но командиры и сами не знали, что предстоит увидеть им и их солдатам.

Людей в это учреждение свозили сотнями тысяч. Здесь же их уничтожали. По крайней мере тех, кто не способен был работать.

Западные ворота тоже были заблокированы красноармейцами. Подоспела дополнительно выделенная рота. Бойцы в бушлатах и фуфайках перебегали от здания к зданию, шли навстречу солдатам Пляскина. Они старались не расходиться, посматривали на странные плакаты и указатели, на трубы печей в северной части лагеря, в которых происходило окончательное решение еврейского вопроса.

Корпуса, в которых располагались лаборатории и отдельный маленький крематорий, до сих пор плавали в клубах едкого дыма. Здесь эсэсовцы перед бегством сжигали все, шли с огнеметами, не пропускали ни одной мелочи. Лаборатории, помещения для опытов, содержимое извилистой сети подвалов — все превратилось в обгорелые руины. Солдаты брезгливо зажимали носы, стремились быстрее одолеть зону, дышать в которой было невозможно.

У трехэтажного здания администрации, сложенного из красного кирпича, стояли два грузовика с отброшенными бортами. К ним от крыльца спокойно шли шарфюрер и рядовой эсэсовец. Очевидно, они работали в подвалах, увлеклись, заметая следы своих преступлений. Для них стало откровением, что на территории лагеря уже русские!

Автоматчики тоже оторопели. Немцы что-то проорали и бросились к крыльцу. Бойцы спохватились и открыли огонь. Шарфюрер распростерся в нескольких шагах от машины. Его товарищ успел вознестись на крыльцо, где и поймал несколько пуль. Он покатился к ногам своих сослуживцев, которые выносили из здания ящик, обитый железом.

Те бросили свою ношу, открыли рты от изумления. Прогремел тревожный окрик. Завертелась карусель! Немцы срывали с себя автоматы, пятились в здание.

Бойцы майора Пляскина опомнились первыми, открыли огонь из «ППШ», загнали эсэсовцев внутрь. Два трупа остались на крыльце.

Автоматчики по команде молодого лейтенанта бросились на приступ, забросали крыльцо гранатами. Несколько штук закатились в фойе, где и сработали. Бойцы кашляли в дыму, врывались внутрь, стреляли напропалую. Часть эсэсовцев они положили в холле.

Но целая толпа осталась в подвале. Немцы гомонили там, как куры в курятнике. Они сдуру попытались вырваться, кинулись по ступеням вверх, швырнули пару гранат-колотушек.

Два бойца не успели укрыться за колоннами, их тела порвали осколки. Взбешенные автоматчики открыли ураганный огонь в черную падь подвального пролета.

Кто-то истерично надрывал глотку:

— Братцы, Кольку-гармониста убили! Как же без него?!

Ярость рвалась через край. От увиденного в лагере, от потери товарищей, которые в этот день никак не должны были погибнуть!

Автоматчики швыряли гранаты к подножию глубокой лестницы. Туда влетело не меньше десятка лимонок. Не посечет немцев осколками, так пусть в дыму задохнутся!

— Мы сдавайся! — проорал из недр подвала какой-то эсэсовец.

— Все выходим, бросаем оружие у входа, руки за головы! — выкрикнул лейтенант, дрожащий от возбуждения.

Заместитель командира взвода, немного знакомый с языком Шиллера и Геббельса, повторил то же самое по-немецки.

Эсэсовцы кашляли в дыму, выбирались из подвала. Они со снисходительными минами на лице бросали оружие, пренебрежительно смотрели на советских солдат. Унтер-офицер с кольцом на пальце зажимал нос батистовым платочком.

Их было порядка двух десятков. Они стояли посреди холла, кривились, ухмылялись, смотрели свысока, с презрением.

Несколько бойцов скатились вниз. Через пару минут они вернулись и сообщили взводному, что все немцы вышли из подвала.

Коренастый боец с трехдневной щетиной готов был наброситься на надменного унтера.

— Что ты зенки пялишь, падла? — прошипел он. — Кончилось ваше время фашистское, теперь по-нашему все будет!

Унтер лениво обернулся к подчиненным, что-то бросил им. Эсэсовцы засмеялись.

— Надо же, вшивая русская дворняжка облаяла меня, — перевел его слова заместитель командира взвода. — Он очень расстраивается. Неужели, мол, нам теперь придется переходить на русскую еду?

Солдаты возмущенно загудели.

— Лейтенант, неужто стерпим? — прорычал высокий боец с пудовыми кулаками. — Они нам в рожи смеются, а мы их в плен? Может, еще накормим, спать положим? Лейтенант, это же СС! Ты посмотри на их петлицы!

Молодой офицер сам дрожал от ярости. Он потерял на этой войне все — дом, семью, невесту.

Лейтенант колебался недолго, рявкнул так, что штукатурка посыпалась со стен:

— Расстрелять эту сволоту! Да не здесь. На улицу выгнать, и к стенке!

Дважды повторять не потребовалось. Солдаты били безоружных немцев прикладами, хватали за шиворот, пинками отправляли к выходу. Их сбрасывали с крыльца, пересчитывали по головам.

На улице избиение продолжилось. Эсэсовцы отступали к забору, закрывались от ударов. Если кто-то сопротивлялся, с ним и вовсе не церемонились, налетали втроем, превращали физиономию в фарш. Около двух десятков безоружных, побитых мерзавцев жались друг к другу, отступали. Советские бойцы еще не выместили злобу, били от души — за пострадавшую родню, за павших товарищей, за изувеченную страну.

— Все, хватит! — прокричал лейтенант. — Кончай их! Первое отделение, стройся! Заряжай, целься!

Немцы в страхе загалдели. Что происходит? По какому праву их расстреливают?! Они военнопленные, с ними нужно обращаться согласно какой-то там конвенции!

— Хрен вам, а не конвенцию! — проорал, вскидывая автомат, заместитель командира взвода. — Жрите, суки, русскую еду!

Огонь солдаты открыли, не дожидаясь команды, не утерпели! Эсэсовцы орали, падали. Щелкнул каблуками унтер-офицер, выбросил руку в нацистском приветствии и отлетел к забору с явными излишками свинца в организме. Когда упали все, солдаты перенесли огонь на трупы. Они не могли остановиться, убивали заклятых врагов снова и снова.

— Отставить! — заполошно выкрикнул капитан, невесть откуда взявшийся.

Он бежал из-за угла, махал руками.

— Терновский, что вы себе позволяете? Кто приказал? Нам нужны языки!

Но все уже кончилось. Два десятка тел, истерзанных пулями, валялись на земле.

— Терновский, да я вас под трибунал!.. — Капитан тряс кулаком под носом белого, как известка, лейтенанта. — Что за самоуправство? Вы за это ответите!

— Товарищ капитан, да это же нелюди! — крикнул кто-то. — Нельзя им жить. Вы посмотрите, что они наделали!

— Ладно, потом разберемся, — сказал капитан и отвернулся.

Его тоже терзали противоречия.

Щекотливую ситуацию подправил мотоциклист, с треском вылетевший на своем «М-72» из-за угла барака.

Он подлетел, остановился, покосился на горку свежих трупов и бодро отрапортовал:

— Неплохая новость, товарищ капитан. В южных бараках живые обнаружены! Их много, товарищ капитан! Соседние бараки немцы сожгли вместе с заключенными, а там, видать, не успели, опаздывали.

Капитан переменился в лице, прыгнул в люльку. Мотоцикл, выстреливая гарь, унесся.

В нескольких бараках на южной стороне заведения действительно обнаружились живые узники. Там был отдельный сектор, содержались заключенные из Польши, Венгрии и Советского Союза. Эту зону отделяли от остальной территории лагеря металлические ворота и ворох спиралей колючей проволоки. У ворот стояла грузовая машина с десятком канистр, наполненных бензином.

Совершить свое черное дело охранники не успели. Но двери и окна первых этажей они заколотили досками. Этим и объяснялась задержка с выявлением выживших заключенных.

Автоматчиков привлекли крики. Двери были открыты, обитатели барака выходили на волю. Они слепо щурились, плакали, не верили, что уцелели. Мужчины, женщины, дети, до предела изможденные, живые скелеты.

Они брели по коридору, образованному смущенными автоматчиками, недоверчиво смотрели по сторонам, что-то спрашивали на незнакомых языках. Солдаты недоуменно пожимали плечами. Их было несколько сотен, оголодавших, выживших по недосмотру лагерной администрации, давно потерявших веру во что-то светлое.

Безволосый мужчина, еле переставляющий ноги, радостно бросился к солдатам:

— Братушки, милые, наконец-то! Я сержант Конюхов. Под Брестом взяли в плен в начале войны. Много нас было, никто не выжил, только я один и остался. Не виноватый я, братцы. Немцы на рассвете в казарму ворвались, мы даже за оружие схватиться не успели. Тогда они еще добрые были, не убивали, всех на запад через Буг отправили. — У мужчины слезились глаза, он был убог и отвратителен, кутался в какое-то отрепье, заискивающе смотрел в глаза.

Бойцы отворачивались. Замполиты, политруки и прочие проповедники прочно вбили им в головы, что сдача в плен — позор и уголовно наказуемое деяние, требующее самой жесткой кары. Уж лучше застрелись, но не сдайся врагу. О том, что существует масса ситуаций, когда невозможно застрелиться, эти проповедники умалчивали.

Мужчина ковылял дальше, опустив голову. Как он выжил с сорок первого? Разве такое реально? Впрочем, в этом безумии, растянувшемся почти на четыре года, было возможно все.

— Товарищ старший лейтенант, ведите людей к администрации! — прокричал капитан. — Там решим, где их временно разместить. Скоро особисты подтянутся. Распорядитесь, чтобы теплые вещи доставили, кухню. Но кормить немного! А то объедятся и кони двинут!

Сотрудники НКВД прибыли без опоздания. Два грузовика, набитых солдатами отдельного батальона охраны тыла действующей армии, и пара штабных машин с офицерами. Они брали под охрану ворота, ключевые перекрестки, в очередной раз прочесывали лагерь.

Солдаты майора Пляскина чуть не бегом покидали территорию, пахнущую смертью, строились за воротами.

Прибывали похоронные команды, офицеры второго отдела контрразведки, набившие руку по работе среди военнопленных и узников концлагерей. Через пару часов приступил к работе фильтрационный пункт. Отогревшихся, накормленных узников снова выводили на улицу, строили в очередь перед крыльцом администрации.

Это чистилище неторопливо, скрупулезно работало в просторном фойе, охраняемом автоматчиками. Офицерам помогали переводчики. Данные узников тщательно фиксировались, проводился визуальный осмотр. Людей сортировали по национальному, половому признаку, всех военнопленных отправляли в отдельный барак. Разборка с ними начнется позднее и окажется куда более тщательной.

Подозрение у сотрудника особого отдела вызвал сухощавый тип с мучнистым лицом. Он сутулился, носил рваный пиджак не по размеру, обвисшие засаленные штаны. Глаза его слезились, руки тряслись, он периодически разражался пугающим кашлем, прерывающим бессвязную польскую речь. Но у человека, работавшего с ним, глаз был наметан. Этот пан Голушка, бывший бухгалтер из Лодзи, брился два дня назад! Как ухитрился-то? Да и волновался он, хотя усиленно это скрывал.

— Кто-нибудь знает этого доброго человека? — поинтересовался офицер у недавних узников, дожидавшихся своей очереди.

Они равнодушно пожимали плечами. Разве всех упомнишь?

— Лагерный номер покажите, если вам не трудно, — вежливо попросил офицер.

Все узники Аушвальда носили номера, вытатуированные на внутренней стороне правой руки, у сгиба локтя.

Пан Голушка побледнел.

Не все эсэсовцы успели бежать при приближении советских войск. Не всех расстреляли красноармейцы у здания администрации. Нашлись и те, которые спрятались.

Номер на руке этого субъекта отсутствовал. Хищный затравленный взгляд, пружинистая стойка.

Их было трое в этой очереди. Они рассредоточились, надеялись, что повезет, а теперь бросились на автоматчиков, стали вырывать у них оружие.

Драка была недолгой. Одного солдаты мигом нашпиговали свинцом. Он долго корчился на полу, не желал подыхать. Другому проломили череп прикладом.

Бухгалтер изрыгал проклятия, вырывался, с ненавистью таращился на своих идейных врагов. Он сумел-таки врезать по животу красноармейцу.

— Ну, падла, подожди! — прорычал тот.

— Не убивать! — спохватился офицер.

Солдаты повалили этого фрукта на пол, скрутили руки, подняли, крепко дали под зад и увели. Их товарищи вынесли из здания трупы. Фильтрационный пункт продолжал свою работу.


Открытый «ГАЗ-67», явно не раз побывавший в крутых передрягах, въехал на территорию лагеря в середине дня. В нем сидели майор и три старших лейтенанта. Командир группы, сидевший рядом с вихрастым водителем, показал часовому удостоверение. В нем значилось, что предъявитель сего майор Никольский Павел Викторович является сотрудником третьего отдела контрразведки СМЕРШ 1-го Украинского фронта.

Солдат явно прибыл на войну из сельской глубинки. Он долго вчитывался в содержимое документа, смотрел то на фото, то на лицо человека, сидевшего в машине.

— Что-то не так, боец? — строго спросил майор. — У вас в НКВД все такие долгоиграющие?

— Прошу прощения, товарищ майор. — Часовой вернул документы. — Дело в том, что здесь уже работает контрразведка.

— Это другая контрразведка, — заявил Никольский. — Я должен объяснить вам, товарищ солдат, чем третий отдел отличается от второго?

— Парень слегка ушибленный. Такое бывает, — пробормотал вихрастый старший лейтенант, сидящий за рулем.

— Все в порядке, проезжайте, — заявил боец, возвращая документ. — Вы же сюда по делу, товарищ майор?

— На отдых, — ответил Никольский, пряча удостоверение в нагрудный карман. — Я слышал, тут прекрасный курорт с минеральными источниками.

— Вогнали вы служивого в краску, Павел Викторович, — рассуждал старший лейтенант Виталий Еремеев, проезжая шлагбаум. — А он, между прочим, все правильно делает. Бдительность прежде всего!

— Мог бы и у нас документы проверить, — проворчал с заднего сиденья худощавый бледноватый офицер с постным лицом. — Раз бдительный такой.

— Только не это! Так мы до вечера тут проковыряемся, — буркнул коренастый парень с широким, обманчиво добродушным лицом. — А ночевать в этом славном местечке очень не хочется.

— Боюсь, придется, товарищи офицеры, — сказал Никольский. — Не думаю, что в ближайшем населенном пункте нам подготовили гостиницу с баней. А здесь нас вряд ли поджидает что-то непривычное.

Впрочем, майору вскоре пришлось забрать свои слова обратно. Ни с чем подобным офицеры СМЕРШа еще не сталкивались.

«Газик» медленно двигался по концлагерю. Людей в округе было мало. Лишь у отдельных бараков возились фигуры в противогазах, выносили тела.

Несколько раз старший лейтенант Еремеев по приказу Никольского делал остановки. Офицеры заходили в бараки, оглядывали их. Осмотр оврага, ставшего братской могилой, не затянулся.

Офицеры торопливо возвратились к машине, ехали мимо крематориев, газовых печей, каких-то весьма подозрительных ям. Потом они опять наведывались в бараки, беседовали с офицерами и бойцами караульной роты НКВД.

— Волосы дыбом, — признался Борис Булыгин, затравленно косясь по сторонам. — Вот каюсь, товарищ майор, ни в бога, ни в черта не верю, а как заехали на этот минеральный курорт, так не могу избавиться от желания перекреститься.

— Там волосы в бараке, — проговорил Еремеев и судорожно сглотнул. — Самые натуральные, человеческие, товарищ майор. Стригли людей и ничего не выбрасывали. Там их тонны. Зачем я поел? — сокрушался молодой офицер. — Такая знатная каша была, с мясом. А теперь оно обратно лезет, не могу остановить.

— Так не откажи себе в маленьком удовольствии, — проворчал Павел. — Два пальца в рот, и сразу полегчает. Ты, Борис, тоже не стесняйся, крестись, сегодня можно.

— Выпить бы сейчас, — мечтательно пробормотал Кобзарь. — Тоже не грех, верно, командир? Славное местечко. — Он шумно выдохнул. — Сколько же народа фашисты загубили? И, спрашивается, зачем? Мои мозги не понимают, в чем великий смысл всего этого.

— Концентрационный лагерь Аушвальд функционирует с тридцать девятого года, когда немцы Польшу прибрали, — сказал Павел. — Сначала они тут три барака поставили, исключительно для поляков, невзлюбивших фашистскую власть. Потом расширяться стали, целый город в итоге получился. Один из элементов большой системы для механизированного уничтожения людей. Газовые камеры, крематории, конвейеры, оборудование, средства доставки и прочее. Про окончательное решение еврейского вопроса слышали? Вот здесь его и решали. Место удобное. С любой стороны света можно свозить народ. В Аухене сходятся несколько шоссе, рядом ветка железной дороги от станции Врожень. Первые годы евреев свозили из многих стран, даже из Германии. Потом перемешивать стали с поляками, венграми, русскими. Кого-то на работы отправляли, химзавод строили, пара рудников под боком. Но в основном, конечно, уничтожали. Даже не знаю, мужики, сколько народа здесь полегло. Может, миллион.

— Выкладывайте, товарищ майор, какое у нас задание, — проворчал Кобзарь. — Мы с узниками концлагерей не работаем. Постигать ценности национал-социализма тоже нет желания. Вас дважды вызывали в армейский отдел. Вы с полковником Максименко такие загадочные ходили.

— Задание довольно несвойственное для нас, — признался Никольский. — Но работать с контингентом и подсчитывать жертвы кровавого режима нас никто не заставляет. При лагере имелась крупная научно-медицинская лаборатория, где садисты в белых халатах с высшим образованием ставили опыты на людях. Материала у них хватало на любой вкус. Слава о медиках этого заведения шагнула далеко за пределы Польши. Сюда приезжали специалисты для консультаций чуть не со всего рейха, набирались опыта. Нас интересует единственная фигура, некий доктор медицинских наук, по совместительству штандартенфюрер СС Клаус Мендель. Он руководил здешней научно-исследовательской базой, проводил опыты в течение трех лет. Лично загубил не одну тысячу жизней. Нам поручено уточнить сферу его деятельности и возможное местонахождение. По данным местных агентов, имеющих отношение к концлагерю, еще вчера утром Мендель был здесь, утилизировал документацию.

— Да сбежал, чего ему тут сидеть, — заявил Булыгин. — Как почувствовал опасность, сразу ноги унес. Уж его-то в Берлине встретят с распростертыми объятиями.

— Кстати, совсем не обязательно, что удрал, — задумчиво проговорил Игорь Кобзарь. — Наши под Горицей и Любавью вчера прорвали фронт, продвинулись на двадцать километров и перекрыли автодорогу, идущую на запад. Если Мендель проканителился тут, то хрен он прорвется к своим. Даже в штатском, все равно задержат.

— Остался в районе — хорошо, удрал — все равно поймаем. Столь одиозные личности даже нашим западным союзникам ни к чему. Они им — только репутацию портить. Как бы то ни было, мы должны собрать как можно больше информации об этом субъекте, — сказал Павел.

— Что о нем известно? — спросил Еремеев, усмиривший желание опустошить желудок.

— Он молодой, тридцать три года, юное дарование, так сказать. — Павел поморщился. — Имеет медицинское образование, степень доктора наук. Возглавлял кафедру Института антропологии, генетики человека и евгеники имени кайзера Вильгельма. Там же недолгое время преподавал. Специалист широкого профиля. Проводил эксперименты по созданию, так сказать, людей будущего, истинных, незамутненных арийцев. Занимался евгеникой — наукой, изучающей наследственность. Ставил такие опыты, что кровь в жилах стынет. Вполне благообразный молодой человек, кукольной, можно сказать, внешности. Воспитан, учтив, интеллигентен, имеет блестящее образование, эрудит во многих сферах. Общение с ним, по отзывам людей, знающих его, оставляет только приятное впечатление. Никогда не кричит, всегда любезен, способен поддержать беседу на любые темы.

— Неужели? — пробормотал Кобзарь. — И такого душку мы собираемся ловить?

— Именно, — подтвердил Павел. — И жестоко наказать за организацию массовых убийств, какими бы высокими научными целями они ни прикрывались. Кстати, детей и женщин он убивал тоже с учтивой улыбкой и неистощимой любезностью. Мендель женат, имеет двоих детей. Семья проживает в Потсдаме, пригороде Берлина. Говорят, он постоянно высылал им из лагеря подарки.

— Нет, сейчас меня точно стошнит, — заявил Еремеев. — Товарищ майор, не уезжайте никуда, я скоро. — Он засеменил за угол.

— Да уж, это ему не за роялем, — с усмешкой проговорил Игорь, провожая взглядом товарища.

— За каким роялем? — не понял Никольский.

— А вы не знали? — удивился Кобзарь. — Открою вам тайну, товарищ майор. Наш Виталька музыкальную школу посещал. Потом, правда, бросил, в милицию подался. Но на рояле лабать очень даже может. И Рахманинова, и одесский блатняк, и все, что захотите. Слух у него очень нежный, музыкальный. Только не любит он об этом говорить, стесняется. Какое-то непролетарское занятие.

— Всех нас в молодости по сторонам бросало, — сказал Булыгин. — Я вот, как и этот Мендель, в медицинский институт поступил. Мама дорогая, за первый год все кости человека наизусть выучил. Их миллион, отбарабанить хоть ночью мог. Потом, правда, бросил. Муть мутная, не мое. — Он содрогнулся. — Недавно проезжали мимо той горы, что у полотна свалена, а у меня как начало сверкать в башке. Ничего поделать не мог! Вот это малоберцовая кость, подвздошная, седалищная, патернальная клиновидная. Словно с ума сходил, потом вроде отпустило.

— Сложные вы натуры, — заявил Кобзарь. — Проще надо быть, товарищи офицеры. Вот я, к примеру, в своем втором отделе иркутского патронного завода ничем таким не заморачивался, просто делал свою работу, врагов искал, так сказать. — Он замолчал и задумался.

А уместно ли это «так сказать»?


Глава 3

Они стояли у взорванного, а потом и сгоревшего здания главного лабораторного корпуса и мрачно разглядывали то, что от него осталось. Копаться в руинах им совсем не хотелось. Там сгорело все. Соседние строения тоже сильно пострадали. Похоже, эсэсовцы обильно поливали их из огнеметов.

«Вот здесь и проводились безжалостные опыты, — думал Никольский, созерцая груды обгорелых строительных конструкций. — А сейчас попробуй разберись, что именно этот Мендель там делал».

У здания администрации шумели люди, гудели двигатели. Выживших заключенных распределяли по партиям и куда-то увозили. Многие не могли самостоятельно забраться в кузов. Солдатам приходилось помогать им.

— Здравия желаю, товарищ майор! Капитан Гундарь, двести двенадцатая особая рота НКВД. Представьтесь, пожалуйста, и озвучьте цель прибытия, — прозвучало за спиной.

Павел повернулся.

Капитан Гундарь был ниже его на полголовы, средних лет и таких же пропорций. Щеки от важности он не дул, не смотрел на Павла как на врага народа.

— Приветствую вас, капитан! — Никольский показал удостоверение. — Оперативная группа армейской контрразведки СМЕРШ. Работаем по приказу полковника Максименко. Позвоните в штаб, удостоверьтесь. Я имею полномочия требовать от должностных лиц полного содействия, предоставления людских и материальных ресурсов, а также соблюдения строгой конфиденциальности. Я не очень тяжелую фразу составил? — осведомился он.

— Нет, все в порядке, товарищ майор, — сказал Гундарь. — Я имею высшее техническое образование, связанное с горным делом. Привык к тяжелому.

Офицеры улыбнулись.

— Вообще-то нам не до смеха, капитан, — сказал Никольский. — Ваши люди вывозят выживших узников. Рекомендую не спешить с этим делом. Мне нужны вменяемые, обладающие ясной памятью и умением делать выводы. Не сомневаюсь, что такие есть. Особенно желательны те из узников, которые поневоле участвовали в экспериментах здешних медиков, возглавляемых доктором Менделем. Не уверен, что они остались, но есть смысл поискать. Подберите нормальное помещение в здании лагерной администрации, желательно избавленное от нацистской символики. Не помешает печка, ибо не май месяц. Уверен, ваши люди все вокруг уже обыскали. Мне требуется то, что связанно с медицинской частью, — люди, документы, вещи, фотографии. Вы вроде сообразительный человек, капитан.

— Не особенно, товарищ майор. — Гундарь хитро усмехнулся. — Да, я понял. Помещение будет подобрано через несколько минут. Насчет всего остального придется подождать. Да, вот что интересно, — вспомнил капитан. — Есть у нас эсэсовский офицер. Он застрял в лагере, мы его поймали. Пока не допрашивали. Высокомерный сукин сын, ведет себя по-хамски и при этом совершенно не боится получить по физиономии. Не знаю, имеет ли он отношение к медицинскому центру, но к охране концлагеря — наверняка.

— Хорошо, — сказал Павел. — Мы обязательно поговорим с этим типом.

Мебель в бывшей канцелярии была добротная, стены аккуратно выкрашены, окна не продувались. На столах еще стояли немецкие печатные машинки, лежали канцелярские принадлежности. Но содержимое столов и шкафов немцы вывезли, а то ненужное, что валялось на полу, оперативно вымели бойцы Гундаря. Двери сейфов нараспашку, пахло какой-то неприятной химией.

При немцах здесь трудились и женщины. На подоконнике лежали тюбик губной помады и круглое зеркальце.

Попыхивала буржуйка, распространяя приятное тепло. Дымоотвод люди Гундаря протянули в форточку, а щели, образовавшиеся при этом, заткнули обрывками немецкой шинели.

— Хорошо-то как! — пробормотал Кобзарь, грея замерзшие руки над печкой.

— Ты же вроде сибиряк, — заявил Еремеев, воюя с непослушным выдвижным ящиком. — А значит, по определению мороза не боишься.

— Сибиряк — не тот, кто мороза не боится, — поправил его Булыгин. — А тот, кто тепло одевается.

— У нас иначе говорят, — заявил Игорь. — Была бы печка, а сибиряки найдутся.

Никольский стоял у окна, заложив руки за спину. Из канцелярии открывался вид на внутренний двор, заснеженную клумбу, на лавочки вокруг цветочного пятачка. Здесь в теплое время года отдыхали немецкие офицеры. Они курили, вели задушевные беседы, общались с представительницами прекрасного пола. А потом опять шли мучить, пытать, загоняли людей в крематории.

«Неужели так можно? — недоумевал Павел. — Сидеть в канцелярии, тепло общаться с сослуживцами и относиться ко всему тому ужасу, который здесь творился, как к обычной работе? Психика не шалила, кошмары во сне не являлись? Такое продолжалось годами — это нормально? Насильно умерщвлялись сотни тысяч людей, никоим образом не солдат, и все это воспринималось нормально. Как же удалось фюреру взрастить таких бездушных холодных тварей? А кто-то обвиняет в подобном Советский Союз. Не было у нас ничего такого!»

Майор Никольский мог поклясться в этом с полной профессиональной ответственностью. Перегибы — это да. Людей несправедливо репрессировали, расстреливали, они сгинули без вины в сибирских лагерях.

Все это было глупо отрицать. Никакой режим не наберет такое количество реальных врагов. Данный факт всегда смущал майора, наводил его на вредные размышления.

Но как можно уничтожать людей миллионами только лишь за то, что они евреи, цыгане или, скажем, славяне?

Он сел за стол, положил перед собой фотографию, выданную под роспись в штабе армии. Со снимка взирал на него элегантный темноволосый господин в опрятном гражданском костюме. В его внешности, хоть тресни, не было ничего демонического. Вполне нормальный разрез глаз, губы, овальное лицо с заостренным подбородком. Короткая стрижка, аккуратный пробор, густые темные брови, обрывающиеся у переносицы. Цвет глаз черно-белое фото не передавало.

Мужчина улыбался. Он явно был неплохо расположен к фотографу.

В нем не было ничего арийского. На вид обычный молодой человек весьма интеллигентной наружности. Без скрытого коварства, демонического блеска в глазах.

Если бы кто-то попросил майора проявить аналитические способности, предположить, кем может быть этот человек, то он не выдал бы ничего определенного. Павел сказал бы, что это школьный учитель, преуспевающий коммерсант, молодой президент какого-нибудь английского яхт-клуба.

Он раздраженно бросил фото на соседний стол, за которым сидел Еремеев.

— А это что за дамский угодник? — осведомился Виталий.

— Тот самый, — проворчал Павел. — Запомни и передай другому.

Дамский угодник!.. Возможно, такая характеристика тоже подходила для достопочтенного доктора Менделя.

Майор исподлобья разглядывал поджарого мужчину, которого только что втолкнул в кабинет автоматчик. Тот был не в форме, но разве спрячешь породу за блохастым пиджаком? Черный орден СС, элита германского военизированного общества, каста избранных, тех самых, которые должны были привести Германию к вершинам мирового могущества.

Волос на голове у него осталось немного. Сама она напоминала бракованное яйцо. Мешки под глазами выросли такие, что сползали на щеки.

Во всем остальном — орел. Надменный взор, презрительно подобранные губы, сухой, как вобла, которая лишнюю неделю провисела на солнце. Он стоял, дерзко задрав голову, перед канцелярскими столами, за которыми сидели советские офицеры.

— Рядовой, руки ему развяжите, — приказал Павел.

Автоматчик поколебался и спросил:

— Вы уверены, товарищ майор?

— Не понял, боец! — заявил Никольский. — Когда командир поднимает тебя в атаку, ты задаешь ему тот же вопрос?

— Так он того… — Малорослый солдатик смутился. — Опасный. Кидался на нас, как бешеная псина, старшине нашему запястье прокусил. Тот теперь в атаку долго не пойдет.

— Может, действительно не стоит? — предложил Булыгин. — Будет на нас бросаться, придется делать новые записи в медицинских книжках.

— Развяжи и жди в коридоре! — приказал Никольский. — Мы пока еще в состоянии постоять за себя.

— Слушаюсь! — Рядовой поддел перочинным ножиком веревку, быстро размотал путы и смотался.

Немецкий офицер потирал затекшие запястья, исподлобья разглядывал своих врагов.

Особых иллюзий майор Никольский не питал, но пообщаться с этим типом стоило. Он кивнул на табуретку, предлагая присесть. Немец поколебался, потом гордо покачал головой. Дескать, сами сидите. Никольский пожал плечами. Хозяин — барин. Он раскрыл папку с чистыми листами, приготовился писать.

— Представьтесь, пожалуйста, — вежливо попросил Павел на немецком. — Назовите ваше звание, должность, уточните обстоятельства, которые помешали вам бежать отсюда.

Немец презрительно фыркнул. Прямой, как шпала, в задрипанном пиджачке, надменный до невозможности, он смотрелся донельзя карикатурно.

— Русские медведи, вылезшие из берлоги, учат немецкий язык, да? Поздравляю, у вас неплохо получается. Ваши усилия будут по достоинству оценены великой Германией.

Остальные офицеры контрразведки СМЕРШ знали немецкий язык не в совершенстве, но понимать чужую речь могли и рожи состроили соответствующие. Немец заметил это, слегка смутился, но продолжал изображать арийскую невозмутимость.

— Пауль Шлиссельман. — Он щелкнул каблуками и дернул подбородком. — Штурмфюрер СС! — Похоже, его распирало от гордости за собственную значимость. — Начальник охраны блоков номер десять, одиннадцать и двенадцать. Задержался в лагере по причине подготовки к взрыву здания, в котором мы сейчас находимся.

Офицеры и ухом не повели. Никто из них не сорвался с места, не бросился бежать. Гундарь докладывал им, что фрицы не успели осуществить задуманное. Часть архивов они погрузили в машину. Бойцы лейтенанта Терновского загнали их в подвал, потом выкурили обратно и расстреляли.

Штурмфюрер и двое его подчиненных минировали бойлерную, соединенную со зданием, бежать не успели. Они хотели раствориться среди заключенных, но их раскусили. Взрывчатку из подвала извлекли саперы.

Офицеры снисходительно улыбались, что не укрылось от внимания штурмфюрера.

— Что находилось в перечисленных блоках? — спросил Павел.

— Блок десять — мужской карантинный лагерь. Блок одиннадцать — женский карантинный лагерь. Блок двенадцать — место наказания для нарушителей правил лагеря, — не моргнув глазом отчитался Шлиссельман.

О блоках вроде здешнего, двенадцатого, Павел уже слышал. Что-то подобное было в лагере Кадыница, расположенного на востоке Польши. Там арестантов помещали в крохотные закутки площадью меньше квадратного метра. Им приходилось стоять всю ночь, бывало, сутки или двое. Не то что прилечь, присесть было некуда.

Заключенных истязали водой, вытягиванием конечностей. Система наказаний подразумевала и медленные убийства. Арестантов закрывали в герметичных камерах, где они погибали в мучениях от нехватки воздуха. Бывало, что их просто не кормили, и люди умирали от голода.

Пыточные камеры соединялись с внутренним двором. Искалеченных заключенных швыряли туда и расстреливали.

— Вы контактировали с доктором Менделем?

Шлиссельман чуть поколебался.

— С кем имею честь? — выплюнул он. — Почему я обязан отвечать на ваши вопросы, а вы на мои — нет?

— Вы имеете честь говорить с майором Никольским. Я представляю контрразведку СМЕРШ, действую по поручению своего командования и имею право задавать вам вопросы. Итак, вы контактировали с доктором Менделем?

— Да, несколько раз в карантинном блоке я участвовал в подборе материала для его опытов. Это не являлось секретом. Доктору Менделю требовались здоровые мужчины славянской наружности не старше тридцати лет. Особое внимание уделялось близнецам, желательно младшего школьного возраста.

Он говорил об этом как о чем-то обыденном. Примерно так строители или инженеры обсуждают свои текущие производственные дела.

— Я не знаю, чем занимался доктор в своих медицинских корпусах, — добавил эсэсовец. — Можете пытать, я все равно ничего об этом не скажу. У меня нет медицинского образования. Доктор никогда не обсуждал со мной свои профессиональные дела.

— Но какое-то образование у вас есть?

— Безусловно. В начале тридцатых годов я окончил сельскохозяйственный факультет в Мюнхене.

— Понятно. — Павел усмехнулся и добавил: — Но по мирной специальности ни дня не работали, поскольку увлеклись другим. Кажется, именно в то время расцветала ваша партия НСДАП. Ее лозунги нашли в вашей душе самый живой отклик, не так ли?

— Да, я состоял в штурмовых отрядах, — не без гордости заявил Шлиссельман. — Вступил в ряды СС, получил личную благодарность за верную службу от самого Йозефа Геббельса, будущего министра пропаганды.

— Вы говорите о том слабом драматурге и неудавшемся журналисте, который нынче мнит себя непревзойденным оратором и выдающимся писателем? — с усмешкой спросил Павел. — Этот психопат и убийца скоро будет болтаться на виселице!

— Я попросил бы вас обойтись без оскорблений, — надменно проговорил Шлиссельман. — Йозеф Геббельс не будет болтаться на виселице, равно как русские войска не войдут в Берлин, даже если большевики мобилизуют для этого все мужское население своей страны. Этого никогда не было и не будет.

— Прошу прощения, штурмфюрер, что раню ваши патриотические чувства. — Павел не удержался от самодовольного оскала. — Но было. Русские войска уже брали Берлин. Это произошло в восемнадцатом веке, в ходе войны с прусским королем Фридрихом Вторым.

— Что, серьезно? — спросил Еремеев.

— Стыдно, товарищ старший лейтенант, не знать историю своей страны, — упрекнул его Никольский. — Чистая правда, зуб даю. Особого толку от этого тогда, увы, не было, но все равно тешит.

— Ну да, приятная мелочь, — согласился Булыгин. — Значит, дорожку туда мы уже протоптали. Теперь будет легче.

— Вы женаты, герр штурмфюрер? — спросил Никольский.

— Да, моя супруга проживает в Дюссельдорфе, — с важностью сообщил эсэсовец. — У меня два сына, один из них окончил юнкерское училище СС в Бад-Тельце и готов отправиться на Восточный фронт, чтобы защищать наши священные рубежи. Другой скоро подрастет.

— Мы уже трепещем, — как-то задумчиво пробормотал Кобзарь. — Семейная династия, все эсэсовцы.

— И папа у нашего собеседника был эсэсовец, и бабушка с дедушкой, — проговорил Еремеев.

— В этом лагере при вашем непосредственном участии были уничтожены сотни тысяч ни в чем не повинных людей. Вас не одолевают кошмары, герр Шлиссельман? Вы не кричите по ночам, не просыпаетесь в холодном поту? Супруга знает, чем вы занимались? Или она вас полностью поддерживает?

— Вы кто такой, чтобы говорить о совести настоящего арийца? — процедил Шлиссельман. — Я разделяю мнение рейхсминистра Геббельса по данному вопросу. Все человеческие позывы должны подавляться, уступать место железной решимости, с коей следует выполнять приказы фюрера. Мне не чуждо ничто человеческое, но я солдат.

— Вы зверь и убийца, — заявил Павел, закрывая папку.

Иллюзий насчет этого типа он не питал изначально, и эти его предположения подтвердились. Беседы о моральных ценностях в задачу майора контрразведки СМЕРШ не входили.

Идеологическая база у его врагов была более чем устойчива. В структуры СС, даже низшие, не набирали людей после церковно-приходской школы. Большинство из них имело среднее образование, каждый десятый окончил высшее учебное заведение. Почти все эти нелюди считали себя верующими. Среди них были католики и протестанты. Они ходили в церковь и свято верили, что с ними Бог.

— Когда вы в последний раз видели доктора Менделя?

— Какая разница, когда я его видел? Возможно, вчера или позавчера. Почему я должен об этом помнить? Повторяю, я никогда не имел ничего общего с научными разработками доктора, только охранял его подопечных и поставлял ему лабораторный материал. Каждый занимается своим делом.

— Что вы можете сказать о докторе Менделе? Какой он человек?

— Это истинный профессионал, мастер своего дела, умница, владеет несколькими медицинскими специальностями. Он молод, и это несомненное достоинство. Доктор неукоснительно выполняет задания нашего политического руководства, ведет борьбу за чистоту расы, старается создать человеческую элиту, сверхлюдей.

— Селекция, — пробормотал Виталий Еремеев. — Как с картошкой, ей-богу.

— Наш доктор скромен в быту, вежлив, воспитан, галантен с дамами и особо трогательно относится к детям, — разглагольствовал немец. — Он автор многих серьезных научных работ, пользуется необычайным авторитетом. На лекции доктора о селекции и генетике всегда собираются толпы слушателей. В первый блок, которым он руководил, часто приезжали люди с учеными степенями, перенимали опыт, проводили совместные эксперименты. Он никому не отказывал. Доктор находится в двух шагах от алгоритма создания высшей арийской расы, которая рано или поздно будет доминировать над всеми остальными и указывать им верный путь.

— Я так понимаю, что ваш режим держится на вере в исключительность арийской расы и несущественность всех других. То есть на порабощении. — Никольский не моргая смотрел нацисту в глаза. — Условно допустим, что вы добились своего. Чем займетесь, когда поработите все народы, включая самые отдаленные северные и дикие африканские? Не станет скучно? Вы же все-таки тысячелетний рейх. Кажется, так трещат ваши главари со всех трибун.

— Да это когда еще будет, — протянул Булыгин. — Космические корабли уже изобретут. Сначала Луну фрицы поработят, потом на дальние галактики глаз положат.

— Не переживайте, — заявил Шлиссельман. — На наш век работы хватит.

— На ваш — не уверен, — отрезал Павел. — Ваша личность, герр штурмфюрер, не представляет более никакого интереса для нас ввиду вашей слабой информированности. Вас расстреляют. Надеюсь, это произойдет не позднее чем завтра. Эй, боец! — крикнул он. — Уведите арестованного!

Немец побледнел. Ему жутко хотелось сохранить выдержку и хладнокровие, показать этим отбросам низших рас, кто тут настоящий сверхчеловек! Но выходило бледно, скулы свела судорога. Презрительная усмешка тоже не получалась.

Вошел боец и вытолкал его взашей.

В кабинете какое-то время сохранялось молчание. Оперативники настороженно поглядывали на командира. Первый блин комом. Что дальше?

— Работаем, товарищи, не останавливаемся, — проворчал Никольский.

«Ушел Мендель или нет? Вопрос, конечно, интересный. На западе стоят наши части, фронт отодвинулся, все трассы перерезаны. Войсковую разведку мы, как и положено, информировали. Но этот демон вполне мог прорваться», — рассуждал майор Никольский.

Он несколько раз ловил себя на мысли о том, что занимается не тем и не там. Его место в полях и болотах. Надо рыть носом, опрашивать местных жителей и пленных немецких солдат. Если контрразведчикам удастся удостовериться в том, что Менделя на освобожденной территории нет, то работа по его выявлению будет поручена совсем другим структурам.

Пользы от выживших узников было немного. Находились люди, желающие оказать содействие, но общая картина вырисовывалась плохо.

Никольский иногда задумывался о том, зачем командованию нужен этот Мендель. Хотят воспользоваться какими-то его наработками? Вырвать из немецкой науки важное звено? Предотвратить уход Менделя к западным союзникам, которые не откажутся использовать в своих закрытых лабораториях столь незаурядный ум?

Майор допросы не проводил, шатался по смежным помещениям, где его сотрудники вели задушевные беседы с недавними заключенными. Те отогрелись, их покормили, переодели. Но способность связно выстраивать речь и блистать памятью вернулась не ко всем. Это были выходцы из стран, сопредельных с Советским Союзом: венгры, поляки, чехи, несколько прибалтов. Среди них почему-то затесался один итальянец.

Почти все эти люди попали в Аушвальд не позднее трех месяцев назад, оттого и не растеряли человеческий облик. Немцы доставляли их сюда эшелонами, в товарных вагонах. Заключенные давились в них, как селедки в бочке, и доезжали далеко не все.

Евреев оккупанты сразу отчленяли и увозили в неизвестном направлении. Больше их никто не видел. С цыганами они тоже не церемонились. Та же участь ожидала слабых, пожилых и больных представителей любых других национальностей.

Всех остальных арестантов фашисты эксплуатировали без пощады. «Работа делает свободным», — наставительно заявляли мучители. Заключенные надрывались в карьерах, строили химический завод, где, по слухам, немцы собирались изготовлять печально знаменитый газ «Циклон Б» и его производные. По счастью, это предприятие не успело заработать на полную мощность.

Общению с недавними заключенными мешал языковой барьер. По-русски эти люди почти не понимали, из немецкого освоили лишь команды. Про страшный медицинский блок они, конечно, слышали, но никто из них там не бывал.

В бараки приходили люди в белых халатах в сопровождении вооруженных офицеров и проводили отбор. Предпочтение они отдавали близнецам, не брезговали молодыми матерями с маленькими детьми. Сразу забирали карликов, людей с врожденными дефектами — акромегалов, обладателей непропорциональных частей тела, аутистов. Назад эти заключенные, понятно, не возвращались.

Несколько раз в разговорах контрразведчиков с вчерашними узниками возникало конкретное имя: Ильза Краузе. Эту юную садистку знали все. Старшая надзирательница женского блока, помощница коменданта, фактически второй человек в лагерной иерархии, невзирая на нежный возраст. Этому чудовищу было от силы двадцать два года.

Очень часто ее видели в компании доктора Менделя. Была ли она его любовницей, помощницей, доверенным лицом — неизвестно. Ее описывали как невысокую, но фигуристую светловолосую девушку с правильными чертами лица. Она ходила то в штатском, то в форме, но всегда носила высокие тяжелые сапоги, имела при себе пистолет и кнут. Ильза любезничала с офицерами, любила французский коньяк, пела песни, постоянно улыбалась.

В Аушвальд ее перевели года полтора назад из специализированного женского концлагеря. С медициной она дружила, окончила курсы медсестер, оттого и имела дела с Менделем.

Ильза обожала лично принимать участие в пытках, забивала до смерти женщин кнутом. Любимым ее развлечением перед сном был расстрел заключенных. Люди метались по замкнутому двору, а она стояла на вышке и била по ним из пулемета. Ильза держала свору собак, морила их голодом, а потом спускала на заключенных и с удовольствием наблюдала, как голодные твари рвут их на куски. Она лично ходила по баракам и подбирала кандидатов для отправки в газовые камеры, при этом с любопытством наблюдала за их реакцией.

Несколько человек хором уверяли сотрудников контрразведки СМЕРШ в том, что в последний раз видели доктора именно с ней. Оба были в штатском, ходили по блокам в сопровождении автоматчиков и о чем-то увлеченно спорили.

Фотографию Ильзы Краузе офицерам найти не удалось.

Прибыл посыльный из 49-й отдельной роты фронтовой разведки. Он доложил майору Никольскому, что специальные подразделения прочесывают местность западнее Аушвальда, но пока безрезультатно.

— М-да, неурожай, — подвел итоги проделанной работы Булыгин и вопросительно уставился на командира.

Ночь прошла на пыльном матрасе в бывшем офицерском общежитии. Ее разнообразили цветные сны и постоянные тревожные пробуждения.

— Есть новости, товарищ майор, — объявил капитан Гундарь, вторгшись в помещение в одиннадцатом часу дня. — Двадцать четвертого января эсэсовцы вывели из лагеря колонну трудоспособных узников и пешим порядком погнали на запад, в Германию. По пути многие, естественно, погибали. Примерно в пяти верстах от Аушвальда заключенные взбунтовались. Некоторым из них удалось завладеть оружием и пуститься в бега. Конвоиры кинулись за ними и перебили почти всех. Спаслись только двое. Они трое суток прятались в лесу, жгли костер, зарывались в лапник. По канонаде поняли, что наши войска уже на западе, вышли из леса и попались патрулю. Это было вчера вечером. Не эсэсовцы, не переодетые немцы. Оба имеют лагерные номера, кололи их явно давно. Мы выяснили, они действительно узники этого лагеря. Один наш офицер, другой — англичанин. Русский — Иван Максимович Градов, до пленения возглавлял медсанбат.

— Вот как? И где они? — спросил Павел.

— С ними все в порядке, — уверил его Гундарь. — Ночь провели рядом с печкой. Их охраняли, сами понимаете. Желаете допросить, через десять минут доставим.

«Не допросить, а побеседовать, — подумал Павел. — Хотя…»

Конвоиры вскоре ввели беглецов, посадили на лавку у стены. Офицеры с любопытством и сочувствием разглядывали этих бедолаг. Они переоделись, получили сапоги, фуфайки, утепленные штаны, но смотрелись неважно. Запавшие глаза, до неприличия выпирающие лицевые кости. Оба сильно волновались.

Градов был выше, массивнее. Бросалась в глаза развитая лобная кость, нависающая над переносицей, что далеко не всегда является признаком отсталого ума. Он облизывал пересохшие губы, беспрестанно сглатывал.

У англичанина было вытянутое лицо. Он нервно улыбался, комкал затрапезную шапку, выданную интендантом.

Павел поднялся, сделал несколько шагов, протянул Градову початую пачку папирос и предложил:

— Курите, Иван Максимович.

— Благодарю, товарищ майор, — хрипло отозвался Градов, извлекая папиросу дрожащими пальцами.

Щелкнула зажигалка.

Иван жадно затянулся, уставился на Никольского и спросил:

— Или все же гражданин майор? — Голос его дрожал.

Англичанин глянул на пачку, протянутую ему, и произнес, коверкая русские слова:

— Спасибо, я не курю. Это очень вредно для здоровья.

Что ж, дело хозяйское.

Павел вернулся за стол, выудил из папки чистый лист, устремил задумчивый взгляд на людей, которым недавно невероятно повезло.

— Вы не можете избавиться от чувства, Иван Максимович, что снова находитесь в плену, — подметил он. — Это вас сильно удручает и вгоняет в тоску. Вы ошибаетесь, мы не видим в вас врага. Вы проявили мужество, уцелели в плену, бежали, приняли неравный бой с карателями, выжили в зимнем лесу, сохранили при этом ясность ума. Это дорогого стоит, Иван Максимович.

— Но я попал в плен.

— Вот именно, что попали, — сказал Никольский. — А не сами сдались. Мы не видим в вас предателя или труса. Мы не та структура, которая выискивает неблагонадежных граждан среди узников концлагерей и людей с оккупированных территорий.

— А какая вы структура? — Градов поискал глазами, куда выбросить окурок, не нашел и пристроил его рядом с собой на лавке.

— Контрразведка СМЕРШ. У нас другие цели и задачи. Вас накормили?

— Да, спасибо. Обходились с нами вежливо, дважды давали поесть. Мы спали в тепле. — Градов усмехнулся. — Уже забыли, что это такое. Осень была не очень теплой, зима — издевательски холодной.

— Давайте коротко о себе. С вашим спутником я поговорю позднее.

Никольский слушал военного врача и не мог избавиться от неприятных мыслей:

«Ведь наш человек, советский! С мужеством и стойкостью все в порядке, боролся за жизнь, не сдался, с фашистами не сотрудничал. А что его ждет?

В данном вопросе я бессилен. Немецкий лагерь, скорее всего, сменится на наш. Бывших военнопленных в Советском Союзе не жалуют. Тем более офицеров. Особые отделы постараются, обвинят во всех смертных грехах — мол, ты еще и с англичанином якшался! — да отправят на каторгу, в далекую Сибирь, где он окончательно загнется».

Градов в начале тридцатых отслужил срочную, учился в Куйбышеве, в мирное время работал врачом в госпитале. В военные годы он возглавлял медсанбат.

Трагедия произошла в марте сорок третьего под Харьковом. Сначала фронт прорвали немецкие танки, за ними пошла пехота. Лазарет не успел эвакуироваться. Погибли все раненые, медсестры и врачи.

Кончились патроны в пистолете. Последнее, что помнил Иван Максимович, — взрыв гранаты в непосредственной близости. Его хорошо контузило.

Очнулся он уже в плену. Расстреливать его немцы не стали. Их смутили погоны офицера и белый халат.

Сначала ближний тыл. Он помнил, как брел в колонне таких же пленных, перегрузку в эшелон. Западная Украина, попытка к бегству. Его с наслаждением избивали люди с трезубцами на кокардах, поборники украинской независимости, а заодно фашистские прихвостни.

Он выжил, прошел через все унижения и испытания, больше года провел в Аушвальде. Этот крепкий мужик сам уцелел и другим помогал. Даже звери-эсэсовцы, охранявшие блок, без особой нужды его не били.

Офицеры контрразведки терпеливо слушали рассказ Градова о побеге, о том, как они с англичанином жили в лесу, укрывались лапником и разжигали костер.

Да, он повел на смерть несколько десятков заключенных и чувствовал за собой вину. Но люди сами принимали решение. Они могли остаться на дороге, глотать грязь под лай овчарок. Хоть умерли достойно. Что их ждало, не пустись они в побег? Половина погибла бы на марше, да и остальным не поздоровилось бы. Советские войска уже подходили. Немцы расстреляли бы всех заключенных. К чему им такая обуза?

— А вы как сюда попали? — обратился Павел к англичанину.

— Меня зовут Дуглас Лоу, — выдавил тот. — Офицер разведки Королевских ВВС, родом из Плимута. В конце сорок второго был заброшен в Прагу, чтобы наладить связь с местным подпольем, которое сильно пострадало после расправы над Гейдрихом, протектором Богемии и Моравии. Меня предал человек, которого все считали надежным. Я думал, что буду казнен, но сперва угодил в австрийский Маутхаузен, через год — в Аушвальд. Это была какая-то бюрократическая ошибка.

— В итоге все кончилось для вас благополучно. Мы сообщим о вас вашему командованию. Теперь поговорим с вами, Иван Максимович. Хорошо, что вы квалифицированный врач. Надеюсь, вы в курсе, что доктор Мендель проводил в Аушвальде опыты над людьми?

— Я даже знаю, какие именно опыты он проводил, — сказал Градов.

Офицеры оживились. С этого момента в разговоре стали возникать интересные подробности.

— Началось примерно через месяц после моего появления здесь, — повествовал Градов. — Я слышал, что тут проводятся жестокие опыты над людьми, но не придавал значения этим словам. Наступает момент, когда становится все равно. Нас шесть дней в неделю гоняли на строящийся химзавод. Мы возводили фундамент, заливали опалубку бетоном. Я постоянно размышлял о побеге. О чем еще думать в плотном кольце охранников? Но у меня не было такой возможности. Однажды передо мной во всей красе объявился доктор Мендель. Весь такой улыбчивый, в элегантном костюме серо-песочного цвета. Видимо, он знал, что я врач. У них имелось мое дело.

— Он предложил вам поработать в его блоке? — осведомился Павел.

— Да. — Градов передернул плечами. — Он знал, кто я такой, разглядывал с любопытством, накормил ужином. Потом начал разглагольствовать про невиданные успехи германской армии на полях сражений, про достижения немецкой науки. Мендель предложил мне поучаствовать в исследовательской деятельности. Дескать, ведь вы же врач, вам это должно быть интересно.

— А вам интересно?

— Нет, я не садист, спасибо! Всю жизнь лечил людей, а не калечил. Но любопытством природа наградила.

— На каком языке вы общались?

— Как ни странно, на русском. У него акцент, но говорит правильно и имеет солидный словарный запас. Для начала он предложил мне поработать лаборантом, разумеется. А потом, когда оправдаю доверие, смогу заняться чертовски интересной научной деятельностью. Я хирург, у меня богатый опыт проведения операций. Я это никогда и не скрывал.

— Вы ответили отказом, но не сразу, — проговорил Никольский.

— Да, каюсь. — Градов вздохнул. — Хотел собрать информацию об этом звероподобном типе. Как чувствовал, что пригодится. Он водил меня по блокам, много говорил. Нескольких подобных экскурсий мне хватило. Я не грубил ему, просто отказался от столь соблазнительного предложения. Мендель был явно уязвлен. Я думал, меня убьют, и действительно уцелел чисто случайно. Этот самый доктор определил меня в компанию, которую потом расстреляла Ильза Краузе во внутреннем дворе блока. Была у них такая особа, командовала надзирателями в женском блоке.

— Да, мы слышали про эту очаровательную персону.

— Но в деле ее не видели, — заявил Градов. — А это полный мрак, скажу я вам. Тридцать человек на морозе в замкнутом дворе, а сверху Ильза жарит из пулемета. По правилам игры у нее всего одна лента с патронами, двести пятьдесят штук. Все мечутся, ищут укрытие, хотят выжить, а она жарит и жарит, да еще и песенки поет. Где можно спрятаться от такого свинцового ливня? Только за телами тех, кому уже все равно. Нас, помнится, человека четыре тогда выжило.

— Вот едрит твою!.. — сорвалось с языка у Булыгина. — А что, бывают такие бабы?

— Это демон в женском образе. После этого я ни разу не был в упомянутом блоке. Меня оставили в покое. Думаю, таким образом доктор Мендель продемонстрировал свое чувство юмора. Но на работах меня с тех пор не щадили, что только усиливало тягу к побегу. В последние дни она обострилось до предела. Мы слышали шум канонады, немцы бегали нервные. Тех, кто мог работать, гнали на запад, остальных уничтожали. В Аушвальде было два крематория, но газовые камеры не справлялись с потоком тел, поэтому мертвых стали хоронить в овраге, чуть присыпая песком. Потом нас всех выгнали на мороз, вывели из лагеря.

— Какой он человек, этот доктор Мендель?

— Как вам сказать, товарищ майор. — Градов озадаченно почесал затылок. — Если не знать, кто это такой, то он производит самое позитивное впечатление. Большой эрудит, приятный собеседник, особенно если у вас есть общие темы. Безусловно, профессионал своего дела, ценит смелые эксперименты и нетрадиционные ходы. Учтив, любезен, умеет слушать и никогда не перебивает. Всегда был ласков с детишками, которых впоследствии убивал, приносил им конфеты, какие-то игрушки. Из недостатков я особо выделил бы тщеславие. Оно у него катастрофических размеров. А еще он гордился своей фамилией. Был такой знаменитый австрийский генетик Грегор Мендель. Клаус, кстати, лично встречал эшелоны, привозящие в Аушвальд заключенных, ходил по толпе, приглядывался, тут же отбирал себе материал для опытов. Он был неистощим, энергия из этого садиста била ключом.

Почему был? Майор Никольский и хотел бы говорить о Менделе в прошедшем времени, но что-то не давало ему это делать. Изувер потерял свою базу, но не лишился рук и головы. Невозможно было предсказать, где и как он их еще применит.

Павел слушал Градова, не перебивал. Тот был хорошим рассказчиком, имел идеальную память, умел отделять важное от незначительного. Он пару раз разговаривал с людьми, побывавшими в первом блоке. Им каким-то чудом удалось вырваться оттуда. Живые узники там не задерживались.

Лагерь обслуживался заключенными, которых немцы периодически убивали и заменяли новыми. Они извлекали тела из газовых камер и доставляли в крематорий. Пепел ссыпали в пруд за забором, который в этой связи за четыре года изрядно обмелел. Часть пепла шла на удобрения, ссыпалась в специальные емкости и отправлялась в рейх на аграрные предприятия.

Градов не брался определить, сколько человек уничтожили нацисты в этом лагере. Назови любое число, все равно окажется мало. Мендель хвастался, что заведение приносит неплохую прибыль. Два миллиона марок каждый месяц! Здесь не пропадало ничего.

Эшелоны беспрерывно привозили евреев с личными вещами. У них изымалось все — ювелирные изделия, деньги, одежда. Только золота каждый день накапливалось до десяти килограммов, включая зубные коронки, вырываемые у трупов.

Сколько человек погибает ежедневно в первом блоке, тоже никто не считал.

Под началом Менделя трудилась целая команда молодых специалистов. Многие видные ученые приезжали в Аушвальд, чтобы послушать лекции Менделя, посвященные евгенике, поучаствовать в экспериментах над лилипутами, близнецами, беременными женщинами.

Задача у подобной медицины была простая: найти эффективный способ снижения рождаемости у низших рас и повысить ее у арийцев. Нацисты искали эффективный метод стерилизации. Они оперировали мальчиков и мужчин без наркоза, облучали рентгеном женщин.

Людям вырывали волосы и зубы, брали вытяжки спинномозговой жидкости, заливали какие-то вещества в уши. Женщин подвергали жутким гинекологическим опытам. Средство обезболивания было одно — крепче привязать пациента.

Ученые от СС пытались понять, почему на свет появляются люди с генетическими отклонениями. Отсюда их закономерный интерес к лилипутам и великанам.

Нация вырождается! С этим надо бороться! Как сделать так, чтобы немки рожали как можно больше, да не одного ребенка, а сразу двух-трех, здоровых, чистокровных, настоящую арийскую элиту? Тогда и возродится высшая германская раса. Отсюда пристальный интерес к близнецам. Как искусственным путем увеличить процент рождаемости двойняшек?

Мендель тщательно изучал строение однояйцевых близнецов, предпочитал детей. Сначала его помощники тщательно осматривали каждую пару, сравнивали части тел, измеряли конечности, пальцы, уши, носы. Затем проверялись реакции их организмов на раздражители. Доктор Мендель приказывал ввести одному из близнецов опасный вирус и наблюдал, что же будет дальше. Как это скажется на втором?

Эксперименты над близнецами отличались размахом. Им постоянно переливали кровь, пересаживали внутренние органы от других близнецов, наполняли глаза красящими веществами. Менделя весьма интересовало, способны ли карие еврейские глаза превратиться в голубые арийские.

Наркоз садистам был не нужен. Дети дико кричали, умоляли не делать им больно, но подобные пустяки подчиненных Менделя не останавливали.

— Я видел своими глазами, как Ильза Краузе лично доставила в первый блок двух маленьких близняшек из цыганского табора, — рассказывал Градов. — Девочкам было годиков по пять. Большеглазые такие, хорошенькие, на вид совершенно одинаковые. Плакали, что-то лопотали, пытались вырваться. Ильза зашвырнула их в комнату и давай бить по головам. Они вывели ее из равновесия. Потом ногами пинала, а они у нее всегда в тяжелых сапогах.

— Вот ведьма, мать ее! — заявил Булыгин.

— Да уж, не фея, — согласился Градов. — Мендель сразу добреньким стал, оттащил эту фурию, отругал, давай с детишками сюсюкать, по головкам их гладить. Леденцы совал. У него какой-то магнетизм по этой части. Те сразу перестали реветь, только носами шмыгали. Но все равно боялись, жались друг к дружке. У него на этот случай ящик с игрушками был. Сумел отвлечь, заговорил зубы. Только позднее я узнал, что на эту пару двойняшек у него имелись грандиозные планы. Он хотел сшить их, превратить в сиамских близнецов.

— Это как? — Еремеев не понял, но уже на всякий случай взялся за горло.

— Вообще-то это врожденное, — стал объяснять Градов. — Очень редкая аномалия. Но бывает. Однояйцевые близнецы не полностью разделяются в эмбриональном периоде развития и после рождения имеют общие части тела, а то и органы. Ну, как Змей Горыныч. Думаю, так понятнее. Могут черепа срастись, хрящи грудной клетки, спины. Бывает, что печень у них одна на двоих или пищеварительный тракт. Зрелище ужасное. Долго такие бедняги не живут. Разделять их врачи еще толком не научились. Но бывали случаи, когда такие монстры даже обзаводились семьями. А доктор Мендель удумал провернуть обратную операцию, сшить нормальных детей. Нам с вами не понять такое изуверство. — Градов решительно замотал головой. — Даже пытаться не стоит. Для нормальных людей это полный абсурд. Не только с человеческой точки зрения, но и с медицинской. Зачем? Но воображению, как говорится, требуется простор. Раздвижение рамок здравого смысла, понимаете? Все закончилось плачевно. Он что-то удалял у этих крошек, сшивал ягодицами. Девочки перенесли тяжелые муки, началось заражение крови, и от продолжения эксперимента пришлось отказаться. Малышек отправили в газовую камеру.

— Вы это рассказываете как какую-то страшную сказку, — сказал Никольский. — Но все произошло в реальной жизни!..

— Прошу извинить, — подал голос Лоу, до сих пор молчавший. — Это еще не самое страшное, что делают нацисты. Я в Праге встречался с людьми, которым удалось бежать из Бухенвальда, Маутхаузена. Там уничтожение людей тоже поставлено на конвейер. Работают химики, вирусологи. Создают новые вещества и проверяют, как они действуют на людей. Изобретают медицинские препараты и испытывают на заключенных. Их заражают гепатитом, малярией, сыпным тифом. Потом заболевших уничтожают. Молодые врачи тренируются проводить хирургические операции на здоровых людях. Их не волнует, что человек кричит.

Офицеры тактично помолчали.

— Вы бежали двадцать четвертого января, Иван Максимович, — сказал Павел. — Доктор Мендель, разумеется, еще был здесь.

— Да, из зданий блока эсэсовцы что-то выносили, на заднем дворе облили бензином и подожгли груду мертвых тел. Нас гнали из столовой, я мельком видел доктора. Он что-то приказывал своим людям, был невозмутим, как и всегда, не повышал голос, одет в штатское. Ильза Краузе курила в компании коменданта лагеря Шнитке. В последние дни крематории и печи работали на износ. Тела не успевали сжигать. Зондеркоманды из заключенных свозили их на тележках к оврагу, складывали тесно, рядами, чтобы больше вошло. Я понимаю ваш интерес к Менделю, товарищ майор. — Градов вздохнул. — Но мы бежали двадцать четвертого и просто не знаем, что происходило в лагере в последние дни.

— Разрешите, товарищ майор? — В комнату вошел капитан Гундарь. — Виноват, что отрываю, но тут такое дело. Возможно, вам будет интересно.

— Докладывайте!

— Ага. — Капитан мазнул любопытным глазом понурых узников. — Вернулся наш моторизованный патруль из Катаринки. Это польская деревушка верстах в девяти на север. Так себе, пятнадцать дворов, и дорога туда такая, что полуторка едва прошла. Местных жителей, наверное, с дюжину осталось, в основном пожилых. Наши с ними продуктами поделились. Те и рассказали, что вчера утром к ним немцы нагрянули. Человек двенадцать — военные, при оружии, со знаками различия СС. Трое гражданских, включая молодую женщину. Светловолосая такая, мрачная. Грязные были, разозленные, на подводах прибыли. Местное население запугали, пригрозили, что, если кому-то хоть слово скажут, сразу пристрелят. Часовых поставили у дороги и на холме, а сами в заброшенной бане устроились, на опушке леса, чтобы, значит, было куда бежать в случае опасности. Сегодня утром к ним вышел из леса какой-то субъект, тепло одетый, серьезный такой мужик. Думаю, разведчик, которого они заранее послали, чтобы дорожку разнюхал. Шумно у них стало, эсэсовцы по домам ходили, теплую одежду собирали. Все переоделись и в лес подались в западном направлении. Наши сразу в баню, а там форма и штатская одежка. Все это добро в машину стаскали, сюда привезли.

— Где машина? — встрепенулся Никольский.

— Так вон же, во дворе.

— Ну, пойдемте, поглядим. — Павел пружинисто поднялся. — Составьте нам компанию, Иван Максимович. И вы, мистер Лоу.

Полуторка стояла напротив крыльца, грязная, как чушка. Бойцы уже сбросили на землю груду тряпья, курили рядом с кузовом и ворчали себе под нос насчет того, за каким хреном они сюда привезли эти фашистские шмотки. При виде офицеров они дружно выбросили папиросы и отдали честь.

Ассортимент вещей, бывших в употреблении, был широк. Грязные солдатские шинели, обмундирование, от которого разило потом. Знаки различия рядового и младшего командного состава. Гражданские пальто, кофты, брюки, темно-коричневый костюм из плотной ворсистой ткани.

— Минуточку!.. — Градов пробрался вперед, нагнулся, всмотрелся. — Черт меня побери, я знаю этот костюм. Ей-богу, товарищ майор! — Иван распрямился, у него заблестели глаза. — Доктор Мендель в нем ходил. Помню его слова о том, что он обожает бесхитростный шотландский твид. У него было несколько костюмов. Этот вот точно из их числа.

— Бойцы! — гаркнул Павел. — Вы говорили с жителями Катаринки! Когда немцы ушли в лес?

Стройный сержант в телогрейке наморщил лоб, стал прикидывать:

— Сейчас почти час дня. В двенадцать мы эту хрень грузили, старшина Удальцов общался с аборигенами. Они говорили, что немцы больше часа назад краем болота, вдоль холмов ушли. Два с лишним часа прошло, товарищ майор!

— Почему не преследовали противника?

Парень смертельно побледнел, нервно сглотнул слюну, стал бормотать, что такого приказа они не получали. Их было всего четверо, а тех — больше дюжины. Пришлось бы машину бросать, там болото, буераки, а они в этой местности ни бум-бум. Быстро собрали вещи и помчались на базу, чтобы доложить. Ей-богу, если бы у них имелся соответствующий приказ…

Павел отмахнулся. Шут с ними, в их обязанности это и в самом деле не входило.

Мысли кружились в голове майора контрразведки СМЕРШ:

«А ведь действительно припозднился герр Мендель. Какие-то важные дела задержали его в Аушвальде. Советские войска прорвали фронт на севере и юге, замкнули капкан западнее концлагеря.

Мендель решил схитрить, рванул на север с охраной и ближайшими сподвижниками, нашел место где отсидеться. Его человек протоптал дорожку на запад через сложную местность, где, как в песне поется, и пехота не пройдет, и бронепоезд не промчится. Его искали на западе, прочесывали территорию, а он, подлец, спокойно отсиживался на севере».

— Всем тепло одеться, взять оружие! — приказал Никольский. — Иван Максимович, и вы, мистер Лоу, остаетесь здесь. Капитан, ко мне! — прорычал он. — Машину и отделение бойцов — быстро! Пусть поедут те, кто был уже в этой деревне. Готовность через пять минут!



Глава 4

Никольский изрядно понервничал, трясясь в машине. Холод не ощущался. Грело фланелевое белье, ватные брюки и утепленная форменная куртка с майорскими погонами.

Водитель чувствовал ситуацию, гнал как на пожар. Полуторка тряслась. Солдаты сидели тесно, прижавшись плечом к плечу. Майор весьма надеялся на то, что они умели отлавливать не только советских дезертиров, но и фашистских диверсантов.

Вскоре полуторка ушла с основной дороги и начала петлять по проселку. Местность была разнородной, пологие низины чередовались с холмами, унизанными голыми кустами. Кругом какие-то рваные клочья осин и берез. Между деревьев кое-где чернели угловатые скалы.

Деревня пряталась в узкой низине между холмами. Домики карабкались вверх по склонам, за которыми тянулся лес.

— К машине! — скомандовал Павел. — Всем рассредоточиться вдоль западной обочины, искать следы! Старшина Удальцов, пулей в деревню! Нужен проводник из местных! Как хотите — лаской, угрозой, продуктами — но чтобы через пять минут он стоял тут как штык!

— На Сусанина бы не нарваться, — проворчал Булыгин.

— Слушаюсь, товарищ майор! — заявил подтянутый молодой усач, козырнул и умелся в деревню в сопровождении пары бойцов.

Следы отыскались быстро. Здесь явно прошел не один человек. Они спускались вниз, к кустам.

«А ведь тропка должна быть хорошо утоптана, — подумал майор. — Немцы ушли отсюда около трех часов назад. Можно представить, как далеко они продвинулись. Калек там нет, все физически развитые. До прифронтовой полосы не так уж и далеко. У беглецов есть реальные шансы добраться до своих».

Бойцы приготовили «ППШ», по одному спускались по тропе, входили в заросли.

Старшина Удальцов уложился в пять минут. Он пригнал невысокого мужичонку в треухе и коротком зипуне. Тот был еще не старый, лет пятьдесят с хвостиком, лицо осунувшееся, щетина торчала, как колючки из ежика. Судя по скорбной мине, ему не очень нравилась данная мобилизация.

— Пан Збигнев, — представил его Удальцов. — Охотник, рыболов и первый на деревне грибник. От Советов не в восторге, но немцев тоже не любит. Единственного сына угнали в Германию. Там тот и пропал. А сегодня фрицы жену избили. Она не хотела отдавать им вещи сына. Что не так, пан Збигнев? Хочешь знать, надолго ли это?

— На полный рабочий день! — заявил Павел. — Контролируй человека, Удальцов, раз уж у вас сложился с ним контакт. Объясни ему, что советская власть может быть весьма благодарной тем людям, которые оказывают ей услуги.

Пан Збигнев отправился вперед. На Ивана Сусанина он вроде не походил, хотя кто того в глаза видел? Поляк семенил впереди войска по лесной тропе.

Удальцов шагал следом за ним и слушал его бормотание себе под нос. Пан Збигнев говорил, что знает эту дорожку. Местность сложная, много озер, болот. Раньше тут кабанчики водились, да и сейчас иногда встречаются. Справа до войны хутор был, но все жители его давно покинули.

Если в этой местности двигаться строго на запад, то часов через шесть можно выйти к Рошканам. Это большое поселение. Там есть дороги и крупная ферма, на которой постоянно пасутся немецкие фуражиры.

Впереди скалы. Проход через них мало кому известен. Немцы наверняка пойдут в обход и потратят на это немало времени.

Если не возражают господа коммунисты, пан Збигнев готов провести их по прямой. Он знает неплохую кабанью тропку. В этом случае они имеют шансы догнать убегающих немцев. Но больному пану Збигневу никак нельзя идти в бой!

Тропа петляла между зарослями тальника. Здесь точно шли немцы. Они особо не осторожничали, даже не пытались идти след в след, бросали окурки прямо себе под ноги.

Началось подозрительное понижение. Это было болото или озеро, запорошенное снегом. Ругнулся Виталий Еремеев, хрустнул лед под подошвой.

Павел кинулся к нему, схватил за шиворот и спросил:

— Искупаться решили, товарищ старший лейтенант?

— Не искупаешься. Лед слишком твердый, — ответил Еремеев и нервно усмехнулся.

Но кому-то удалось это сделать. Снова затрещал, лопнул лед под ногой в хвосте колонны. Матерился невезучий боец, умудрившийся провалиться в воду. Товарищи его вытаскивали, награждали нелестными эпитетами.

— А вот и Серега! Появилась надводная цель! — заявил кто-то.

До беды не дошло. Боец только ногу намочил, но все равно на морозе это было не очень радостно.

— Спирта мне! — картинно провыл этот тип.

Приятели поделились с ним теплыми портянками.

— Если ты хоть раз кашлянешь, я тебя до конца войны лишу наркомовских, да еще и по морде настучу! — заявил старшина Удальцов.

Бойцы смеялись, перешучивались.

— Весело им, — пробормотал Кобзарь, который уже запыхался. — Одни шуточки на уме.

— Можно и пошутить, — заявил Булыгин. — Веселиться надо, Игорек, не унывать, жить каждый день так, как будто он последний.

— Ага, однажды он обязательно придет, — сказал Кобзарь и раздраженно проворчал через плечо: — Да тише вы там, расшумелись, мать вашу! Как стадо баранов на водопой!..

«Сомнительно, чтобы немцы оставили нам сюрпризы или прикрывали отход, — раздумывал майор. — Они же не знали, что за ними помчится целая свора красноармейцев. Им надо как можно быстрее уходить, а не устраивать засады. Не факт, что нам удалось хоть на километр сократить дистанцию».

— Все, товарищи бойцы, отставить разговорчики! Шире шаг, подтянуть амуницию! Мы должны догнать противника! — распорядился Никольский.

Группа выходила из густого голого тальника. Начинался каменистый подъем. Кругом возвышались булыжники, обросшие бледным лишайником, похожим на маскировочную сеть.

Проводник засеменил вперед в сопровождении Удальцова. Вскоре оба показались из-за скалы, стали махать руками. Мол, путь свободен.

Полтора десятка мужчин двинулись дальше, сосредоточенно сопя.

— Товарищ майор, они здесь, мы их видели! — Через кусты проломился взволнованный Удальцов, физиономия его дрожала, даже усы от напряжения встали дыбом. — Там холм справа. Они обошли его и в лес втягиваются.

Проводник Збигнев пятился, облизывал губы и крестился. Потом он, не говоря ни слова, припустил в хвост колонны. Дескать, мавр сделал свое дело. Теперь ему можно и удалиться.

Догнали, мать их за ногу!

Майор тоже чуть не задохнулся от волнения и припустил вперед, огибая кустарник.

— Не ломитесь толпой! — бросил он за спину, пригнулся, выскочил на маленький пригорок, съехал вниз и распластался у края спуска.

Все как на ладони, надо же! Впереди очажки голой земли, прошлогодняя травка, снег в ямах. Метров сто абсолютно голого пространства, за ним стена леса.

Холм завершался каменистым обрывом. Там, справа от Павла, колыхались человеческие фигуры. Люди возникали словно из тумана, двигались вдоль опушки и пропадали в лесу.

Павел подрагивал от возбуждения, жадно поедал их глазами. Стрелять было бессмысленно, слишком далеко. Да и как их всех положить, если на виду от силы человека четыре? Он всматривался в противника до боли в глазах, не замечал, как за спиной пыхтели товарищи, гнездились рядом, шептали комментарии.

Некоторые немцы уже растворились за деревьями. На вид это были обыкновенные штатские люди в фуфайках, пальто, зимних шапках. За спинами котомки и рюкзаки. Практически все вооружены автоматами. На плече у самого рослого «крестьянина» покоился пулемет «МГ-42», он же косторез или крестовик.

Никакая гражданская одежда их не спасала. От этих ребят за версту несло военнослужащими черного ордена, привилегированной прослойкой германского общества. Низшие чины, а все равно пробы ставить негде. Надменные рожи, строевая осанка. Хотя притомились уже, ноги еле переставляли.

Настоящие штатские двигались в конце цепочки. Грузно шагал плотный мужчина средних лет. Пальто не по размеру, ноги путались в длинных полах. В правой руке он нес портфель. На голове у этого субъекта красовалась куцая шапчонка на цыплячьем меху, завязанная тесемками под подбородком.

Следом прыгающей походкой шла женщина. Невысокая, в широкой куртке, скрывающей фигуру. Сапоги на массивной подошве госпожа Ильза Краузе снять не удосужилась. На ее голове плотно сидела вязаная шапочка.

За ней шел мужчина среднего роста и такой же комплекции. Бесформенная шапка, зеленоватый брезентовый плащ, под который он скорее всего натянул не одну кофту, кирзовые сапоги, вещмешок советского образца на правом плече.

Дыхание у майора перехватило. Это он, больше некому! Выход демона на арену! Наконец-то!

Мендель тоже устал, делал короткие шаги, отдувался, временами поднимал голову, исподлобья осматривался. На самой опушке он споткнулся, со злостью отшвырнул ногой толстую ветку и исчез за деревьями.

Замыкали шествие два автоматчика. Последний задержался, повертел головой, озирая тылы, как-то помедлил и отступил в чащу.

Терпения у Павла уже не хватало. Зубы выбивали маршевую дробь. Он обернулся. Весь маленький отряд сгрудился за ним. Люди вопросительно, с явным нетерпением поглядывали на него.

Майор еще раз оценил обстановку. Если немцы появились тут, то уже не исчезнут. Незачем пороть горячку, терять людей. Война скоро кончится. Бабы ждут с фронта своих мужиков, деньки считают до победных залпов.

Прямо — спуск с косогора, влево — тропа по извилистому краю холма. Там можно спуститься через кустарник и незаметно подобраться к тому же лесу, только левее.

— Моя группа пойдет со мной, — бросил он. — Уходим влево, зажмем их с фланга, чтобы не вырвались. Удальцов, ведите людей на склон. Ждать на опушке, в бой не вступать. В лес заходим после двойного крика совы. Вести огонь только по автоматчикам! Трех штатских, включая женщину, приказываю взять живыми!

Павел пригнулся, побежал по склону, спрыгнул с невысокого обрыва, на четвереньках вклинился в кустарник. Вид на лес кардинально изменился. Слева его уже не было. На открытом пространстве белело озеро, окруженное кучками ивняка. Лес уходил на северо-запад.

«Хорошо, если немцы пройдут по опушке и окажутся на открытом пространстве. А если повернут в чащу? А силы, как ни крути, примерно равны», — подумал майор.

Он полз между пучками сухой растительности. Офицеры без лишних слов следовали за командиром. Южная опушка леса открывалась перед ними, растягивалась вширь. Лесной массив обрывался тупым углом. Рядом с ним они сейчас и находились.

Тут-то и грянул гром! Ударил пулемет, загремели автоматные очереди.

Что за черт? Павел похолодел. С опушки леса велась интенсивная стрельба, но не по ним.

Кобзарь крепко выругался за спиной майора.

Предчувствуя что-то ужасное, Никольский вскочил на колени, раздвинул ветки. Да, страшнее некуда, но не здесь, а на восточной опушке. Майор где-то допустил ошибку, раскрыл карты. Немцы их вычислили, по крайней мере группу Удальцова!

Бойцы спускались по заснеженному лугу, фактически валили толпой, все двенадцать штыков. Они одолели половину пути до опушки, когда попали под кинжальный огонь! Спрятаться было некуда. Пули косили красноармейцев, они катились вниз по склону, застывали с разбросанными конечностями. Кто-то бросился назад и тут же рухнул.

Павел видел своими глазами, как приподнялся на колене старшина Удальцов. Он хотел бросить гранату, но выронил ее и схватился за грудь. В следующий миг граната взорвалась практически под ним.

Потом стрельба оборвалась. Ветер донес с опушки немецкую речь.

Павел задыхался, ноги не держали его. Минутная прострация, малодушие, боль за бездарно погубленных солдат!.. Кобзарь и Булыгин оттащили майора в глубину кустарника.

— Командир, опомнись! — Кобзарь тряс его, как грушу. — Еще не все потеряно. Это тех парней они заметили, а нас — нет. Нужно дальше идти. Мы еще сумеем перекрыть им дорогу, заманим в ловушку.

Майор очнулся. Какого черта он позволил себе так раскиснуть?! Парни сами виноваты. Почему они повалили толпой?

Он полз, скрипя зубами, перекатился влево, чтобы держаться подальше от опушки, подождал, пока приблизятся остальные. У озера ловить нечего. Майор выразительно показал пальцами. Мол, туда!.. Фрицы перестали стрелять, значит, скоро объявятся. А если нет, то в лес углубились. Надо преследовать их и уничтожать.

— Эх, полетели по баллистической траектории, — слишком заумно выразился Виталий Еремеев и первым подался к южной опушке.

Укрытий хватало — канавы, вздыбленная земля с чахлой растительностью. На опушке высились груды бурелома, но до них еще предстояло добраться. Офицеры ползли по одному, прикрывали товарищей, перекатывались в канавы.

Шарики мерзлой земли катились майору за воротник. Он жестами отдавал распоряжения: вы двое налево, мы — направо. Оперативники залегли за грудой валежника на опушке, спрятали головы, слушали. Где вы, господа, потерялись?

Павел первым оторвался от поваленного дерева, перекатился под куст. При этом он боковым зрением отметил, как на правом фланге активизировался Булыгин. Тот зеркально повторял его действия.

Они вползли в лес, на голоса. Немцы быстро шли им навстречу. Это означало, что они хотели пройти вдоль озера до ближайшего лесного массива. За деревьями мелькали люди.

Павел рискнул оторваться от мерзлой земли, приподнял голову. Рядом с ним лежал Виталий Еремеев. Где-то справа затаились Кобзарь с Булыгиным. Их не было видно. Если они проявят терпение, то немецкие солдаты пройдут мимо них. А там и до доктора Менделя недалеко.

От земли холодило. Шуршала прелая листва под животом. Немцы приближались.

Майор поздно понял свою главную ошибку. Им надо было оставаться на опушке и бить в упор, когда фашисты выйдут из леса. Но кто же знал, что они двинутся именно сюда, а не отправятся прямым ходом в чащу!

Ждать дальше не имело смысла. Сейчас немцы пойдут мимо и наступят на голову.

Майор переглянулся с Виталием. Молодой офицер побледнел, сжался в пружину, мелко вибрировал. Карикатурная улыбка исказила его лицо.

— Поехали, командир? Мы готовы на все?

«Вот только все не готово, — подумал Никольский. — Но юноша прав — пора».

Майор кивнул.

Они из двух стволов сеяли разумное, доброе, вечное, косили тех немцев, которые шли в авангарде процессии. Били без пауз, приподнявшись на колени, потом, не сговариваясь, перекатились в разные стороны, стали палить, не видя мишеней.

«Раненый Мендель меня тоже устроит, — решил майор. — Даже мертвый. Пусть он лучше подохнет, чем сбежит!»

Лес взорвался. Валом взметнулась жухлая листва, посыпались сухие ветки с деревьев. Кричали люди в штатском, попавшие в ловушку. Несколько человек уже лежали, обливаясь кровью. Остальные пятились, стреляли из автоматов.

Справа тоже захлопали выстрелы. Это Булыгин и Кобзарь открыли огонь по флангу противника. Немцы метались, не знали, куда бежать. А тут еще у них в тылу воздух порвало совершенно ненужное, какое-то диковатое «ура!». Этот крик вылетал не то из двух, не то из трех глоток и сопровождался пальбой. Значит, остались на склоне живые солдаты. Теперь они кинулись исправлять свои ошибки.

Трещали и ходили ходуном заросли орешника. Туда отступили выжившие немцы. Ор стоял такой, словно ссорились сороки.

Оперативники перебегали, сжимали полукруг. Быстрее, пока враги не повалили в чащу!

Справа поднялись Булыгин и Кобзарь. Они бежали, пригнувшись, и кричали невидимым красноармейцам, чтобы те прекратили стрельбу. Здесь свои. Как бы не нарваться на огонь, который совершенно зря называется дружеским! Ситуация становилась щекотливой, повышался риск попасть в своих.

А вот перед немцами такая проблема не стояла, Они откатывались за кустарник, прикрывали тех людей, которых должны были защищать.

— Вперед, сейчас уйдут! — приказал майор Еремееву. — Осторожно, голову береги, другую на складе не выдадут!

Они продвигались вперед, используя естественные укрытия. Несколько человек мелькали справа, прятались за деревьями, шли тем же курсом. Это были офицеры контрразведки. С ними двое или трое красноармейцев покойного Удальцова. Один из них, кажется, был ранен. Погоня шла охватом, заходила с юга, с востока.

Павла преследовала неуютная мысль:

«А ведь беглецов-то больше, чем нас, загонщиков! Немцы потеряли всего четверых».

Тела в бесхитростной крестьянской одежде были разбросаны по лесу. Один еще хрипел, закатывал глаза, хватался за низко растущую ветку осины. У этого голубоглазого молодчика был прострелен бок. Он пыхтел, не мог поднять «МП-40».

На сем его жизненный путь был закончен. Павел, пробегая мимо, вскинул автомат.

Молодчик как-то обмяк. Видимо, перед его глазами пронеслись все «этапы большого пути»: учеба в юнкерском училище, белокурая Гретхен, пообещавшая дождаться победителя и нарожать ему десяток таких же голубоглазых сверхлюдей.

Пули пробили череп эсэсовца. Оттуда брызгами вылетели и размазались по стволу осины все эти воспоминания.

Противник уходил в лес. Другого выхода у него не оставалось. Мелькали люди за деревьями, откатывались в чащу. Их прикрывали автоматчики. Мендель прятался где-то сзади. Эсэсовцы пятились, ожесточенно отстреливались.

Еремеев теперь находился слева, прыгал, как заяц, помалкивал, стиснув посиневшие зубы. Остальные ломились через лес где-то справа.

Павел проскочил орешник и запнулся о труп мужчины средних лет. Тот валялся с раскинутыми руками, запрокинув голову. Зрелище не самое аппетитное. Лицо изувечено, залито кровью. Только мертвые глаза испускали какое-то нездешнее мерцание. Коллега и помощник Менделя по многотрудной работе?

Лес, который должен был уплотняться, вдруг разредился. Погоня сдуру выбежала на открытое место, где и попала в капкан! Очевидно, здоровяк с косторезом поджидал именно этого момента. Пулемет заработал совсем рядом.

Майор заранее почувствовал неладное. Это его и спасло. Никольский повалился плашмя, потерял шапку, зарылся головой в какое-то хрустящее слякотное месиво. Катился за ближайшее дерево Еремеев, оглашал лес злыми матерками. Оба живы!

На правом фланге ситуация была сложнее. Там кто-то хрипел, выл подстреленной выпью, хлопали рваные выстрелы.

Погоня застопорилась. Майор и старший лейтенант поползли вправо, чтобы выйти из-под кинжального огня. Охнул Виталька, собравшийся перебежать и угодивший в замаскированную природную ловушку. Ногу подвернул! Он рухнул в канаву и завыл, как волк на полную луну. Глаза его от боли вываливались из орбит.

Дурные предчувствия уже не просто царапали душу Павла. Они рвали ее когтями! О себе он уже не думал, только о провале задания. А еще майор понятия не имел, кого немцы подстрелили справа. Он полз, извиваясь как уж, врастал в землю, когда пули выбивали фонтаны под носом.

Пулеметчик транжирил патроны и тем самым совершал непростительную ошибку. Стрельба оборвалась. Судя по всему, кончилась лента.

Павел несся скачками, бил из «ППШ» с вытянутых рук. Он что-то кричал, ноги его вязли в рыхлой глине. Она лишь сверху схватилась корочкой льда.

Майор засек пулеметчика, засевшего в разъеме раскидистой двуствольной осины. Это был рослый тип с пухлыми щеками и носом-картошкой. Запасной ленты у него не было. Он отбросил пулемет, рукавом зацепился за сучок и насилу освободился, вырвав клок материи. Немец извивался, стряхивая со спины автомат, но понял, что не успеет.

Русский офицер со стальными глазами уже подбегал к нему, неотвратимо сокращал дистанцию. Эсэсовец попятился, дико заорал, оступился и рухнул, на задницу. Он пытался ползти, перебирал руками, обливался страхом, слюной. Его физиономия неестественно перекосилась.

Павел вбил ему в грудь несколько пуль, перемахнул через умирающего противника. Он не замечал, что происходит вокруг. В диске что-то оставалось, но он решил не рисковать, сменил его.

Прямо по курсу вдруг обозначился просвет. Что за новости?

Видимо, для противника эта поляна тоже стала полной неожиданностью. Но у немцев не было времени менять курс. Они высыпали на проплешину посреди леса, имевшую метров пятьдесят в поперечнике, и побежали в спасительную чащу.

При оружии оставалось человек шесть. Они оборачивались на бегу, стреляли. Двое прикрывали невысокого мужчину, на которого сразу же запал глаз майора!

Чуть в стороне бежала женщина в высоких сапогах, размахивала «парабеллумом», гортанно ругалась. Она тоже часто оборачивалась и стреляла наудачу.

Вышло так, что за ними на поляну выбежал только майор Никольский Один в поле не воин. Он прекрасно понимал это. Но здесь был лес.

Майор повалился на землю. Его обстреливали сразу несколько автоматчиков. Но на бегу огонь неэффективен, тем более из «МП-40», которые отдача буквально вырывает из рук.

Павел откатился в сторону и чуть не насадил голову на какой-то сучок. Тот рассек кожу, загудела кость. По виску потекла кровь, но майору не было до этого никакого дела.

Он двумя руками схватился за автомат, стрелял, лежа на боку, видел, как двое немцев споткнулись и приказали долго жить. Но Менделя эсэсовцы по-прежнему прикрывали.

Рядом с ним приплясывала бесноватая Ильза Краузе. Вот она резко повернулась, и ее взгляд вонзился в майора контрразведки СМЕРШ. Эта бестия не понимала, почему он жив. Убить его!

Павел снова куда-то катился, не чувствуя боли, которая была повсюду. Где товарищи? Куда все подевались?

Автоматчики не давали ему оторваться от земли, и он пошел на отчаянный риск. Майор вскочил под проливным огнем, испустил истошный вопль и тут же рухнул навзничь, притворился подстреленным.

И ведь сработало! Он лежал на боку, свернувшись калачиком, и наблюдал, как уцелевшие немцы бежали к лесу. Мендель оттолкнул эсэсовца, прилипшего к нему. Мол, сам справлюсь. Ильза Краузе догнала группу и пошла на обгон, чтобы первой ворваться в лес. На майора уже никто не смотрел.

Рука Павла машинально выдернула из подсумка лимонку. Самое время ею воспользоваться. Никольский собрал последние силы, вскочил, вырвал чеку, замахнулся так, что чуть не вывихнул плечо, и швырнул гранату низко над землей.

Это был правильный ход. Иначе лимонка упала бы с недолетом. Еще не истекли четыре секунды замедления. Граната коснулась земли, а дальше прыгала самостоятельно, по инерции. Словно блинчик, плоский камешек, пущенный по воде.

Это был воистину правильный бросок. Граната мощная, осколки разлетаются далеко. Павел рухнул плашмя, но все же ощутил упругую волну. На землю вдруг словно сошли сумерки, все стало матовым, нечетким.

Напрасно Мендель отказался от услуг опекуна. Тот уцелел, а молодому дарованию осколки раздробили руку. Павел видел, как она превратилась в кровавые лохмотья. Клаус ревел белугой, извивался, колотил ногами. Из того, что осталось от его руки, ручьем хлестала кровь.

Крепко сбитый охранник бросился к нему, поднял как пушинку, перекинул через плечо и шатко побежал к лесу.

Только не это! Второй гранаты у майора не было. Он опустился на колено, чтобы поднять автомат. Тяжелая голова клонилась к земле. Павел никак не мог прицелиться. Автомат выплюнул последние пули, которые ушли в белый свет.

Ильза Краузе вскинула «парабеллум». Она давила на спуск, но обойма была пуста. Ведьма отбросила пистолет и прыжками помчалась к лесу, до которого оставалось несколько шагов.

Все остальные немцы погибли.

Голова майора контрразведки СМЕРШ отказывалась мириться с поражением. Он шел через поляну на ватных ногах, вытащил пистолет из кобуры, даже попытался перейти на бег, но тут же едва не упал и понял, что ничего из этого не выйдет. Павел был прекрасной мишенью, но никто по нему не стрелял.

Его обогнал красноармеец, раненный в руку. Следом какими-то рывками шел Игорь Кобзарь. Он держался за кровоточащую голову и сильно шатался. Надрывался непечатной бранью Виталька Еремеев, скакал, опираясь на жердину, волочил за собой подвернутую ногу.

Много ли навоюешь с таким войском, когда и сам хорош? Майор по инерции куда-то рвался, вяло вставал после каждого падения. Он шел по лесу, хватаясь за деревья, едва не роняя пистолет. В ушах у него гудело.

Сначала Никольский шел по четкому следу. Эсэсовец тащил на себе раненого Менделя, из того лилась кровь. Потом эти пятна стали не столь отчетливыми, вскоре и вовсе пропали. Очевидно, солдат и Ильза наспех перевязали рану Клауса и заткнули ему глотку, чтобы не орал.

Майор не хотел сдаваться. Ведь этот упырь был где-то рядом! Павел брел наугад. Он присел под деревом, чтобы передохнуть, и погрузился в какое-то полубессознательное состояние.

Подмоги не было. Следы немцев потерялись.

«Этот вурдалак все равно далеко не уйдет, — уговаривал себя майор. — При нем один солдат и баба. Возможно, она знакома с медициной. Как правило, садисты, потрошащие людей, знают анатомию. Но поможет ли это Менделю в лесу? Он загнется от потери крови, от гангрены, которая скоро начнется. Да от элементарного болевого шока! Его спасет только ампутация. Но как ее сделать в зимнем лесу, при отсутствии лекарств и инструментов?

За этим лесом наши войска. Беглецам все равно не выбраться».

Только минут через сорок Павел вернулся на знакомую поляну. Голова его была пустая, а состояние такое, словно он тянул за собой здоровую баржу.

Раненый красноармеец поддерживал Кобзаря, у которого разъезжались ноги. Оперативник мощно треснулся головой, и толку от него не было никакого. Как и от Еремеева, который на каждом шагу орал от боли.

Они возвращались к опушке, не выполнив задания. В лесу их ожидала еще одна печальная картина. Там лежал мертвый боец войск НКВД.

Другой был живой, с перебинтованной ногой. Он мог только ползать, но находился в сознании, сделал перевязку не только себе, но и Булыгину, раненному в грудь.

Но помочь ему уже никто не мог. Мучительный стон рвался из груди старшего лейтенанта. Он был плох, прощался с этим миром. Тащить его из леса было глупо. Человеку в последние минуты требовался покой. Повязка быстро пропитывалась кровью. Глаза уже затягивала предсмертная поволока. Но он пытался улыбаться — и это выглядело чудовищно.

— Вы все живы, мужики. Это хорошо, — прошептал Борис. — Но хреново выглядите. Командир, вы вроде не пили вчера, нет?

— Борька, помолчи! Все будет хорошо, — пробормотал Никольский.

Его трясло от бессилия, от невозможности что-то исправить. Он нес какие-то глупости. Мол, скоро прибудут врачи, отвезут тебя в госпиталь, извлекут пулю. Откуда здесь врачи? Десять раз помереть можно, пока кто-нибудь из них соизволит появиться в этом лесу.

— Да ладно, все нормально, командир, — прошептал на последнем издыхании Булыгин. — Самочувствие у меня в норме, анализы отличные, организм работает как часы, песочные правда. Полежу немного, отдохну. — Борис закашлялся, изогнулся и уже не вышел из приступа, застыл.



Глава 5

Подкрепление прибыло из Рошкан только через сорок минут — два взвода красноармейцев на грузовиках плюс целый санинструктор. Помимо тех, кто уже умер, никто на тот свет не собирался. Пострадавших бинтовали, загружали в машину.

Дальше все было как в тумане. Тряска по ухабам, объездная дорога через Рошканы в Аушвальд.

Солдаты несколько часов прочесывали леса, но настигнуть беглецов не смогли. Возможно, те не выжили. Или же умер только Мендель, а остальным удалось просочиться сквозь кордоны.

Севернее Аушвальда, в местечке Лядны, немцы пытались провести контрнаступление. Они ударили на рассвете со стороны городка Венцен. Двум десяткам танков, поддерживаемым пехотой, удалось рассечь наши подразделения, застрявшие в польском бездорожье, и продвинуться на несколько километров.

Но развить успех они не смогли. Советское командование бросило в эту брешь гвардейский стрелковый полк, усиленный танками и артиллерией. Через несколько часов линия фронта была восстановлена.

Немцы отступили без паники, в организованном порядке. Но у майора Никольского имелось опасение, что с этими частями могли соединиться его подопечные, бегущие из леса. В таком случае выходило, что все жертвы были напрасны.

Раненых оперативников и красноармейцев доставили в Аушвальд, отправили в санчасть.

Как-то не похоже было на то, что лагерь смерти, овеянный мрачной славой, будет уничтожен. Всеми делами здесь отныне распоряжался НКВД. Сюда невесть откуда доставляли пленных немецких солдат, имеющих жалкий вид. Их загоняли в уцелевшие бараки, помещали под охрану.

Те прежние узники, которых особисты посчитали неблагонадежными, оставались в лагере. Условия их содержания мало изменились.

Стучали топоры. Тяжелые грузовики доставляли дизельные и бензиновые генераторы. Павлу даже думать не хотелось о том, что именно власти собираются устроить на освободившихся «полезных площадях».

Никольский покинул санчасть через несколько часов, решил что ему нечего там делать. Он валялся на кровати в бывшем общежитии гостиничного типа для господ эсэсовских офицеров и важных командировочных. Иногда майор заглядывал в канцелярию, выслушивал доклады.

Доктор Мендель как в воду канул. Солдаты обшаривали все берлоги, подозрительные ямы, дважды выходили на сомнительные следы, но они обрывались.

Линия фронта отодвинулась на запад. В окрестные деревни устремились польские переселенцы из центральных и восточных областей страны. Много народа было из Галиции, измученной бандеровским террором. Все эти люди будто висели на хвосте у Красной армии. Стоило ей отбить у немцев какую-нибудь пустующую деревню, как назавтра в ней уже что-то строилось.

Связь с армейской контрразведкой отсутствовала. То ли связисты портачили, то ли отдел переместился. Вестей не было ни от полковника Максименко, ни от его заместителя майора Гарбуса.

Майор пребывал в каком-то отвратительном подвешенном состоянии. Он знал, что сейчас решалась его судьба.

К концу дня на территорию лагеря въехала черная «эмка» и встала у крыльца канцелярии. Через несколько минут в общежитие вошли три осанистых офицера с каменными лицами.

Павел поднялся, оправил гимнастерку. Он уже все понял.

— Майор Пархоменко, следственный отдел армейского управления СМЕРШ, — представился старший из них и козырнул. — Вот ордер, товарищ майор. Мне приказано вас задержать и поместить под стражу за халатное исполнение своих обязанностей и преступное промедление. Мне очень жаль, товарищ майор. — Пархоменко помедлил, под его каменной невозмутимостью все же скрывалась толика смущения. — Но это приказ подполковника Петровского.

— Не жалейте, майор, — проговорил Павел. — Уж лучше такой исход, чем изматывающее ожидание. — Выполняйте свои обязанности. Вам приказано доставить меня в штаб армии?

— Нет, товарищ майор. Нам приказано предъявить вам ордер и поместить под стражу здесь, в лагере Аушвальд. Позднее вам зачитают обвинение и отвезут на допрос. Сдайте, пожалуйста, оружие, документы и ремень.

— Подходящих местечек здесь хватает, — заявил Павел. — Сочувствую, майор, вам вовсе незачем было проделывать столь долгий путь. Достаточно было позвонить, и я сам ушел бы в камеру. Кто-то боится, что я сбегу?

Офицеры вели себя тактично, но это не способствовало поднятию настроения новоиспеченного арестанта. Они препроводили его в подвал под лагерной канцелярией. Там у немцев имелись весьма уютные пыточные камеры и несколько зарешеченных мешков. Это был глубокий бетонный подвал, где почти отсутствовало освещение. Только лампочки на входе и в дежурке. Охранники включали фонари, чтобы загнать заключенных в тесные камеры. Каждый мешок был рассчитан на одного сидельца.

У стены имелось что-то вроде узких нар. Они обнаружились, когда Павел чуть не сломал о них колени. Он сидел в полумраке, сжимал ладонями виски и слышал, как невозмутимый охранник запирает засов.

За решеткой поблескивал коридор, залитый бетоном. От пола отражался свет далекой лампы. Угадывались очертания камеры напротив. Подвал уже не пустовал, кряхтели люди и справа и слева.

«Вот и все, — колотились барабанные палочки в голове Павла. — Закончилась твоя военная карьера. Отбегался, отпрыгал, отлетался, дорогой товарищ. Родное государство всегда на страже.

Хотя, если вдуматься, сам виноват. У меня была прекрасная возможность взять Менделя, а я его упустил. Неважно, что готов был рисковать собой, а все случившееся — цепь нелепых случайностей. Я должен был предвидеть, предусмотреть, не допустить.

В итоге погибли десять красноармейцев, потерян Булыгин. Никого не волнует, что ты уложил кучу эсэсовцев. Не сделал главного, подвел Родину, которая так на тебя надеялась».

Павел нисколько не удивлялся по поводу того, что с ним приключилось. И не за такие прегрешения люди попадали за решетку, а потом становились к стенке. Но тоска одолевала его, колючий ком застрял в горле.

«Почему мне не дали исправить положение? Хотя кто не давал? Я мог самолично блуждать в потемках, искать пропавших немцев.

Бесполезно доказывать, что с раздробленной рукой Мендель долго в лесу не протянет. Он ведь врач, может приказать Ильзе отрезать конечность, лишь бы гангрена не пошла. Человек молодой, хватит силы справиться с трудностями.

Мендель опасен даже сейчас. Целая голова — это главное. Он не пулеметчик, чтобы работать только правой рукой.

Впрочем, с некоторых пор это проблемы других. Меня лишат звания, правительственных наград — и под трибунал».

Павлу хотелось выть, рвать зубами стальные прутья. Только не сидеть, тем более не лежать! Так тоска совсем засосет. Ждать на ногах решения своей участи, как бы глупо это ни выглядело. Он поднялся, выпрямил спину, сжал пальцами прутья решетки и несколько минут стоял не шевелясь.

— Прямо гвардеец! — донеслось вдруг из противоположной камеры.

Там в темноте кто-то кряхтел, сползал с убийственно узких нар. В плацкартном вагоне третья полка и то шире.

— Простите?.. — не понял Никольский.

— Хорошо смотритесь, говорю, товарищ майор. Павел Викторович, если не ошибаюсь? Несгибаемая порода. Крепость и выдержка как у хорошего первача. — Невидимый арестант зашелся хриплым кашлем.

— Майор Градов? — неуверенно спросил Павел. — Иван Максимович? А вас за что сюда?

Майор перестал кашлять, издал простуженный смешок и ответил:

— Как и вас. За героизм, отвагу и мужество. Суровая буква советской законности. Павел Викторович, вам ли этого не знать? Майор Красной армии попадает в плен к фашистам, скитается под конвоем по оккупированной территории, выживает в лагере смерти, где должен был погибнуть уже через месяц. Он ведет подозрительные беседы с нацистским преступником Менделем. Тот водит его по своим лабораториям, предлагает поработать на благо Германии. Неважно, что майор отказывается — свидетелей нет. Помимо прочего он якшается с офицером английской разведки, который вроде и союзник, а все равно тайный враг, сдает ему секреты родного государства. А в заключение, предчувствуя, что органы выведут его на чистую воду, этот фрукт подговаривает заключенных к побегу, хочет смыться на территорию, занятую союзными войсками. По его вине гибнут десятки заключенных. Только ему и английскому агенту удается спастись. Увы, Павел Викторович, после вашего ухода я имел содержательную беседу с ответственным товарищем из НКВД по фамилии Келин, который и проявил похвальную бдительность, упрятал меня за решетку. Все правильно, товарищ майор. — Градов тяжело вздохнул. — На что-то другое я не мог рассчитывать. Вот если бы на месте этого ответственного товарища оказались вы, то разве не стали бы меня арестовывать?

— Я бы не стал, — проворчал Павел. — Поскольку в своем уме, дружу с головой и умею отличать врагов от порядочных людей. В моем представлении вы совершили подвиг, на который сподобится лишь один человек из тысячи. Только полный идиот, перестраховщик и бессердечная скотина может отправить вас за решетку.

— Спасибо, товарищ майор. — Градов как-то растерялся. — Доброе слово, знаете ли, и кошке приятно. Вы не боитесь, что сейчас такое говорите и нас могут услышать?

— Не боюсь, Иван Максимович. Кстати, что случилось с офицером английской разведки, господином Лоу, если не ошибаюсь? Его еще не отправили в далекий колымский лагерь за наглую шпионскую деятельность?

— Нет, надеюсь, его судьба будет не такой суровой. Дугласа увезли свои. Я слышал, как прибыли люди, говорящие по-английски. Озвучу крамольную мысль, товарищ майор. Наши временные союзники, остающиеся идеологическими противниками, никогда не бросают своих. У них нет такой окаменелой бюрократии, как у нас. Кстати, Павел Викторович… — Узник в камере напротив тоже стоял, взявшись за решетку, в полумраке вырисовывалось непрозрачное тело. — Когда я вас видел в последний раз, вы спешили на поиски доктора Менделя. Что-то не сложилось, я прав? Рискну предположить, что ваш арест как-то связан с обстоятельствами преследования этого субъекта.

Павел в нескольких словах рассказал Градову о том, что случилось. В этом не было никакой военной тайны. К черту секреты, если государство по-свински относится к своему солдату. Он чувствовал симпатию к арестанту из соседней камеры. А к тем, кто его закрыл, — ни капли.

— Руку, говорите, раздробило злодею. — Градов невесело усмехнулся. — Жалко, что не голову. Ну что ж, теперь он будет резать и мучить людей одной рукой. Я уверен, у него получится. Давайте рассуждать, Павел Викторович. Мендель был в сознании после взрыва? Да, он крепкий орешек, уверен, что способен переносить боль. Если их не нашли, то все плохо. Значит, они ушли к своим. У них могли быть при себе антисептики и болеутоляющие средства. Уверен, есть нож. Если Мендель поймет, что другого выхода нет, он даст отсечь себе руку и прижечь культяпку. Ильза Краузе с радостью претворит это в жизнь. Ей не в диковинку препарировать человеческую плоть. Будьте готовы, товарищ майор. В следующий раз, когда встретите господина Менделя, не удивляйтесь, если увидите безрукого инвалида.

— Не уверен, что такая встреча произойдет, — проворчал Павел.

— Оставьте, товарищ майор. Вы должны надеяться на лучшее. Родину вы не предавали, просто упустили злодея, который именно в этот день оказался хитрее и дальновиднее вас. В следующий раз победа будет за вами. Ведь есть же в вашей конторе другие благоразумные люди? С кем они собрались делать великое дело, если лучшие сотрудники будут расстреляны или сгниют в тюрьмах? Вас выпустят, все образуется. У нашей страны героическое прошлое. Не думаю, что это заслуга трусов, стукачей и тех персонажей, которые активно, со смаком лижут задницы начальству.

«Как бы наше будущее не оказалось столь же героическим», — подумал Павел.

— Очень жаль напрасно погибших людей, — сказал Градов и вздохнул. — Сочувствую по поводу утраты членов вашей группы. Но они хотя бы в бою полегли. Вы даже не представляете, товарищ майор, сколько народу умерло в одном лишь Аушвальде. Ни за что, только по причине того, что они находились здесь. Сотни тысяч, возможно, миллион. Кто же их считал? Наверное, фашисты, они порядок любят. Но до этих цифр уже не добраться. Тела сожжены, кости перемолоты в порошок, ссыпаны на дно озера.

— Давайте не будем называть друг друга «товарищами майорами», — предложил Павел. — Имею подозрение, что все эти звания уже в прошлом.

— Думаете, разжалуют нас?

— Уверен. Нам очень повезет, если мы этим и отделаемся.

— Скажите честно, Павел Викторович. — Голос Градова подозрительно дрогнул. — Вы не можете этого не знать. Какую участь уготовят мне? Пришло время оставить все надежды?

— Не хочу вас ни обнадеживать, ни расстраивать, Иван Максимович. Фантастический, самый маловероятный вариант сводится к следующему. Вас с извинениями выпускают, вы возвращаетесь в Союз, к семье, получаете время на реабилитацию, а дальше сами решаете — оставаться в армии или окунаться в гражданскую жизнь. Вариант другой, вполне вероятно, таков: допросы, проверки, фильтрационные пункты, лагеря для перемещенных лиц. Все это закончится Восточной Сибирью, Колымой. Как долго вы там протянете, зависит от ваших личных качеств. Проявите силу духа. Вы имеете шанс по прошествии нескольких лет увидеть семью, вернуться в нормальную жизнь. Думаю, рано или поздно в нашей стране что-нибудь изменится. Во всяком случае, перестанут наказывать людей за то, чего они не совершали. Но пока дело обстоит именно так. Назовем это борьбой за выживание молодого советского государства и ликвидацией всего того, что чуждо рабоче-крестьянской власти. Мне очень жаль, Иван Максимович. Дело тут не в вас лично.

— Да, я понимаю, это система. Против нее люди, находящиеся в своем уме, не ходят. Спасибо за откровенность, Павел Викторович.

Допросы и пытки этой ночью досуг Никольского не разнообразили. Он ворочался на отсыревшей мешковине, никак не мог уснуть. В камере напротив похрапывал Градов. Тот насилу угомонился.

Павел вертелся, то потел, то дрожал от холода. Его глодала обида, какой-то всепожирающий стыд. Люди вокруг него гибли постоянно, массово и поодиночке. Этот процесс продолжался уже четвертый год и никак не останавливался.

Офицеры в его опергруппе были из нового пополнения. Он работал с ними всего три месяца, и вот Булыгина уже нет. Срок службы оперативника СМЕРШ до обидного мал. Неопытным и безрассудным дается неделя, осторожным и благоразумным — месяца три-четыре. Если повезет, то полгода.

Тех, кто начинал с ним в сорок первом, уже и в помине нет. Их косточки давно высохли. Причем похоронены были далеко не все.

Павел два года служил в разведывательно-диверсионной группе при штабе армии. Это был отряд специального назначения, способный выполнять любые задачи в самых сложных условиях. Добыча языка, разведданных, подрыв моста, железнодорожного узла, переправка за линию фронта или обратно важной персоны.

Срывов не было, но люди уходили, гибли геройской смертью. Некоторым повезло, они всего лишь стали калеками.

Никольский отделался легкой контузией и ранением навылет в плечо. Эта рана зажила как на собаке.

В сорок третьем было сформировано Главное управление контрразведки СМЕРШ. Туда уходили служить не только особисты, как правило малосведущие в поисках реального врага, но и ценные кадры из разведки, следственных органов, оперативных отделов милиции.

За полтора года Павел возглавлял три группы по поимке агентов абвера в ближнем тылу советских войск. Его люди часто уходили в те края, откуда не возвращаются.

Лейтенанта Савельева расстреляли подло, в спину. Капитан Кулешов утонул в болоте, куда успешно заманил группу вражеских диверсантов. Старшего лейтенанта Симоненко зарезали на явочной квартире, где он пытался выдать себя за служащего вспомогательной полиции.

Молодой лейтенант Пятницкий пожертвовал собой. Группа преследовала диверсантов, угнавших грузовик и имевших реальные шансы уйти. Лейтенант перекрыл им дорогу, на полной скорости врезался в кабину на мотоцикле. Сам погиб, мотоцикл всмятку, кабина грузовика тоже. Но эти секунды и решили исход дела. Диверсанты были уничтожены.

Тех, кто струсил, устал, писал рапорты о переводе на другое место, было мало. Люди служили верой и правдой и уходили достойно.

Только он оставался жив и здоров. Порой ему становилось очень стыдно за это.

Ночь в тюремном подвале лагеря смерти тянулась, как резиновая. Стонали души убиенных, тяжелая аура висела в сыром пространстве. Время остановилось. Его могли расстрелять уже на рассвете.

Советская власть в военное время не заморачивалась судебно-процессуальными нормами. Признание вины не играло роли. Если кто-то наверху решит, что это целесообразно, то так и будет. Пора уже, майор. Слишком долго за тобой ходит смерть и никак не настигнет.

Перед глазами Павла опять возник образ отца. В последнее время такое случалось довольно часто.

Мать он практически не помнил. Она скончалась в двадцать третьем, когда ему исполнилось одиннадцать. Так, смутный силуэт улыбчивой женщины, вызывавший легкую грусть.

А образ отца оставался выпуклым и ярким. Это был крупный усатый мужчина, иронично усмехающийся.

Октябрьскую революцию Павел помнил плохо, хотя жили они в ее колыбели, в бараке, расположенном на Васильевском острове. По улице кто-то бегал, кричал, носились диковинные автомобили с людьми, перепоясанными пулеметными лентами.

Но парень взрослел не по годам, вскоре начал что-то соображать, понял, что эта история преподносилась очень странно. Фильм «Ленин в Октябре» Михаила Ромма, конечно, гениален. Он посвящен событиям, которых не было! В нем показано, как вся страна доверчиво тянулась к большевикам, которые с грохотом брали Зимний, катались на воротах перед Дворцовой площадью.

Отец рассказывал сыну, как все было на самом деле. Безвластие висело в воздухе. Ленин сидел то в Разливе, то в Финляндии, кстати, вместе с Зиновьевым, который оказался ревизионистом и троцкистом. Кто готовил восстание — непонятно. Похоже, Троцкий, который также впоследствии оказался ревизионистом и… троцкистом. Странно, не правда ли?

«Аврора» стреляла не холостым. Снаряд, выпущенный из ее бакового орудия, угодил в солдатский госпиталь, под который была отведена часть Зимнего дворца. Группа Антонова-Овсеенко, посланная руководством произвести арест Временного правительства, стерла все ноги, блуждая по бесчисленным переходам Зимнего. Юнкера куда-то попрятались, женский батальон смерти Марии Бочкаревой убыл в баню. Спросить дорогу было не у кого. Насилу нашли.

«Которые тут временные? Слазь! Кончилось ваше время!» — написал потом об этом Владимир Маяковский.

Отец никогда не говорил, что дезертировал из армии. Но факт. Он примчался на Васильевский остров в шинели с погонами фельдфебеля, красным бантом и винтовкой, был довольный, чему-то радовался, всей душой и сердцем принял затею большевиков.

Красная армия, командирский чин, дальние переезды. Сперва на Урал, где большевики схлестнулись с Колчаком, потом Сибирь, Забайкалье, военные действия против барона Унгерна, собравшегося реставрировать империю Чингисхана от Каспия до дальнего Востока.

Павел запомнил жизнь в военном городке, который периодически обстреливали то буряты, то монголы, то белые казаки. Бесчисленные кавалерийские стычки с этим странным буддийско-бандитским войском. Барон Унгерн удрал в Монголию, где его арестовали свои же сподвижники. Партизанам Петра Ефимовича Щетинкина осталось лишь перебить этих благодетелей и отправить затосковавшего в Сибирский ревтрибунал.

Одним из тех людей, которые конвоировали Унгерна, был Виктор Андреевич Никольский. Позднее отец признавался, что его отношение к этому человеку было весьма неоднозначным. Конечно, он ненавидел этого бандита, классового врага, эксплуататора угнетенных трудящихся масс. Но вместе с тем уважал и даже побаивался. Причины этого Павел в те годы понять не мог. Слишком уж причудливыми были мировоззрение барона и дело, за которое он бился до самого конца.

Отчего умерла его мама? Не было причин, вроде простыла, билась в горячечном бреду, угасла за сорок восемь часов. Отец был бледен как смерть, замкнулся.

Люди поговаривали, что это дело рук бурятских шаманов, на которых опирался Унгерн. Они наказали товарища Никольского, и это еще цветочки.

Несколько лет после Гражданской войны они с отцом прожили в Забайкалье. Советская власть огнем и мечом строила там мирную справедливую жизнь через голод, страх, каторжный труд. Местные угнетенные массы при проклятом царизме неплохо себя чувствовали и практически не работали.

Когда большевики скинули с людей оковы многовекового рабства, трудиться стали все. Пахали как проклятые, по шестнадцать часов в сутки, за пайку хлеба, и хорошо, если на свободе.

Павлу казалось, что отец не старел, оставался все тем же, большим и усатым. А седина у него была всегда. Новосибирск, Саратов, Москва, снова Ленинград. Углы в казармах сменялись комнатами в общежитиях, те — приличными городскими квартирами с диковинными радиоточками, розетками и даже небольшим холодильным агрегатом американского производства, который отец добыл по знакомству. К ним тогда тянулись все соседи по лестничной клетке, просили на время пристроить продукты.

В тридцать седьмом прославленный герой Гражданской войны комдив Никольский был арестован. Ни один сосед не пришел, все попрятались, будто вымерли.

Павел тогда как раз оканчивал военное училище. Он тоже ждал ареста, но обошлось.

Отца расстреляли, но в тридцать девятом, когда на смену Ежову пришел Берия, посмертно реабилитировали, сняли вздорные обвинения в заговоре против руководства Ленинградского обкома ВКП(б).

К сороковому году молодой капитан Павел Никольский был чист, имел незапятнанную биографию и даже право на некие льготы.

Семейная жизнь с молодой женой оборвалась на четвертом месяце, когда последовало назначение на остров Сахалин, под нос к обнаглевшим японцам.

«Не поеду! — заявила новоиспеченная супруга. — Как вернешься, заходи».

Вера Павла в прекрасную половину человечества на этом как-то скисла. Вернулся он скоро, через три с половиной месяца. Неисповедимы пути красного офицера. Но эту выдру Никольский даже на порог не пустил, впервые в жизни высказал женщине все, что о ней думал. Больше он ни с кем свою судьбу не связывал, милые дамы менялись, как картинки в калейдоскопе.

В июне сорок первого он служил на западных рубежах, в хозяйстве генерала армии Дмитрия Павлова, позднее расстрелянного на скорую руку. Война оказалась полной неожиданностью не только для командующего округом. Не сам факт ее начала, а то, какой именно она оказалась.

В подкорку всего советского народа была крепко вбита уверенность в том, что Красная армия готова к решительным боям в Европе, к полному освобождению тамошнего пролетариата от ига фашистских и прочих эксплуататоров. Но первыми бить нельзя. Нужно дождаться, пока фашисты нанесут удар, быстро вытолкать их обратно за границу и с чистой совестью освобождать порабощенные народы.

А беда свалилась как снег на голову! Бежали до самой столицы, отдали все, что имели. Только к ноябрю сорок первого малость пришли в себя, стало что-то получаться.

Сумбурные мысли навеяли сон, тревожный, дерганый, но все же.

Утром загремели засовы, усилился накал переносной лампочки.

— Выходи, Никольский, пока ты еще майор! — Голос был знакомый, Павел насторожился, отбросил сон.

Человек, стоявший в проходе, посторонился, дал ему пройти. Павел неуверенно вышел в коридор. У него тут же закружилась голова, он схватился за решетку. Часовой неторопливо удалялся, бренча ключами.

Да, посетитель был очень хорошо знаком Павлу. Именно он отправил группу Никольского в эту неудавшуюся командировку.

— Товарищ полковник?.. — растерянно пробормотал он, принимая некое подобие стойки смирно. — Василий Михайлович? Какими судьбами в такую рань?

— По твою душу, майор, — сказал полковник Максименко, начальник армейского отдела СМЕРШ, и беззлобно ухмыльнулся.

— Хотите лично присутствовать при моем расстреле?

— Рад бы, Никольский, да не могу позволить себе такого удовольствия. Кто же тогда работать будет?

— Минуточку. — Павел напрягся. — Если я правильно вас понял, то меня не только не расстреляют, но позволят и дальше выполнять свои обязанности. Так?

— Ты догадливый, — заявил Максименко. — Если расстреливать каждого, кого хоть однажды проштрафился, то вокруг останутся одни мертвецы и идиоты. Ты совершил ошибку, за что понесешь дисциплинарное наказание с понижением в звании. Увы, не в должности. Мне пришлось долго доказывать большому руководству, что делать этого нельзя, трясти твоим послужным списком, заслугами, наградами. Я растопил их черствые души. Тебе предоставят еще один шанс. Нашим органам крайне нужен господин Мендель, известный тебе не понаслышке.

— Я ему руку оторвал гранатой, — потупившись, сообщил Павел.

— Прими мои поздравления, — сказал полковник. — Если в каждую вашу встречу ты будешь ему что-нибудь отрывать, то рано или поздно дойдет до головы. Ладно, можешь расслабиться… капитан. Получишь назад свои документы и оружие. У меня приказ начальника контрразведки фронта о твоем освобождении. Поедешь со мной. Накормят на месте. Будешь делать то, что я прикажу. Пополнения не жди. Будешь работать со своими калеками-коллегами. С ними все в порядке, хотя и пострадали по твоей милости. Ждут не дождутся твоего возвращения, сильно скучают. Тело Булыгина забрала специальная команда. Его со всеми сопроводительными документами отправят в Союз, где и похоронят. Вопросы?

— Доктора Менделя не нашли, да?

— Да, ты понятливый. Тщетные поиски прекращены. Скорее всего этот садист вышел к своим. Сохраняется небольшая вероятность того, что он сдох, скажем, от холода или от потери крови. Но я особо на это не рассчитываю. Подобные твари всегда хитры и живучи. Специальные люди за линией фронта будут прорабатывать эту тему. Еще вопросы?

— А где Градов? — Павел всмотрелся в камеру напротив.

Там никого не было, только голые нары.

— Кто? — не понял Максименко.

— Бывший узник лагеря смерти Аушвальд майор медицинский службы Градов Иван Максимович. Совершил побег четыре дня назад, принял бой с охраной, выжил. В плену вел себя геройски.

— А тут возьми и снова загуди за решетку, — с усмешкой продолжил за него полковник. — Какая неожиданность, кто бы мог подумать! Тебя что-то удивляет, майор?

— Нет, просто жаль его. Он хороший человек, не заслуживает такого.

— Хорошие люди тоже небезгрешны, — назидательно сказал Максименко. — От меня-то ты что хочешь? Не моя компетенция. Мы не решаем судьбы узников концентрационных лагерей. На это есть особые беспристрастные люди. Если они выяснят, что виновен, то он понесет наказание. Заслуживает снисхождения — получит его. Пребывание в плену, знаешь ли, не шутка, а уже само по себе серьезное преступление. Да, я видел, как автоматчики выводили отсюда какого-то бедолагу, возможно, на допрос. Я выясню, в чем дело, но ничего не обещаю. Поехали, некогда прощаться с твоим протеже.



Глава 6

Мужчина с нашивками обер-ефрейтора на полевой форме вермахта осторожно высунулся в амбразуру, придерживая приклад пулемета.

— Кажется, дождь собирается, Пауль, — проговорил он.

За пределами мощного каменно-кирпичного форта простиралась равнина, покрытая кустарником. Он маскировал извилистые овраги, тянущиеся до дальнего леса.

Небо хмурилось. Сгущались тучи, кочующие в южном направлении.

Второй мужчина оторвался от соседней амбразуры с таким же пулеметом, сел на табуретку, аккуратно, чтобы не помять, извлек сигарету из пачки и сказал:

— Дождь, говоришь, собирается, Петер? — Он сделал глубокую затяжку, с интересом смотрел, как кольца табачного дыма устремляются к бетонному потолку. — А то, что русские сюда собираются, тебя нисколько не волнует?

— Русские? — удивился Петер. — Нет, они такие укрепления не возьмут, кишка у них тонка. Эти стены не пробьет даже пушка калибра двести три миллиметра.

— Однако внешний обвод они взяли, — напомнил Пауль.

Товарищ пожал плечами. Даже такие неприятные известия следует принимать невозмутимо и хладнокровно.

Внешний обвод в системе обороны города советские войска действительно преодолели. Они три дня проводили артиллерийскую подготовку, ровняли с землей укрепления. Сегодня, 6 апреля, русские фактически окружили Кенигсберг, стояли в 10–15 километрах от его окраин.

Однако Петер был прав. Внешний обвод — не самое важное. За ним тянулись три внутренних кольца обороны. Пробить их было нереально в принципе, какое количество войск ни подтягивай.

Первое кольцо располагалось в 6–8 километрах от центра города. Это была чересполосица траншей, противотанковых рвов, проволочных заграждений. Повсюду минные поля. Главной «изюминкой» этого кольца были полтора десятка фортов, построенных в девятнадцатом веке и усиленных совсем недавно. Их стены не могла пробить никакая пушка. Все они стояли на господствующих высотах. В каждом располагались не меньше десяти орудий, большое количество пулеметов, минометов, около двухсот обученных и мотивированных пехотинцев.

Бомбить форты с самолетов смысла не было. Слишком малая цель. Расстреливать бесполезно. Стены укреплены, все сомнительные полости залиты бетоном.

Второе оборонительное кольцо проходило по городским окраинам. Это были баррикады, сверхпрочные каменные здания, орудия и танки на ключевых высотах и перекрестках. Из окрестных домов выселялись жители, минировались здания и подходы к ним.

Третье кольцо проходило по городскому центру. Оно включало в себя старинные бастионы, равелины, башни. Их строили в семнадцатом веке, усиливали в девятнадцатом и двадцатом. Каждый дом был превращен в неприступную крепость.

В центре Кенигсберга располагалось самое укрепленное место — цитадель, откуда и велось руководство обороной города. Защищали его около ста тысяч солдат вермахта, части СС, полиции, отряды фольксштурма и гитлерюгенда. Командовал гарнизоном генерал пехоты Отто фон Ляш, опытный вояка, которому в этом городе подчинялось все.

— Бьюсь об заклад, они не станут штурмовать, — заявил Петер. — Для этого надо быть полными идиотами и самоубийцами. Они столкнутся с невиданной огневой мощью и потеряют только на этих рубежах многие тысячи солдат.

— Когда это их останавливало? — сказал Пауль, пожал плечами, дотянул сигарету и раздавил окурок в железной банке. — Ими командуют генералы, которые не жалеют солдат. Возьми того же Жукова.

— Но здесь у них не Жуков, — возразил товарищ. — Тут командует этот, как его… трудная славянская фамилия. Да, Васильевский.

— Они все одинаковые. Бьют в лоб, не жалеют ни солдат, ни танков. Ладно. — Пауль посмотрел на часы. — Скоро обед. Интересно, нам разрешат подняться в столовую или снова заставят ждать, пока этот придурок обер-гренадер Шмультке соизволит дотащить до нас котелки?

— Эх, сейчас бы в увольнение часа на четыре, — мечтательно протянул Петер. — На Гретенплац есть исключительно славное заведение, где до сих пор подают настоящее баварское пиво со свиными ребрышками, а не земландскую бурду с куриными объедками. Там есть официантка Марта Шпигель. У нее недавно убили мужа, поэтому теперь она готова порадовать любого воспитанного мужчину, если у него в кармане имеется десяток-другой лишних марок. Самое удивительное, что женщина совсем не страшная. Эх, помнится, мы с Фогелем там на прошлой неделе…

— Это какой Фогель? — осведомился Пауль. — Тот бедняга, который давеча побежал за водой, и его накрыла шальная русская мина?

— Да, то, что осталось от старины Фогеля, легко вошло бы в стандартный армейский ранец, — сказал Петер. — Не знаю, известили ли его Гертруду в Ростоке. Он мне зачитывал такое нежное письмо от нее, что прямо сердце разрывалось. Эта дамочка руководит районным отделением «Союза немецких женщин».

Приятную беседу солдат прервал глухой скрежет. Словно крыса возилась под полом. Военнослужащие переглянулись, прислушались. Гулкий шум не смолкал. Их взоры пересеклись на крышке канализационного люка, выходящего в угловое помещение восточного крыла форта. Солдаты снова переглянулись, пожали плечами.

Под крышкой кто-то приглушенно ругался по-немецки. Скрипели скобы, вмурованные в кирпичную кладку. Чугунная крышка подпрыгнула от удара и снова улеглась на место.

Петер оторвался от мешков с песком, наваленных у амбразуры, вразвалку приблизился к люку, сел на корточки. В крышку снова кто-то долбанул. Она вылетела из створа и улеглась с перекосом.

— Эй, какого черта, кто там? — спросил Петер.

— Саперы, — донеслось из подземелья. — Тянем чертовы кабели. Дружище, помоги сдвинуть эту проклятую крышку.

О минировании крепости солдаты ничего не слышали. Впрочем, это нормально. Командование принимает решения, не ставя в известность рядовых.

Петер нагнулся, оттащил в сторону тяжелую крышку, увидел в люке офицерскую фуражку с орлом, вцепившимся в свастику. Человек уверенно выбрался наружу. Впрочем, кроме фуражки, ничего немецкого в нем не было. Фуфайка, пистолет «ТТ» с громоздким глушителем «БраМит» советского производства.

— Привет, парни! — воскликнул он на русском. — Ну и как она, жизнь молодая?

Солдаты оторопели. Две пули швырнули Петера на пол. Человек развернулся в прыжке, вскинул пистолет. У Пауля от страха глаза вылезли из орбит. Он машинально схватился за приклад пулемета, но не выворачивать же его из турели! Парень застыл, челюсть его отвисла.

— Ты успокойся, — ласково проурчал визитер и оскалился. — Не расстраивайся.

Его вкрадчивый голос отчасти успокоил солдата. Было в нем что-то гипнотическое. Пауль медленно поднял руки, не моргая, смотрел в жутко пугающую дырочку ствола.

— Вот и умница, — произнес мужчина. — Все бы так, как ты.

Выстрел бросил немца на мешок с песком. Он сполз, перевернулся, продемонстрировал расколовшийся череп.

У глушителя братьев Митиных имелась масса серьезных недоработок. Он плохо гасил шум выстрелов.

В каземат всунулся унтер-офицер без каски. Он что-то жевал, набрал полный рот, не мог говорить, сумел лишь сделать большие глаза. Вновь заговорил пистолет. Изо рта унтера вывалился недожеванный бутерброд, после чего он сам распластался на пороге.

Из недр канализации уже выпрыгивали солдаты в касках и коротких легких фуфайках, помогали друг другу.

— Быстрее, парни! — поторапливал их обладатель немецкой фуражки.

Он стащил ее с головы, швырнул в дальний угол, лихорадочно открутил глушитель. На его фуфайке красовались погоны лейтенанта Красной армии.

Солдаты тянулись из колодца непрерывным потоком. Их было очень много.

По команде лейтенанта двое красноармейцев подбежали к проему и стали швырять гранаты в коридор. Те рвались с оглушительным треском, сыпалась штукатурка. Визжали немцы за стеной. Сюрприз вышел знатный!

Автоматчики выскакивали в проход, затянутый пороховой гарью, разбегались по сторонам, швыряли гранаты в открытые проемы. Грохотала лестница в глубине коридора, с нее спрыгивали ошарашенные немецкие солдаты. Автоматный огонь косил их, никому не оставлял шансов. Герои вермахта, напичканные свинцом, сыпались с винтовой лестницы.

Красноармейцы быстро расширяли плацдарм. Спасибо водопроводчику из соседней деревни, который проводил ремонт в подземных шахтах форта. Первый этаж бойцы уже захватили, перестреляли расчеты артиллерийских орудий, которые немцы затащили в помещения по специальным рольгангам. Дым клубами вырывался из окон.

Пробежал боец с переносным ранцевым огнеметом. Автоматчики прокладывали ему дорогу, истребляли все живое. Через пару мгновений в западном крыле форта бушевало пламя, в котором метались орущие немцы. Стали взрываться ящики, набитые артиллерийскими снарядами. Здание сотрясалось, кирпичи вываливались из внутренней кладки.

Бойцы штурмовой роты растекались по двору, забрасывали гранатами полевые орудия, пулеметные гнезда. Из подвальных казематов, расположенных под зданием, вылезали ошарашенные полуодетые немцы. Их косили, как траву. Росла груда тел во внутреннем дворе. Подбежали несколько смельчаков, стали швырять вниз гранаты. Огнеметчик выпустил по лестнице струю пламени.

Штурмовая группа с незначительными потерями пробилась на второй этаж. Отдельным группам защитников форта удалось блокировать входы в некоторые казематы. На эти мелочи красноармейцы не разменивались, минировали выходы, ставили охрану и продолжали зачистку.

На крепостной стене два отделения немецких солдат при полном вооружении оказали ожесточенное сопротивление, сделали попытку пробиться во двор. Лейтенант Макеев проявил хитрость. Он приказал бойцам отступать, изобразить панику. Красноармейцы скатывались по лестнице, разбегались. Немцы валили за ними толпой, огненный вал несся впереди них.

Два десятка солдат высыпали во двор, бросились к воротам. Там они и попали под перекрестный огонь автоматчиков. Те били из окон первого этажа, из кирпичной караулки. Немцы метались по тесному дворику, падали, как подкошенные.

Вскоре огонь прекратился, и хорошо поставленный голос, имитирующий диктора Левитана, предложил солдатам германской армии сдаться. Можно умереть, это дело хозяйское, но если есть желающие выжить, то милости просим в гости. Места, хлеба и работы хватит всем.

Выжившие солдаты выбрасывали оружие, задирали руки. Их осталось не больше десятка. Красноармейцы теснили их к стене, ставили на колени носами в кирпич.

Заскрипели крепостные ворота. Из оврага, расположенного в ста метрах, выбирались бойцы штурмовых батальонов, бежали в отбитый форт. Через несколько минут подразделения, оказавшиеся внутри третьего оборонительного кольца, ударили с тыла по вражеской траншее, примыкающей к форту. В образовавшуюся брешь устремилась пехота, которой надоело морозить животы в чистом поле.

По всему кольцу наступления началась мощная артподготовка. Удары по окруженному городу наносились одновременно с севера и юга. Ввиду наличия у противника мощных крепостных сооружений к Кенигсбергу были заранее подвезены гаубицы калибра 305 миллиметров. Железнодорожные войска специально прокладывали рельсы для их доставки.

Но даже эти орудия не справлялись с задачей. Стены фортов держались. Поэтому войска обходили их, оставляли охранение и двигались дальше. Артиллерия все равно как-нибудь разберется с ними.

В ходе операции пехотные атаки начинались до окончания артиллерийской подготовки. Это позволяло избегать вражеского огня на подходе к оборонительным сооружениям и заставать противника врасплох. Но у такой тактики были и минусы. Наши подразделения несли потери от огня своей же артиллерии.

Атаки шли одновременно по всем направлениям. Штурмовые отряды и группы, не дожидаясь конца артобстрела, скрытно приближались к вражеским позициям. Бойцы инженерно-саперных частей делали проходы в минных полях и проволочных заграждениях, куда мгновенно устремлялись штурмовые колонны.

Пехота шла валом, накатывалась на противника. В дело вступали штыки, ножи, саперные лопатки. В рукопашной схватке немцы были не сильны. Они откатывались, где-то отступали организованно, в других местах пускались в беспорядочное бегство.

Каменные форты на третьей линии обороны были блокированы. По ним прямой наводкой били тяжелые орудия и самоходные артиллерийские установки. После нескольких попаданий в одно место стены не выдерживали, ломались. В образовавшиеся бреши устремлялись автоматчики и огнеметчики.

Немцы не выдерживали напора, выбрасывали белые флаги, выходили с поднятыми руками — окровавленные, оглушенные, чумазые, как трубочисты. На отдельных участках они оказывали яростное сопротивление. Их приходилось уничтожать, теряя людей и время. Саперы проникали в подземные шахты, вентиляционные ходы, устанавливали заряды.

К концу дня 39-я армия на несколько километров вклинилась в оборону противника, перерезала железную дорогу Кенигсберг — Пиллау. 11-я гвардейская, 43-я и 50-я армии тоже прорвали оборонительное кольцо, вынудили немцев отступить. Пали аэропорт Девау, крупный артиллерийский завод Остверне. Разрозненные части вермахта пытались пробить окружение, отступить на запад, но натыкались на заслоны бойцов 43-й армии и откатывались назад.

Наутро наступление продолжалось. Войска осадили второе кольцо обороны, змеящееся по городским окраинам. Немцы сопротивлялись с упорством обреченных. На предложение сдаться они отвечали отказом, продолжали драться.

Артиллерийские батареи, выдвинутые на прямую наводку, накрыли плотным огнем городские окраины. Рушились кирпичные здания, снаряды перепахивали оборонительные линии. Превосходство в огневой мощи было однозначно на стороне наступающих.

Шли вперед мобильные штурмовые отряды. В каждом из них имелось по нескольку стрелковых рот, артиллерийских орудий, танков, минометов. Танки и САУ устремлялись вперед по окраинным улочкам. За ними шла пехота, прижимаясь к фасадам зданий.

В городе наступление замедлилось. Но советские войска продвигались, брали приступом каждый дом, отвоевывали одну улицу за другой. Немцы сидели чуть не в каждом здании. С крыш и верхних этажей вели огонь фаустники.

Но войска шли вперед. Подходили подкрепления, с ходу вступали в бой. Бойцы моторизованных инженерных и понтонных бригад под огнем противника возводили переправы через Прегель.

К исходу второго дня были отбиты порт и городской железнодорожный узел. Гарнизон Кенигсберга оказался полностью отрезан от земландской группировки. Все отчаянные попытки немцев прорваться оказались неудачными.

Третье кольцо обороны ощетинилось огнем. В центре города находились старинные замки, мощные бастионы, равелины, откуда велся непрерывный артиллерийский огонь.

Все городские подвалы и бомбоубежища наводнили мирные жители. Потери гражданского населения были ужасны. Руины и городские улицы были завалены трупами.

Советская авиация наносила непрерывные удары по оборонительной линии. Большинство старинных зданий было разрушено. Впрочем, это делали не только наши самолеты. Союзники еще с зимы старательно бомбили Кенигсберг, при этом не видели особых различий между жилыми домами и военными объектами, превратили в развалины половину города.

Гражданское население оказалось в ловушке. Немецкое командование уверяло, что в город русские не войдут, и многие велись на эту пропаганду. В аду оказались заперты несколько сотен тысяч человек. Бомбоубежищ не хватало, семьи с баулами и чемоданами пытались бежать из города. Хорошо, если они нарывались на советских солдат, а не на бездушных эсэсовцев.

Центр старинного прусского города превратился в пылающий котел. Взрывались бомбы, снаряды, летели булыжники из мостовых. Старинные парки, дворцовые ансамбли превращались в жалкое зрелище.

Над островом Кнайпхоф — историческим центром города — висела плотная дымовая завеса. Практически все здания там были разрушены, в том числе знаменитый университет Альбертина.

Из дыма проступал величавый шпиль кафедрального собора. Церковь, как ни странно, устояла, хотя внутри выгорела полностью.

Оборона третьего кольца дрожала, трещала по швам. Штурмовые группы просачивались на центральные улицы. Немцы бросались в контратаки и тут же гибли под пулеметным огнем.

Самые большие потери несли необученные части фольксштурма, набранные из пенсионеров и заводских рабочих. Они не успевали вступить в бой, как теряли до 80 процентов личного состава. Остальные разбегались или сдавались на милость победителей.

Утром 9 апреля советские войска осадили цитадель с помпезной башней Дона, последним оплотом немецкой обороны. «Студебеккеры» подтаскивали к ней орудия крупного калибра. Шквал огня потряс крепость. Рушились старинные бастионы. Потом Красная армия ринулась на приступ. Немцы выбрасывали белые флаги, другие бежали в многочисленные катакомбы под городом, третьи продолжали сопротивляться, надеясь непонятно на что.

В этот же день по приказу генерала Отто фон Ляша гарнизон Кенигсберга капитулировал. Последние защитники города выходили из подвалов, неохотно поднимали руки.

Оперативная группа третьего отдела контрразведки СМЕРШ въехала в город в пятом часу пополудни. Улицы Кенигсберга представляли собой унылое зрелище. Гарь и цементная пыль забивали нос.

Под присмотром автоматчиков трудились пленные. Одни стаскивали мертвецов в кучи, другие забрасывали их в машины. Серые лица, пустые глаза. Они были полностью выжаты, деморализованы, едва волочили ноги, работали автоматически. Брали трупы за конечности, куда-то тащили, при этом отворачивались, чтобы не смотреть в мертвые глаза.

Что-то затрещало, обрушились, взметая пыль, надломанные конструкции. Предупредительные крики запоздали. Кто-то извивался под грудой строительного мусора, вопил нечеловеческим голосом. Немцы пятились, тоже что-то кричали.

Автоматчики, стоявшие в оцеплении, дали предупредительные выстрелы.

— Работать, немчура! — злобно проорал один из них. — Радуйтесь, суки, что мы такие добрые, не прибили вас!

Старший лейтенант Еремеев вертел баранку американского «Виллиса» и возмущался тем обстоятельством, что вместо испытанного советского «газика» им была выдана эта вот заморская туфта. На заднем сиденье развалился Кобзарь с «ППШ». Он лениво проговорил, что американская техника не такая уж плохая. К ней надо просто привыкнуть.

Машина медленно продвигалась к центру разрушенного города. Все дома здесь частично или полностью лежали в руинах. Были и такие, которые стали горами крошева.

Стонали люди, попавшие под завалы. На развалинах возились гражданские, в большинстве женщины. Они отыскивали свои вещи, откапывали мертвых и выживших.

На Альбертплац разрушился пятиэтажный добротный дом, похоронил под собой бомбоубежище, набитое людьми. Там толпился народ, слышались рыдания. Билась в истерике пожилая седоволосая немка, хватала за рукав смущенного молодого солдата.

— Да отцепись ты, старая клюшка! — брыкался тот. — Я-то тут при чем? Не хрен было лезть в нашу страну!

Проезжую часть завалили обломки. Еремееву приходилось их объезжать. Рычал бульдозер, сгребая мусор. Советские люди уже осваивали немецкую уборочную технику. Дымились остовы автомобилей, танков. Ревели грузовики с пехотой, прорывались к центру города, уступали дорогу машинам с красными крестами, идущим навстречу им. Шли пешие солдаты, с любопытством смотрели по сторонам.

— Неужели мы взяли эту хваленую крепость? — Еремеев недоверчиво таращился по сторонам.

За последние два месяца он сделался каким-то поджарым, возмужал, огрубел, к лицу прилипла циничная усмешка.

— А ведь как надрывалась фашистская пропаганда. Мол, погоним русских, как бездомных собак. Не видать им Кенигсберга как своих ушей! Теперь и до Берлина недалеко, верно, командир?

— Ага, разгулялась фантазия, — проворчал с заднего сиденья Кобзарь. — У меня такое ощущение, что этот милый город мы еще не взяли.

Из центра доносились автоматные очереди, там гремели взрывы. Разрозненные группы немцев еще оказывали сопротивление. С ними не церемонились, уничтожали из всех видов оружия.

Наконец-то машина съехала к реке. Над маленькой пристанью висели клубы дыма, там горели какие-то цистерны. Подступы к уцелевшему мосту контролировали советские «тридцатьчетверки», жутко грязные, закопченные. По нему неторопливо шли армейские грузовики.

Река несла на запад мутные воды, обломки деревянных конструкций, деревья, выкорчеванные взрывами, части человеческих тел. На мосту Еремеев прибавил скорость. Офицеры отворачивались, старались не смотреть на воду.

На левом берегу чернели такие же руины, втыкались в небо остроконечные готические шпили. От некоторых зданий уцелели лишь фронтальные стены с глазницами окон.

Снова люди на руинах, советские солдаты, снующие туда и обратно. Навстречу «Виллису» тянулась колонна пленных, все оборванные, многие в крови. Возглавлял процессию офицер с гордо поднятой головой и скуластым лицом, перекошенным на сторону.

Маленький сквер, приземистая кирпичная ротонда, похожая на обсерваторию. В ее стенах зияли дыры. С зубчатой крыши свешивался труп немецкого солдата с раскуроченным затылком. Под разбитыми воротами валялся фашистский флаг, на который с удовольствием наступали бойцы. Вокруг мусор, перевернутый мотоцикл, из-под которого торчали ноги в армейских ботинках.

Солдаты в фуфайках не обращали на эти мелочи никакого внимания. Они курили, травили армейские байки, посмеивались.

Вдруг воздух прорезал тревожный крик. Кто-то заметил немецкую каску над зубчатой оградой. Солдаты мигом кинулись врассыпную. Реакцию на войне они выработали отменную.

Это был гранатометчик с фаустпатроном! Выстрел оказался неудачным. Граната рванула там, где никого не было.

Подпрыгнул перевернутый мотоцикл, отвалилось колесо, куда-то покатилось. Стали видны не только ноги в армейских ботинках, но и тело немца. У него было раздавлено практически все, кроме лица, украшенного мотоциклетными очками.

Еремеев от неожиданности вывернул баранку. «Виллис» перепрыгнул через бордюр, устремился по касательной к зданию и лишь чудом не протаранил фундамент.

— Пригнуться! — выкрикнул Павел.

Но все обошлось.

Двое автоматчиков мигом метнулись в ротонду, запрыгали по лестнице, взлетели на крышу, прикрывая друг друга из автоматов. Там учинился грохот, кто-то визжал, сыпались кирпичи. Потом снова затопали сапоги.

Первым на улицу выскочил молоденький раскрасневшийся сержант с двумя автоматами.

— Мужики, вы не поверите! Смеяться будете!

За ним усатый ефрейтор волок за ухо визжащего мальчишку лет двенадцати. Тот извивался, колотил ручонками. Подпрыгивала каска на голове. Ее держал ремешок на подбородке. Каска была непростая, с рунами, отпечатанными на трафарете. Пацан явно снял ее с головы мертвого эсэсовца.

Вторая рука ефрейтора висела плетью, с прокушенного запястья сочилась кровь. Мальчишка сопротивлялся, сумел извернуться и врезать освободителю немецкого народа кулачком под дых. Ефрейтор окончательно рассвирепел и наградил пацана оплеухой. Тот не унимался, исступленно орал, получил сапогом по заднице и покатился в кирпичные обломки. Но улизнуть он не успел. Ефрейтор схватил его за шиворот. Ухо у пацана распухло, как пельмень. Слезы брызгали из глаз.

— Ну и где смеяться? — неуверенно спросил долговязый красноармеец.

— С фаустпатрона вжарил, гаденыш, — морщась от боли, пожаловался ефрейтор. — Гитлерюгенд, мать его! От горшка два вершка, а туда же, за фюрера, за великую Германию. Руку прокусил, болит, мочи нет.

— Что это за гитлерюгенд? — спросил кто-то из толпы.

— А это то же самое, что пионеры, только наоборот, — послышалось объяснение. — Юное поколение. Фашисты им с раннего детства мозги конопатят, лапшу на уши вешают, а дети ведь очень податливые. Мамка у него, наверное, есть, сидит где-нибудь в бомбоубежище.

— Ага, ждет сыночка с фронта, — заявил ефрейтор.

Паренек задрожал, зашелся тоскливым ревом. Он опять начал дергаться, кричать какие-то гадости.

— Да отпусти ты его, Ефремыч, — посоветовал сердобольный служивый. — Он больше не будет, пусть к мамке тикает. Смотри, какой перепуганный.

— А кабы он не промазал! — взвился сержант. — Навалил бы целую кучу советского народа! Я его отпущу, а он опять за старое? Этих фаустпатронов в развалинах хоть задом ешь!

— Так расстреляй его. Поставь к стенке, зачитай приговор да приведи с исполнение. Подумаешь, пацан. Одним больше, одним меньше. Это же немец, значит, наш враг. Сможешь, Ефремыч?

— Да пошел он к той-то матери! — заявил ефрейтор и отвесил мальчонке увесистый пендель. — Просто связываться неохота! А то показал бы ему, где раки зимуют!

Мальчишка покатился по обломкам кирпичей, вереща от боли, подпрыгнул, завертелся. Каска свалилась ему на глаза, он пытался ее стащить, чуть не задушил себя, кое-как откинул на затылок и с ненавистью уставился на солдат, окруживших его. Наверное, решил, что и впрямь расстреляют.

Ефрейтор сделал угрожающий жест. Мальчишка дернулся и помчался прочь зигзагами. Солдаты расступились, заулюлюкали вслед. Кто-то выстрелил для острастки в воздух и правильно сделал. Дураков надо пугать! Пацаненок в ужасе взлетел на гору обломков и покатился вниз. Затих хруст кирпичной крошки.

— Эх, добренькие мы, жалостливые, отходчивые, — бурчал Кобзарь, гнездясь на заднем сиденье. — А ведь этот гаденыш опять будет пакостить, глядишь, убьет кого-нибудь. Это же фанатики, все поголовно, от мала до велика.

— Ты расстрелял бы этого шкета? — поинтересовался Павел.

— Не знаю, — буркнул Игорь. — А что, ждать, когда он снова убивать возьмется? Они не жалели наших детей, с какого перепуга мы с ихними должны миндальничать? Таких волчат уже не перевоспитаешь, они всегда при удобном случае перо тебе в спину загонят.

— Ладно, поехали, — проворчал Никольский. — Еремеев, ты уснул?

— Ага, задумался, — сказал Виталий, заводя заглохший мотор. — О сложных моральных категориях размышлял.

Павел посмотрел на часы, поморщился. Машина снова катила по городу, приближалась к внутреннему оборонительному кольцу, от которого остались одни воспоминания. Разрушения принимали тотальный вид.

Как-то дико смотрелось чудом уцелевшее кафе. Рядом с ним стояли две «тридцатьчетверки» и несколько «газиков».

«Неужели это заведение до сих пор работает? — мелькнула диковатая мысль в голове Павла. — А что, самое время. Можно расслабиться, заказать чашечку кофе, пару эклеров».

Машина обогнула центр, въехала в Лаак, западный район Кенигсберга. Среди развалин кое-где попадались уцелевшие строения. Добротный четырехэтажный дом смотрелся как новенький. Особенно если не замечать на последнем этаже дыру от снаряда диаметром больше метра.

— Скворечник, — мрачно пошутил Еремеев.

«Виллис» едва полз между гор мусора. В узком пространстве среди обломков стен, разбитых орудийных лафетов давились полуторки, конные повозки.

Еремеев, изучивший по карте план города, свернул в ближайшую подворотню, чтобы кратчайшим путем выбраться на Людвигштрассе, идущую параллельно этой улице. Во дворе валялись перевернутые мусорные баки, мертвые лошади и люди. Похоже, немцы тащили орудие на конной тяге, когда сюда упала бомба. От орудия осталась груда металлолома. Во всех окнах, выходящих во двор, были выбиты стекла.

Еремеев объехал препятствия и выбрался на Людвигштрассе, где разрушения носили умеренный характер.

Впереди загремели выстрелы, ухнули два взрыва, отчего развалины пришли в движение и стали осыпаться. Еремеев притормозил.

Из переулка выбежал солдат в фуфайке, кинулся наперерез, махая руками.

— Назад, товарищи офицеры, нельзя сюда! — выкрикнул он.

— Что там впереди, боец? — спросил Павел.

— Фрицы, что же еще! — ответил красноармеец и всплеснул руками. — Не успокоятся никак. Там бойлерная или что-то в этом духе. Они вроде тихо сидели, спрятались, а когда мы проверить решили, давай шмалять по нам! Убили одного, другого ранили. Их там до чертовой матери, товарищ капитан. Наверное, до ночи отсидеться хотели, а потом тишком из города выбраться. Ага, хрен им во все плечо!

С примыкающей улицы на звуки выстрелов пробежали несколько красноармейцев. Потом еще двое. Они тащили за собой станковый пулемет «Максим».

Все происходило совсем рядом. Бойлерная с проломленной крышей ощетинилась огнем. Немцы оказались заперты в маленьком строении. Спуститься в канализацию они, видимо, не могли, стреляли из крошечных зарешеченных окон, выкрикивали обидные ругательства на ломаном русском. В окнах окрестных зданий уже сидели автоматчики, следили, чтобы никто из них не выскочил из этой западни.

Невзирая на возмущенные крики красноармейца, Еремеев вывернул баранку, въехал в переулок. Офицеры покинули машину, рассредоточились за горами мусора.

Из переулка выбегали морские пехотинцы в бушлатах, рассыпались вокруг бойлерной. Автоматчики со стороны Людвигштрассе открыли ураганную стрельбу, бросили гранаты на исковерканную крышу. Та проседала, рвалась. Немцы ожесточенно огрызались.

А сзади к бойлерной подползал боец с ранцевым огнеметом за плечами. Он умело использовал укрытия, прижимался к земле. Солдаты, затаив дыхание, наблюдали за ним. Боец от усердия закусил губу, сполз в воронку, проделанную снарядом. Рисковать дальше смысла не было.

Он распластался на склоне воронки, вытянул вперед брандспойт. До зарешеченного оконца не более полуметра.

Какой-то немец выглянул в окно и завизжал как припадочный. В лицо ему уже летела горящая огнесмесь. Невыносимый жар наполнил замкнутое пространство. Немцы жутко орали. Возможно, там нечему было гореть, кроме людей, но пламя мгновенно выжрало весь запас кислорода.

Огнеметчик с чувством выполненного долга сполз обратно в воронку и закурил.

— Мы сдаемся! — выкрикнул какой-то немец, открыв входную дверь. — Мы выходим! Не стрелять!

— Ты выходи, супостат! — заявил огнеметчик. — А мы уж сами решим, стрелять нам или нет. Да пукалки свои не забывайте выбрасывать!

Надрывно кашляя, немецкие солдаты вываливались из бойлерной, бросали оружие. Их было не меньше двух десятков. Какая-то сборная солянка — мундиры вермахта, молнии СС в петлицах, серая униформа инженерно-саперных частей, несколько офицеров. У одного перебинтована голова, другой ковылял, опираясь на костыль. Все какие-то нервные, взъерошенные. Офицер с перевязанной головой тупо хихикал, тыкал пальцем в автоматчиков, подходивших к нему.

— Братцы, да они же все в стельку! — дошло до кого-то. — Им же море по колено и гора по плечу. Делать нечего было в бойлерной. Они там сидели и квасили.

— Вот скоты! — поддержал его другой солдат. — Им можно, а нам нельзя. Да еще и посылают нас. Вы только послушайте!

Тут и поднялась волна праведного солдатского гнева. Красноармейцы оттеснили немцев к стене, подальше от выброшенного оружия. Они толкали их, пинали по задницам, а потом начали банально избивать, вымещать злость, накопившуюся за годы страшной войны. Летели выбитые зубы, брызгала кровь. Больше всего доставалось эсэсовцам и тем, кто имел глупость сопротивляться.

— Вмешиваться будем, командир? — спросил Кобзарь. — Самоуправством попахивает.

— Зачем? — Никольский пожал плечами. — Пусть мужики выплеснут то, что накипело. Глядишь, развеются, подобреют. Ну и чего мы разлеглись? — Он начал подниматься. — По коням, товарищи офицеры, дела не ждут.

С Людвигштрассе они выехали на небольшую площадь Убертплау, за которой углубились в западные кварталы. Здесь возвышались мрачные старинные здания с конусовидными крышами. До Герцогштрассе, 11, если верить карте, оставалось немного.

Фронтовой отдел контрразведки СМЕРШ размещался в Лацау, маленьком городке восточнее Кенигсберга. В это утро 9 апреля полковник Максименко выказывал все признаки нетерпения, бегал по комнате, как волк по клетке.

— Соизволил, уважил старика, Никольский, — пробурчал он. — И приказ тебе не в радость?

— От приказов мы всегда в восторге, товарищ полковник, — ответил Павел. — От Ламберга до Лацау путь неблизкий. Вы же знаете, где я был.

В городе Ламберге, расположенном на польской территории, освобожденной Красной армией, действовала глубоко законспирированная вражеская сеть. Абвер рассредоточил своих агентов глубокого залегания по всем ключевым постам — от руководства речного порта до заместителей бургомистра.

Полностью сменить городскую власть было нельзя. На кого тогда опереться? Тем более что большинство этих людей вызывало доверие. Явным сотрудничеством с нацистами они себя не запятнали.

Сотрудники контрразведки СМЕРШ начали разматывать цепочку с незначительного функционера Армии Крайовой, который на деле оказался совсем не тем, за кого себя выдавал. Потом оперативники выявили еще двух «кротов». Самое главное состояло в том, что они успели предотвратить крупную диверсию в хранилище горюче-смазочных материалов. Этот взрыв напрочь снес бы и армейский узел связи, расположенный неподалеку.

— Я даже знаю, чем ты там занимался, — заявил Максименко и немного подобрел. — Ладно, с заданием в Ламберге ты справился. Надеюсь, тамошний третий отдел завершит это дело. Теперь давай о сегодняшних проблемах. Ты же помнишь такую фамилию — Мендель?

Павел вздрогнул. Как тут забудешь? Призрак доктора-садиста до сих пор вставал перед его глазами.

— Не буду растекаться по древу, — сказал полковник. — Времени нет. Информация и так пришла к нам слишком поздно. Мы работали с двумя не зависимыми друг от друга источниками. Первый из них — наш человек в английской военной разведке, товарищ глубоко законспирированный, имя его не называем. Второй — гражданин рейха, сотрудник научно-исследовательского института «Альтверде», имевший связь с антифашистским подпольем и с сегодняшнего дня находящийся в безопасном месте. Сведения, полученные от них, в целом сходятся. Доктору Менделю в конце января удалось бежать из Польши при обстоятельствах, хорошо тебе известных. В полевых условиях ему ампутировали руку. Доктор выжил, прошел ускоренный курс реабилитации в берлинской клинике для значимых персон рейха. Сейчас он, как ты сам понимаешь, инвалид, но находится в форме и неплохо себя чувствует. Человечнее после известных событий Мендель, разумеется, не стал. В Берлине он не задержался. Есть скупая информация о его конфликте с представителями высших медицинских кругов, суть которого нам не интересна. Проще говоря, доктор в опале, но не арестован, практики не лишен. Он мог спокойно завершать свои разработки, начатые в Аушвальде. В первых числах марта он прибыл в Кенигсберг, где получил лабораторию в филиале института генетики и биологических исследований «Альтверде». Адрес: город Кенигсберг, Георгштрассе, 11. Здание небольшое, серьезная ограда, караульные. Институт занимается изысканиями, важными для фашистской Германии. Вернее, занимался. Разумеется, сам доктор и его лаборатория хорошо охранялись.

— Вы же не думаете, что он и сейчас спокойно сидит в своем филиале и ждет, пока мы придем за ним, — сказал Павел.

— Мы уже пришли, — заявил Максименко. — Научись слушать, не перебивая. Еще вчера доктор Мендель находился на Георгштрассе, 11, в плотном кольце охраны. Его квартира находится там же, в отдельном крыле. Все нужное для жизни Менделю доставлялось, так что ему вообще не было смысла покидать охраняемую территорию. Город уже наш. Мы добиваем противника в центре. Скоро немцы капитулируют, если, конечно, не собираются героически помирать.

— Смею предположить, что наш человек в английской разведке тоже не зря ест свой хлеб, — осторожно заметил Павел.

— Да, — подтвердил полковник. — Он сообщил, что примерно с середины марта Мендель на свой страх и риск ведет тайные переговоры с нашими западными союзниками, точнее сказать, с секретным ведомством сэра Джона Бэллока. Это тайное подразделение английской внешней разведки, имеющей тесные связи с американцами. Мендель рискует. Если об этом узнают в Берлине, то ему не сносить головы. Но он парень здравомыслящий, прекрасно понимает, к чему идет дело. На виселицу или в тюрьму ему очень не хочется. Официальные органы союзников не стали бы иметь с ним дело. Слишком уж одиозная фигура, злодей мирового масштаба, так сказать. Но засекреченные подразделения — легко. Такой талант на Западе будет востребован, если не афишировать его присутствие. Мендель получил заверения в том, что избежит наказания за свои преступления, получит работу. Но публичной персоной он уже не станет, вся его дальнейшая жизнь будет протекать под грифом «секретно». Менделю не до жира. Он согласился. По данным нашего источника, Менделя и пару его ближайших сподвижников ночью с десятого на одиннадцатое апреля заберет подводная лодка малой вместимости в бухте Варген. Это часть залива Фришес-Хафф, безлюдная местность, изрезанная береговая полоса. Примерно пятнадцать километров к юго-западу от центра Кенигсберга. Наши войска находятся ближе к городу, на берегу никого нет. Точное время, пароль, обстоятельства пересадки нам неизвестны. Все туманно, весьма неопределенно. Шансов на успех кот наплакал.

— Хорошо, что вы признаете это, — заявил Никольский.

— Я трезво взвешиваю шансы, — отрубил полковник. — Если есть хоть минимум вероятности того, что мы возьмем Менделя, значит, надо работать. Командованию Балтийского флота дан приказ отправить в бухту противолодочные катера и суда береговой охраны. Море будут слушать. В случае появления любой неопознанной субмарины, ее зашвыряют глубинными бомбами. Нам плевать, что англичане сейчас наши союзники. Предупреждать надо о таких вот визитах. Мухлюют втайне от Советского Союза на его территории. Пусть сполна получат за это.

— Так это уже наша территория? — с немалым удивлением осведомился Никольский.

— Пока нет. Назовем ее зоной ответственности. Но в высших кругах бытует мнение, что после окончания войны, когда начнется дележка территорий рейха, Восточная Пруссия может отойти к Советскому Союзу. Вопрос, конечно, интересный. Но давай не будем так далеко заглядывать.

— Почему Мендель дотянул до последнего? — Павел озадаченно почесал макушку. — Откуда взялась эта дата — ночь с десятого на одиннадцатое апреля?

— Думаю, англичане прикидывали все подходящие сроки, в итоге остановились на этом. Действовать раньше означенной даты они боялись. В море кишели немецкие суда. Да и у Менделя было мало шансов смыться из надежно охраняемого города. Возможно, за ним негласно наблюдали люди из Берлина. Суматоха, наступление русских, притупление бдительности. Именно на это рассчитывал Мендель. В такой ситуации можно покинуть город, пробраться в бухту и пересесть на лодку союзников. — Полковник хищно оскалился и продолжил: — Но самое интересное в том, что Мендель, немцы, англичане и даже мы с тобой не рассчитывали, что советские войска возьмут мощно укрепленный Кенигсберг за три дня, до десятого апреля. Помяни мое слово, капитан, эта войсковая операция еще войдет в анналы. По ней курсантов будут обучать военному делу. Не неделя, не месяц, а всего три дня! Вот тут наш Мендель и дал маху. А куда деваться? Прибытие субмарины не переиграешь. Теперь ему надо где-то сидеть, прятаться.

— Я, кажется, сообразил, товарищ полковник. Нам ждать его прибытия на берегу бухты?

— Да там дивизию в скалы зарыть нужно, — со вздохом проговорил Максименко. — Повторяю, нам неизвестно ни время, ни место. Если английские подводники увидят наши катера, то могут испугаться, уйти, отменить операцию. Или же они каким-то образом информируют Менделя о том, что будут ждать его в другом месте. Все вариативно, непредсказуемо и зыбко, капитан. Мы приложим все усилия, чтобы не выпустить этого увечного вундеркинда из города. Тебе же лично придется начать поиски от филиала института «Альтверде». Дальше действуй по обстановке. Понятно, что Мендель не будет ждать тебя на лавочке возле своего учреждения.

— Разрешите выполнять, товарищ полковник?

— Уже разогнался! — сказал Максименко. — Вижу, задели тебя за живое январские события. Ты не прочь поквитаться. Не переборщи, капитан, сохраняй голову холодной. Бери свою группу. Выезжаешь немедленно, через три часа будешь на месте. Собой не рисковать, под пули не лезть. Если помрешь, то с делом не справишься. Не забывай об этом. Я обговорил данную тему с командованием. Тебе придано полтора десятка разведчиков из резерва штаба армии. Бойцы бывалые, опытные. Командует группой лейтенант Терехов. Заместитель — сержант Малахов. Им приказано идти за штурмующими колоннами, в бой не вступать, чтобы не губить людей. Как освободят район, они обязаны заблокировать здание номер одиннадцать по Георгштрассе, закупорить все подвалы, норы и ждать вашего прибытия. Район Лаак, судя по донесениям, наши войска уже очистили. — Полковник быстро глянул на часы. — Вперед и с песней, капитан. Ты уж постарайся, приложи все усилия к тому, чтобы по возвращении не получить звание лейтенанта.



Глава 7

Ограда филиала института действительно впечатляла, но само здание ничем не выделялось. Оно было вполне обычное, двухэтажное, сложенное из красного кирпича, с небольшими пристройками по бокам. Зарешеченные окна без наличников и карнизов, минимум архитектурных украшательств. Все функционально, просто.

Ворота в каменном заборе были распахнуты. Но их перекрывали переносной барьер и два плечистых автоматчика в плащ-накидках. Перед воротами стоял «ГАЗ-67», доставивший к учреждению двух офицеров. Они ругались с часовыми, что-то доказывали им. Машина мешала проезду.

Еремеев чертыхнулся и припарковал «Виллис» в стороне. Оперативники отправились к воротам.

Два капитана заметили их, насупились, стали исподлобья разглядывать. Один был выше, черноволосый, второй скромнее в габаритах, коротко стриженный шатен.

Часовые, стоявшие на другой стороне барьера, тоже насторожились, уставились на офицеров, подходивших к воротам.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал Никольский, предъявляя одному из них служебное удостоверение. — Какие-то проблемы?

— Раскройте удостоверение, товарищ капитан, — попросил часовой.

Павел сделал это. Зрение у ефрейтора было нормальное. Он заглянул в красную книжечку, сразу подобрался, сделал радушное лицо.

— Все в порядке, товарищ капитан, мы вас ждем, можете проходить. Ефрейтор Вахмянин, — представился парень. — Отделение разведки. Здание заблокировано по приказу полкового начальства. Мы никого не выпускали. Инцидентов не отмечено. Здесь лейтенант Терехов и сержант Малахов.

— А вы кто такие? — Павел повернулся к молчащим офицерам.

— Товарищи из НКГБ, — проговорил за них ефрейтор Вахмянин. — Они уверяют, что имеют право находиться на этой территории. Но нам приказано пустить только СМЕРШ, то есть вас.

— В чем дело, товарищи? Прошу предъявить документы, — хмуро проговорил Павел.

«Вот только людей из ведомства товарища Меркулова нам сейчас и не хватало! Быстро же подсуетились закадычные товарищи-смежники. Подчиняться нам эти парни, конечно, не будут, но и в бутылку скорее всего не полезут, пока не получат приказ, подписанный лично Меркуловым. А на это время надо. Или они уже получили такой приказ?» — подумал Павел.

С документами у офицеров все было в порядке. Народный комиссариат государственной безопасности, уполномоченные первого отдела Колонтович Александр Романович — брюнет и Лебедев Аркадий Яковлевич — шатен.

— Почему ваши люди нас не пропускают, капитан? — недовольно проворчал Колонтович. — У нас распоряжение старшего майора госбезопасности Ройзмана. Мы обязаны осмотреть здание и допросить персонал института. Распоряжение исходит лично от товарища Меркулова и руководства «Лаборатории X», подчиненной НКГБ.

Вот оно что! Павел не удержался от досадливой гримасы. Влиятельному профессору Майрановскому, руководителю специальной исследовательской группы, тоже стало интересно, чем занимается этот выскочка доктор Мендель. Нельзя ли почерпнуть что-то полезное из его разработок?

Два ведомства — контрразведка СМЕРШ и НКГБ — сосуществовали в одном мире, выполняли схожие задачи во благо государства. Но их сотрудники почему-то не испытывали особой симпатии друг к другу. Вырвать кусок из пасти — это другое дело. Создать проблему, вставить палку в колесо — тоже пожалуйста. Данные ведомства по факту никогда не работали вместе, только декларировали это.

— Зачем вам нужен этот институт, товарищи офицеры? — спросил Павел.

— Прошу прощения, товарищ капитан, но это не ваше дело, — надменно отрезал Колонтович. — Вы делайте свою работу, а мы займемся своей. Не позднее вечера мы должны отчитаться перед своим начальством.

— Вас интересуют разработки доктора Менделя? — в лоб спросил Никольский.

— Лично нас — нет, — вступил в разговор капитан Лебедев. — Мы, если честно, даже смутно представляем себе, кто это такой. А вот интересы нашего руководства мы не обязаны разглашать посторонним лицам, даже вам, сотрудникам контрразведки СМЕРШ.

«А мы первые успели», — подумал Павел.

— Значит, так, товарищи офицеры, — сказал он. — Меня не волнует суть вашего задания и его отношение к интересам государственной безопасности. У меня свое командование и собственные задачи. Одна из них — не пускать посторонних лиц на территорию филиала «Альтверде». Если у вас есть претензии ко мне, то пусть ваше начальство обращается к нашему и решает этот вопрос. А я выполняю приказ. Прошу вас уехать. Вахмянин, никого не пускать! Вы поняли приказ?

— Так точно, товарищ капитан! — заявил часовой.

Лебедев скривился, сплюнул. Колонтович пристально посмотрел Никольскому в глаза.

— Напрасно вы так, товарищ капитан, — тихо сказал он. — Ума не приложу, зачем нам ссориться. Мы вернемся через несколько часов с соответствующим приказом. Стоит ли терять время? Вы впоследствии можете крупно пожалеть о том, что проявили недальновидность.

— Пугаете, Александр Романович? — спросил Никольский. — Пустое это, уверяю вас. Меня многие пугали, а толку? Ничего личного, поверьте. Просто мы успели первыми, а вы опоздали. Но ведь одно дело делаем, верно?

Он терпеливо ждал, пока эта парочка соизволит удалиться. У офицеров НКГБ иссякли запасы пронзительных взглядов, они сели в машину. Лебедев переключил передачу, стал сдавать назад. Оперативники и ухом не повели. «Газик» выпустил зловонный дым, покатил по улице, свернул в переулок.

Капитан прислушался. В этом районе было тихо. Здесь отсутствовали важные объекты. Кругом стояли мрачноватые жилые дома в два и три этажа, не считая лютеранской кирхи.

Со стороны центра доносились выстрелы. Красная армия подавляла там последние очаги сопротивления.

— Не пугает этот инцидент, командир? — спросил Кобзарь.

— Скорее интригует, — ответил Никольский и усмехнулся. — Ладно, вперед, товарищи! Вахмянин, убирайте свою бандуру и закройте ворота, когда въедем. А то шатается тут всякая праздная публика.

Во дворе стояли разведчики лейтенанта Терехова. Парни вытянулись, отдали честь.

В составе этой вот группы поддержки имелась разыскная собака. Немецкая овчарка с добродушной мордой бегала на длинном поводке по задворкам, обнюхивала кучи мусора.

Территория включала бетонный гаражный бокс и несколько каменных строений в глубине двора. На крыльце отсутствовала даже вывеска. Это заведение явно не афишировалось.

Из-за угла выбежал подтянутый молодой офицер, подлетел к Никольскому чуть ли не строевым шагом, молодцевато отдал честь.

— Здравия желаю, товарищ капитан! Лейтенант Терехов. Вверенные мне бойцы осмотрели здание. Задержаны несколько работников института. Они изолированы в холле. Мои ребята их охраняют.

— В такое сложное время здесь кто-то работал, лейтенант? — поинтересовался Павел.

— Не могу знать. — Терехов пожал плечами. — Когда мы прибыли, ворота были закрыты, калитка заперта. Хотели открыть гранатой, но местные сами нас впустили, испугались сильно. Говорят, что гражданские, ничего такого не делали, просто работали на режимном объекте, чтобы кормить свои семьи. Они все так заявляют, товарищ капитан. Серьезно допрашивать не стали, вас дожидались. Но немного поговорили. Я знаю немецкий язык. Доктора Менделя там нет, у всех руки на месте. Здание в принципе целое, только восточное крыло немного пострадало, когда под фундамент мина прилетела. Пожара не было, просто рухнула часть стены. Мы нашли в восточном крыле кабинет Менделя. Сотрудники утверждают, что после отставки доктора Крюге, которая случилась десятого марта, именно Мендель фактически возглавил филиал, лично раздавал указания, кому и чем заниматься. Верхние этажи мы осмотрели, а в подвал не лезли, выставили охрану у входа. По-моему, именно там должно быть все самое интересное.

— В подвале точно никого не осталось? — спросил Павел.

— Думаю, нет, — ответил лейтенант. — Замок на внешней двери, выходящей в коридор, был заперт снаружи.

Этот парень, несмотря на молодость, производил положительное впечатление. Его бойцы действовали грамотно, заняли все ключевые точки.

Идея раздобыть собаку с кинологом принадлежала сержанту Малахову, плечистому мужчине лет трид-цати, с насмешливыми глазами и жестким седоватым ежиком. В Лацау дислоцировалось специальное кинологическое подразделение. Собак там тренировали в основном на поиск мин и неразорвавшихся снарядов, но были и разыскные.

— Десять минут на осмотр учреждения! — распорядился Павел.

В вестибюле за загородкой под присмотром автоматчиков жались в кучку люди в штатском. Половину из них составляли женщины. Они со страхом смотрели на советских солдат и офицеров, отводили глаза.

— Доктор Мендель приказал всем выйти на работу, — объяснил Терехов. — Вот они и сидели тут под бомбежкой, тряслись, как зайцы.

Если и была в них какая-то спесь, то они давно растеряли ее. Некоторые в белых халатах, остальные кто в чем.

«Позднее допросим», — решил Никольский, взлетая по лестнице на второй этаж.

Во всех помещениях царил беспорядок. Шкафы распахнуты, их содержимое вытряхнуто. На полу валялись какие-то пробирки, склянки, горы бумаг. Потом все это осмотрят компетентные товарищи. Не сейчас. Пока не до того.

Обстановка в кабинетах не отличалась уютом и роскошью, была выдержана в немецком духе. Лаборатории соединялись арочными проходами. В них вроде бы не было ничего зловещего. Стенды, стеллажи, тумбы, забитые препаратами, шкафы с книгами и папками.

В отдельном зале стояли кушетки. Над ними склонялись «многорукие» лампы. Кругом медицинское оборудование непонятного назначения. Замкнутая комната, отделанная кафелем и набитая каталками. Ширма, хирургический инструмент.

— Как-то не больно впечатляет, товарищ капитан, — прокомментировал Терехов то, что увидел. — Здесь они проводили только часть опытов. Думаю, все по-настоящему важное находится в подвале. Отсюда, кстати, проход в крыло, где проживал Мендель.

Они прошагали в конец коридора, спустились на половину лестничного марша.

За крохотным холлом располагались санузел с душем и маленький кабинет-спальня. Гостиная была чуть вместительнее. Снова разбросанные вещи, выдвинутые ящики. И здесь никакого комфорта — голая функциональность.

Эсэсовский мундир висел на крючке на самом видном месте. Видимо, доктор Мендель им теперь только любовался. Надевать его ему не приходилось. Тяжеловато было справляться одной рукой? Или уже наловчился?

В ванной комнате капитан приоткрыл коробку с грязным бельем, брезгливо поморщился, извлек двумя пальцами мятую белую сорочку, протянул ее Терехову.

— Держи!..

— Спасибо. — Лейтенант сглотнул. — Мне не надо, не ношу такие.

— Собачке дай понюхать, умник!

— Прошу прощения, не сообразил. — Он тоже взял сорочку двумя пальцами, отдал ее кому-то из бойцов и сопроводил это действие соответствующим наказом.

— Звать-то ее как? — поинтересовался Павел. — Собачку, я имею в виду.

— Елкой ее зовут, — ответил Терехов. — Смешное создание, сладкое жуть как любит. Веселила нас в машине, пока ехали. Но кинолог сержант Возницкий говорит, что свою работу она знает отлично.

«Несерьезная кличка, — подумал Павел. — Победой бы лучше назвали. Или хотя бы Клеопатрой».

На втором этаже тоже было шаром покати. Первая дверь по коридору оказалась приоткрыта.

— Не советую туда заходить, — с заметным смущением проговорил Терехов. — Да и попахивает там уже.

Все же Павел вошел в помещение и огляделся. Обычный кабинет. Массивный письменный стол, два кресла.

В одном сидела молодая фигуристая блондинка в зауженной форменной юбке и мундире унтерштурм-фюрера СС. Она была неплоха собой — волнистые, недавно вымытые волосы, красивые голубые глаза.

В кресле напротив развалился молодой мужчина с орлиным носом. У этого экземпляра звание было повыше — оберштурмфюрер СС. Голова данного типа свисала в сторону, рот открылся. В груди красовались три пулевых отверстия. Всю лицевую часть мундира залила кровь.

Голова блондинки была заброшена за спинку кресла, левая височная кость вскрыта и раскрошена. Правая рука с ухоженными ногтями висела плетью почти до пола, под ней валялся «парабеллум».

Очевидно, все произошло по взаимному согласию. Они какое-то время сидели тут и разговаривали. Потом блондинка достала пистолет, пустила три пули в грудь коллеги. После этого она выстрелила себе в висок, вполне по-мужски, не задумываясь о том, как будет выглядеть в гробу. Хотя, наверное, догадывалась, что никакого гроба у нее не будет.

— Фрау Венцель и герр Штраух, — сообщил Терехов, когда капитан с зажатым носом вернулся в коридор. — Научные сотрудники среднего звена. Они помогали Менделю проводить опыты и подыскивали материал для них. Лучше бы он сам застрелился.

— Даже не надейся, — уверил его Павел. — Стреляются те люди, у которых рушатся идеалы и вера. А у Менделя единственная вера — его садистская медицина. Он одержим наукой, вернее сказать, тем, что принимает за таковую. Позволят ему это делать другие хозяева, вот и хорошо. Почему бы нет? А с созданием высшей расы можно и повременить. Молодой еще, годы позволяют. Веди, Терехов, в подвал. Давай быстро осмотрим его и начнем допрос персонала.

«Уместна ли такая спешка? — подумал Павел. — То, что доктор покинет филиал, было ясно заранее. Затаился где-то, ждет своего часа. Тот наступит завтра, десятого апреля, когда английская субмарина войдет в воды бухты Варген».

Капитан спустился за Тереховым по боковой лестнице. Потом они вышли в коридор первого этажа.

Вход в подвал находился неподалеку. Дверь была приоткрыта. Возле нее прохаживался часовой с автоматом. Терехов кивнул ему, включил фонарь.

— Вы точно туда не входили, лейтенант? — уточнил Павел.

— Так точно, товарищ капитан! Решили без вас наказуемую инициативу не проявлять. А вдруг там что-то запретное, и нам, простым смертным, будет неловко? — Терехов натянуто улыбнулся. — Все на танцы, посвященные взятию Кенигсберга, а мы — под трибунал. — Он распахнул незапертую дверь.

Павел вдруг что-то почувствовал. Спина его похолодела.

Терехов переступил порог. В свете фонаря очертилось узкое пространство тамбура. До следующей двери было метра три. Она тоже оказалась приоткрыта на пару сантиметров. Словно кто-то нарочно демонстрировал, мол, не заперто! Заходите, дорогие гости!

Какой-то бес вцепился в загривок капитана контрразведки СМЕРШ, заставил его остановиться. О чем он раньше думал? Почему не побеспокоился об этом?!

Терехов уже шел по тамбуру, тянулся к дверной ручке.

— Лейтенант, назад! Не открывай дверь! — Павел не узнал своего голоса.

Но Терехов по инерции уже потащил створку на себя и растерянно обернулся. Дескать, в чем дело?

Время замедления — четыре секунды. Можно спастись, если, конечно, очень повезет.

— Терехов, на пол! — выкрикнул капитан.

Поздно бежать к нему, тащить его за шиворот. Павел попятился, развернулся, вытолкал в коридор ошарашенного часового, который сунулся за ними. Похоже, Терехов что-то сообразил, рухнул на пол.

Но это уже не играло никакой роли. Огненный вихрь, сдобренный адским грохотом, вылетел из черного проема. Несчастный лейтенант даже вскрикнуть не успел, вспыхнул в этом огненном котле.

Павел с часовым катились по коридору. Ударная волна основательно врезала им по головам. В узком тамбуре бушевало пламя. Похоже, сработала мина направленного действия. Сюрприз удался! В подвале реально находилось что-то интересное.

Капитан и солдат встали на колени, вытряхнули звон из ушей, тупо таращились друг на друга.

Но на этом светопреставление не закончилось. Оно только начиналось. От ударной волны детонировали другие боеприпасы, находившиеся в подвале. Немецкие специалисты-взрывники все рассчитали. Хорошо, что эти милые штучки стали рваться поочередно, а не все разом.

Дрогнула земля, вылетели половицы, закачались стены, с них посыпалась штукатурка. Еще один толчок сопровождался глухим разрывом. С потолка полетели провода, известка, люстры.

— Боец, валим на хрен отсюда! — заорал Павел.

Они помчались по коридору к выходу в вестибюль. Пол под ногами вздрагивал, со стен уже не просто сыпалась штукатурка, а отваливались целые пласты перекрытий. Пыль в коридоре стояла столбом. В подвале продолжали взрываться мины.

Спринтеры с выпученными глазами вылетели в вестибюль. Тут тоже все ходило ходуном, крошились стены, в потолке образовалась рваная дыра. Вздыбился пол.

Немцы, находящиеся под охраной, не стали ждать. Они уже толклись у выхода, мешали друг другу, вопили от страха. Автоматчики махали прикладами. Эта мера воздействия оказалась весьма эффективной. Напуганный персонал заведения вывалился на крыльцо.

Несколько взрывов в подвале слились в один. Осыпалась задняя стена здания, из остальных вылетели оконные проемы.

Павел схватил за шиворот замешкавшегося бойца, вытолкнул на крыльцо, прыгнул сам. Они кубарем катились по двору, впереди бежали какие-то люди.

Капитан видел краем глаза, как из-за угла выскочил ошарашенный Кобзарь, а в окне второго этажа объявился Еремеев. Этот недоумок тоже слонялся по зданию! На Витальке лица не было, но навыки работали. Он балансировал на подоконнике, удержался, прыгнул на водосточную трубу, до которой было метра полтора, извернулся чуть не спиралью, съехал вниз и прыжками кинулся прочь.

В подвале продолжалось извержение. Упали стены, просела и переломилась крыша. Грохнул еще один оглушительный взрыв, взметнулся гигантский столб цементной крошки. Осколки не разлетались по воздуху, перепахивали слои грунта вокруг здания.

Когда осела пыль, взорам почтеннейшей публики открылось какое-то сюрреалистическое зрелище. Бесформенная груда красного кирпича, фрагменты стен с голыми проемами окон, перехлесты кровельных балок.

Автоматчик, с которым Павел участвовал в беспримерном забеге, сидел на коленях и громко икал.

— Ты кто? — выдавив воздушный пузырь, спросил Павел.

— Рядовой Филимонов, — икнув, сообщил боец, помотал головой, начал подниматься, вдруг застыл, как-то недоверчиво выставился на дымящиеся руины. — А как же товарищ лейтенант?

— Да никак, — ответил Павел. — Нет больше товарища лейтенанта. И не будет уже никогда.

Каким местом думал этот лейтенант? Явно не головой. Опытный разведчик, в разные передряги попадал. И на старуху бывает проруха? Случись ему выжить, под трибунал бы загудел, а оттуда прямехонько к стенке, поскольку такое не прощается.

Голова капитана трещала, наполнялась звоном. В ней кто-то беспощадно колотил в рельс.

На улице остановился грузовик. К запертым воротам побежали солдаты.

— Эй, на территории, вы что там, развлекаетесь? — проорал бас из-за забора.

Матерился сержант Малахов, строя бойцов. Все на месте, больше никто не пострадал? Люди становились в рваную шеренгу. Пятнадцать человек, включая самого Малахова. Все целы. В здании находился только Филимонов, охранявший подвал.

Солдаты загнали работников института в угол бетонного забора, наставили на них автоматы. Немцы плакали, молились.

Павел допускал, что большинство из них не имело отношения к массовому истреблению граждан. Но ведь они не могли не знать, над чем работает Мендель. У капитана не было времени на то, чтобы выяснять всю подноготную этого славного заведения.

— Прошу внимания, господа ученые и прочие любители экзотических экспериментов! — на очень даже неплохом немецком языке объявил Павел. — Нам требуется информация о местонахождении доктора Менделя и его ближайших соратников. Если она не будет предоставлена в течение ближайших десяти минут, то я прикажу вас расстрелять. Время пошло.

Толпа зароптала. Мол, мы всего лишь мирные гражданские служащие, лаборанты и младшие научные сотрудники. Нам недоступна полная картина. У каждого был свой сектор работы. Мы смешивали химические вещества, изготавливали препараты, проводили инъекции и следили за состоянием больных, которым доктор назначал курс лечения. Здесь нет военных преступников.

Павел терпеливо ждал, поигрывал пистолетом. Он понимал, что эти господа в белых халатах в целом были правы. Все, кого Мендель в этот день призвал на работу, были мелкими исполнителями, от которых ничего не зависело. Одни их руководители покончили с собой, другие ушли, растворились в недрах пылающего города, прикрылись этой кучкой перепуганных сотрудников.

Особо усердствовал лысоватый тщедушный мужчина. Его челюсть тряслась, с носа сваливались очки в тонкой оправе. Это был Хорст Вернер, заместитель руководителя биохимической лаборатории.

Он сказал, что прекрасно понимает чувства советских военнослужащих. Сам на их месте тоже сердился бы. Но все сотрудники заведения действительно не знали, что подвал заминирован. Они же не самоубийцы, не стали бы молчать об этом.

Утром в центре города уже шел бой. Никто не знал, где находятся советские войска, но гремело кругом, как в аду. В соседних кварталах сыпались бомбы, залетали и на Георгштрассе.

Доктор Мендель был здесь, многие видели его. Бледный, согнувшийся, глаза затравленно блуждали. Ручной протез он не использовал, прикреплял к поясу пустой рукав пиджака. Вернер видел, как он курил, нервно расхаживал по холлу, покрикивал на Ильзу Краузе, которая была в это утро сущей дьяволицей.

Гремело со всех сторон. Красная армия уже в нескольких местах форсировала Прегель, занимала центральные форты и бастионы. Сотрудники всю ночь провели в институте, а теперь многие боялись идти домой. Почти все они жили там, где уже хозяйничали русские. Люди сидели в институте и тряслись от страха.

Рано утром прибыло саперное подразделение. Несколько солдат, навьюченных мешками, спустились в подвал и через полчаса удалились. За воротами их поджидал небольшой грузовик.

Тут же куда-то подевался и доктор Мендель. Вместе с ним пропали Ильза Краузе и все эсэсовцы, несшие службу по охране филиала.

Хорст Вернер сильно волновался. Он сказал, что имеет лишь смутное представление о том, что располагалось в подвальных помещениях. Там находились операционные палаты, где проводил опыты лично доктор Мендель. Ему ассистировала Ильза.

По его приказу туда доставлялись пленные советские военнослужащие. Никто не знает, что с ними дальше происходило.

Несколько раз за истекший месяц солдаты привозили близнецов, всегда молодых. Все эти парни и девушки были родом из Восточной Европы, поляки или украинцы. Больше их тоже никто не видел, хотя доктор Мендель и уверял, что не причиняет им вреда.

«Все неймется этому доктору. Снова эксперименты над близнецами! Неужели он добился результатов, с которыми не стыдно и к союзникам податься?» — подумал Павел.

— Все это очень интересно, герр Вернер, — процедил он, насмешливо глядя в глаза струхнувшему медику. — Но, увы, не дает ответа на мой вопрос. Солдаты, расстрелять их!

Толпа взвыла, люди бились в истерике. Им очень не хотелось умирать. Где же та непобедимая германская армия, которая должна их защищать?!

Разведчики с невозмутимыми минами выстраивались в шеренгу, передергивали затворы.

— Подождите, не стреляйте! — Вперед вырвалась сравнительно нестарая женщина с рыжими, явно крашеными волосами. — Я Марта Гартунг, младшая ассистентка доктора Липке, которого Мендель две недели назад отправил в отставку.

Павел сдержал усмешку. Судя по возрасту, младшей ассистенткой эта особа была лет двадцать назад.

— Говорите, фрау Гартунг, если вам есть что сказать. Мы вас внимательно слушаем.

— Подождите, не убивайте нас. — Голос женщины звенел, ломался. — Мы много знаем, у нас накоплен передовой научный опыт. Я думаю, саперы заминировали подвал, ушли, а помощники герра Менделя, находившиеся внутри, сами прикрепили взрыватель. Им не надо было выходить наружу. Все, кто находился в подвале, воспользовались спуском в катакомбы. Там был колодец. Но сейчас все засыпано, до него не добраться.

— Где найти план этих подземелий? — спросил Павел. — Есть ли в городе люди, знакомые с подземными ходами? Куда именно направился доктор Мендель?

В голове капитана контрразведки СМЕРШ уже прокручивались варианты.

«Дело было три часа тому назад. Мендель мог вырваться из города только катакомбами. Но далеко ли они ведут? Стоит выйти наружу, попадешься нашим солдатам. Они везде.

За внешнее кольцо обороны подземные ходы, конечно, не выходят. Катакомбы лежат под городом, а не его окрестностями. Если знаешь потайные норы, то там можно отсиживаться месяцами, разумеется, при наличии продуктов питания и всего прочего, необходимого для такого вот автономного плавания.

Но Мендель не может оставаться там месяцами. Завтра в бухте Варген его будет дожидаться английская подводная лодка. Он должен двигаться на запад, к заливу Фришес-Хафф. Если маршрут обозначен на схеме или у него есть надежные проводники, то он уже там. Не исключено, что Мендель движется на ощупь, по наитию. Он ведь не рассчитывал на такой вот экстренный отход, не готовился к нему. Значит, беглец может застрять, заблудиться.

Рыжеволосая женщина молчала.

— Я вижу, что вы не хотите нам помочь, фрау Гартунг, — удрученно вымолвил Павел. — Сожалею, но вы озвучили то, о чем мы и сами догадывались. Сержант, ваши люди готовы?

Сержант Малахов понятливо кивнул. Этот парень был неглуп.

Солдаты вскинули автоматы.

— Да подождите же! — взвизгнула фрау Гартунг. — Я постараюсь помочь вам, но точно не уверена, смогу ли.

Она бормотала о каких-то проблемах канализации полугодичной давности. Тогда авиация союзников вдрызг разнесла насосную станцию и водоочистные сооружения. Канализационные стоки в нескольких районах города вышли на поверхность. Подвал был затоплен. Тогдашнее руководство рвало и метало.

Прибыла команда водопроводчиков. Они не смогли пробиться в канализацию из подвала, поэтому использовали люк, расположенный во дворе соседней кирхи. Старший водопроводчик тогда говорил, что два тоннеля выходят в один и тот же коллектор. В общем-то, без разницы, каким из них воспользоваться.

Малахов все понял по движению глаз капитана. Он махнул паре бойцов, и вся компания бросилась на улицу. Они вернулись через пару минут. Сержант утвердительно кивнул. Этот парень не отличался многословностью.

— За работу! — встрепенулся Никольский. — Возницкий, собака готова? Что вы мнете эту рубашку? Дайте ей понюхать, она обязана взять след. Малахов, выделите двух людей для конвоирования персонала института. Доставить в штаб дивизии и сдать под роспись. Публика важная. Надо смотреть, чтобы никто не сбежал по дороге. Все остальные — к кирхе! Надеюсь, в вашу экипировку входят фонари?

Да, так оно и было.

Люди бежали по обломкам под зычный рев Малахова. Кому еще командовать ими после бесславной гибели лейтенанта Терехова?

— А мы что стоим, глазами хлопаем? — Капитан Никольский повернулся он к своим оперативникам, слегка опешившим от такого напора. — Вас это тоже касается. Вперед, дети подземелья!

Он старался не задумываться о том, какими шансами располагает. Пусть их совсем немного, но надо работать. Очередная неудача с поимкой Менделя никак не пойдет в его актив. Не просто же так полковник Максименко упоминал про звание лейтенанта.

Автоматчики вбегали в пустой двор. Людей, желающих помолиться, в этот час тут не наблюдалось. Кирха возвышалась посреди двора. Серый камень, небольшая прямоугольная башня со шпилем. Высота сооружения не впечатляла.

Солдаты разбегались по двору, брали башню на прицел. Но фашистские пулеметчики и мелюзга из гитлерюгенда, вооруженная фаустпатронами, приказали долго жить.

Плечистый Вахмянин уже выворачивал компактным ломиком чугунную крышку колодца.

— Может, первой пустим туда гранату, товарищ капитан? — предложил какой-то умник.

— Отставить гранату! — отрезал Павел. — Если снова все завалит, будем искать третий колодец, да? Спускаться осторожно, не растягиваться, вперед не вырываться. Фонари включает каждый третий, бережем батарейки. Малахов, ведите своих людей!

Павел хмуро смотрел, как бойцы разведвзвода спускаются в городское нутро по скобам, вмурованным в кирпич. Пропадали грубые, маловыразительные лица, покрытые щетиной. В последние трое суток времени на бритье у солдат не было.

Кряжистый Возницкий на руках спускал в подземелье свою боевую подругу. Овчарка и не думала возмущаться по этому поводу, распахнула пасть, вывалила синий язык и спокойно зевнула.

Павел напоследок осмотрел пустой двор и свесил ноги в люк. Потом он левой рукой схватился за скобу, поднатужился и правой потянул на себя чугунную крышку.



Глава 8

Капитан знал, что под городом раскинулась обширная сеть подземных коммуникаций. Далеко не все они были связаны с канализацией и воздуховодами. Так сложилось исторически.

Под каждым замком, под любой церковью, даже незначительной, под всеми объектами, имеющими историю, столетиями выстраивалась паутина катакомб. Тут были казематы, склады, потом появились бомбоубежища, какие-то засекреченные бункеры на случай ухода войск вермахта под землю.

До такого, слава богу, не дошло. Осада Кенигсберга не затянулась. Лишь отдельным группам немецких военнослужащих удалось скрыться под землей. Никаких засекреченных командных пунктов, зон концентрации войск там, понятное дело, не было. Взрывчаткой, как в Кракове, катакомбы не опутывали. Об этом непременно узнала бы советская разведка. Немцы не хотели взрывать город. Они собирались защищать его до последнего солдата.

Лаз закончился узкой прямоугольной шахтой, горизонтально тянущейся на запад. Страшноватые растрескавшиеся стены, покрытые слизью и зелеными разводами, щербатый пол, залитый бурой жижей. По стенам тянулись трубы, обмотанные изоляционной тканью.

Люди шли молча, пригибали головы, чтобы не зацепить лохмотья, свисающие с потолка.

Павел обогнал нескольких человек. Он спешил в голову колонны.

— Куда ты лезешь, мать твою, поперед батьки! — злобно прошипел рядовой Филимонов, не разобравшийся в ситуации. — Виноват, товарищ капитан! Я думал, что это Бахтияров. Он вечно лезет, куда его не просят.

Где-то впереди ворчала овчарка. Солдаты приглушенно матерились.

Шахта вскоре оборвалась. Группа высыпала в широкий коридор с высоким арочным потолком, выложенным красным кирпичом. Метались огоньки фонарей.

Выругался ефрейтор Вахмянин, угодивший в воду. Он хлюпал ногами, выбирался на сушу. Бойцы рассредоточивались вдоль стен, садились на корточки.

Коридор выходил в тоннель не под прямым углом. Он тянулся с северо-востока на юго-запад, если верить стрелке компаса. Высокий полукруглый потолок, ниши, арочная анфилада.

Трубы изгибались и пропадали в левом ответвлении. Возможно, там тянулся проход к филиалу института. Воздух был спертый, пахло чем-то тухлым.

По центру пола был проложен сравнительно глубокий желоб, заполненный мутной жижей. В него-то и вляпался Вахмянин. Вдоль стен можно было пройти.

По команде капитана все замолчали, затаили дыхание. Только овчарка Елка тихо скулила. Возницкий надел на нее намордник. Присутствия посторонних личностей не ощущалось.

— Нам налево, правильно, товарищ капитан? — глухо проворчал Игорь Кобзарь. — Если направо, то это к центру.

— Возницкий, готовьте собаку, — подал голос Павел. — Мне кажется, она что-то чувствует.

— Так и есть, товарищ капитан, — ответил младший сержант Возницкий. — Подождите, намордник сниму. Она готова взять след.

Собака зарычала и рванулась вдоль желоба. Кинологу пришлось натянуть поводок. Одобрительно загудели солдаты.

«А ведь правильно мы спустились, — подумал Никольский. — Умница ты, Елка!»

В этом подземелье не чувствовалось время, было сыро, холодно. На отдельных участках не хватало кислорода, в других местах гуляли сквозняки. Угнетало зловоние, от которого некуда было спрятаться. Сочилась вода со стен, люди шлепали по жиже. Каждый звук отзывался эхом в гулком пространстве.

Елка надежно взяла след, рвалась в глубину тоннеля. Возницкому приходилось сдерживать ее порывы.

— Ишь, разогналась, — проворчал какой-то солдат. — Не к добру. Скоро точно потеряет след.

Товарищи шикали на него. Мол, не каркай! Потерять след в этих лабиринтах — полная катастрофа.

Елку прикрывали двое солдат. Собака в этот час, как ни странно, была ценнее людей. Овчарка, глухо ворча, ушла из тоннеля в правое ответвление.

Группа угодила в узкий коридор. Снова кирпичная стена. Обожженная глина пропиталась сыростью, пачкала обмундирование. Вдоль стены тянулась кирпичная отбортовка, о нее немудрено было поломать ноги.

Кому-то не повезло. Солдат ударился коленом, жаловался на жуткий ушиб.

— И что прикажешь делать, герой? — прорычал сержант Малахов. — На ручках тебя понести? Давай я потащу, только не обижайся, когда топить буду!

Но в целом разведчики не роптали. Они привыкли работать в самых сложных условиях.

Потянулась анфилада арочных пролетов, и вдруг яркий свет резанул по глазам. Выход на поверхность! Люди дышали полной грудью.

— Запасайтесь кислородом, братцы, — пробурчал шутник Авдеев. — За щеки откладывайте, в мочевой пузырь, куда угодно. Скоро пригодится.

Перед освещенной зоной разведчики рассредоточились, подкрадывались к ней по одному. Широкий коридор, ступени вверх. Оттуда и пробивался свет.

Наверху все было разворочено, искорежено, торчали огрызки бетонных блоков со стальной арматурой. Наверное, мощная авиабомба проломила здание, разметала подвал, отчего и вскрылся проход в подземелье.

Задерживаться здесь солдаты не стали. Овчарка рвалась дальше по шахте. Впрочем, иногда она начинала нервничать, меняла направление, кружилась на месте, бежала назад, снова металась, пока опять не находила потерянный след.

Объяснение этого факта напрашивалось само собой. Беглецы тоже двигались неуверенно, совались не в те коридоры, меняли курс. Несколько раз солдаты натыкались на свежие окурки, нашли место, где немцы сделали привал. Там валялись бычки, обрывки упаковок от галет и шоколада.

Потом овчарка снова юркнула в боковой коридор. Она уткнулась в очередной обвал, скулила так, словно жаловалась на свою собачью жизнь, выразительно смотрела на людей, окруживших ее.

— Работай, девочка, старайся! — упрашивал ее Возницкий. — Ты ведь наше животное, советское, хотя и порода у тебя какая-то сомнительная.

Солдаты усмехались. Порода Елки действительно вызывала у них вопросы.

— Работать с ней можно, — пошутил все тот же Авдеев. — Но только с разрешения особого отдела.

Остряк тут же получил локтем под ребро и подавился.

Елка двинулась дальше, шмыгнула в какую-то щель. Солдаты возмущенно роптали. Мол, нам сплющиться надо, чтобы тут пройти.

— Немцы же сплющились, — огрызнулся Малахов. — А вам что мешает, бойцы непобедимой Красной армии?

Проход оказался коротким, вывел в коридор, который оборвался черным сферическим гротом. Елка шныряла от стены к стене, нервничала, принюхивалась. По подземелью блуждал рассеянный желтоватый свет.

Подобных местечек солдаты еще не встречали. Это было нечто вроде фойе с дежурным постом. Потолок переходил в стену. В глубину ниши не пролез бы даже карлик.

Грот напоминал сферу, разрезанную пополам. Массивный каменный потолок, кладка явно старинная, выложена заковыристым узором. Деревянный стол, несколько стульев, радиостанция, обросшая толстым слоем пыли, бытовой мусор, лопата в ванне с застывшим цементом.

Люди осматривались, пожимали плечами. В принципе, никто не возражал против незапланированного привала.

— Напоминает предбанник какого-то бункера, нет, командир? — проворчал Еремеев.

— Возможно, — отозвался Павел. — Но я не уверен, что Мендель собрался отсиживаться в бункере. Ему надо поскорее вырваться из города. Лично я на его месте устроился бы на берегу залива, а не в катакомбах. Чем больше времени проходит, тем меньше у него шансов покинуть Кенигсберг.

Овчарка что-то нашла, стала виться кругами, чуть не облизывала стену. При ближайшем рассмотрении обнаружилась низкая металлическая дверь, исписанная ржавыми разводами. Она фактически сливалась со стеной.

В памяти капитана контрразведки СМЕРШ накрепко засела подвальная дверь филиала института «Альтверде». Павел приказал всем отойти. Вдумчивый неспешный рядовой по фамилии Голуб размотал моток алюминиевой проволоки, соорудил на конце что-то вроде крюка, зацепил за край двери.

Никаких взрывных устройств не обнаружилось, но расслабляться не стоило. Бойцы согнулись в три погибели, проникали внутрь, крались дальше. На потолке висели лампы в пыльных плафонах, но электричества не было и в помине.

Поворот направо, каменная лестница со скользкими ступенями, изогнутый коридор. Потом еще одна лестница, на этот раз винтовая. Люди спускались по ней довольно долго, что не могло не вызывать озабоченности.

Короткий тамбур, широкий коридор. Проход налево — и монументальная железная дверь со стальными запорами.

«Может, это и есть один из тех мифических командных пунктов?» — подумал Павел.

Овчарка за дверь не рвалась. Там, похоже, никого не было. А если и притаились какие-то призраки, то в компетенцию контрразведки СМЕРШ не входило выяснение отношений с ними.

Снова ответвления труб, продолжение канализационной системы. Очередной обвал, через который солдаты перебирались долго, не отказывая себе в выразительных комментариях.

За обвалом Павел объявил привал. Бойцы выходили на сухой участок коридора, падали кто куда. Собака выказывала признаки нетерпения, скулила. Люди курили, с наслаждением закрывали глаза.

Похоже, не только они устроили здесь привал. Степенный кряжистый мужик по фамилии Голуб поднял окурок вонючей немецкой сигареты, пристально разглядывал его в свете фонаря, потом начал тщательно обнюхивать, пересиливая брезгливость.

Павел заинтересовался, придвинулся ближе:

— Что-то интересное, боец?

— Вообще-то баба курила, товарищ капитан, — несколько удивленно проговорил Голуб, демонстрируя окурок. — Видите помаду? Сигареты «Империум». Дрезденская табачная фабрика. Принято курить их через мундштук, но эта особа дымила просто так, сделала несколько затяжек, потом бросила. Сигарета тлела какое-то время, потом потухла. Пепел остался.

— Меня не удивляет, что курила женщина, — с усмешкой проговорил Никольский. — В компании Менделя имеется баба по имени Ильза Краузе. Не дай бог тебе, Голуб, встретиться с ней в ближнем бою или без оружия. Она тебя без соли загрызет.

— А что тебя удивляет, командир? — не понял Кобзарь.

— А то, что накануне панического бегства, перед лицом, так сказать, смертельной опасности, она нашла время и желание накрасить губы. Возможно, и ресницы подвела, щечки припудрила.

— А мне вот нравится, когда бабы накрашивают губки. Красиво! — Еремеев сокрушенно вздохнул. — Обязательно полюбуюсь, когда убивать буду эту тварь.

— Курили примерно час назад, — сделал второй глубокомысленный вывод Голуб, заново обнюхав окурок. — Могу ошибаться, но думаю, что не намного.

Павел посмотрел на часы. Время под землей шло как-то не так. Пять часов канули в Лету, на поверхности давно стемнело. Оттого и не просачивался через провалы дневной свет. По его ощущениям выходило, что в нужном направлении они прошли километров пять. Ведь двигались зигзагами, часто пятились. Их путь пролегал не только по горизонтали. Но он тоже мог и ошибаться.

— Странно, — сказал Еремеев. — Отставали на три часа, а теперь — всего на час? Значит, скоро нагоним?

— Ничего странного, — буркнул Кобзарь. — Мендель с компанией прокладывают путь, а мы пользуемся дорожкой, проторенной ими.

— Ладно, вы тут поговорите, товарищи офицеры, — заявил Малахов. — А мы пока сбегаем на разведку, тоже проложим дорожку. Дорощенко, ты уже покурил?

Двое бойцов снялись и удалились в темень.

Остальные невольно примолкли, курили в тишине. Журчала вода в соседних переходах, где-то неподалеку протекала капель.

«Весна же», — подумал Павел.

Даже овчарка Елка перестала скулить, как-то загадочно помалкивала. Еремеев пристроился к ней под бочок, гладил спутанную шерсть с молчаливого согласия Возницкого.

У людей как-то беспокойно становилось на душе, они напряженно вслушивались. Товарищи предупредили их о своем приближении двойным переключением фонаря, потом подбежали, выключили свет.

— Имеются две тревожные новости, товарищ капитан, — глухо сообщил сержант Малахов.

— Что, одна тревожнее другой? — спросил Павел.

— Так точно! — подтвердил сержант. — За поворотом нет никаких ответвлений. Коридор расширяется, превращается в галерею с колоннами. Там вода по щиколотку. Это раз. Воняет жутко. Похоже, сток забит, все дерьмо наружу. Мы вроде голоса слышали впереди. Впрочем, не уверены. Я считаю, что слышал, а Дорощенко думает, что мне лечиться надо.

— Да уж, опечалил, — сказал Павел, покачал головой и задумался.

«Не слишком ли быстро мы догнали доктора Менделя и компанию, примкнувшую к нему? Впрочем, эти голоса могут принадлежать кому угодно, включая заплутавших призраков и даже советских солдат. А вот что касается дерьма по щиколотку, то это действительно не подарок».

— Проголосуем, командир? — в шутку предложил Еремеев.

— Мы не на выборах народных депутатов, — отрезал Павел. — Это там ты можешь свободно выражать свое мнение. Так, мужики, снимаемся и малым ходом движемся вперед. Втемную не пройдем, фонари включать придется. Прячемся за колоннами, на открытых местах не светимся. Возницкий, побереги свое лохматое чудо, пойдете в хвосте.

За поворотом бойцов действительно поджидало весьма неприглядное зрелище. Коридор вытягивался в ширину и высоту, превращался в какую-то анфиладу. Кирпичную кладку изъела постоянная сырость, кирпичи крошились, вываливались из стен.

Два продольных ряда колонн рассекали пространство на три параллельных нефа. Колонны эти были монументальными. Кирпич, строгое квадратное сечение с длиной стороны около метра. Наверху они расширялись, упирались в потолок широкими основаниями усеченных пирамид.

Все обозримое пространство было залито мерзкой жижей. В ней валялись огрызки кирпичей, какой-то старый мусор. В стенах чернели неглубокие ниши непонятного назначения. В этом пространстве не было ни труб, ни проводов, ни вентиляционного оборудования.

Все это было сооружено в давние времена, а потом переоборудовано под сточный коллектор, который сейчас не функционировал. Оставалось лишь догадываться, что находится на поверхности. Может, храм или старинный монастырь?

Семнадцать человек, включая оперативников контрразведки и кинолога Возницкого, разделились на три колонны и медленно продвигались по галерее. Фонари разбрызгивали мерзлый свет. Хлюпала пахучая жижа под ногами.

Павел заранее приказал всем помалкивать. Впереди действительно что-то таилось. Он это чувствовал, кожа немела.

Рассеянный свет далеко не проникал. Он озарял застоявшиеся сточные воды, выщербленные стены, мощные колонны, на которых удержалась бы и сама Земля при отсутствии тех самых китов со слонами, потом расплывался, пропадал.

— На месте! — приказал капитан.

Люди остановились, слушали. Звенело в ушах, где-то капала вода. Запах гниения въедался в ноздри.

— Все ходим, блуждаем в потемках, — пробормотал Еремеев. — Долго нам еще бродить, а, командир?

— Не возмущайся, Виталик, — ворчливо отозвался Кобзарь. — Несколько часов. Разве это срок? Вон Моисей сорок лет водил евреев по пустыне.

— Моисей?.. — озадачился Виталька. — Странно. Кто такой? Зачем водил? Почему по пустыне?

Тут-то и прозвучал хриплый окрик на немецком.

— Свои! Не стреляйте! — моментально проорал в ответ Павел на том же языке.

Немцы не видели, кто идет. Они заметили лишь огни фонарей.

— Ух ты! — выдохнул кто-то впереди него.

— Бахарев, не стрелять! — процедил Малахов. — Ты что, мать твою!..

Поздно! Прогремела надрывная автоматная очередь, забились между стен отзвуки выстрелов. Что он творит?! Кто приказал?!

Все пришло в движение, замельтешило. Солдаты с воплями разлетались, прятались за колонны, в стенные ниши глубиной сантиметров тридцать.

Застучал немецкий «МГ-42».

Павел стоял, прижавшись затылком к колонне, дрожал от ярости. Пули крошили рыхлые стены, выбивали кирпичи из колонн. Настоящая буря началась в сточных водах под ногами. Погасли фонари.

Пулеметчик долбил без пауз. К его пальбе примешивался дробный перестук «МП-40».

«А это вообще Мендель? — мелькнула недоуменная мысль в голове капитана. — За каким хреном они потащили бы в подземелье тяжелый пулемет? Что за призраки, так некстати возникшие на нашем пути?»

Кто-то захрипел, вывалился из ниши.

Он собрался перепрыгнуть на освободившееся место, но запнулся о тело, лежащее в воде, попятился обратно. Возможно, правильно сделал. От пуль в пространстве стало тесно, они выли, рикошетили от кладки.

Бойцы кричали, огрызались рваными очередями. С предсмертным хрипом стонал раненый. Кто-то осмелился включить фонарь и высунуть его из ниши. Это было ошибкой. Пули рвали все, что находилось вокруг освещенной зоны.

В подземелье творился ад. Самые сообразительные бойцы пережидали эту беду за колоннами. Испуганно скулила, повизгивала Елка. За соседним кирпичным столбом витиевато матерился Кобзарь, стрелял короткими очередями Еремеев.

Павел осторожно высунулся и тут же отпрянул. Пуля отколола под самым его носом добрую половину кирпича.

Противник засел в дальнем конце галереи. Там разражались пулеметные и автоматные вспышки.

Безумие продолжалось, пока у пулеметчика не кончились патроны. Грохот оборвался, осталась глухая ругань. Автоматчики продолжали хлестать короткими очередями. Они явно экономили боеприпасы. Сколько их там — четверо, пятеро?

— Бойцы, гранаты к бою! — приказал Малахов. — Бросай, братва!

Солдаты швырнули лимонки, обладающие мощным поражающим эффектом. При этом они старались не высовываться, чтобы самих не зацепило.

Оперативники не вмешивались. Сержант неплохо знал свое дело.

Осколки выдирали кладку из стен, расшвыривали зловонную жижу. Немецкие автоматчики заткнулись. Может, ненадолго, но целая вечность тут и не требовалась.

— Прекратить! — выкрикнул Малахов. — Вперед!

Те, кто выжил, бросились в бой, но под пули не лезли, перебегали между колоннами, пока товарищи их прикрывали.

Павел тоже оторвался от щербатой стенки, метнулся за следующую колонну, запнувшись о мертвое тело. Он стрелял в темноту, задыхался от обильной пороховой гари. Какая-то сила вышвырнула его из-за колонны. Капитан помчался вперед, нажимая на спусковой крючок. Включилось благоразумие. Он прыжком подался вбок, в нишу.

Кругом снова все рябило и гремело. Теперь уже свои перешли в атаку, подавляли огневые точки противника. С диким ревом кучка бойцов неслась вперед. Визжали немцы. Их было больше, чем пятеро. Они пятились.

Павел оттолкнулся от стены, подался вперед. Он ориентировался по вспышкам, не было нужды включать фонарь. Галерея оборвалась. В этом месте она вгрызалась в сухой коридор, убегающий в два конца.

Капитан споткнулся, взобрался на какой-то бетонный порог. Эта штука и не позволяла жиже разливаться.

Вокруг творилась какая-то вакханалия. Люди бились врукопашную, хрипели, бранились на двух языках.

«Со своим бы не схватиться», — подумал капитан, прижался к косяку, вывалился в коридор.

Здесь тоже валялись мертвые тела. Рукопашная схватка осталась сзади. Капитан находился в коридоре. Он выхватил фонарь, включил его, сунул в левую руку, прижал к диску «ППШ». Заметался электрический луч.

Кирпичные стены, вертикальные выступы, что-то вроде пилястров. Потом прыгающий луч поймал удаляющуюся спину немецкого солдата, перетянутую портупеей. Он потерял каску и оружие, надеялся спастись бегством.

Затрясся автомат в руках Павла. Он чуть не выронил фонарь. Пули выжгли кровавый крест на спине солдата. Точное попадание! Тот споткнулся, ноги его перепутались. Немец покатился по полу, раскинул руки в центре коридора, но не умирал, изрыгал какие-то рулады, выгибал спину.

Павел побежал к нему, нагнулся. Свет озарил изъеденное оспинами небритое лицо, слипшиеся волосы. Немец тяжело дышал, блуждали глаза, обведенные морщинистыми мешками. На нем была обычная форма вермахта. Черная окантовка петлиц указывала на инженерно-саперные войска. А с Менделем уходили эсэсовцы.

Немец что-то залопотал, оторвал от пола руку со скрюченными пальцами, собрался, видимо, схватить капитана за ногу. Павел пропорол его очередью, чтобы не страдал понапрасну.

Но капитан тут был не один. Кто-то бросился на него из-за выступа. Он отшатнулся, машинально вскинул фонарь, увидел безумное лицо с горящими глазами, оторванный погон. Блеснуло занесенное лезвие.

Хвататься за автомат было поздно. Капитан врезал фонарем по челюсти немца, но тот уже навалился на него, что-то злобно бубнил. Фонарь откатился в сторону и уже ни черта не освещал.

Немец ерзал на нем, пытался всадить лезвие в глаз, торжествующе рычал. Никольский извернулся, резко высвободил локоть. Лезвие отлетело в сторону и звякнуло. Ага!..

Но радоваться было рано. Немец и не думал покидать насиженное место. Он схватил Никольского за горло, стал душить, давил коленом в пах, стопой выворачивал голень.

Дыхание у Павла перехватило, розовые круги плясали перед глазами. Он из последних сил вцепился в указательный палец противника и резко вывернул его. Немец взвыл, затряс башкой. Хватка на горле ослабла. Никольский извернулся, толкнул немца бедром и наконец-то смог вздохнуть.

Немец треснулся головой о каменный пол. Теперь уже Павел навис над ним, бил кулаком по челюсти, размалывал ее в крошево, в исступлении колотил в одно и то же место. Он откинулся в изнеможении, задел рукоятку упавшего ножа, сжал ее и всадил лезвие в вибрирующую грудь.

Капитан лежал лицом в потолок, ничего не чувствовал, слышал отдаленные крики, топот, голоса. Кто-то вылизывал его щеки, губы, подбородок, издавая при этом утробные урчащие звуки. Что за телячьи нежности?

Павел обнял собаку, вцепился в густую шерсть, стал гладить, теребить. Овчарка заскулила.

— Елка, уйди! Что ты к нему пристала? — пропыхтел Возницкий, оттаскивая свое чудо от капитана. — Дай человеку умереть спокойно. Видишь, не до тебя ему.

Нет уж, не дождетесь! Он схватился за стенку, взгромоздился на пятую точку. По коридору сновали люди, горели фонари.

— Командир, ты жив? Это я, Кобзарь. — Старший лейтенант пристроился рядом, сунул в рот сигарету и стал ее жевать, забыв подкурить. — Ты в порядке?

— Угу, все в норме. — Павел закашлялся, его горло продолжала сжимать стальная удавка. — Еремеев жив?

— А то, — донеслось из темноты, и Виталий плюхнулся на пол с другой стороны. — Живее всех живых, товарищ капитан. Ждем с нетерпением, когда Родина опять пошлет нас в атаку. Мы охотно, с хорошим настроением пойдем на штыки.

«Наша Родина только в атаку и может послать, — пронеслась в голове капитана крамольная мысль. — А то и куда подальше».

— Хорошо, мужики, поживем еще. Кобзарь, не будь эгоистической сволочью! Мне тоже дай сигарету и прикури.

Они сидели молча, дымили, приходили в себя. После боя нет другого наслаждения.

— А вы молодец, товарищ капитан! — сказал сержант Малахов, опустившись на корточки рядом с офицерами. — Лихо двоих фрицев приголубили. Рассердились, видать, сильно.

— Докладывай, Малахов, что за фигня приключилась! Бахарева, когда вернемся, под трибунал!

— Убили Бахарева, товарищ капитан, — мрачно проговорил Малахов. — Сам себя наказал за проявленную невоздержанность. Всего пятеро у нас погибли — Бахарев, Антонов, Кузьменко, Рыков и Шалаян. Черт, такие парни были боевые! Дадите сигарету?

— Держи. — Кобзарь протянул пачку.

— Ага, спасибочки. — Чиркнула спичка, огонек озарил бледное лицо сержанта. — Двенадцать человек в моем отделении было, не считая Возницкого и меня, а теперь семеро остались. Авдеев, Дорощенко, Филимонов, Шаркун, Голуб, Вахмянин и этот, как его?..

— Не как его, а Бахтияров, товарищ сержант, — обиженно пробормотал из темноты грудной голос.

— Прости, Ахмет. Ничего, долго жить будешь. Это не те, кого мы преследуем, товарищ капитан. Шпана какая-то бродячая. Просто пути-дорожки пересеклись. Саперная часть. Семеро их было, из города уходили катакомбами. Мы приголубили всю честную компанию, включая унтер-офицера. Призраки какие-то, на мертвецов похожи. Наверное, дезертировали из части и несколько дней слонялись по катакомбам, искали выход. Устроили мы, конечно, тарарам. Думал, галерея обвалится. Там такой ад творился, что даже вода горела.

— Товарищ капитан! — донесся голос из глубины коридора. — Вы еще долго отдыхать будете? Моя подруга снова след взяла!

— Нет!.. — простонал старший лейтенант Еремеев.

— В дорогу, мужики! — Павел поднимался, трещали кости, ныла голова. — Малахов, прикажите бойцам стащить наших павших на сухое, всех укрыть. Позднее вернемся, поднимем их на поверхность. А фрицев скинуть в воду под колонны. Пусть гниют!



Глава 9

Снова потянулись бесконечные тоннели, шахты, подземные ходы и галереи. Елка действительно взяла след. Психика собаки не пострадала. Это был не какой-нибудь изнеженный спаниель. Люди шли в молчании. На опасных участках разведчики придерживали собаку с проводником, сами выходили вперед, прижимались к стенам, прятались за выступами.

Картинки менялись как в калейдоскопе. Иногда люди утыкались в вертикальные шахты. Бойцам приходилось спускаться туда по винтовым лестницам сомнительной прочности. Лишних слов разведчики не говорили, берегли дыхание.

Иной раз им встречались помещения, похожие на бойлерные, но все, что там находилось, давно не работало. Трубы и гидроагрегаты поросли чудовищными слоями ржавчины, стены гнили и рассыпались.

В сыром ортогональном мешке, обложенном каменными блоками, горела лампа в мутном плафоне. Люди с опаской поглядывали на нее, рассасывались по стенам. Наличие электричества вызывало у них недоумение.

Впрочем, в этих странных катакомбах всякое могло быть. Допустим, где-то неподалеку находился бункер, бомбоубежище, подземный склад или что-то в этом духе. Немцы убежали оттуда и не отключили генератор.

Но следовало держать ухо востро. В помещении валялись какие-то доски, обломки строительных лесов. Их покрывала жирная плесень. Из этого помещения был единственный проход, ведущий налево.

Бойцы выжидали, Возницкий сдерживал овчарку. Ему пришлось надеть на нее намордник.

Осторожность превыше всего! Если люди из компании Менделя слышали шум боя, то могли сделать выводы, оставить засаду.

Малахов переглянулся с Голубом. Тот понятливо кивнул, перебежал по стенке к широкому арочному проему, залег за бетонным порожком. Солдат несколько секунд осматривался, озадаченно чесал загривок, после чего махнул рукой.

Люди по одному подбегали к проему, занимали позиции. В том, что они видели, оптимистичного было мало.

Зал оказался вместительным, вполне подходящим, например, для размещения делегатов съезда нацистской партии. Возможно, какие-то сборища такого рода здесь и проводились. На стене еще не выцвел транспарант, восхваляющий победы фюрера над ордами первобытных большевиков. В дальнем конце имелось даже возвышение вроде сцены.

Под ним стояла вода, бурая, протухшая, напитанная ржавчиной. Она наполняла весь зал, от входа до выхода, смотрелась страшновато. Совершенно невозможно было понять, насколько глубок этот бассейн. Вода была везде, от края до края. Только справа, в полуметре над водой, в стене имелся продольный выступ шириной не больше десяти сантиметров.

В дальнем проеме вроде было чисто. Овчарка повизгивала, явственно намекала на то, что эта дорога единственно верная.

— Ни хрена себе! — пробормотал Еремеев. — Но надо идти, товарищи. Другого пути у нас нет. Ведь фрицы как-то тут прошли и даже однорукого Менделя переправили.

Форсирование такой вот водной преграды вылилось в затяжную и мучительную процедуру. Голуб ковырялся в груде досок и ворчал под нос, что совсем недавно здесь уже кто-то хозяйничал и выбрал самое лучшее. В итоге он отыскал двухметровую жердину и с ней отправился в опасный путь.

Автоматчики держали на прицеле дальний проем, были готовы среагировать на любое шевеление. Голуб проверял жердиной глубину водоема. Она явно превосходила средний человеческий рост. Он встал на выступ, упер жердину в дно, пристроил вторую ногу, перенес на нее вес тела, переставил палку. Солдат прижимался спиной к стене, рассчитывал каждое движение. Люди следили за ним, затаив дыхание, как за канатоходцем, идущим над пропастью. Он смещался вдоль стены короткими шажками, сжимал жердину обеими руками.

Тут под его ногой провалился кирпич. Там все растрескалось, прогнило. В глазах солдата заметался страх. Он выпустил палку, она ударила его по подбородку. Голуб замахал руками и солдатиком погрузился в воду.

Зрители разочарованно выдохнули. Напрягся жилистый Дорощенко, готовый поспешить на выручку товарищу. Но Голуб вынырнул сам и замахал руками. Он потерял шапку, повертел головой, как-то сориентировался и погреб на дальнюю сторону зала.

Через минуту солдат выбрался на сухое место. Из ствола автомата выливалась вода. Самого Голуба можно было выжимать.

Но свои обязанности боец помнил. Он добежал до проема, высунулся наружу, не заметил ничего опасного и махнул рукой. Мол, все в порядке. Потом солдат залег за порогом, выставил вперед автомат.

Народ пришел в движение. Никому не хотелось повторить печальную участь рядового Голуба. Кто-то в шутку предложил сварганить плот из трухлявой древесины. Юмор солдаты поддержали, но серьезного рассмотрения эта идея явно не заслуживала.

— Да уж, давненько мы в баньке не были, — выразил общее мнение боец по фамилии Шаркун.

— Заодно и помоемся, — заявил Малахов. — Быстро, парни! Фрицы нас ждать не будут.

Бойцы шутили из последних сил. Мол, ради такого случая немцы могут и подождать.

«А ведь действительно, — думал Павел, поспешно разоблачаясь. — Если немцы переправляли через это болото увечного Менделя, то потеряли еще больше времени, чем мы. Где-то рядом они, недалеко ушли».

Плавать худо-бедно умели все. Солдаты раздевались практически догола, завязывали одежду в плащ-палатки, водружали эти тюки себе на головы, забрасывали автоматы за спины стволами вверх.

Быстрее всех переправилась, разумеется, Елка. Она вылезла на сушу, отфыркалась и стала снисходительно разглядывать все то, что происходило в воде.

Павел плыл вдоль стены, периодически останавливался и хватался за выступ, чтобы перевести дыхание. Нога капитана задела что-то мягкое, податливое. Оно оторвалось от штыря, удерживающего его, и всплыло. Павел ахнул и подался в сторону. Встреча, конечно, не из радостных, хотя если вдуматься, то как сказать.

Покойник еще не начал разлагаться, но уже распух. Это был мужчина средних лет в эсэсовской форме со знаками различия обершарфюрера. Рот у него был раскрыт, глаза выпучены до предела. Он захлебнулся в воде, не смог выбраться. Его товарищи, видимо, были заняты очень важными делами, не стали спасать этого недотепу.

Труп вел себя весьма навязчиво, раскинул руки, лез целоваться. Павел возмущенно его отталкивал, яростно загребал. Когда он обернулся, того уже не было. Утонул, мать его так!

Капитан изрядно переволновался. Сердце его колотилось. Нервный смешок рвался из груди. В беспомощном состоянии лучше уж с мертвым эсэсовцем встретиться, чем с живым.

Еремеев уже подпрыгивал на той стороне, пытался согреться, отряхивал с себя зловонную жижу.

Он подал капитану руку, помог выбраться и заявил:

— Поздравляю, командир! У тебя произошла знаменательная встреча. Я все видел. А говорят, что члены СС сильны своей взаимовыручкой и никогда не оставят товарища умирать. Врут, наверное, да?

— Он за штырь зацепился и потоп к чертовой матери. Ладно, нам же лучше, — пробурчал Павел.

Солдаты выбирались из воды, тряслись от холода, вытирались теми тряпками, которые удалось не замочить. Они быстро одевались, цепляли на себя амуницию.

К товарищам подошел Голуб, сердито тряся мотней, набухшей от воды. Они встретили его дружным хохотом. Мелочь, как говорится, а приятно. Того трясло от злости и холода.

— Ты чертовски хорош, боец, — выразил всеобщее мнение Малахов. — И что теперь прикажешь с тобой делать? Отогревать костром?

— Ладно, справлюсь, — пробормотал синеющими губами Голуб, со злостью глянул на товарищей и добавил: — А если кто-то еще хихикнет, я с него всю одежду стащу, будет в моем стираном красоваться. Уяснили, злыдни?

Солдаты вздрагивали от нервного смеха, высыпали в коридор. Переправа закончена, но неизвестно, что еще предстоит сделать.

Павел понятия не имел о том, сколько километров они уже прошли. Городскую черту должны покинуть. Это понятно. За ней промышленная зона, заводы, выпускавшие патроны и артиллерийские снарядов. По логике вещей фашисты перед отходом должны были взорвать их. До залива Фришес-Хафф еще порядочно. Или нет? Он не местный, откуда ему знать?

Беспомощность бесила его. Командир должен быть в курсе, держать руку на пульсе!

Бойцы по одному просачивались в коридор, бежали вперед, чтобы хоть как-то согреться. Снова вереница запутанных коридоров, несколько досадных остановок. Елка устала, вяло семенила, высунув язык, иногда останавливалась, вертела головой, словно сомневалась, в ту ли сторону идет.

«Ночь на дворе, — подумал Павел, глянув на часы. — Скоро утро, а мы еще не ложились. Видимо, не удастся».

Ноги у людей заплетались, шаги становились неверными. Он принял решение — хватит, привал! Коридор был сухим, неприятности могли появиться только из его дальнего, темного конца.

— Малахов, разделите людей! — приказал он. — Половина спит пятнадцать минут. Потом отдыхают другие.

Люди валились без ног, мертвецки засыпали на каменном полу. Четверть часа на отдых — это полное издевательство! Но кому-то хватает, прибавляет сил хоть на время, помогает сосредоточиться.

Капитан провалился в липкий сон. Буквально тут же его затряс Кобзарь, начал уверять, что он тоже человек, пока еще не мертвый. Ему требуется крепкий здоровый сон.

— Вот в самом деле, товарищ капитан, почему все говорят, мол, на том свете отоспитесь? А на этом разве нельзя? — проговорил Еремеев и мгновенно захрапел, отключился от жизни.

Павел привалился к стене, отцепил от пояса фляжку, хлебнул воды. Ясность ума понемногу возвращалась к нему. Он правильно поступил. Люди должны отдохнуть. Немцы тоже не железные. К тому же с ними изнеженный однорукий садист, который вряд ли много времени проводил в спортзале. Даже если допустить, что эсэсовцы несут его на закорках, то они должны передвигаться, мягко говоря, не очень-то быстро.

Он поднялся, заковылял по коридору, достал фонарь. Проход сужался и поворачивал. Капитан на всякий случай приготовил автомат, присел на корточки, высунул сначала шапку, насаженную на ствол, потом поколебался, выглянул сам.

Снова ничего приятного. Но хоть не бассейн с фекальными водами. Очередной каменный мешок, коридор двухметровой ширины. Видимо, недалеко поверхность, а на ней некий объект.

Неважно, кто и когда его бомбил, авиация союзников или наша. Подземелье основательно тряхнуло. Рассыпались бетонные ступени, обрушился потолок конструкции, расположенной выше. Крутая гора вздымалась вверх. Из нее торчали прутья арматуры. Проход наружу вроде бы имелся. Луч фонаря нащупал небольшой проем на самом верху.

Что там? Продолжение подземелья? Или дорога выходит наверх, и этот кромешный ад остается в прошлом?

Подтягивались проснувшиеся бойцы, широко зевали, совали в рот папиросы и самокрутки.

— А вперед на разведку у нас пойдет… — В глазах сержанта заискрилась ирония, он уставился на мокрого Голуба. — Ладно, рядовой, спите спокойно. Вы свою миссию уже выполнили.

— Я пойду, — вызвался жилистый Дорощенко и с молчаливого согласия сержанта принялся карабкаться на гору битого бетона.

Через пару минут он исчез в проломе, потом возник и объявил заговорщицким тоном:

— Пока тихо. Дальше снова подземелье, длинный коридор с узлами канализации. Дневного света не видел.

— И не увидишь, солдат, — заявил Павел. — Не бывает ночью дневного света.

— Ну да, — согласился Дорощенко. — Не подумал, товарищ капитан.

— Ладно, хватит ржать, — прервал наметившееся веселье сержант. — По одному — вперед. Только осторожнее, братцы, а то не ровен час!..

Вереница людей устремилась наверх. Павел перелезал через груды обломков, старался держаться подальше от металлических штырей, выверял каждый шаг.

Вдруг впереди раздался шум. Там что-то случилось. Бахтияров, следующий за Вахмяниным, допустил оплошку. Он сделал неловкое движение, схватился за край плиты, а тот оторвался от нее. Разведчик потерял равновесие, глухо ахнул, замахал руками, отступил на шаг, чтобы удержаться. Люди опомниться не успели, а он уже катился вниз.

Филимонов охнул, подался вбок, устоял.

Падение было недолгим, его остановил изогнутый штырь. Никто не успел прийти на помощь. Недолог оказался век Бахтиярова вопреки пророчеству сержанта. Он лежал, пропоротый штырем почти насквозь, не мог продохнуть, глотал кровь.

— Мать моя, я и подумать не успел!.. — Филимонов наливался бледностью.

Но что он мог сделать? Только и успел отпрыгнуть.

Сержант Малахов, нагнулся над умирающим солдатом и быстро оценил ситуацию. Да, никаких шансов. Нельзя снимать человека со штыря. Он кровью изойдет и все равно погибнет.

— Что со мной, товарищ сержант? — прохрипел Бахтияров. — Больно, сводит все. Дышать трудно. Держит что-то. Помогите встать.

— Все в порядке, Ахмет, полежи. — Малахов сглотнул. — Отдохни, потом мы тебя поднимем. Ранение пустяковое, оклемаешься.

— Ну ладно тогда, а то я испугался. — Бахтияров выдохнул, попытался улыбнуться, закашлялся.

Кровь потекла с его губ. Судорога прошла по телу. Бахтияров недоуменно посмотрел на Малахова, что-то вдруг сообразил, схватил сержанта за рукав. Солдата затрясло, глаза его затянулись мутью. И вдруг все кончилось, оборвалось. Бахтияров расслабился, обмяк, свесилась голова.

— Вот черт, — пробормотал осанистый Авдеев, утирая ладонью вспотевшую голову. — У Ахмета четверо детей в Казани. Мог не ходить в армию, бронь бы дали, а добровольцем записался, почти всю войну прошел. Товарищ сержант, не оставлять же его здесь?

— Это самое, — вдруг ломающимся голосом сказал Голуб и потупился. — Мне бы его одежду снять. А то окочурюсь в своей, она колом стоит, не просыхает. Пневмонию подхвачу, не могу уже терпеть, холодно, парни.

— Отставить! — Малахов со злостью уставился на подчиненного. — Поимей уважение к мертвому товарищу. Лучше сними его со штыря да укрой чем-нибудь.

— Нет, сержант, это тебе отставить надо, — резко бросил Павел. — Мертвых мы уважаем, но ты о живых думай. Они — наша главная ценность. Бойцы, помогите Голубу перенести погибшего. Переодевайся, солдат, если тебя не смущает, что там все в крови. Да поспешай, а то торопимся.

Утопленника уже ничто не смущало. У него зуб на зуб не попадал, холод въелся в организм, вызывал безразличие, замедление реакции.

После небольшой заминки поредевший отряд вновь отправился в путь. Голуб стыдливо завернулся в плащ-палатку, его уже почти не лихорадило. Люди тщательно выверяли тропу, не гнушались опускаться на четвереньки, завидовали Елке, у которой не было никаких проблем.

Подземелье никак не кончалось. Время неумолимо отмеряло минуты и часы.

Очередной привал растянулся на пятнадцать минут. Люди слабели. Кобзарь начал кашлять, плевался кровью и со злостью смотрел на командира, который так некстати собрался выразить ему участие. Садились батарейки в фонарях. Многие из них уже превратились в бесполезные железки.

Бой в галерее сожрал немало боеприпасов, но теперь хотя бы идти было легче. Проход сузился. Красноармейцы протискивались через переплетения ржавых труб, вентильных устройств.

Никто уже не задумывался о том, что находится наверху. Катакомбы под городом рылись веками. У средневековых пруссаков, наверное, было такое развлечение. Промышленных предприятий за пределами городской черты имелось предостаточно.

Елка глухо зарычала и вдруг рванулась вперед. Возницкий едва удержал поводок.

— Что это с ней? — спросил Еремеев.

Собака вела себя беспокойно, нервничала, вилась кругами. Это было странно. Еще минуту назад она едва волочила ноги.

В горле у капитана Никольского вдруг стало сухо.

Бойцы рассредоточились по коридору, прятались в нишах и за массивными запорными устройствами.

«Над нами снова какой-то завод», — подумал Никольский.

Бледный луч выхватывал из темноты лица, серые от усталости, покрытые разводами грязи вперемешку с потом. Солдаты щурились, раздраженно отворачивались. Шаркун, пользуясь передышкой, закрыл глаза, ловил фазу быстрого сна.

— Филимонов, пойдешь со мной, — заявил Павел. — В случае необходимости будешь связным. Вперед не вырываться! Следуешь строго в кильватере, ведешь себя тихо.

— Понял, товарищ капитан.

Никольский прекрасно помнил, как они с этим юрким красноармейцем удирали из института, взлетающего на воздух. Струхнул, конечно, паренек, но вел себя достойно. С таким человеком можно идти в разведку.

У них имелся один фонарь на двоих. Павел протискивался через перехлесты трубопроводов, цеплялся головой за провода, свисающие с потолка, отставшую штукатурку. Волнение нарастало. Почему, интересно знать?

Коридор изгибался под тупым углом, развилок пока не было. Капитан выключил фонарь, навострил глаза и уши. Филимонов возбужденно дышал ему в затылок.

— Темно, товарищ капитан. Хоть глаз выколи.

— Боишься темноты, Филимонов?

— Ну, вы скажете, товарищ капитан. — Боец явно смутился. — Бояться надо не ее, а того, кто в ней сидит.

Павел усмехнулся.

Трубы в этом коридоре разбегались. Часть ответвлялась и уходила в потолок, другие как-то причудливо расползались по углам. Словно черви прорывали дорожки в недрах.

Никольский не стал включать фонарь, ощупал пол перед собой, двинулся дальше. Хрустела крошка под подошвами. За поворотом мерцание стало явственнее. Он повесил автомат за спину, вынул из кобуры «ТТ».

Проход расширился. Вскоре они лежали за бетонным порогом и всматривались вперед до боли в глазах. Снаружи было позднее утро, значит, с дневным светом все в норме. Но здесь его не хватало, он расползался по значительной площади.

Глаза капитана привыкали к мраку, начинали кое-что различать. Снова обширная галерея с колоннами, на этот раз не коридорного типа, а огромный, почти квадратный зал. Низкий потолок усиливал сумрачность.

Здесь, по-видимому, располагался склад или что-то в этом духе. Все центральное пространство зала загромождали штабеля ящиков. Капитану Никольскому было плевать на то, что в них находилось.

Прямой проход отсутствовал. В том месте, где они лежали, вниз сбегала каменная лестница. Зал находился под ними, в углублении. Источник света располагался в другом конце помещения, справа. Там, по-видимому, был выход на улицу. Сравнительно внятно была освещена дальняя стена за штабелями и две кряжистые колонны, подпирающие потолок.

Что-то брякнуло в отдалении. Носок чьего-то сапога ударился о камень.

Вот почему занервничала Елка и психовал сам капитан.

У Филимонова, лежащего рядом, участилось дыхание, скрипнул ноготь, когда он вцепился в край бетонной плиты.

— Товарищ капитан, там кто-то есть. Они не стоят — идут, — проговорил солдат.

Павел и сам уже понял это. Дорожка здесь только одна. Надо спуститься по лестнице, отправиться влево, в узкий проход между стеной и штабелями, обойти зал по периметру и возникнуть четко прямо.

Капитан взмок от волнения. Догнали гада! Это, конечно, мог быть кто угодно, но интуиция Павла настаивала на своем. Он затаил дыхание, снова уловил отдаленный хруст, покашливание.

Вдоль дальней стены, слева направо, в направлении выхода из катакомб шли люди. Они погасили фонари. На том конце зала в них не было нужды. Серые фигуры возникали между колоннами, смазанными пятнами.

Эти люди тоже устали, шли медленно. За колонной скрылся один человек, за ним второй, третий, потом, после некоторой паузы, четвертый. Они возникали в освещенном пространстве и исчезали, будто призраки.

Павел считал их: шестой, седьмой, восьмой. Снова никого, потом девятый, десятый. За ними еще трое. Тринадцать человек, чертова дюжина!

В принципе все правильно. По уверению фрау Гартунг, в распоряжении Менделя имелась вся охрана филиала института, дюжина головорезов из роты усиления СС. Плюс сам Мендель и его постоянная спутница Ильза Краузе. Одного солдата они потеряли в бассейне. Больше жертв у них не было в отличие от красноармейцев, которые гибли один за другим.

Все ушли. Тринадцать. Больше никого.

Павел шумно выдохнул и спросил:

— Ты их тоже считал, Филимонов?

— Ага, товарищ капитан. Тринадцать. Несчастливое число. Эти сволочи аппетит нагуливают. Послушайте, товарищ капитан, а вы этого злосчастного доктора Менделя в лицо знаете?

— Знаю, Филимонов. Давай назад, веди сюда наших. Да постарайтесь не шуметь. Я за противником, в обход, буду ждать на выходе, попробую разобраться в ситуации. Если немцы вышли на поверхность, то мы их уже не потеряем.

— Есть, товарищ капитан! Я ребят пулей приведу, — проговорил Филимонов и ретировался.

Павел сполз по лестнице, решил, что лучше не рисковать. Внизу он проверил амуницию, подтянул штаны и припустил вдоль штабелей, цепляясь плечом за стальные защелки. За угол капитан свернул практически ползком, рискнул включить фонарь.

Опасности не было. Все немцы ушли отсюда. Он пригнулся и засеменил дальше, ощупывая лучом фонаря пол под ногами.

Метров через двадцать ему пришлось сделать остановку. Капитан с любопытством освещал узкий пятачок. Вот почему они так поздно обнаружили беглецов. В этом месте, перед выходом на поверхность, немцы делали привал, похоже, длительный.

Под ногами Павла валялись две растерзанные упаковки из-под немецких галет, которые в отличие от советского аналогичного продукта не имели ни вкуса, ни запаха, ни консистенции, вызывающей приятный хруст. Рядом с ними капитан увидел окровавленные скомканные бинты и поворошил их ногой.

Кому, интересно, они принадлежали? У Менделя вскрылась старая рана? Или один из его охранников пострадал в ходе героического прорыва через катакомбы?

Никольский прогулялся взад-вперед, припустил дальше, снова свернул за угол, вышел на финишную прямую. Приближалась освещенная зона, лестница, ведущая наверх и умеренно заваленная кирпичами. Он прижался к стене, навострил уши, но слышал только собственное сердце.

Из проема, который отсюда не просматривался, сочился тусклый свет. Похоже, день не радовал безоблачным небом и палящим солнцем.

Капитан скользил вдоль стены какими-то танцевальными па, замирая и прислушиваясь. Вспотела ладонь, сжимающая рукоятку пистолета. Света становилось больше, лестница прекрасно прорисовывалась. Он попал в зону, где ранее проводилось усиленное бомбометание.

Что там наверху? Союзники в сорок четвертом разносили не только живые кварталы Кенигсберга, но и промышленные зоны, расположенные вне городской черты.

Он взбирался вверх, вытянув руку с пистолетом, поднимал ноги, чтобы во что-нибудь не вляпаться. Снаружи свистел ветер, ощущался не очень сильный запах гари. Но облачного неба Никольский почему-то не видел — лишь высокий бетонный потолок, украшенный трещинами и проломами.

Павел добрался до последней ступени, переместился за раскроенную бетонную плиту, явно свалившуюся с потолка. Это было что-то необычное, по крайней мере не подземелье, уже осточертевшее ему. Он находился на краю громадного цеха, над которым несколько месяцев назад изрядно попотела бомбардировочная авиация.

Прямоугольный склад возвышался над землей. Здесь когда-то находилась дверь для посетителей. В десятке метров правее тянулся пандус для движения грузового транспорта, заваленный обломками. Сзади была глухая стена. Компас уверял, что там восток.

Возможно, здесь было несколько цехов, но перегородки между ними рассыпались. Остался только один, весьма разомкнутый. Во внешних стенах зияли гигантские проломы. Крыша тоже сохранилась не везде. С нее свисали мощные балки перекрытий, куски стального профиля.

О характере продукции, производимой здесь, приходилось догадываться, но это дело было связано с металлом. Кое-где сохранилось покореженное оборудование — токарные, фрезерные, расточные станки. На своих местах стояла часть колонн, подпирающих потолок.

Павел осмотрелся, переполз за соседнюю плиту. Он увидел две глубокие технологические канавы, обрамленные рифленым железом. Похоже, рухнули продольные стены внутри здания. Центральный проход обрамляли валы из битых кирпичей. Там же красовались раздавленные станки, искореженные стеллажи.

Дальней торцевой стены, кажется, не было. Или же от нее уцелело совсем немного. Виднелось серое дымчатое небо, облака, спешащие по своим делам.

Красная армия в этой местности, похоже, не появлялась или быстро ушла отсюда.

За спиной капитана уже шумели бойцы. Показались головы Кобзаря, Еремеева, Малахова. Павел поманил к себе сержанта. Тот быстро перебежал, скорчился рядом.

— Вникаешь в обстановку, Малахов? — прошептал Павел. — Фрицы знали, куда идти. У них имелся план катакомб. Им было известно, что на этом заводе нет ни одной живой души. Индустриальная зона здесь обрывается, на западе море, то бишь залив Фришес-Хафф. Там карьеры, отвалы, сложная береговая полоса. Нежелательно, чтобы они там спрятались. Считай, что фашисты вышли отсюда семь минут назад. Сейчас они направляются к заливу.

— Махнем за ними? — сказал Малахов, ткнув подбородком на центральный проход, заваленный мусором. — Иначе время потеряем, товарищ капитан. Сколько их?

— Тринадцать в общей сложности.

— Хреново. — Сержант почесал переносицу. — А нас одиннадцать, не считая собаки.

— Нужно обойти, не светиться на открытом месте. Впрочем, сам решай, сержант. Искусство боя — не мой конек. У меня другая специализация. Можем упустить врага, и даже собака нам не поможет. Ты парень сообразительный, грамотный, всю войну прошел. Принимай решение, веди бойцов. Мы за тобой.

— Вроде тихо. — Малахов высунул нос, поводил им по сторонам. — Они же не знают, что мы у них на хвосте висим. Если и в курсе, то не догадываются, что так близко. Думаю, проскочим, товарищ капитан. На обход только время терять. Полторы минуты страха, и мы на том конце.

Никольский тоже не хотел терять время. Ведь уйдут же эти твари! Он напрягся, готовясь к рывку.

Малахов махнул рукой. Люди поднялись и бросились вперед.

Павел перепрыгнул через плиту и устремился в проход вместе со всеми.



Глава 10

Сомнения остались в голове капитана, но он их гнал. А когда Елка с угрожающим рычанием сменила направление и кинулась на гору битых кирпичей, его как из ушата ледяной водой окатили.

— Назад! — истошно заорал Павел.

Его люди успели пробежать лишь пятьдесят метров, даже толком не разогнались. И тут привет. Началось в колхозе утро! Немцы стреляли в упор с правой гряды, не жалели патронов, били длинными очередями, швыряли гранаты-колотушки.

Возможно, там притаились не все эсэсовцы, но значительной силы и не требовалось, хватило внезапности и короткой дистанции. Немцы знали, что они здесь, как-то поняли, почуяли. Шквал огня валил людей, как картонных солдатиков. Их застали врасплох.

Первой покатилась с горы овчарка Елка. Она извивалась на спине, обливалась кровью, протяжно скулила. Возницкий выпустил поводок, схватился за автомат, потом — за простреленный живот и рухнул плашмя, носом в кирпич.

Павла закружило. Он куда-то стрелял из автомата, метался, качал маятник, который в данную минуту был так же уместен, как седло на корове. Стыд и позор, товарищ капитан! Убьют тебя, и правильно сделают!

Вокруг него метались, падали люди. Повалился Кобзарь, выронил автомат, орал дурным голосом. Подрагивал Голуб, прошитый очередью. Фуфайка на нем насыщалась кровью, теперь уже своей. Валялся, раскинув руки, Шаркун, убитый в голову. Он даже не понял, что произошло. Куда-то полз Дорощенко, раненный в ногу, но не добрался до цели. Одна очередь продырявила его телогрейку в районе поясницы, другая раскроила затылок.

Капитан не замечал, что творится вокруг, стрелял из автомата по гребню мусорного вала, спешил извести магазин, хоть кого-нибудь убить. У него не было никаких сомнений в том, что сейчас он тоже погибнет.

Да и поделом ему! Зачем послушал сержанта?! Ведь хотел втихую обойти немцев, сохранить людей.

Пули летели мимо. Одна зацепила рукав, выдрала клок материи. Другая сбила фуражку. Не гнаться же за ней.

Вдруг он заметил краем глаза, как Филимонов нырнул в технологическую яму. За ним туда прыгнул кто-то еще. Закопуха солидная, полтора на пять, и в глубину неизвестно сколько. Филимонов уже был в ней, тянул за шиворот орущего Кобзаря, схватил его двумя руками, стащил вниз.

Павел помчался к этой яме, с разбега ухнул в нее, рискуя переломать все кости. Яма метра полтора глубиной, под ногами груды битых стройматериалов, часть решетки вентиляционной отдушины. Хорошо, что Филимонов успел поддержать, иначе весь переломался бы. Ноги капитана охватила тупая боль. Он ударился затылком, но стерпел, остался в сознании.

Пока Никольский искал автомат и свои ноги, Филимонов бегал по краю ямы, лупил короткими очередями. Враг обрушил на канаву плотный огонь, столбом стояла кирпичная пыль. Кобзарь казался какой-то мумией, обсыпанной белым налетом. Он стонал, пытался подняться.

— Игорь, что с тобой? — проорал капитан, подставляя товарищу плечо. — Тебя зацепили? Ранили?

— Ногу подвернул, командир, — простонал Кобзарь. — Болит, как последняя сука.

— Это все?

— А разве мало? — разозлился Кобзарь. — Тебя больше устроило бы, если бы немцы меня пристрелили? Где мы, командир? Что за яма такая?

— Оркестровая, — буркнул Павел, оставляя Кобзаря в покое.

Пальба вроде притихла. Он высунулся на пару мгновений и едва успел рухнуть. Рой сердитых ос пронесся над его головой.

— Товарищ капитан, не делайте этого! — крикнул Филимонов с другого конца ямы.

Он сидел на корточках, иногда приподнимался, высовывал ствол и выпускал наудачу несколько пуль.

— Филимонов, сколько их, не заметил? — крикнул Павел.

— Точно не знаю, товарищ капитан. Четверо или пятеро. Остальные ушли. Но эти ведут себя как последние сволочи! Подкараулили, гады!

Ну конечно, на самом интересном месте. Ждали в засаде.

Стрельба оборвалась. Запас боеприпасов у фашистов тоже был не резиновый.

— Еремеев, ты где! — громко спросил Павел.

— Здесь, — ответил Виталий из соседней ямы, точно такой же. — Хреново что-то мне стало, командир. Как же мы допустили такое?

— Заткнись! — злобно рявкнул Никольский. — Кто рядом с тобой? Все живые?

— Да хрен-то там все, — хрипло отозвался кто-то. — Это я, Авдеев, товарищ капитан. Здесь еще Вахмянин, мы целые.

Павел осторожно высунулся. Немцы определенно находились только с одной стороны. Не успели рассредоточиться или не захотели? На гребне мусорного вала матово отливали стальные шлемы. Автоматчики вели увлекательную беседу между собой.

Собака уже отмучилась. Мертвые Дорощенко, Голуб, Возницкий, Шаркун. Четверо, не считая Елки. Эх, ребята.

Капитана затряс нешуточный озноб. Под Аушвальдом по его вине в погоне за Менделем погибло больше десятка отличных парней. Здесь та же история.

— Где сержант Малахов?

— Да хрен бы его знал, — ворчливо отозвался Вахмянин. — Он всех пропустил, последним бежал, вроде упал, когда это веселье началось.

— Эй, рус, сдавайся! — прокаркал эсэсовец. — А то пиф-паф!

Немцы загоготали.

Из ям понеслась площадная брань. Позиция у бойцов была хреновее некуда. Эсэсовцы могли элементарно добить их, но пока оттягивали это удовольствие.

Павел повернулся. Филимонов сидел на корточках в дальнем углу ямы, сжимал в кулаке наступательную гранату РГД. Такая же была и у Никольского. Да вот толку от нее как с козла молока. На гору не забросить. Для этого надо подняться, превратиться в отличную мишень.

Немец свистнул и бросил гранату. Она упала недалеко от ямы, по инерции покатилась дальше, рухнула под ноги Никольскому. Ахнул Филимонов, что-то злобно выкрикнул Кобзарь.

Павел разглядел ее во всей красе, пока хватал. Та самая колотушка, небольшой металлический цилиндр, длинная отполированная рукоятка. Он успел вышвырнуть ее обратно. Пороховая мякоть замедлителя горит порядка пяти секунд, иногда дольше, бывает, что восемь, случается, что и вовсе не взрывается, если брак.

Граната сработала в воздухе, едва Павел отбросил ее от себя. Хлопок, вспышка, тяжелый напряг для ушей. Все прижались к стене ямы. Пронесло.

— Ну что, товарищ капитан, в атаку, пока нас тут всех не уделали? — выкрикнул из соседней ямы Вахмянин. — Это ведь не последняя у них колотушка.

— Пошли. — Голос Павла вдруг осип, слова давались ему с трудом. — Кобзарь, возьми автомат, прикрой. Бойцы, гранаты к бою!

Но до полного безумия дело не дошло. Во вражеском тылу вдруг стали рваться гранаты, оттуда донеслись испуганные крики, разразился звонкой трелью советский «ППШ». А потом все смолкло.

Кобзарь позабыл про свою больную ногу, вытянул шею. Захлопал глазами Филимонов. Посыпались кирпичи с горки, кто-то закряхтел, грязно выругался.

— Эй, это я, не стреляйте, — прохрипел знакомый голос. — Вылезайте. Капут фрицам, четверо их было.

Малахов выглядел не очень бодро. Какой-то постаревший, вялый, с опущенными плечами. Сержант сползал с мусорной кучи, используя автомат как костыль. Оборванный, грязный, он напоминал помешанного бездомного, решившего вдруг заняться военным делом.

Павел облегченно выдохнул, вылез из ямы. Он и Филимонов помогли Кобзарю. Того пришлось вытаскивать волоком. Опустела и соседняя яма.

— Я же последним бежал, — с виноватым видом объяснил сержант. — Всех пропустил, потом сам. А когда стрелять начали, упал, закатился под гору. Там слесарную гильотину вместе со станиной вывернуло. Пока обошел, подкрался к ним сзади. — У сержанта задрожала губа. — Товарищ капитан, это я виноват, не подумал, а вы правы были. Отдавайте меня под трибунал, когда вернемся, заслужил. Из-за меня такие парни погибли.

— Вместе пойдем под трибунал, когда вернемся, — отрезал Павел. — Авдеев, Вахмянин! — Он резко повернулся. — Быстро проверить помещение! Остальным уйти с глаз долой!

Бойцы, обрадованные тем, что еще не пробил их смертный час, вернулись через несколько минут и сообщили, что в цехе никого, периметр тоже свободен. Что дальше — неизвестно.

Пока они отсутствовали, Малахов с Филимоновым совершили рейд на мусорную кучу, где валялись тела, нашпигованные осколками, собрали оружие, боеприпасы. Брать со своих мертвых оказалось нечего. Патроны у всех были на исходе, осталось только несколько гранат. Бойцы оттащили погибших товарищей под вздыбленную гильотину, минутку постояли, отдавая им дань уважения.

Спустя минуту потрепанный отряд уже находился на западной стороне цеха. Теперь бойцы не светились, использовали укрытия, перебегали по одному. Двор цеха был завален мусором. Там валялись груды металлолома, взорванный грузовик, расколовшийся пополам подъемный кран. Индустриальная зона, похоже, кончалась, но точного представления об этом у солдат не было.

Под небольшим обрывом рос густой кустарник. Весна даже в адских условиях брала свое. Ветки начали покрываться мелкой зеленью.

Павел вертел головой, видел голую стену производственного помещения, обвалившуюся кладку, ломаный бетон. Он не имел права снова допустить ошибку. Слишком дорого они обходились.

Капитан сделал знак своим людям и припустил, пригибая голову, на северную сторону. Павел свернул за угол. Отлично! Пожарная лестница была практически целой. Руки уже не гнулись, ноги гудели. Он подтягивался, перебирал ногами по разбитой кладке, зацепился за крайние ступени.

Вряд ли здесь, на северной стороне, Павел мог попасть под огонь снайпера. Но он все равно испытывал беспокойные ощущения, знал, что полностью беззащитен. Майор спешил, взбирался на крышу, стараясь не смотреть вниз. Лестница дрожала, в нескольких местах крепежные штыри вылезли из кладки.

Он вполз на кирпичный бортик, отдышался и решил, что лучше не вставать. По соседству в крыше чернел устрашающий провал. Высота у здания была приличной, с пятиэтажный дом. Ветер трепал слипшиеся волосы капитана, теперь он мог дышать полной грудью.

Порывистый ветер гнал тучи с моря. Прошла уже половина дня.

С высоты открывалась интересная панорама. Индустриальная зона тянулась на восток, почти до самого города. Там дымились сплошные развалины.

На западе виднелись какие-то карьеры и холмы — отвалы пустой породы. Среди них проглядывали остроконечные крыши. Там стоял небольшой поселок.

За ним раскинулась серая водная гладь обширного залива Фришес-Хафф. Дальнего берега видно не было. В тумане на косе прятался город Пиллау, пока еще занятый немцами. Там бряцала оружием мощная земландская группировка, до которой у Красной армии еще не дошли руки.

В воде кое-где замечались мелкие точки. Это были советские торпедные и противолодочные катера, о которых говорил полковник Максименко. Значит, там и находилась пресловутая бухта Варген. Не так уж и близко. Топать до нее придется прилично.

Он всматривался в перспективу до рези в глазах. За бухтой еще две, между ними опять небольшой поселок. Частично просматривались береговые скалы.

Противник сейчас должен был двигаться к берегу от индустриальной зоны. Если немцы оставили на заводе засаду и сразу пустились в путь, то они отмерили не больше пары верст. Капитан поедал глазами крыши и отвалы, заросли низкорослых деревьев.

Попались, черти! Никольский их засек. У него аж дыхание перехватило. Немцы обрисовались в разрыве между холмами, за ближним поселком, на середине дистанции до моря. Бинокля у капитана не было, он полагался лишь на зрение.

Люди появлялись из-за холма и пропадали в зарослях, опутывающих подножие следующей возвышенности. Они устали, еле ползли. Картинка расплывалась, он кое-как собирал ее в кучку.

Никольский насчитал девятерых. Все правильно. До противника по прямой версты полторы, а по всем изгибам и препятствиям — хрен его знает, товарищ майор!

Он даже Менделя узнал. В середине колонны двигался человек, согнувшийся в три погибели, в плащ-накидке до пят, завязанной под горлом, в каком-то невнятном головном уборе. Он неважно себя чувствовал. Сосед придерживал его под правую руку. Тоже правильно, только под нее и можно. Левой-то нет.

Он лихорадочно обдумывал ситуацию:

«Немцы движутся всем гуртом, значит, вторую засаду не оставили. Но они могут установить растяжки. За этим придется следить. Один поселок честная компания уже миновала, скоро подойдет к бухте. Звуки боя на заводе они, понятно, слышали. Если четверо охранников, оставленных для уничтожения группы преследования, их не догнали, то у Менделя есть повод задуматься».

Соблазн скатиться вниз был велик, но Павел набрался терпения и снова сканировал глазами местность.

Этот район оказался не таким уж безлюдным. На юге от залива за деревьями просматривалась колонна грузовиков. Там, по-видимому, проходила дорога.

Какие-то фигуры мелькали за деревьями, направлялись в сторону залива. Далеко, толком ничего не понять. Возможно, это были немецкие солдаты или неприкаянные штатские. Не исключено, что свои, советские.

На западной окраине Кенигсберга тоже наблюдалась активность. Изредка ветер доносил отзвуки выстрелов. Мелькали фигурки в пространстве между зданиями и деревьями. Вдоль берега по дороге, навстречу тягачу с артиллерийским орудием, ехал открытый «газик».

Капитан спустился вниз. Еремеев поддержал его, помог устоять на ногах. Они побежали за угол, к своим.

У западной стены разрушенного цеха наблюдалась вполне нормальная деловая активность. Кобзарь соорудил себе костыль и проводил его последние испытания перед отправкой в путь. В лице у старшего лейтенанта не было ни кровиночки, но Павел как-то постеснялся предложить ему остаться здесь, не хотел выслушивать брань в свой адрес.

Филимонов и Вахмянин набивали подсумки немецкими магазинами. В траве под обрывом блуждали Авдеев и сержант Малахов. Они заметили, что капитан вернулся, и полезли обратно.

— Товарищ капитан, мы тропу обнаружили, по которой они ушли, — с оптимизмом сообщил Авдеев. — Она и без них была заметна, вон туда, через кусты шла, так они ее еще больше протоптали. Нам теперь и собака не нужна. Так немцев догоним!

— Вперед! — приказал Никольский и махнул рукой. — Дистанция до противника — примерно две с половиной версты. Движемся быстро, но при этом максимально осторожно. Какая только публика тут не шатается!

Тропа петляла по зарослям низкорослого леса. Здесь не было такой бурной растительности, как в средней полосе России, но сохранились участки нетронутой природы. Бойцы дважды пересекали овраги, напились из ручья.

Вахмянин двигался в дозоре, проверял тропу на предмет взрывающихся сюрпризов, докладывал о ситуации смешными птичьими криками.

За оврагом в низине Никольский приказал сделать привал. Люди падали без задних ног, молитвенно смотрели на кроны старых ив. Вахмянин полежал минутку и добровольно убрался в дозор. Остальные достали папиросы, задымили.

— Кто не работает — тот курит, — глубокомысленно изрек Еремеев.

Часы показывали начало четвертого. День летел как угорелый.

Не сказать, что старший лейтенант Кобзарь сильно тормозил группу. Он исправно продвигался вперед, непечатные слова выдавал в приемлемых количествах, но смотреть на него без жалости было невозможно. Боль ломала человека, но с упрямством у контрразведчика все было в порядке. Он привалился к пригорку, вытянул ногу, прерывисто дышал.

— Может, останешься? — осторожно спросил Павел. — На обратном пути заберем. Или сам помалу ковыляй. Посмотри на себя.

— Этой темы мы больше не касаемся! — заявил Кобзарь и со злостью покосился на Павла. — Да, ты старший, имеешь право отдавать приказы, но сегодня давай без этого, хорошо? Не для того уже двое суток бултыхаюсь с вами.

— Бунт на корабле! — с ухмылкой проговорил Еремеев. — Какое циничное неподчинение старшему по званию! Проработаем этого типа на собрании коллектива, товарищ капитан?

— Да ладно вам, закройте тему, — огрызнулся Кобзарь. — Иду ведь, не задерживаю. Какая вам забота, что и где у меня болит? Обычный вывих голяшки, ничего не сломано. — Он сделал попытку сменить позу и вздрогнул от резкой боли.

— Обычный вывих, значит, товарищ старший лейтенант, — задумчиво проговорил сержант Малахов и как-то довольно хищно уставился на Кобзаря.

Тот занервничал под пронырливым взглядом и заявил:

— Эй, ты чего, сержант? Приказа не было!..

— Надеюсь, будет? — Малахов вопросительно глянул на Никольского. Тот пожал плечами. — Я до войны медбратом работал, мечтал поступить в мединститут, заделаться знаменитым врачом. Ложитесь поудобнее, товарищ старший лейтенант, — решился сержант. — Будем править ваш вывих.

Кобзарь ругался, отбивался, рычал, что его болезнь, как и колхоз, дело добровольное. Но товарищи обступили его, не оставили никаких шансов.

— Вы, сатрапы, руки прочь от моей ноги! — Он вяло сопротивлялся, но уже смирился, вытянулся под пригорком.

К страдальцу подполз на корточках ухмыляющийся Еремеев, стал стаскивать с него сапог.

— Не волнуйтесь вы так, товарищ старший лейтенант, — проурчал Малахов, угнездился рядом с больным и стал мягкими движениями ощупывать распухшую ногу. — Так-так, все понятно. Вы не переживайте, больно не будет, всего лишь чуть-чуть, да и то я предупрежу, — сказал он и со всей дури, с изворотом дернул ногу.

Кобзарь взвыл, изогнулся дугой, пот хлестанул с его лба.

— Ты, медсестра хренова! — Игорь проглатывал слова, давился кашлем. — Костолом несчастный, будь ты проклят, мать твою, за решеткой сгною, падла!

— Браво, сержант, — похвалил Павел. — Скажи, ты какой кружок посещал в Доме пионеров? Первой помощи?

— Последней, — простонал Кобзарь. — Ну, подожди, сержант, вот встану на ноги!..

— Сделай сам называется, — гордо сообщил Малахов и иронически хмыкнул. — А что не так? Я все поправил своими руками. Да успокойтесь вы, товарищ старший лейтенант. Теперь все нормально будет. Я кость на место поставил. Поболит пару дней, но в медсанчасть уже можете не ходить.

Сдавленно посмеивались Филимонов с Авдеевым. Шевельнулись ветки, высунулась любопытствующая физиономия Вахмянина, которого привлекли звуки, сопровождавшие принудительное врачевание.

— И мне однажды не повезло, — как-то не в строку сообщил Виталий. — До войны еще было, молодым милиционером работал. Допросил жестким образом подозреваемого, он все подписал, а потом выяснилось, что это потерпевший был. Ну, не разобрались, кабинеты перепутали. Знаете, как стыдно стало. Коллеги ржут, а тут еще показания с печатью, да такие стройные. Эх, невезуха, переделывать пришлось.

«А другие не стали бы переделывать, — подумал Павел. — Зачем, если все так стройно?»

— А при чем тут твой потерпевший? — простонал Кобзарь.

— Не знаю. — Еремеев пожал плечами. — Навеяло что-то.

Удивительное дело. Боль в ноге притупилась. Игорь продолжал хромать, опирался на свой костыль, но уже не стонал, как раненый лебедь. Он даже обогнал зевающего Филимонова и сквозь зубы выразил признательность сержанту.

— Да ладно вам, товарищ старший лейтенант, — отмахнулся Малахов, пряча улыбку. — Пустое это.

Примерно через полчаса группа вышла из леса и стала втягиваться в маленький поселок. Здесь уже чувствовалась близость моря. Ветерок стал свежее, смутно ощущался запах йода. Дома стояли скученно, улочки были узкие.

Чем европейская деревня отличается от российской? Здесь минимум приусадебного хозяйства, никаких кур, свиней, запаха навоза, пьяных деревенских мужиков, месящих кирзачами непролазную грязь. Аккуратные каменные дома в стиле фахверк, когда опорные элементы конструкции закреплены не внутри, а снаружи. Плодовые деревья, постриженные кустарники. Повсюду чистота, аккуратность, строгий немецкий порядок.

Но только не сегодня. Деревня вымерла, представляла собой убогое зрелище. Поваленные дома, проломы в каменных заборах.

Похоже, несколько дней назад немцы здесь ожесточенно сопротивлялись. Красной армии пришлось как следует наподдать им под зад кованым сапогом. Мирное население отсутствовало. Хорошо, если оно успело уйти, а не погибло.

В стенах домов зияли пулевые отверстия, чернели впадины разбитых оконных проемов. Немцев выдавливали оттуда ураганным огнем. Посреди проезжей части валялся раздавленный обгоревший мотоцикл. Забор рядом забрызгала кровь. Узкий переулок был основательно разворочен танком, который пытался протиснуться здесь.

Проходить через весь поселок смысла не было.

«Зацепим южным краем и — снова в лес, — подумал Павел. — Выйдем к берегу по диагонали».

Люди перебегали от одного забора к другому, шныряли глазами по сторонам. Крайний дом справа оказался полностью разрушенным, дорогу перекрыл завал. Бойцам пришлось углубиться в переулок, расширенный танком. Они мягко ступали, держа наготове автоматы.

Еремеев как-то брезгливо поводил носом, сунулся за проломленный забор, скривился и попятился. Павел тоже туда заглянул и мигом убрался. Да, там не сирень цвела. Трупы солдат в форме вермахта уже обросли неаппетитными пятнами, начинали разлагаться.

Их было трое. Они лежали в ряд. Очевидно, красноармейцам некогда было заморачиваться с пленными. Они поставили немцев к стенке и расстреляли.

Павел встал, навострил ухо. Вроде двигатель работал где-то справа. Но машина ехала далеко, явно не по той улочке, на которую они выходили. Значит, ближе к морю имелась еще одна дорога. Звук был далекий, еле прослушивался.

На всякий случай Павел приказал бойцам ускориться, а то плетутся как по бульвару с барышней. Эта улочка оказалась шире. Видимо, она была центральная.

Люди высыпали на проезжую часть, заваленную обломками битых заборов. Они как бараны на новые ворота уставились на четырех потасканных солдат вермахта! Те тоже выпучили глаза, распахнули рты от изумления.

Но немая сцена была недолгой. Все заголосили, стали разбегаться. Тут и укрыться-то толком негде. Посыпались беспорядочные выстрелы. Трое немцев пустились наутек, четвертый вскинул автомат, открыл огонь, не целясь, от живота, орал как подорванный.

Бойцы покатились в разные стороны, исполняя какие-то дикие танцы. Матерился Вахмянин, высаживая магазин.

Павел пришел в себя и обнаружил, что свернулся вчетверо за развалившейся трансформаторной будкой. Он подпрыгнул и стал хлестать из немецкого автомата. Капитан сразу почувствовал, как быстро перегрелся оружейный металл.

Немецкий автоматчик уже отстрелялся, сделал постное лицо и повалился на землю. Из его груди вырывались фонтанчики крови. Металла в организме этого героя оказалось даже больше, чем требовалось.

Остальные убегали, виляя, как зайцы. Они ушли с дороги, кинулись вправо, к ближайшему переулку. Один не добежал, рухнул ничком. Двое вписались в переулок, уносились прочь. Красноармейцы уже бежали за ними, поливали их огнем.

— Все живы?

Ответом на этот вопрос командира стал стон Кобзаря. Тот пытался взгромоздиться на колени, держался за левое плечо.

— Командир, мне плечо прострелили. Кажется, насквозь.

Мало ему ноги?!

— Идти можешь?

— Да, могу.

— Отлично, догоняй!

Павел энергичными прыжками настигал товарищей, уже бегущих по переулку. Нельзя оставлять эту парочку в тылу. Это слишком опасно.

За переулком действительно пролегала еще одна дорога. За ней начиналась береговая зона.

И вдруг прямо по курсу грохнула отчаянная пальба. Она продолжалась недолго, несколько секунд, и оборвалась. Назревало что-то интересное.

Люди высыпали из переулка на дорогу, вскидывали автоматы, но не стреляли. Опять картина маслом! Впрочем, несколько отличная от предыдущей.

Солдаты вермахта далеко не убежали и не сдались на милость победителей. Они лежали на проезжей части. Один неподвижно, второй, молодой и белобрысый, еще дрожал, вращал зрачками.

Похоже, именно эту машину Павел и слышал несколько минут назад. «Газик» не доехал до перекрестка, застрял в кювете. Из-под крышки капота вился дымок.

Вокруг машины приплясывали с обнаженными стволами два взволнованных офицера. Они узрели автоматы, нацеленные на них, и испуганно заорали.

— Эй, военные, вы охренели! Свои же! — прокричал высокий темноволосый капитан, потрясая свободной рукой.

— Опустите оружие! — заявил второй, тоже капитан, невысокий, с рыжими волосами, и в качестве жеста доброй воли сунул «ТТ» в кобуру.

Можно было не спрашивать, что тут произошло. «Газик» пылил на запад, когда впереди него выскочили из переулка два немецких солдата и в панике стали стрелять по людям в советской форме. Они подбили машину, отправили ее в кювет и тут же погибли.

— Не стрелять, всем опустить оружие! — распорядился Павел и покосился за спину.

Из переулка, покачиваясь, выходил Кобзарь. Он был белее смерти, держался за простреленное плечо.

— Вахмянин, Авдеев, перевяжите раненого!

Рослый капитан облегченно перевел дыхание, тоже убрал табельное оружие в кобуру. Он исподлобья, наморщив лоб, разглядывал офицера контрразведки СМЕРШ, подходившего к нему, потом извлек из кармана пачку «Беломора».

Павел усмехнулся. Чем еще заняться, когда врагу опять не удалось тебя убить? Никому на войне не приходит в голову, что курение сокращает жизнь.

— Черт возьми, это снова вы, капитан. — Судя по досадливой мине, память у офицера госбезопасности работала исправно.

— То есть удостоверение можно не предъявлять? — улыбнулся Павел, протягивая руку. — Снова здравствуйте. Александр Романович, если не ошибаюсь?

Капитан Колонтович поколебался, потом расслабился и отозвался на рукопожатие. Лебедев тоже не стал вставать в позу. Рука его была уверенной, твердой.

— Не ожидали, капитан, — признался Колонтович. — Двое суток прошло, как ни крути. В филиале института «Альтверде» был взрыв, потом все куда-то пропали. Когда нам разрешили туда войти, на территории все выглядело очень печально. Где же вас носило эти двое суток? Вам, похоже, крепко досталось. — Он с любопытством разглядывал солдат, сопровождающих контрразведчика.

Те настороженно озирались. Не пропустили ли еще чего-нибудь?

— Военная тайна, — сказал Павел и сухо улыбнулся. — А вы люди настырные, да? Не мытьем, так катаньем?

— Не наша воля, — сказал Колонтович. — Товарищ Ройзман Вадим Леонидович поставил перед первым отделом конкретную задачу. А от него остались только мы с Лебедевым.

— Конкретную задачу, говорите? — Павел прищурился. — Александр Романович, вспомните тот день, когда я вежливо предложил вам покинуть территорию института. Вас ведь интересовало не само это заведение как таковое, а лишь доктор Мендель, сущая находка для засекреченной «Лаборатории X». Информация о нем ушла и в ваш комиссариат. Для кого-то она оказалась чрезвычайно интересной, если не сказать большего. А доктор Мендель, между прочим, отъявленный нацистский преступник, кровавые опыты которого…

— Остановитесь, товарищ капитан, пока не сказали чего-то лишнего, — заявил Колонтович. — Не надо, прошу вас. Вы выполняете приказы своего начальства, мы — своего. Да, после того как вы нас отбрили, мы вернулись для доклада к своему руководству. Не воевать же с вами. Вас больше, у вас солдаты. Хотя, если вдуматься, разве не одно дело делаем? Мы имеем информацию и про бухту Варген, и про то, что наши катера блокируют ее от проникновения субмарины союзников. Ваши и наши сведения получены из одного источника. Мы знакомились с протоколами допросов сотрудников «Альтверде», которых прибрали ваши люди. Они знали, куда пропал Мендель.

— И ваше появление здесь… — Павел не договорил, наблюдал за реакцией собеседника.

Тот неопределенно пожал плечами и проговорил:

— Нам приказано осмотреть бухту и окрестности. Ваше начальство тоже в неведении. Оно потеряло связь с вами и вашей группой. Автоматчики, оставленные вами конвоировать гражданских, уверяли, что опергруппа СМЕРШ и отделение разведчиков, приданное ей, спустилось в канализационный люк, и, как говорится, с концами. Мы тоже потеряли много времени, работаем без плана, блуждаем в потемках, рискуем, колесим по пригородам без прикрытия. — Он кивнул на мертвых немцев. — Встреча с этими господами в наши планы тоже не входила. Это не совсем то, чему нас обучали.

— Все же вы справились, — похвалил Никольский.

— Минуточку, капитан. — Колонтович переглянулся с коллегой и спросил: — Вы намекаете, что мы оказались именно в том месте в то время? Вы напали на след этого изувера? Или не теряли его? Знаете, где находится Мендель?

— А вот это уже не ваша проблема, капитан, — отрезал Павел. — Кто успел, тот и съел, как говорится. Возвращайтесь в Кенигсберг, сообщите своему Ройзману, что СМЕРШ скоро выполнит поставленную задачу. Вы сами сказали, что делаем одно дело. Разве нет? Вы рисковый парень, капитан. Вдвоем собрались брать Менделя. А что об этом подумает куча эсэсовцев, сопровождающих его?

— Про кучу эсэсовцев мы не знали. — Лебедев сразу скис.

— Послушайте, капитан, — решился Колонтович. — Дело в принципе хозяйское. Вы можете снова нас отшить, вам не привыкать. Все же я предлагаю договориться, объединить усилия. У вас не очень много людей, лишние не помешают. Отыщем Менделя, отобьем его, доставим в город. Хорошо, согласен, в распоряжение вашего ведомства. А там уж пусть высокое начальство решает, кто и как будет распиливать этого упыря. Вам очень интересно знать, куда его в итоге денут? Ваша совесть будет чиста — вы выполните свой долг. Как, собственно, и мы.

— Боитесь получить взыскание? — осведомился Павел.

— У нас они уже были. — Колонтович как-то занервничал, понизил голос — То, что ожидает нас с Лебедевым в случае неудачи, взысканием уже не назвать. Мы не трусы, капитан. — Колонтович смотрел Павлу в глаза, не прятал взгляда. — Мы принимали участие в боевых операциях, смотрели смерти в глаза, не кланялись пулям. Гибель в бою никого не пугает. Но есть другие обстоятельства. Мне кажется, вы должны нас понять.

В принципе Павел понимал. Он сам бывал в подобных ситуациях, видел реакцию других людей. В бой, на пулеметы, на танки — это ерунда. Ужас начинается, когда попадаешь к офицерам госбезопасности, особых отделов НКВД, к следователям военной прокуратуры. Мысль об этом калечит психику сильнее вражеского танка, идущего на тебя в чистом поле.

— Что с вашей машиной? — осведомился Никольский.

— Можно догадаться, — процедил Колонтович. — Вон тот белобрысый тип целую очередь в движок всадил, хорошо, что не взял чуть выше.

Лебедев прыгнул за руль, но заглохший двигатель не заводился.

— Ладно, Александр Романович, уговорили. Пойдете с нами. Но никакой инициативы и независимости. Теперь вы подчиняетесь мне.

Старший лейтенант Кобзарь с убитым видом сидел на рухнувшем столбе электропередач. Рука его покоилась на перевязи. Он с тоской смотрел на капитана.

— Прости, друг, — сказал Павел и вздохнул. — Но теперь ты точно не боец, нравится тебе это или нет. Скажи фрицам спасибо, что жив остался. Они оказались великолепными мазилами. Заберись в какой-нибудь дом на этой улице. На обратном пути мы тебя заберем. Возьми оружие, курево. Продукты сам найдешь. Не появимся — выдвигайся к нашим, в Кенигсберг. Будь осторожен. Многовато стало блуждающих фрицев. А лучше сразу выбирайся. Ранение хоть и сквозное, но затягивать с визитом в госпиталь не стоит.

— Ладно, леший с вами. — Кобзарь обреченно вздохнул. — Валите, командир. Удачи вам. Справлюсь как-нибудь.



Глава 11

Засветло до бухты они не дошли. Местность оказалась сложнее, чем представлялось капитану. Дорога уходила от моря. Бойцам пришлось сворачивать и продираться сквозь чащу.

Подойти к берегу было невозможно. Море защищали беспросветные скопления скал. Вскоре вплотную к этому вот каменному лежбищу подступил и кустарник. Люди вынуждены были идти по плитам и валунам.

Подступали сумерки. Ветер разогнал облака, но все равно темнело довольно быстро.

Людьми постепенно овладевала безысходность. Они не представляли, что делать дальше. А внятных указаний от капитана Никольского не поступало, не считая дежурного. Он распорядился незаметно продвигаться вперед, осматривать береговую полосу.

— Ага, будем любоваться местными достопримечательностями, — проворчал себе под нос Еремеев.

Группа углубилась в прибрежные скалы. До моря здесь было метров семьдесят. Оно то приближалось, то куда-то отступало. Катера стояли в бухте. До нее бойцы никак не могли добраться. Серые скалы вздымались в каком-то непроходимом беспорядке, скорость продвижения упала до минимума.

Колонтович протянул руку, помог Павлу спрыгнуть с плиты. Темнота уплотнялась, становилась вязкой, как сгущенное молоко. Лицо офицера НКГБ уже почти не очерчивалось в ней.

— Спасибо, Александр Романович, пока сам справляюсь. Вы же изучали карту местности, да? Что у нас с бухтой Варген?

— Да, изучали, вы правы, — признался собеседник. — Мы в нашем ведомстве ко всему подходим основательно и вдумчиво. Нам не придаются войска в отличие от вашей конторы, поэтому о собственной безопасности приходится печься самим. Временами, конечно, бездумно рискуем, вы уже знаете. Мы говорили с людьми, сбежавшими из поселка Шлезе, пройти через который нам еще предстоит. Там сплошные руины. Его американцы в сорок четвертом разбомбили. Тогда рядом с ним зенитная батарея стояла. Когда темнота уляжется полностью, мы покинем эти скалы. Дальше местность проходимая. На сколько, говорите, противник нас опередил? Километра на два? Калечный Мендель не разгонится. Значит, мы имеем реальные шансы его догнать. Стоит ли вообще переживать, капитан?

— В каком смысле? — не понял Павел.

— Мендель будет ждать английскую подводную лодку сегодня ночью. Бухта Варген не велика, не больше километра. Как британцы планируют забрать его — не суть важно. Все это не имеет никакого значения. Вы сами должны понимать, что союзники не войдут в бухту. Они же не сумасшедшие, берегут свои жизни в отличие от нас, русских. Не забывайте, что им нужно всплывать. Иначе они не спустят шлюпку. Это полностью исключено. Субмарина уйдет, Мендель будет ждать, заберется в какую-нибудь прибрежную пещеру. Эх, нам бы роту пехоты сюда, и мы полностью заблокировали бы бухту. Но где ее добыть?

— Намекаете, что можно не спешить?

— Не суетиться, — поправил его Колонтович. — Впрочем, сами решайте, вы же тут старший. Нужно идти незаметно. Противник уже близко. У него наверняка выставлены дозоры, а наших людей видно за версту.

— Соглашусь с вами, — сказал Павел. — Вариантов у Менделя немного. На этом берегу его возьмут. Не мы, так другие. Не вырвется. Переправиться в Пиллау он не сможет, да и смысла нет — только продлить агонию. На Запад ему надо бежать. Будет ждать свою лодку до последнего, поглядывая на наши катера.

Группа лежала среди камней, дожидалась наступления темноты. Дальнейшее продвижение вперед становилось опасным. Появлялся риск нарваться на пулю. За скалами бурлило море, шипела пена.

Колонтович скорчился за соседним камнем, дымил в рукав.

— Давно на ниве государственной безопасности, капитан? — поинтересовался Павел.

— Это как посмотреть, — ответил Колонтович. — Считаю, что давно, с мая сорок второго года в НКГБ. Ленинградское управление, первый отдел. Сначала был рядовым уполномоченным, потом вырос до заместителя начальника отдела. Короткое время после прорыва блокады работал в следственной части по особо важным делам НКВД СССР, потом, как вы выразились, вернулся на ниву государственной безопасности. Перевели в отдел при штабе Прибалтийского фронта, потом — Третьего Белорусского.

— Перекати-поле. Сочувствую, капитан, для военных вы — чужак, для гражданских — военный. Но ничего, скоро война кончится, контрразведку СМЕРШ расформируют, и воцарится на всю страну ваше могучее ведомство.

— Эх, вашими бы устами. Скажите, вы не родственник печально известного комдива Никольского, расстрелянного в тридцать седьмом году?

Павел стиснул зубы. Впрочем, что еще ждать от верного последователя великих ленинцев Дзержинского и Менжинского?

— И реабилитированного в тридцать девятом, когда вскрылись повальные злоупотребления Ягоды и Ежова. Да, товарищ капитан, это был мой отец, герой Гражданской войны комдив Никольский. Посмертно восстановлен в звании, возвращены все награды. Еще вопросы, Александр Романович?

— Не обижайтесь, товарищ капитан. — Колонтович сделал вид, что смутился, хотя не мог не знать про посмертную реабилитацию и все такое. — Давайте не будем о неприятном. У вас семья есть?

— Нет. Но будет.

— А у меня была. А вот теперь нет.

Они замолчали. Еще одна печальная история на фоне миллионов подобных. Капитан Колонтович не стал развивать эту тему, отполз к своему коллеге. Они стали о чем-то приглушенно шептаться.

Природа замирала, даже ветер утих. Волны по инерции бились о камни, но уже не так громко.

В следующие полчаса они продвинулись еще метров на двести, спустились в покатую яму, окруженную каменными плитами, включили фонарь с подсевшей батарейкой. Здесь недавно были люди. Знакомая картина — скомканные бинты, обертки от галет. Четыре окурка, вдавленных в траву. Все дно ямы утоптали солдатские сапоги.

«А до бухты мы дойдем минут через десять», — подумал Павел и объявил короткий привал.

В яме можно было покурить, чем люди и занялись. Солдаты доставали из мешков сухари, жевали без аппетита. Они толком не ели практически сутки. Банки с гречкой из сухого пайка давно кончились. Но есть бойцам и не хотелось. Они расползались кто куда, вили гнезда по периметру ямы.

Никольский лежал за камнем и вдруг почувствовал себя крайне дискомфортно. Неудобство росло, ему хотелось почесаться, сменить позу, вообще уйти отсюда к чертовой матери. Он находился под присмотром тех людей, которые лежали позади него.

Вдруг в голове все завертелось, заискрилось. Включилась память. Заработало критическое мышление.

Что он знает об этих офицерах государственной безопасности помимо того, что у них имеются качественные документы и сносно проработанная мотивация? Память выдавала события двухдневной давности. «Газик» у ворот филиала института «Альтверде». Два офицера НКГБ, пытающиеся проникнуть на территорию.

Да, они неплохо подготовились, владели предметом, не понаслышке знали советские реалии и все же временами прокалывались. Возмущенная физиономия Колонтовича у ворот института: «У нас распоряжение старшего майора госбезопасности Ройзмана. Мы обязаны осмотреть здание и допросить персонал».

В дальнейшем такой грубой ошибки они уже не допускали. Настоящий чекист никогда так не опростоволосится.

Звание старшего майора было введено Постановлением ЦИК и Совнаркома в октябре тридцать пятого года для начальствующего состава органов рабоче-крестьянской милиции и государственной безопасности. В феврале сорок третьего его упразднили. Ввели новые специальные звания: комиссар милиции и комиссар госбезопасности.

Колонтович просто оговорился? Маловероятно. Не знал, да еще забыл?

Что там дальше? «Давно на ниве государственной безопасности?» — «Считаю, что давно, с мая сорок второго года в НКГБ».

Снова оговорился? Как можно это сделать, если в мае сорок второго не было никакого НКГБ? Как он мог поступить туда на службу? НКГБ учредили в феврале сорок первого. Разделили НКВД на два наркомата — непосредственно НКВД и НКГБ. Даже в Конституцию внесли изменение. А как началась война, все вернули обратно, снова слили оба комиссариата в единый Наркомат внутренних дел. Аппарат ГБ реорганизовали в Главное управление государственной безопасности НКВД СССР. В апреле сорок третьего повторно создали НКГБ, теперь уже решением Политбюро, на базе чекистских управлений и отделов НКВД.

На всю эту чехарду уходила уйма времени, сил и средств. Зачем это понадобилось Сталину? Непонятно. Официальное объяснение: «В связи с изменившейся внешней обстановкой». О подлинных причинах поди догадайся. Но факт, что в мае сорок второго года комиссариата государственной безопасности не существовало. Человек из соответствующих органов не мог не знать об этом.

Кто они такие? Их настырность настораживала Никольского. Пойдет ли глава НКГБ Меркулов против первого человека в СМЕРШ Абакумова? Пусть у Меркулова за спиной Лаврентий Берия. Это неважно. За Абакумовым стоит лично Верховный главнокомандующий, которому он напрямую подчиняется. Выше товарища Сталина во всем мире никого нет.

Зачем ГБ переходить дорогу контрразведке, у которой больше опыта и возможностей? Ей в случае нужды придаются воинские подразделения.

А Клаус Мендель в случае поимки все равно попадет именно туда, куда и нужно. Капитан контрразведки СМЕРШ Никольский вполне может работать на товарища Майрановского и не знать об этом. Как и полковник Максименко, даже те персоны, которые стоят выше его.

Зачем оперативники ГБ нужны в этой схеме? Путаться под ногами, создавать дополнительные сложности? Никто не посылал людей из первого отдела прояснить ситуацию с Менделем. Никольский мог бы и раньше догадаться об этом.

Кто такой Ройзман? Вымышленный персонаж или же он существует в реальности?

Что знает офицер контрразведки, озабоченный своими проблемами, о делах «смежной» чекистской структуры? Да фактически ничего. На то и расчет. Убили двух немецких солдат, значит, все в порядке, в доску свои. Именно так Павел подумал.

А что им еще оставалось? Те немцы выскочили на дорогу как ошпаренные, увидели советский автомобиль, людей в форме офицеров Красной армии и, разумеется, стали стрелять.

Не объясняться же с ними в такой ситуации. Кто первый попадет, тот и выживет.

Капитан Никольский был уверен в том, что назревает очередная беда. Сейчас эти фрукты начнут палить по заранее выявленным мишеням, и мало никому не покажется.

Стоп! Откуда им известно про комдива Никольского? Общая эрудиция? Выстрел наудачу? Отчество фигуранта совпало с именем комдива?

— Виталя, слушай внимательно, молчи, не шевелись, будто ничего не происходит, — прошептал Павел.

Еремеев мигом насторожился, выявил среди порывов ветра знакомые командирские интонации.

— Эти двое сзади, Колонтович и Лебедев, враги. Они не те, за кого себя выдают. Надо их брать, но только живыми. Ты понял? Если да, то зевни.

Еремеев так зевнул, что чуть челюсть на земле не оставил.

А сверло продолжало буравить затылок, разрывало кость, входило в мозг. На остальных нельзя положиться. Парни далеко, разберутся не сразу.

Он продолжал шептать:

— Откатываемся на «три-четыре» в разные стороны, чтобы уйти с линии огня и атакуем упырей. Тебе Колонтович, мне Лебедев. Три-четыре!

Они разлетелись, бросились на людей, лежащих сзади, и все равно не успели. Фальшивые чекисты среагировали! Захлопали выстрелы, зазвенели пули, отскакивающие от камней. Две тени метнулись прочь, покатились на дно ямы.

Павел видел краем глаза, как Еремеев схватил за ногу Колонтовича. Он услышал хрип, стон, но не здесь, а в стороне. Там кого-то зацепила шальная пуля.

— Братва, это фашисты! — завопил Еремеев и подавился, получив кулаком в кадык.

Павел утратил контроль над событиями. К ним запоздало бежали бойцы, но не решались стрелять, боялись зацепить своих. Колонтович выпутался, снова дотянулся до пистолета, успел два раза нажать на спуск.

Плевать на Колонтовича, с ним другие разберутся! Под Павлом извивался Лебедев, ругался по-немецки, раздавал яркие характеристики вонючим русским свиньям. Вот оно что! Высшая раса! Как просто все объяснялось!

Никольский бил его локтем в челюсть, по-другому не получалось. Лебедев хрипло орал, выплевывал кровь, норовил схватить Павла за руку. Тот рывком перевернул его, придавил позвоночник коленом, схватил за уши и вжал нос в каменистую почву с редкими пучками травы.

На этом капитан контрразведки СМЕРШ не успокоился. Он сцепил кулаки в замок и нанес сокрушительный удар по затылку противника. Ноги товарища Лебедева подлетели, он застыл, прекратил сопротивление.

Но все остальное шло не так. Вокруг творился какой-то бред.

Несколько человек навалились на Колонтовича, но он оказался силен как бык. Работал руками, ногами, получил прикладом по виску, но даже не почувствовал боли. Этот негодяй прекрасно владел навыками рукопашного боя. Он бил направо и налево, рухнул, покатился, что-то схватил. Это оказался пистолет, потерянный им.

Грохнул выстрел. Кто-то издал сдавленный хрип. Тут же подлетел другой боец и пнул Колонтовича в голову. Удар попал в скрещенные руки. Как он извернулся, уму непостижимо.

Павел очнулся, когда скрюченная фигура прыжками взлетала на склон. Треснул выстрел, но этот гад словно чувствовал его, нырнул за камень, помчался прочь.

Ярость жгла голову. Никольский подхватил автомат, взлетел на гребень, стал хлестать наобум. Вспышки слепили, ни черта не было видно. Вроде кто-то качнулся впереди, шмыгнул за каменную глыбу. Он окатил ее свинцом, перестал стрелять, побежал куда глаза глядят, запнулся о камень торчащий из грунта. Краски снова плясали перед глазами, сознание вылетело из головы.

Павел рычал, куда-то рвался, перевалился через каменный гребень и обнаружил, что автомат по-прежнему с ним. Кто-то обогнал его. Кажется, это был Авдеев. Но капитан потерял Колонтовича из вида. Он исполнял какую-то дикарскую пляску на пятачке между валунами, рассыпал короткие очереди.

— Авдеев, взять его! — Павел что-то орал дурным голосом, лез по лабиринтам, совсем забыв, что можно включить фонарь.

Авдеев бежал параллельным курсом, кричал с обидой, что кончились патроны.

Вдруг солдат задергался и взвыл:

— Вон он, вижу!

Павел тоже разглядел, что эта тварь ушла далеко вперед. Упругое туловище мелькнуло в конце каменного лабиринта и кинулось за скалу.

Дальнейшее преследование потеряло смысл. Павел, весь скрюченный от боли в отбитом боку, ругаясь сквозь зубы, вернулся к своим. Сияла луна, озаряя прибрежную местность. За спиной капитана хрустел камнями Авдеев, тоже матерился на полную луну.

Всхлипывал рядовой Филимонов, стаскивая в яму тело Малахова. Шальная пуля сбила сержанта со скалы. Он и опомниться не успел. Возможно, Малахов был просто ранен, но упал неловко, свернул шею. Филимонов на что-то надеялся, опустился на колени, тряс сержанта, призывал очнуться.

Теперь ничто не мешало включить фонари. С сержантом все было безнадежно — стеклянные глаза, голова вывернута.

Вахмянин еще подрагивал, но захлебнулся кровью и затих. Пуля в животе наделала дел. От него откинулся Еремеев, бледный, как мертвец.

Ноги не держали Павла.

Он опустился на колени перед Лебедевым, лежащим ничком, собрал в кулак оставшиеся силы, разбегающуюся волю и спросил:

— Как наш клиент?

— Пациент стабилен, — прохрипел Виталька, мучительно продохнул, наполнил легкие кислородом, задрожал. — Да я эту тварь сейчас на ленты порежу! — Он рывком перевернул Лебедева.

Пациент оказался не только стабилен, но и жив. Его колотили конвульсии, глаза блуждали. Перекошенная физиономия была измазана землей. Виталька схватил его за ворот, затряс, стал отвешивать пощечины. Лебедев брыкался, пускал слюни.

— А ну-ка, подвинься, я его сам прикончу. — Павел оттеснил плечом Витальку, нагнулся над пленным. — Аркадий Яковлевич, если не ошибаюсь? — желчно осведомился он. — А ты неплохо вжился в роль, гаденыш. Ну, все, бывай. Скоро и твой приятель к тебе присоединится. — Никольский извлек из кобуры пистолет и стал запихивать ствол в рот самозванцу.

Хрустела зубная крошка, кровоточили десны. Лебедев задыхался, его выворачивало наизнанку. Он натужился, глаза налились кровью.

— Хочешь что-то сказать? — Павел вынул борную машину. — Говори быстрее. Я тебя сейчас прикончу!

— Не стреляйте, не делайте этого, я не нацист. — Лебедев сделал попытку опереться на руку и взвизгнул.

Его лучевая кость оказалась сломанной.

— Ты антифашист, хорошо, усвоено, — процедил Никольский. — Это все, что ты хотел сказать? Ладно, будь здоров.

— Не убивайте, я все скажу. — Лебедев задергался. — Мы работаем на англичан, больше не служим в германской армии.

— Однако помогаете нацистскому преступнику, — заметил Никольский, — Что отнюдь вас не красит, господа-товарищи. Узнаю людей из абвера, вашу подготовку, умение входить в роль. Приходилось жить в Советском Союзе, уважаемый? Торговое представительство? Мелкий работник германского консульства, скажем, в Ленинграде или где-то еще? Но это уже не важно.

— Да прикончи ты его, командир! — заявил Виталька, подливая масло в огонь. — Или я сам!..

— Не стреляйте. — Пленный изогнулся дугой. — Я все скажу.

— Тогда не тяни резину, — отрубил Павел. — Я угадал — вы из абвера?

— Меня зовут Абель Майер. Моего напарника — Франк Зейдеман. Я обер-лейтенант, он майор. Мы завербованы английской военной разведкой. Человек, который обратился к нам, представился Робертом Оклендом. Мы собирались сдаться союзным войскам, не видели перспективы продолжать борьбу…

— Опустите детали, герр Майер, — сказал Павел. — Я помогу вам, не возражаете? У доктора Менделя была договоренность с представителями разведки союзников. В ночь с десятого на одиннадцатое апреля его заберет подлодка в бухте Варген. Как он туда проберется — его личная проблема. Но, видимо, в этом не было ничего сложного до начала штурма Кенигсберга советскими войсками. Наступление развивалось стремительно, Красная армия все сделала за три дня, поставила Менделя и англичан в затруднительное положение. Ладно, это полбеды. Но советская разведка обо всем пронюхала. Бухту Варген заперли противолодочные катера. Мендель может пробиться к бухте, но англичане не идиоты, так рисковать не станут. О том, что бухта будет перекрыта, они узнали заранее. Значит, нужно сменить место посадки на субмарину, верно? С этой целью вы с напарником и появились в Кенигсберге в образе офицеров НКГБ. Видимо, вам не впервые выдавать себя за других, дело привычное. Вы говорите, герр Майер. Я вас внимательно слушаю.

— Да, в ночь на девятое апреля мы получили сообщение о том, что субмарина будет ждать. Но не в бухте Варген, а в следующем заливе. Это местечко называется Маане, за поселком Шлезе, где раньше стояла зенитная батарея. Там есть каменный мыс, он вдается глубоко в море, его трудно не заметить, даже если не знаешь эту местность. Субмарина будет стоять напротив мыса, при необходимости ляжет на грунт. Там нет советских судов. Люди Менделя должны развести на острие мыса два костра. Это сигнал. Там пещеры, с суши будет незаметно. Нам вменялось найти Менделя и препроводить в указанное место. Мы не знали, как это сделать, наводили справки, прибыли к филиалу института «Альтверде». Там нам стало ясно, что доктор ушел подземными ходами, а вы его преследуете. Мы должны были сесть на эту лодку вместе с ним.

— Как долго его будут ждать?

— Не знаю. Сутки, двое. Англичане нервничают, они не хотят сталкиваться с представителями советской контрразведки. Это чревато неприятностями. Мы проконсультировались со связным. Это было на Рупертштрассе, 11, в квартире над бывшим ювелирным магазином. Нам рекомендовали добраться до бухты Варген, куда обязательно придет доктор, если с ним ничего не случится.

— Встречаться со СМЕРШ в ваши планы тоже не входило. Можете не продолжать, Майер. Вы поняли, что мы преследуем Менделя, оперативно приняли решение примкнуть к нашей группе, при случае перестрелять нас.

— Нет, это не так, — заявил офицер абвера. — Мы не хотели никого убивать. Я все рассказал. Вы обязаны оставить меня в живых. Я могу быть очень полезен для вашего ведомства.

— Только не сегодня, герр Майер, — сказал Павел и закрыл глаза.

«Напарник Майера уже догнал Менделя. Сейчас он ведет его к месту посадки на лодку. Все случится именно этой ночью, до рассвета. А нам еще топать несколько верст», — подумал капитан.

— Уснул, командир? — Еремеев толкнул его в бок. — Этот крендель уже дал показания, обличающие его?

— Да, вполне. Материал отработан. Отступи-ка, Виталий.

Он выстрелил офицеру абвера в сердце. Глаза немца застыли и остекленели. Павел не хотел его мучить.

Он перевидал немало таких вот экземпляров, неплохо подготовленных, ориентирующихся в воинских званиях и структуре Красной армии, досконально знающих язык, знакомых с реалиями советской жизни. Их выучка была на высоте. Эти люди выполняли самые разные задачи, могли маскироваться под кого угодно. И все равно они проиграли войну!

— И чего стоим, глаза таращим, товарищи красноармейцы? — резко проговорил Павел. — Наших людей не вернуть. Надо, чтобы их смерть не пропала даром. Собрать боеприпасы у мертвых! Через минуту выступаем!

Бойцов оставалось четверо, всего ничего. Противник превосходил их более чем двукратно. Но люди рвались вперед, злоба гнала. Они рассыпались по скалам, двигались перебежками, карабкались на камни, спрыгивали, теряли равновесие.

Море неизменно оставалось справа. Шторм вновь усилился. Мерцала луна. Все тучи ушли на юг, осталась незначительная перистая облачность.

Скалы сглаживались, среди камней торчали кустарники. Впереди проглядывал небольшой кряж, несколько ступенчатых камней.

Павел замер, напряг глаза. На скалах вроде бы не было никаких шевелений.

«Колонтович не может знать, что Лебедев раскололся, — подумал Никольский. — Он может лишь подозревать».

Под кучкой скал, торчащих словно растопыренная пятерня, группа сделала остановку. Павел карабкался на крутые террасы, спешил забраться наверх. Он надеялся, что с высоты что-то увидит.

Дальняя сторона бухты, ломаные, стрельчатые возвышения. Группа крохотных скалистых островков, за которыми начинался следующий залив. Впереди, примерно в полукилометре, серая лента. Грунтовая дорога появлялась откуда-то слева, из леса, пересекала часть скалистой местности, поворачивала и тянулась вдоль берега на запад.

Она шла через небольшой поселок. Различались отдельные крыши. Это был тот самый Шлезе, где стояла немецкая зенитная батарея. За поселком раскинулась та самая бухта, в которую должна была войти британская субмарина.

Он застыл, вцепился в выступ скалы, вглядывался в даль. Есть контакт! В скалах что-то шевелилось. Он их засек!

Метрах в пятистах на запад перетекала через камни цепочка людей. Они двигались плотно, не растягивались. Только невнятные фигуры, ничего конкретного. По примерным прикидкам выходило, что минут через десять немцы могли выбраться на дорогу и войти в поселок. Потом никто не помешал бы им беспрепятственно добраться до места назначения.

Вот же тысяча чертей! Он отвалился от скалы, съехал на нижнюю террасу, спрыгнул на землю.

— Полверсты на запад! — гаркнул Никольский. — Продолжаем преследование, товарищи!

— Товарищ капитан! — Филимонов бросился к нему откуда-то справа. — Посмотрите, здесь овраг. Они его, наверное, не заметили. А если мы слезем вниз да припустим по дну? Вдруг он далеко ведет, товарищ капитан? Мы же их обгоним к чертовой матери!

Авдеев уже светил фонарем, конфискованным у мертвого Лебедева. Впадина в земле глубиной метра три, обрывистые края, вполне проходимая. Мешать будут только невысокие кустики и валуны. Эта трещина в камне тянулась именно туда, куда нужно. Хоть часть пути удастся преодолеть беспрепятственно.

Капитан вскинул руку, глянул на часы. Минут через восемь группа Менделя выйдет к поселку.

— Все вниз! — заявил он. — Рвем, как на пожар, мужики!

Они неслись как угорелые. Спотыкались, подлетали, бежали дальше, ускорялись. Вот он, реальный шанс перейти дорогу беглецам, отрезать их от бухты, все закончить в поселке.

Впереди громоздился завал. Бойцам пришлось выбираться из оврага. Ну и досада!

Впрочем, не все так плохо. Прошло только шесть минут.

Павел выполз первым, лихорадочно осмотрелся. На краю оврага валялись камни, дальше был пустырь. Слева чернота. Там дорога терялась в сложной местности. Справа разрушенное жилое здание, за ним такое же, с частично обвалившейся крышей. Поваленные заборы, деревья. В стенах домов зияли проломы.

Освещение слабое. Но трудно будет не попасть в мишени, которые еще не показались на виду. Немцы были где-то рядом, на подходе. Интуиция подсказывала Павлу, что проскочить они не могли.

За его спиной кряхтели товарищи, выползали из оврага.

— Филимонов, Авдеев, занять позиции у разрушенных зданий! — шипел Павел. — Зажмем их с двух сторон. Стрелять только по вспышкам. Доктор Мендель нужен живым. Убивать разрешаю в крайнем случае. Желательно ранить.

— Вот сука! Будем еще церемонии разводить с этой тварью! — в сердцах выплюнул Еремеев, подтаскивая к себе автомат. — Он народ тысячами в гроб вгонял, мы из-за него столько отличных парней потеряли. На хрена он нужен живым? Ладно, командир, не косись. Это я так, крик души.

Филимонов с Авдеевым приказ не оспаривали. Они кинулись к строениям, бесшумно заняли позиции вблизи дороги.

Только солдаты спрятали головы и прекратили возиться, как поперла из скал нечисть. Дыхание у Павла перехватило, он мгновенно взмок. Сам не верил, что такое может случиться. Но факт оставался фактом. Вся компания оказалась как на ладони. Дистанция метров семьдесят. Все смазано, нечетко, но кто еще это может быть?

Они торопились. Впереди и сзади шли автоматчики. Длинные полы балахонов бились по ногам. Павел пересчитывал их, сбивался.

— Десять их, командир, — прошептал ему на ухо Еремеев. — Постараться придется, но мы управимся, зуб даю.

— Почему, кстати, десять? Хотя нет, все правильно. Колонтович догнал Менделя. Спешат, знают, что мы идем за ними.

Немцы действительно шагали быстро, хотя вымотались до крайности. Даже у выносливых солдат СС заплетались ноги.

Среди них шла женщина в длинном брезентовом плаще. Она часто озиралась, замирала на несколько мгновений.

В середине колонны грузно переваливался сутулый мужчина. Солдат поддерживал его под локоть. Он тяжело переставлял ноги. Накидка, затянутая на шее, сбилась. Вскрылась характерная пустота в том месте, где должна была бы находиться левая рука.

«Моя работа», — не без удовлетворения подумал Никольский.

Он тер глаза, их яростно щипала испарина, фигуры немцев троились. Капитан никак не мог пристроить автомат. Магазин соскакивал с камня, прицел сбивался.

— Командир, не тяни резину, уйдут же! — ныл, припав к прицелу, Еремеев.

— Никуда не уйдут. У них впереди Филимонов с Авдеевым.

Никольский упер приклад в плечо и открыл огонь по эсэсовцам, замыкающим колонну. О тех, которые в авангарде, другие позаботятся. Отчаянный треск расколол пространство. В бой сразу вступили остальные. Дождались!

Двое суток не было дождя. Дорожная пыль столбом взвилась в воздух. Павел точно видел, что уложил двоих солдат, идущих в хвосте колонны, а потом серое марево закрыло обзор. Вот этого он никак не ожидал!

Немцы залегли. На обочинах дороги хватало камней. Их расстреливали с двух направлений, но они умудрялись отвечать. Вспышки выстрелов прорывались сквозь завесу пыли. Раздавались гортанные выкрики.

«А ведь они не паникуют. Для них это штатная ситуация! По крайней мере для солдат», — с досадой отметил Павел.

Что там с Менделем, с Ильзой Краузе, он не видел.

Автомат замолчал. Он хлопнул по подсумку — пусто. Вот так номер! Ледяная удавка сжала горло. Капитан точно помнил, что у него был запасной магазин. Потерял, когда прыгал со скалы на скалу?

Оставался пистолет, тоже в принципе оружие. Он выхватил «ТТ» из кобуры, оттянул затвор, стал стрелять, но окончательно потерял из вида мишени. Никольский перевернулся на спину, вставил запасную обойму.

В этот момент фашисты начали бросать гранаты. Их невозмутимости стоило позавидовать. Они несли потери и все же умудрялись эффективно воевать.

Одна граната взорвалась довольно близко. Офицеры успели пригнуться. Но ударная волна саданула по макушкам, скинула их обратно в овраг. Они покатились вниз.

Павел не выпустил пистолета, а вот Еремеев уронил трофейный «МП-40». Тот падал вниз, прыгал по камням.

Павлу удалось остановиться на краю обрыва. Помогли широко разведенные ноги. Он схватил за ворот Виталия, пролетающего мимо.

— Стоять, куда собрался?! Ты жив, Еремеев?

— Да ладно, командир, спроси что-нибудь попроще, — прохрипел Виталий, карабкаясь обратно.

Пока они бултыхались в овраге, немцы пошли на отчаянный прорыв. Они воспользовались тем, что фланговый огонь прекратился, и забросали гранатами красноармейцев, засевших у крайних домов.

Пока Павел вставал на ноги и выбивал предательский звон из ушей, несколько человек уже устремились в поселок. Опять затрещали автоматы.

Оперативники побежали за ними. Никольский вырвался вперед. Еремеев что-то заметил, провел подножку, и Павел загремел оземь с раскинутыми руками, ударился так, что весь мир куда-то кубарем покатился.

Граната упала рядом. Виталий накрыл командира собой. Их каким-то чудом не зацепил ни один осколок. Павел рычал, стряхивал с себя подчиненного, кашлял в дыму. Живой, а толку? Голова трещала, в ней гудели колокола, бил тревожный набат.

Немцы ушли. Побоище не задалось. Никольский, совершенно потерянный, бродил по полю брани, спотыкался о тела. Выл волчонком Еремеев, вытаскивал кого-то из-под рухнувшего забора.

Филимонов еще подрагивал, смотрел жалобно. Осколок гранаты порвал фуфайку, выдрал кишечник. Он умер на глазах оперативников, так и не удосужившись что-то сказать.

Та же участь постигла Авдеева. Осколок снес полчерепа, боец плавал в луже собственной крови.

Капитан сидел на коленях, оглушенный, раздавленный. Голова не работала. Группа лейтенанта Терехова погибла вся, ни один солдат не дожил даже до рассвета. От усталости и потрясения опускались руки, тело не слушалось. Вздумай эсэсовцы задержаться где-то рядом, они перестреляли бы оперативников, как глупых фазанов. Но немцы ушли, спешили.

Павел переходил от одного тела к другому, всматривался в лица. Противник потерял пять солдат и Колонтовича. Офицер абвера, который блестяще обвел вокруг носа бывалых оперативников, все же встретил свою пулю. Она вошла в ухо. Колонтович валялся, откинув голову. В глазах его застыла злость.

Ни Мендель, ни Ильза Краузе, судя по всему, не пострадали. Солдаты вытащили их из-под обстрела и поволокли к бухте Маане.

— Пойдем, Виталя, — хрипло сказал Павел. — Догоним гада, не уйдет он от нас.



Глава 12

Они тащились по дороге через поселок Шлезе, вдрызг разнесенный авиацией, обходили воронки, поваленные столбы, деревья. Павел поздно сообразил, что из оружия при нем только пистолет с полной и единственной обоймой. Он мог бы позаботиться об этом, любой мертвец охотно поделился бы с ним автоматом, но решил, что возвращаться уже нет смысла. Только время терять.

Офицеры ушли с дороги, где были прекрасными мишенями, двигались вдоль руин. Они видели воронки, выбитые бомбами, остатки той самой зенитной батареи на пустыре между строениями. Там чернели остовы сгоревших автомобилей, валялись обломки зенитных орудий, раскуроченных прямыми попаданиями.

Жилые домики, когда-то ухоженные, теперь представляли собой грустное зрелище. Большинство из них просматривалось фактически насквозь. Несущие стены не падали лишь благодаря качеству стройматериалов.

Дорога внезапно раздвоилась. От основной плавно отпочковалась еще одна, уходящая влево. Ближе к центру поселок расширился.

Павел сделал знак Еремееву. Мол, давай прямо, а я на всякий случай обойду. Невелик был шанс, что на боковой улочке кто-то остался, но нельзя подставлять спину под выстрел. Теперь они шли параллельно, могли даже видеть друг друга сквозь дырявые стены.

Поселок выглядел страшно. Все вокруг было до предела изувечено. Обгорел даже кустарник, стоявший слева от дороги. Настолько сильное здесь бушевало пекло. С тех пор тут вроде бы никто не жил.

В этот момент Павел услышал шум и насторожился. Эти звуки не имели отношения к кутерьме, царящей в его голове. Скрипнуло трухлявое дерево, хлопнула какая-то крышка.

Павел остановился. У здания, мимо которого он проходил, отсутствовали две стены из четырех возможных. Просела и прогнулась крыша. В продуваемом пространстве валялись остатки обгорелой мебели. Просматривалась часть улицы на той стороне.

Там стоял старший лейтенант Еремеев. К нему подходила невысокая женщина в длинной юбке и бесформенной кофте до колен. Голову ее обтягивал платок. Виталий держал перед собой пистолет, но как-то колебался.

— Пожалуйста, не стреляйте. Меня зовут Грета Уде. Мы живем в подвале, нас четверо — мои родители и старенькая тетя Марта. Я работала в Кенигсберге, бежала, когда начались бомбежки. Мы хотели здесь отсидеться.

— Фрау, вернитесь в подвал, — проговорил Еремеев по-немецки. — Подождите! Вы видели здесь посторонних? Вы не могли их не заметить, они недавно прошли.

— О, святой Иосиф, именно об этом я и хочу вам сказать, — пробормотала женщина. — Мы услышали стрельбу. Я вышла наверх, спряталась. Они пробежали, их было четверо. Я их прекрасно видела. Это двое солдат, девушка и еще кто-то. Девушка кричала, чтобы солдаты остались в засаде у последнего дома и перестреляли русских. Они ее послушались, ждут вас, лежат там, где были грядки вдовы фрау Конинг. А девушка и мужчина побежали дальше. Не ходите туда, офицер, это опасно. Они из СС, я разглядела их петлицы, форму. Мы ненавидим СС. Эти негодяи замучили моего дядю Курта, обвинили в сотрудничестве с коммунистами, хотя он никогда не имел с ними никаких дел.

Женщина с опаской подходила к офицеру Красной армии.

Виталий заметно расслабился:

— Я понял вас, фрау. Скажите, где они.

Тут молния сверкнула в голове капитана.

«У нее на ногах высокие сапоги на толстой подошве! Она усыпляет бдительность. Ей нужно подойти вплотную. Стрелять не хочет, поскольку не знает, сколько нас и где мы. Виталий человек доверчивый, хоть и опытный. А стоит ему узреть молодую бабу, он враз делается мягким как пластилин».

— Еремеев, назад! — заорал Павел страшным голосом. — Не дай ей подойти, пристрели эту суку!

Поздно! Ильза уже набросилась на молодого офицера. Пистолет выпал из ослабевшей руки, звякнул о камень. Тварь!

Павел уже летел прыжками через крохотный садовый участок, перескакивал поваленные деревья. Он ворвался в дом и метнулся в сторону, на обгоревшую кушетку, от которой остались одни пружины. Как чувствовал!

Фашистская тварь открыла огонь из пистолета, что-то злобно выкрикивала. Никольский оторвался от кушетки, перевалился за ее спинку на вздыбленные половицы, вскочил на колени, выпустил в разбитый проем две пули из «ТТ». Женщина продолжала стрелять, пятилась.

В обойме «Вальтера Р38» восемь патронов, как и в «ТТ». Шесть она уже извела. Павел метался, считал выстрелы. Он прыгнул за груду обгорелых обломков, когда-то считавшихся кухонными шкафами, пальнул еще раз. Женщина покатилась по проезжей части.

У нее была не очень выгодная позиция, на самом виду. Она стреляла с вытянутой руки. Седьмая пуля, восьмая!

Павел вырос над кухонной грудой, чтобы перепрыгнуть ее и атаковать. Но она опять выстрелила! Пуля чуть не срезала его ухо.

Перелетая через раскромсанный стол, капитан сообразил, что эта мерзавка била из «ТТ» Еремеева. У него была полная обойма. Уже четыре патрона долой. Никольский распластался в дальнем углу, укрылся за вздыбленными половицами, слушал. Вознамерься она дать деру, он понял бы это.

Похоже, женщина поднималась, была готова выстрелить, реагировать на шум. Он нащупал громоздкую пиалу из толстой керамики, которая каким-то чудом не разбилась. Павел осторожно взял ее за край, перехватил для лучшего баланса и швырнул в противоположный угол.

С треском лопнула глина. Баба шарахнулась, заорала, начала выпускать на звук пулю за пулей.

Все, достаточно. Обойма иссякла. Павел полетел вперед, расшвыривая горелую рухлядь. Он тоже орал что-то жуткое, на мерзкой матерной ноте. Только не упасть!

Капитан спрыгнул в палисадник, увидел, как тонкий силуэт метнулся от него, вскинул руку, произвел два выстрела. Женщина споткнулась, рухнула плашмя на живот. Когда он подбежал, она хрипела от боли, пыталась перевернуться на спину. Пуля попала в бедро, распорола мягкие ткани. Ильза стонала, пыталась отползти. Павел подходил к ней, держа на прицеле.

Эта тварь была здесь одна. Она вызвалась прикрыть любимого доктора, догадывалась, что преследователей осталось мало.

Никольский отстегнул от пояса фонарь, осветил гадину, скрючившуюся на дороге. Платок слетел с ее головы. По плечам рассыпались давно не мытые белокурые волосы.

Ильза Краузе была неплоха собой. Худощавое лицо, вздернутый нос, покрытый копотью, запавшие, но все еще красивые глаза. Впрочем, в данный момент в них не было ничего мечтательного или романтичного.

Ильза сочилась злобой, тряслась, в отчаянии царапала землю. Если бы ненависть могла убивать, то капитана Никольского уже не было бы на свете. Она испытывала боль, бедро ее кровоточило, но ненависть была сильнее.

— Будь проклят! Ты кто такой? — прохрипела Ильза, кусая губы. — Сволочь, скотина, русская свинья, грязный вонючий червь!

— А зачем тогда спрашиваешь, если все про меня знаешь? — Он поднял пистолет, направил ствол ей в лоб. — Ладно, знайте, фройляйн Краузе, что я сотрудник советской контрразведки, капитан Никольский.

Она оскалилась, обнажила хищные, идеально ровные, но все же прокуренные зубы.

— Ты знаешь меня. Сможешь вот так убить женщину?

— Ты не женщина.

Она поняла, что сейчас произойдет, и гневно завопила, но он уже выстрелил ей в голову. Именем всех ею замученных! Треснула симпатичная головка, потекло на землю жидкое содержимое. Оно у всех, как ни странно, одинаковое.

Капитан доковылял до скрюченного тела, лежавшего на обочине, опустился на колени. Не уберег себя товарищ старший лейтенант. Столько бед одолел, а вот с бабой сплоховал, подвела интуиция, жалость сослужила плохую службу.

Удар ножом был мастерским. Он вспорол живот, порвал внутренности. Виталька умер практически сразу, только и успел свернуться в позу зародыша. Перед смертью он закрыл глаза, но лицо его осталось перекошенным.

Никольский уселся по-турецки на проезжую часть и тупо смотрел на мертвого друга. Впрочем, скоро он успокоился, вспомнил, что должен делать. Капитан вынул обойму из пистолета. В ней остался один патрон. Второй был в стволе. Да, много не навоюешь. У Ильзы было пусто, у Витальки тоже. Ничего, он выкрутится, и не с таким справлялся.

Капитан поднялся и побрел на запад, туда, где обрывался поселок и начиналась какая-то скалистая муть.

До рассвета оставалось два часа, когда он свернул с дороги и через пару минут выбрался на берег сравнительно небольшой бухты. Шторм успокоился, тихие волны набегали на скалы. Камни громоздились у самой воды, но уже не представляли чего-то неодолимого.

Павел шел, хватался за них, засыпал на ходу. Каждый шаг давался ему с боем, жуткая усталость клонила к земле. В голове было пусто, как в кастрюле, из которой голодные студенты вычерпали всю кашу. Он старался ни о чем не думать, ничего не вспоминать.

Нужный мыс капитан обнаружил сразу. Узкий, скалистый, заваленный камнями, он вдавался в море метров на пятьдесят. На самом краю отвесные глыбы обрывались в воду.

Несколько минут Никольский лежал, притаившись за валуном, изучал обстановку. Потом он перевернулся на спину и какое-то время смотрел на бархатное небо, заряжался энергией. Павлу требовалась хотя бы минута отдыха. Ему этого хватит, чтобы закончить дело.

На краю мыса находились люди. Вот и хорошо. Их было трое. Значит, никакой засады по дороге нет. Понадеялись на Ильзу? Да, одна эта баба стоила десятка хорошо обученных солдат.

Капитан стал по камням перебираться на мыс. Он осторожно переползал с одного валуна на другой, старался не спешить, думать о пресловутых трех точках опоры, первой заповеди любого уважающего себя альпиниста.

За скалой, напоминающей растоптанный бутон, стало легче, появилась тропа. Ее не могло не быть. Этот живописный мыс в мирное время наверняка привлекал рыбаков, туристов, влюбленных.

Павел огибал массивные валуны и внимательно смотрел себе под ноги. Навыки работали. Камни из-под сапог не выстреливали, крошка не хрустела.

Тропа привела капитана к скале, в которой имелось нечто вроде маленькой пещеры. Он сунул внутрь фонарь, включил его и увидел, что это была просто ниша, где можно спрятаться от непогоды и лихих людей. Никольский обогнул камень, выбрался на финишную прямую, прошел еще пятнадцать метров.

На краю мыса располагалась маленькая ровная площадка. Над ней вился сизый дымок. Удивительное дело! Среди камней, вцепившись корнями в расщелины, произрастали криворукие кусты. Немцы обломали их, оставили лишь голые стволы, остальное пустили на растопку.

«Да, конечно. Ведь внимание английских подводников должны привлечь два небольших костра. Похоже, я успел к раздаче», — подумал Павел.

На краю мыса лицом к морю, стояли трое. Все, кто остался. По уши в грязи, в рваных накидках. Один солдат потерял каску, поблескивала лысина, окруженная слипшимися волосами. Эсэсовцы были при автоматах. Они широко расставили ноги, чтобы не упасть от усталости.

Один из них придерживал под локоть невысокого мужчину. Тот стоял с опущенной головой, ноги его заметно дрожали.

Они не садились. Наверное, в этом имелся некий смысл. Немцы хотели привлечь внимание британских подводников. Но на море в этот час было чисто, не наблюдалось никаких инородных объектов.

Капитан ничего не чувствовал. Он медленно приближался к противнику, вытянул руку с пистолетом, затаил дыхание, беззвучно переступал с пятки на носок.

До края мыса оставалось метров пять, когда занервничал мужчина, опекаемый солдатами. Он что-то почуял, не был таким толстокожим, как они, резко обернулся, заставил солдата отпрянуть.

Права на ошибку у Павла не было. Каждому по пуле! Он дважды надавил на спусковой крючок. Звуки выстрелов разлетелись по воде.

Один солдат вместе с автоматом ничком повалился в воду. Второй успел повернуться. В лунном свете блеснули испуганные глаза, но пуля вовремя пронзила его висок. Он закачался, нога соскользнула с обрыва, и второе тело обрушилось в воду.

Мужчина, оставшийся без опеки, зашатался, закричал. Павел метнулся вперед, схватил его за шиворот, оттащил от обрыва, швырнул на площадку. Тот выл от боли, закатился под небольшой козырек над скалой и угодил в кострище. Посыпались искры, вверх взмыла зола. В огне копошился однорукий субъект, ныл, что-то мямлил. Он не успел обгореть. Капитан нагнулся и вытащил его за ногу.

Это был он, доктор Мендель, демон смерти, юное дарование, уничтожившее несколько тысяч узников в одном лишь Аушвальде! Никчемное существо, измазанное сажей, каменной крошкой, чем-то жирным, липким.

— Вы кто? Не трогайте меня, оставьте в покое, — блеял он, отбиваясь ногами.

Разговаривать с ним было не о чем. Павел рывком поставил калеку на ноги, воткнул ствол пустого пистолета в висок.

— Контрразведка СМЕРШ к вашим услугам, герр Мендель. Признаюсь вам честно, для нас было важно, чтобы вы не ушли к союзникам. А живы вы или нет — дело десятое. Так что при малейшем бунте я вас с удовольствием прикончу. Слушайтесь меня, не сопротивляйтесь. Тогда, может быть, еще поживете. Я доступно объясняю? — Капитан снова схватил его за шиворот и поволок по тропе, награждая пинками.

Плевать, что инвалид. Нечего тут прикрываться своей физической ущербностью!

Он затащил стонущее тело за скалу, торчавшую в пятнадцати метрах от края мыса. Там капитан, заставил доктора открыть рот и затолкал в него его же скомканную перчатку. Мендель давился, выпучивал глаза. Но этого было мало.

Штаны немца поддерживал широкий кожаный ремень. Павел рывком выдрал его из петель, примкнул единственную руку этого изверга к туловищу, сильно затянул и решил, что теперь все нормально. Он ногой утрамбовал пленника в нишу, придавил подошвой, а сам высунул голову и стал наблюдать за обстановкой.

Подводники в перископ могли и не заметить возню на краю мыса, но костры обязаны были увидеть. Они горели даже сейчас, после того как в одном из них побывал доктор Мендель.

Над водой метрах в ста от мыса возникло нечто. Лодка всплывала довольно быстро. Капитан не успел бы за эти секунды вытащить Менделя на «большую землю». Ему пришлось таиться. Из воды появилась рубка, потом показалась верхняя часть субмарины.

Несколько человек столкнули в воду надувную лодку, замельтешили весла. Лодка стремительно приближалась. В ней сидели трое. Завозился, замычал под ногой Мендель. Капитану пришлось придавить его подошвой.

Лодка уже покачивалась у каменного причала. Лица подводников не различались. Павел видел лишь серые пятна в комбинезонах. Один привязал лодку к скале, двое выбрались на площадку, стали растерянно озираться.

— Внимание! — Никольский не узнал свой голос.

Он звучал громко, строго, официально, а главное, на языке британской короны!

— Вы входите в зону, где действуют законы и нормы Советского Союза! Вы вероломно нарушили границу водного пространства нашей страны, о чем немедленно будет доложено британскому и советскому командованию! С вами говорит сотрудник контрразведки СМЕРШ капитан Никольский. Район окружен войсками! У вас есть две минуты на то, чтобы покинуть этот район. В противном случае мы оставляем за собой право открыть огонь. Рота, к бою!

Англичане пятились, вертели головами. Они не могли не понимать, в какую некрасивую историю втягивают их начальство и специальные службы. Ссориться с русскими, которые через одну-две недели войдут в Берлин, было бы неразумно. Умирать непонятно за что им тоже не хотелось.

Павел с усмешкой наблюдал, как моряки Королевского военно-морского флота прыгают обратно в лодку, отвязывают канат. Гребец схватился за весла. Маневренное суденышко припустило прочь от мыса.

Он не имел права терять время. Капитан субмарины мог передумать, сообразить, что их водят за нос.

Никольский вытащил из ниши дрожащее тело, поставил на ноги. Потом он основательно надавал доктору Менделю по щекам и погнал его по тропе.

Павел переправил пленника на сушу, бросил под ноги, отдышался. Подводная лодка пропала. Хороший знак. Море, насколько хватало глаз, было чистое и почти не волновалось.

Он нагнулся, вытащил кляп из глотки врача-садиста. Мендель кашлял, извивался. Его рука по-прежнему была надежно прицеплена к туловищу.

— Послушайте, вы, наверное, немец, — прохрипел тот. — Я знаю, что в Советском Союзе много этнических немцев. Мы зовем их фольксдойче. Вы очень хорошо говорите по-немецки и не можете так поступать с соотечественником. Послушайте, у меня есть деньги в швейцарском банке, я могу с вами поделиться, взять вас с собой в Америку или в Англию.

— Ваши деньги, любезный доктор, скоро конфискует советское правительство, — сухо отозвался Павел. — В Америку не собираюсь, жизнь в СССР меня вполне устраивает. Я не немец. Капитан контрразведки СМЕРШ Никольский, честь имею. Сожалею, доктор, но нам с вами придется совершить длительное пешее путешествие. Будете сопротивляться или пойдете не в ту сторону — пуля в лоб!

— Иисус, не могу поверить! — Он сделал жалобные глаза. — Я всего лишь гражданский врач, человек самой мирной профессии. Послушайте, мне кажется, я вас где-то видел. — Глаза Менделя перестали носиться по кругу, зафиксировались на советском офицере. — Да, ваше лицо мне смутно знакомо.

— Я вам охотно подскажу, доктор, — заявил Павел. — Это моя граната лишила вас руки. К сожалению, более важные части тела она оторвать не смогла, о чем мне приходится искренне сожалеть. Помните зимний лес в окрестностях концлагеря Аушвальд? Вы убегали с группой солдат, а советские бойцы висели у вас на хвосте. Да-да, тот самый лагерь смерти Аушвальд, в котором вы и ваши подручные ставили бесчеловечные опыты, умертвили несколько тысяч ни в чем не повинных людей. Я вас все-таки поймал, порадуйтесь за меня.

Доктор смертельно побледнел. Презрительная усмешка давалась ему с трудом, но он старался:

— Вот как? Ну что ж, вам повезло, капитан. Надеюсь, начальство по достоинству оценит ваши усилия. Ни в чем не повинные люди, говорите? Какая чушь. Это были не люди, а наши враги, отбросы человеческой цивилизации, неполноценные особи, уроды, больные. Даже Бог на небесах не примет их к себе. Им надо бы радоваться, что они умерли не просто так, а принесли свои жизни на алтарь германской науки, которая сделала важные открытия. Разве это не почетная смерть?

Вместо ответа Павел врезал садисту по скуле. Доктор провернулся как буравчик и плюхнулся без чувств.

Павел пристроился под соседним камнем, достал папиросы и посмотрел на часы. Было начало четвертого. А светает в апреле не рано.

Испытания на этом не кончались. Доктор Мендель едва передвигал ноги. Еще не рассветало, лента дороги едва выделялась во мраке. Спина пленника монотонно колыхалась перед глазами капитана. На него накатывались волны сна.

Иногда Мендель падал. Тогда Павел со скрипом нагибался, приставлял пистолет к его виску и объявлял, что считает до пяти, потом начнет стрелять. Пленник вставал и волокся дальше.

Два человека, бредущие по дороге, представляли собой весьма жалкое зрелище. На любого дунь — упадет.

Остался позади поселок Шлезе. Никольский не смотрел на трупы, лежащие там, отворачивался.

Дорога тянулась в скалы, изгибалась. Он принял решение не сворачивать с нее. Лучше пройти лишний километр, чем ползать по скалам.

Все труднее становилось следить за доктором. Тот брел, сильно сутулясь, иногда косился через плечо и хищно ухмылялся. Мол, ладно, я подожду, пока ты окончательно утратишь силы.

Не дождешься, сука! Злость на время заставляла капитана проснуться. Он в ярости пинал Менделя по заднице. Почему тот тащится как неживой?! Потом его сознание вновь уносилось по спирали. Павел брел и видел сны. Ноги его заплетались.

Дорога огибала скалы, тянулась через лес. Потом пошли какие-то карьеры, редкие строения производственных контор, большинство которых лежало в руинах. Светало, но легче от этого не становилось.

В какой-то миг Никольский не смог одолеть сон. Он упал на колени, голова его поникла. Павел сидел в пыли, качался, как былинка, не понимал, что с ним происходит.

Но вовремя включился тревожный звонок. Капитан вскинул голову, стал моргать, прогоняя сонливость. Он обнаружил, что доктор Мендель ковыляет прочь, уже готов вбежать в кусты. Плохой мальчик!

Павел ахнул, кинулся за непослушным пленником, схватил его за шиворот, когда тот уже пролез через кустарник и готов был свалиться в обрыв. Потом капитан погнал клиента обратно к дороге. Голова его вроде прояснилась.

Тут из-за угла какой-то развалюхи вывалился растрепанный немецкий солдат, без каски, но с автоматом, весь такой чумазый, словно побывал в навозной яме. Он явно перенес контузию. Глаза его блуждали. Солдат прихрамывал, кое-как волокся через дорогу и не сразу обнаружил, что он тут не один.

Павел вскинул пистолет. Немец застыл, распахнул глаза.

— Руки вверх! — приказал Никольский.

Он целился в лоб, смотрел не моргая. Тут уж не до сна.

У немца задрожала нижняя губа, отвалилась челюсть. Но крохи разума под черепушкой еще сохранялись. Он медленно поднял руки.

Павел подошел к нему, не отводя ствола, стащил за ремешок автомат. Вот так-то лучше. Он пристроил оружие на плечо, отступил. Немец чуть не плакал, кусал губы.

— Иди отсюда, — сказал Павел и выразительно мотнул стволом. — Живо, говорю! Считаю до трех, и тебя больше нет!

Немец сорвался, как заяц, перелетел дорогу и пропал в скалах.

Приятно, черт возьми, проявить великодушие. Вреда этот бродяга из артиллерийской части больше не представлял.

Капитан проверил автомат. Магазин был наполовину полон или пуст. Это как посмотреть.

Павел машинально оттянул затвор «ТТ», нажал на спуск и убрал оружие в кобуру.

— Позвольте, — пробормотал Мендель, исподлобья наблюдавший за его манипуляциями. — У вас что же, в пистолете не было патронов?

— Ни единого, — подтвердил Павел и засмеялся, видя, как скукожилась физиономия нацистского преступника. — А вот теперь есть. — Он стряхнул с плеча «МП-40», передернул затвор. — Пошел вперед! Да пошевеливайся, скотина!

Продолжалась пешая прогулка по чужой земле. Капитан едва волокся, спотыкался, машинально подмечал, как меняются ландшафты. Гора щебня, кустарники, знакомый поселок, в котором они на свою голову подобрали так называемых Колонтовича и Лебедева.

Вдруг Мендель вскрикнул. Он проворонил ямку на дороге. Нога подломилась, пленник упал.

Павел подошел, встал над извивающимся телом. Доктор не симулировал, он действительно испытывал адские муки. Глаза его закатывались, он быстро белел.

— Поздравляю вас! — пробормотал Никольский, опустился на корточки и задрал штанину Менделя. — Теперь вы хоть отчасти поймете, что испытывали ваши пациенты во время так называемых операций.

Надо же так неловко наступить! Это был явный перелом, хорошо, что не открытый. Вся нога ниже колена уже превратилась в распухший синяк.

«Теперь ему и ногу ампутируют, — подумал капитан. — А голову-то когда?»

Но ситуация назревала невеселая. Мендель терял сознание от боли. Павел схватил его за шиворот, поволок дальше. Тяжело, неудобно. Он остановился, перекурил.

Уже рассвело, разгорался новый день, в общем-то, безоблачный, не холодный.

Выбора у капитана не оставалось. Он выбросил окурок, сел на корточки, взвалил на себя опостылевшего врача, медленно поднялся, расставил ноги. Есть еще порох в пороховницах.

Впрочем, метров через двадцать ему пришлось пересмотреть это утверждение. Позвоночник скрипел, тяжесть сдавливала грудную клетку. Но он упорно волок на себе пленника и мысленно прикидывал, как долго продержится — сто шагов или двести.

Из переулка выбрался согбенный человек, бросился к нему, сильно хромая:

— Командир, это я, Кобзарь.

Нет, это были два Кобзаря. Причем каждый из них тоже расплывался, и в итоге получалось четыре.

Старший лейтенант тоже выглядел весьма неважно. Бледный, как с того света, рука на перевязи, кровь на бинтах. Он волок «ППШ», который использовал как трость. Нога у офицера, кажется, не гнулась.

— Дружище, ты не представляешь, как я рад тебя видеть. — Язык у капитана заплетался, слова выходили какие-то нерусские. — Ты в порядке?

— Жду, командир. — У Игоря тоже были проблемы с речью. — Перевязался, забылся, очнулся, неплохо проводил время. Пару немцев пристрелил. Они мимо шли, не захотели бросать оружие. Да и шут с ними. Кто это на тебе?

— Мендель его фамилия. Как он на мне сидит? Нормально?

— Да, твой размер. Прибрали-таки кренделя. А ты молодец, вон какой сильный! — Кобзарь хрипло засмеялся. — Впору сказание писать о Павле, богатыре земли русской.

— Прусской, — поправил его Никольский. — Слушай, Игорь, ты, если сможешь, ползи позади нас, прикрывай тылы. Вот, ей-богу, сил у меня нет еще и тебя тащить.

— Злой ты какой-то, — заявил Кобзарь.

— Да, не в настроении.

— А остальные где? Сзади идут? Отстали?

— Нет их, Игорек.

— Совсем нет? — Кобзарь туго соображал.

— Совсем нет. И не будет уже никогда. Ты да я остались из всей нашей братии.

Игорь подавленно молчал, ковылял следом.

— Брось это безрукое чудовище, — вдруг сказал он.

— Не могу, приятель, — прокряхтел Никольский, едва переставляя ноги. — Если брошу, то потом не подниму. Можно, конечно, его пристрелить, но тогда все жертвы будут напрасными.

— Брось, говорю! — разозлился Кобзарь. — Не собираюсь я его убивать. Пусть живет и мучается. Смерть — слишком легкое наказание для него. Я тут по участкам бродил, когда лекарства искал. Видел в сарае тележку, здоровенная такая, стальная, для перевозки удобрений или еще чего, хрен его знает. Вроде целая была. На ней и повезем клиента. Брось его, командир, пошли за тележкой. Это близко.

Они прикатили эту нелепую громоздкую штуковину минуты через три и совместными усилиями погрузили в нее Менделя. Потом офицеры двинулись по дороге, идущей через остатки поселка, вдоль морского берега, закрытого вереницей скал. Где-то справа осталась индустриальная зона с памятным цехом. Дорога принимала укатанный вид, хотя и изобиловала воронками от снарядов.

Тележка тряслась, громыхала. Сползал на дорогу доктор Мендель, решивший на всякий случай не приходить в сознание. Капитан и старший лейтенант хватали его за одежду, втаскивали обратно на тележку.

Весь этот маразм пресек мобильный патруль 49-го полка 16-й гвардейской стрелковой дивизии. Заскрипели тормоза полуторки. К офицерам подбежали автоматчики в плащ-палатках.

— Это СМЕРШ, вот наши документы, — прохрипел Кобзарь. — Везем важного нацистского преступника. Вы обязаны предоставить нам транспорт и обеспечить безопасное передвижение до точки, которую мы вам укажем!

У Павла уже не было сил что-то говорить.

Оживленно загалдели солдаты, что-то докладывал в штаб офицер по переносной американской рации. Бойцы подсадили Никольского и Кобзаря в кузов, туда же втащили бесчувственного Менделя. Зарычал двигатель, затрясся кузов, выхлопная труба изрыгнула зловредную гарь.

Павла донимал расспросами взволнованный офицер. Он, видите ли, хотел все знать. Этот глупый неопытный человек не понимал, что такие вот любопытные персоны долго и счастливо не живут.

Глаза Никольского смыкались. Он сделал все, что только мог. Пусть данный тип от него отстанет. Ему сейчас надо нормально выспаться.



Эпилог

19 апреля 1945 года войска 1-го Белорусского фронта прорвали оборону противника на Зееловских высотах и вышли на финишную прямую, ведущую к Берлину. 9-я армия генерала Буссе попала в окружение юго-восточнее германской столицы, завязла в болотах, несла тяжелые потери. Четырехлетнее безумие подходило к концу.

Местечко под названием Амерлау Красная армия освободила еще три дня назад. Немецкий пехотный батальон, сокращенный советской артиллерией до роты, отступил в соседние поля, где и попал в плачевное положение. Солдаты, желающие сдаться, пополняли ряды пленных, остальных расстреливали танки прямой наводкой.

На краю поселка, когда-то чистого и аккуратного, расположился штаб стрелковой дивизии. В том же здании, где раньше работал немецкий госпиталь, теперь функционировал советский лазарет, куда с Зееловских высот свозили раненых.

И в штабе, и в лазарете, отделенном от последнего символической оградой, наблюдалась деловая суматоха. Подъезжали машины, бегали люди.

К штабу лихо подрулил бывалый «ГАЗ-64». Автоматчики в звании сержантов выволокли с заднего сиденья бледного сухопарого господина в форме полковника немецкой армии. Он не сопротивлялся, безропотно смирился со своей долей.

Еще несколько дней назад этот лощеный господин, фамилию которого украшала приставка «фон», руководил разведкой многострадальной 9-й армии. Его поймали в лесу, где он прикидывался мухомором и решал мучительную дилемму: стреляться прямо сейчас или погодить с полчаса?

— Симонов, тащите его к майору, — распорядился капитан Никольский, одетый в новое, с иголочки обмундирование. — Доложить, сдать по форме. С этим вы справитесь и без меня.

Молодые бойцы поволокли сухопарого господина в штаб.

Павел облегченно вздохнул, сдвинул фуражку на затылок и присел на лавочку у дома. Он с наслаждением вытянул ноги, вставил папиросу в зубы. День был ясный, припекало весеннее солнышко. Капитан расслабился, чувствовал, как спадает напряжение, сковавшее его тело.

Операция по извлечению фон Шлезера из леса прошла успешно, без потерь. Как же приятно, когда так получается.

Неподалеку разгружалась полуторка с красным крестом. Санитары бегали с носилками, кто-то ругался. Металась как заведенная молодая медсестра с большими глазами.

Это украшение лазарета Павел подметил еще вчера. Сейчас он ловил себя на мысли о том, что, глядя на эту девушку, становится каким-то задумчивым. Она тоже на него посмотрела, как-то поумерила быстрый бег, задумалась. Капитан улыбнулся ей, она — ему.

Санитары утащили в лазарет последние носилки.

Девушка колебалась. У Павла возникло ощущение, что она собирается к нему подойти. Он напрягся, хотел подняться, сделать первый шаг.

Все испортил какой-то старший лейтенант в замызганной фуфайке, немолодой, но крепкий.

Он отделился от компании людей в белых халатах, подошел к капитану и спросил:

— Прошу прощения, вы же Павел Викторович Никольский, да?

Сотрудник контрразведки СМЕРШ поднял голову, и губы его расползлись в непроизвольной улыбке. Они пожали друг другу руки. Вот этого человека Павел действительно был рад видеть. Мужчина сел рядом, достал кисет.

— Не староваты вы для старлея, Иван Максимович? — поинтересовался Никольский. — В вашем-то возрасте, да такое ребяческое, назовем это так, звание. Вы же вроде майором были.

— Зато для зэка я, кажется, слишком молод. Поэтому ответственные товарищи решили повременить с отправкой меня в колымские лагеря, — с усмешкой проговорил бывший майор медицинской службы и узник лагеря смерти Аушвальд, — Безумно рад вас видеть, Павел Викторович, живым и здоровым. Ваша карьера тоже подкачала? — Он покосился на погоны собеседника. — Когда мы виделись последний раз, вы были майором.

— Так я хотя бы очередное звание получил, — сказал Павел. — А вы аж через два прыгнули. Не задается у нас с вами карьерный рост. Я тоже рад вас видеть, Иван Максимович. Смотрю, вы при деле, занимаетесь любимой медициной. Вы врач?

— Фельдшер, — уточнил Градов. — Не дорос до врача. Не объяснять же этим людям, что я руководил солидным госпиталем и вроде справлялся с такой работой.

— То есть та печальная история закончилась для вас благополучно? Простите, что не интересовался вашей судьбой. Служба закрутила.

— Поверили, что не враг, — с усмешкой проговорил Градов. — Впрочем, я успел полетать по камере для допросов. Такие вот резвые сотрудники особого отдела попались. Да и ваши, кстати, коллеги из второго отдела контрразведки пытались докопаться, чей же я агент: немецкий или все-таки английский. Меня освободили по настоянию полковника Максименко. Подозреваю, это была ваша просьба. Хочется пожелать товарищу полковнику большого здоровья и удачи.

— Спасибо, Иван Максимович. — Павел помрачнел. — Но полковник Максименко погиб четыре дня назад. Мина взорвалась рядом с машиной, в которой он ехал. Хирурги почти сутки боролись за его жизнь, но не спасли. Слишком много крови он потерял.

— Вот черт! Как же так?.. — Градов неловко замолчал, шумно затянулся самокруткой, закашлялся. — Не знал, простите, Павел Викторович. Ваши-то товарищи все живы?

Этот вопрос тоже оказался не самым удачным.

— Частично, Иван Максимович. Кобзарь жив. Он подвернул ногу и получил ранение в плечо. Долечивается в армейском госпитале. На днях он, кстати, вас вспоминал. Не вру, Иван Максимович. — Павел улыбнулся. — Лежал бедолага и рассуждал: мол, как там, интересно, наш герой-великомученик Градов? Отдыхает, наверное, трясется в поезде дальнего следования, идущем к восточным рубежам нашей отчизны.

— Спасибо. Это юмор у вас такой?

— Ага, профессиональный черный юмор. Не обижайтесь, Иван Максимович. Кобзарь будет прыгать от радости и раскачивать больницу, когда узнает, что вы на свободе и служите по основной специальности.

— Удачи вам, Павел Викторович. — Градов снова протянул загрубелую руку. — Надо идти, машина уходит. Вы доставили мне несколько приятных минут, честное слово.

— Вы берегите себя, Иван Максимович, — сказал капитан.

Он хорошо знал, что удача сопутствует далеко не всем.

Укатил грузовик с красным крестом на борту.

На крыльцо медсанбата вышла все та же симпатичная медсестра и как бы невзначай мазнула взглядом капитана контрразведки. Она спустилась вниз и задумалась, словно не определилась, в какую сторону пойти. У нее выдалась свободная минутка?

Павел снова приготовился подняться. Вторая попытка. Его вера в прекрасную половину человечества пока еще не совсем скисла.


Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Эпилог
  • X