Меган Миранда - Все пропавшие девушки

Все пропавшие девушки [All the Missing Girls ru] 1109K, 239 с. (пер. Фокина)   (скачать) - Меган Миранда

Меган Миранда
Все пропавшие девушки

Megan Miranda

ALL THE MISSING GIRLS


© Фокина Ю., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Моим родителям посвящается



Часть 1. Путь домой

Человек навсегда прикован к прошлому; как бы далеко и быстро ни бежал он – за ним тянется цепь.

Фридрих Ницше

Все началось с телефонного звонка, вроде бы самого обычного, из тех, на которые можно не отвечать. На прикроватном столике Эверетта зажужжал мобильник, экранчик показался слишком ярким в спальне с кассетными шторами и тонировкой оконных стекол второй степени защиты – от солнца и от города. Увидев имя, я отключила звук и перевернула телефон экранчиком вниз.

Но заснуть не смогла. Лежала и думала, чтó брату понадобилось в такую рань, да еще в воскресенье. Прокручивала варианты: папа; ребенок; Лора.

Встала, пошла на ощупь, пересчитала ладонями все острые углы, пока не нашарила выключатель. Босыми ногами ступила на холодный плиточный пол, опустилась на крышку унитаза, прижала телефон к уху. Ноги покрылись гусиной кожей.

В тишине ванной комнаты голосовое сообщение Дэниела зазвучало неестественно гулко: «Денег почти не осталось. Придется продать дом. Папа отказывается подписывать документы». Пауза. «Он плох, Ник».

Брат не просил помощи – это было бы слишком «в лоб». Не в нашем стиле.

Я нажала «удалить» и поспешила нырнуть в постель, к Эверетту, пока он не проснулся. Поспешила удостовериться, что он реален.

Позднее, уже у себя в квартире, просмотрела вчерашнюю почту и нашла письмо – «Ник Фарелл»; знакомый почерк, синие чернила; но адрес писала другая рука и другими чернилами, более темными.

Папа давно перестал мне звонить. Телефоны его дезориентировали, удаляли от человека, которого он имел в виду. Даже если папа и помнил, чей номер набирает, стоило мне или брату ответить – и мы ускользали из его разума, становились бестелесными голосами в эфире.

Я вскрыла письмо – линованный листок из ежедневника, с потертыми краями, буквы висят над линейками, самую малость клонятся влево, будто папа гнался за неуловимыми мыслями.

Никаких «Привет, Ник».

«Мне нужно с тобой поговорить. Об этой девушке. Я ее видел».

Никаких «Целую» или «До встречи».

Я перезвонила Дэниелу, не положив письма на стол. Оно так и дрожало в моих пальцах.

– Только что прочла твое сообщение. Еду домой. Что именно происходит?


День 1-й

Напоследок, перед укладкой вещей в багажник, я оглядела квартиру. Чемоданы у дверей; ключ в конверте на кухонном столе; полупустая коробка без крышки с вещами, которые я упаковала накануне вечером. Из кухни (без излишеств вроде обеденного стола) просматривалась вся квартира – пустая, голая, – и все-таки меня точило чувство, будто я что-то забыла.

Я собиралась в бешеной спешке: до конца учебного года – две недели, нужно было подчистить все хвосты и найти кому бы сдать квартиру на лето в субаренду. Ни минуты, чтобы остановиться, понять: я действительно это делаю. Я возвращаюсь. Туда. Про письмо Дэниел не знал. Он знал только, что я приеду и помогу, что у меня два месяца, а потом нужно будет вернуться к действительности.

Теперь квартира была практически пуста. Индустриальная коробка, холодная и безликая, поджидающая аспиранта средней степени ответственности; он проживет здесь до сентября. Пусть пользуется моей посудой; ее проще одолжить, чем упаковать. Футон я тоже оставила, потому что субарендатор об этом просил и потому что накинул лишние пятьдесят долларов.

Прочие вещи – по крайней мере, те, что не лезли в машину, – отправила на склад. Вот она, моя жизнь, – запечатанный параллелограмм, набитый крашеной мебелью и зимней одеждой.

В дверь постучали. Пустота квартиры усилила звук, заставила меня дернуться. Для аспиранта слишком рано; аспирант явится через несколько часов, когда я буду в пути. Да и вообще – рано. Для кого бы то ни было.

Я пересекла узкую комнату, открыла дверь.

– Сюрприз, – сказал Эверетт. – Надеялся застать тебя, и вот – застал.

Он был одет для работы – элегантный костюм, стайлинг на волосах; одну руку держал за спиной. Благоухал кофе и зубной пастой, крахмалом и натуральной кожей, профессионализмом и результативностью. В руке за спиной у него оказался дымящийся пластиковый стакан с крышкой.

– Это тебе. На дорожку.

Я потянула носом.

– Ага, путь к моему сердцу.

Примостилась у разделочного стола, сделала большой глоток. Эверетт взглянул на часы, подмигнул.

– Хотел бы проводить тебя, но должен бежать. Ранняя встреча на другом конце города.

Я шагнула к нему для прощального поцелуя. Потянула его за локоть, когда он отстранился.

– Спасибо, Эверетт.

Он прижался лбом к моему лбу.

– Время быстро пролетит. Сама увидишь.

Я смотрела, как он длинным коридором шел к лифту – шаг четкий, размеренный, темные волосы касаются воротника. Он обернулся в тот самый миг, когда открылись двери.

– Осторожнее на дороге, Николетта.

Дверь закрылась. Реальность всего предстоящего отяжелила мои руки, наэлектризовала кончики пальцев.

Красные цифры часов, встроенных в микроволновку, менялись слишком быстро; я поежилась.

Из Филадельфии до Кули-Ридж девять часов езды, не считая торчания в пробках и остановок на перекус, туалет и заправку. А поскольку выехать у меня получится на двадцать минут позже, чем я обещала Дэниелу, перед глазами уже возникла картинка: брат сидит на крыльце, при моем появлении на немощеной дорожке начинает многозначительно притопывать.

Приставив чемодан к входной двери, я отправила брату эсэмэс-сообщение: «Выехала, но буду только в 3.30».

За чемоданами и коробками пришлось ходить два раза, а машина стояла за углом. Пробка уже формировалась, я слышала характерные звуки в отдалении – утробный гул шоссе, редкие сигналы клаксонов. Привычное сочетание. Я завела двигатель. Надо выпустить пар. Ладно, ладно, думала я. Телефон с подставки для стакана мигнул сообщением. Дэниел: «Папа ждет тебя к ужину. Не опаздывай». Как будто я могла явиться тремя часами позже, чем обещала. Одно из самых впечатляющих умений Дэниела; в пассивно-агрессивных эсэмэсках он достиг немыслимого совершенства. Многолетняя практика!

* * *

Девочкой я полагала, что умею предсказывать будущее. Пожалуй, в этом был виноват папа – это он перегружал мое детство банальностями из лекций по философии, он позволял верить в такое, чего быть не могло. Я закрывала глаза и загадывала. Визуализировала. Я видела Дэниела в берете с квадратным верхом и в академической мантии, а рядом с Дэниелом – улыбающуюся маму. Я видела их через линзу фотоаппарата, я махала им – «Ближе, станьте ближе. Дэн, обними маму. Как будто ты любишь ее, а она – тебя. Отлично». Я видела себя и Тайлера забрасывающими сумки в багажник заляпанного грязью пикапа. Потому что мы с Тайлером уезжали. В колледж. Насовсем.

Мне тогда и не снилось, что «уехать насовсем» – это не прогулка в пикапе; что это – эксцизия длиной в десять лет. Мили и годы, смягчающие удаленность. Не говоря уж о том, что Тайлер так и остался в Кули-Ридж. А Дэниел не получил диплом. А мама не успела огорчиться из-за этого, потому что умерла.

Если сравнить мою жизнь с лестницей, то Кули-Ридж – нижняя ступенька; Кули-Ридж, городишко у подножия Грейт-Смоки-Маунтинс. Воплощение того, что принято называть Американским Городком – минус пресловутый шарм. Всякое другое место – абсолютно любое – казалось следующей ступенью, на которую я со временем обязательно поднимусь. Колледж двумястами милями восточнее; аспирантура одним штатом севернее; практика в городе, где я поселилась, чтобы остаться. Квартира, арендованная на мое имя; табличка на моем личном столе – и Кули-Ридж как точка отсчета. Дальше; еще дальше.

Но вот что я поняла про «уехать насовсем»: вернуться не получится. Я не знаю, что дальше делать с Кули-Ридж, а Кули-Ридж не знает, что делать со мной. Годы лишь увеличивают расстояние.

Как ни стараешься вернуть все в фокус, почти никогда не получается. Эверетт просил: «Расскажи о своем доме, расскажи, как ты росла, расскажи о семье», – а перед моим мысленным взором неизменно возникала карикатура. Городок-игрушка с плаката из тех, которые ставят на въезде. Застывший миг. Я перечисляла факты: «Мама умерла, когда мне было шестнадцать; город – он маленький, расположен возле леса; у меня есть старший брат».

Даже на мой взгляд, звучало бедно и плоско. Не ответ, а поляроидный снимок – мутнеющий, выцветающий с краев; контур города-призрака, населенного призраками.

А вот же: достаточно Дэниелу сказать по телефону: «Придется продать дом», – и у меня земля из-под ног плывет. Достаточно ответить: «Еду домой» – и по застывшему снимку, начиная с краев, идет рябь, и цвета оживают. Мама прижимается щекой к моему лбу; Коринна раскачивает кабинку чертова колеса – легонько-легонько, а кабинка-то на самом верху. Тайлер балансирует на древесном стволе, что повалился через реку, мостом вытянувшись между нами.

«Об этой девушке», – написал папа; и вот ее смех смущает мое сердце.

* * *

«Мне нужно с тобой поговорить. Об этой девушке. Я ее видел».

Через час, а может, и через миг папа, наверное, забыл о письме. Отложил запечатанный конверт, и чужие руки нашарили его на тумбочке, или под подушкой, и нашли мой адрес в личном деле. Но что-то ведь послужило толчком. Какое-то воспоминание. Идея, затерянная в синапсах папиного мозга; вспышка-мысль, которой нет выхода.

Вырванная страница, почерк с наклоном, мое имя на конверте…

И вот некий осколок, что давно засел у меня в голове, срывается с места. Ее имя – как эхо, терзающее того, кто заперт на дне ущелья.

Коринна Прескотт.

Папино письмо, в сложенном виде, в моей сумочке. На моей подкорке. В последние недели, стоило сунуть руку в сумку за ключом, я натыкалась на конверт, на острый угол конверта, и видела ее всю: бронзовые волосы ниже плеч, запах мятной жвачки, шепот на ухо.

«Об этой девушке». За глаза Коринну называли «этой девушкой». Ясно, что папа имел в виду именно ее.

Последний раз я ездила домой на машине больше года назад. Дэниел позвонил и сказал, что папу нужно устроить в заведение. У меня не было денег на авиабилет – когда покупаешь не заранее, получается дорого, и я такого себе позволить не могла. Дождь шел почти всю дорогу, и на обратном пути тоже.

Зато сейчас погода идеальная. Сухо, облачно, но не мрачно. Свет мягкий, не слепящий. Три штата я проехала без остановок, названия городов изглаживались из памяти, стоило их миновать. Метафора всего, что мне нравилось в Филадельфии. Ритм: можно раздробить день на список дел, контролировать часы, склонять их к своим желаниям. Нетерпеливость кассира в круглосуточном магазине за углом; его привычка глядеть в кроссворд, избегать визуального контакта. Анонимность всего и вся. Поток пешеходов, которых видишь в первый и в последний раз; поток вероятностей.

Проезд через эти три штата по духу напоминал жизнь в большом городе. Только первая часть пути всегда намного быстрее второй. Чем дальше на юг, тем реже города; однообразие пейзажей вселяет уверенность, что катишь по заколдованному кругу: это уже проезжала, и это, и это тоже. Тысячу раз.

На территории Виргинии зазвонил сотовый. Я пошарила в сумочке, удерживая руль одной рукой; «хендз-фри» не нашла, плюнула, нажала «ответить».

– Алло!

– Привет! Слышишь меня?

Голос Эверетта. Слишком резкий. То ли по громкой связи говорит, то ли с рецепции.

– Слышу. Что случилось?

Эверетт выдал нечто неразборчивое, я уловила обрывки нескольких слов.

– Пропадаешь! Что-что? Повтори!

Я почти кричала в трубку.

– Просто я тут перекусываю. На ходу. Хотел узнать, как ты. Покрышки не подводят?

По голосу было слышно, как он улыбнулся.

– Нет, в отличие от сотовой связи.

Эверетт рассмеялся.

– Скорее всего, совещание затянется до вечера. Позвони, когда будешь на месте. Обязательно позвони, слышишь? Чтобы я знал, что ты добралась.

Я подумала, не перекусить ли и мне тоже. Но на многие мили было только шоссе и поля, поля, поля.

* * *

С Эвереттом я познакомилась год назад, на следующий вечер после того, как мы определили папу в заведение. Я вернулась домой на машине, усталая, вымотанная; на полпути лопнула покрышка, пришлось менять ее самой, под дождем – несильным, но упорным.

К квартире подошла, готовая разрыдаться. Сумка на плече, рука дрожит, ключ не попадает в скважину. Чтобы успокоиться, прижалась лбом к деревянной двери. Тут, в довершение всего, открылся лифт и выпустил соседа, парня из квартиры 4А. Я спиной чувствовала его взгляд; мне казалось, сосед ждет неминуемой истерики.

Вот что мне было известно про этого типа: включает музыку на полную громкость, постоянно водит гостей, причем в самое неурочное время. В тот раз рядом с ним – расхлябанным, всклокоченным, поддатым – стоял другой мужчина – элегантный, выхоленный, трезвый.

Этот, из квартиры 4А, иногда улыбался мне, если мы пересекались на лестничной клетке, и один раз придержал для меня лифт. Нормально для города. Соседи появляются и съезжают. Лица изглаживаются из памяти.

– Привет, 4С, – заплетающимся языком проговорил сосед и покачнулся.

– Николетта, – поправила я.

– Николетта, – повторил он. – А я – Тревор.

Тому, второму, явно было неловко за 4А.

– А это Эверетт. Похоже, тебе не повредит выпить. Давай к нам. По-соседски.

Я подумала, что «по-соседски» было бы еще год назад узнать мое имя, и шагнула к себе; но мне и впрямь требовалось выпить. Ощутить расстояние между «там» и «здесь»; отстраниться от девятичасовой поездки «оттуда».

Тревор распахнул свою дверь. Тот, второй, протянул мне руку и сказал «Эверетт», будто слова Тревора не считались.

К моменту выхода из квартиры 4А я успела рассказать Эверетту о папе и о заведении, и он одобрил наши с братом действия. Еще я рассказала о лопнувшей покрышке, о дожде и о своих планах на лето, когда у меня длинный отпуск. Полегчало. Наверняка причиной была водка, но хотелось думать, что причина – Эверетт. Тревор все это время храпел на диване.

– Мне пора, – сказала я.

– Я тебя провожу, – сказал Эверетт.

Голова кружилась, мы молчали. Моя рука легла на дверную ручку. Эверетт продолжал стоять рядом. Ну и что в таких случаях делают взрослые дяденьки и тетеньки?

– Хочешь зайти?

Он не ответил, но последовал за мной. Застыл в лаконичной кухне, откуда хорошо просматривалась моя студия-лофт – единственная комната с окнами до потолка, с прозрачными шторами, закрепленными прямо на трубах, отделяющими спальную зону. Кровать была не застелена, она как бы приглашала; я ее видела сквозь шторы и знала, что Эверетт видит то же самое.

– Вау, – сказал он.

Конечно, это «вау» относилось к мебели. Я ее выуживала по комиссионкам и блошиным рынкам, меняла обивку и собственноручно красила в яркие цвета.

– Чувствую себя Алисой в Стране чудес, – сказал Эверетт.

Я сняла туфли, облокотилась на разделочный стол.

– Ставлю десять баксов, что ты «Алису» не читал.

Эверетт улыбнулся, открыл мой холодильник, достал бутылку воды и сказал:

– Выпей меня.

Я рассмеялась.

Тогда он вынул визитную карточку, ткнул пальцем в номер телефона, склонился ко мне, на миг коснулся губами моих губ и произнес:

– Набери меня.

И я это сделала.

* * *

Я уже думала, что никогда не выеду из Виргинии: белые фермы среди холмов, стога сена среди пастбищ. Наконец, горы: дорожные ограждения, предупредительные знаки «Включить противотуманные фары», перебои в работе радио. Путь перевалил за половину; казалось, оставшееся расстояние растягивается пропорционально расстоянию преодоленному. Принцип относительности.

Дóма и ритм другой. Люди движутся медленнее, меняются меньше, даже за десять лет. Кули-Ридж держит тебя за ту, кем ты всегда была. Я почти не сомневалась: стоит свернуть с хайвея, нырнуть под мост, выехать на главную улицу – и сейчас появится Чарли Хиггинс или кто-нибудь из его присных, прислонившийся к ободранной стене супермаркета «Си-Ви-Эс». Сейчас я увижу, как Кристи Поут кадрит моего брата, а он прикидывается, что не замечает – хотя оба давно состоят в браке, причем не друг с другом.

Может, дело во влажности воздуха; воздух в наших краях что сироп на полу – подошвы отрываешь с вязким чмоком. Может, дело в близости гор: их формирование заняло тысячу лет, плиты потихоньку движутся под землей, деревья выросли и окрепли задолго до моего рождения и останутся после моей смерти.

Эффект котловины: пока сидишь внизу, ничего не видишь, кроме подножий гор и леса. Да, наверно, так.

Еще плюс десять лет и сто миль – и я пересекла границу штата. «Добро пожаловать в Северную Каролину!» Деревья мощнее, воздух гуще. С возвращением, Ник.

Детали в углах поляроидного снимка обретают четкость, мозг перезагружается, воспоминания всплывают кадр за кадром. Призраки обретают плоть. Коринна бежит по обочине передо мной, голосует: ноги блестят от пота, юбка надувается ветром от пронесшейся машины. Байли отстраняется, дыхнув алкогольными парами. Или это от меня водкой пахнет…

Я разжала пальцы, которые секунду назад цеплялись за край кабинки чертова колеса. Захотелось коснуться их – Коринны и Байли. Заставить Коринну обернуться и сказать: «Не дрейфь, Байли», а затем поймать мой взгляд и улыбнуться. Но обе слишком быстро растаяли – впрочем, как и все прочее; осталась только боль утраты.

Плюс десять лет, плюс еще двадцать миль – и я вижу наш дом. С фасада. Заросшая подъездная дорожка, сорняки пробиваются сквозь слой гравия. Экранная дверь с треском распахивается. Голос Тайлера: «Ник?» Это уже не совсем воспоминание, это ближе, чуть ближе к реальности.

Я почти приехала.

Знакомые трещины на асфальте перед нашим поворотом, слева от светофора.

На углу новенький, заляпанный свежей грязью плакат: ежегодная ярмарка. Сердце подпрыгивает.

Вот и супермаркет сети «Си-Ви-Эс». Группка тинейджеров подпирает стенку, как раньше подпирал ее Чарли Хиггинс с компанией. Магазины на главной улице стоят по-прежнему, только трафаретные надписи на витринах не раз поменялись со времен моей юности. Лишь «Келли» как был пабом, так и остался; этакая веха, межевой знак, местный ориентир. Начальная школа, напротив нее – полицейский участок, где в самом дальнем шкафу пылятся папки с делом Коринны. Все свидетельства, все вещдоки свалили в коробку, задвинули в угол – потому что куда еще было девать Коринну? Она затерялась среди бумаг, забылась со временем.

Далее: электрические провода на столбах по обочине; церковь, которую посещали все – и протестанты, и прочие. За церковью – кладбище. Коринна заставляла нас задерживать дыхание, когда мы проезжали мимо кладбища. Заставляла распластывать ладони на потолке грузовика, лезла целоваться с двенадцатым ударом церковных колоколов. Не дышать рядом с покойниками, ни-ни. Даже после маминой смерти не унялась. Будто смерть – суеверие, плохая примета; будто ее можно перехитрить, если бросить щепоть соли через плечо или скрестить пальцы за спиной.

Я взяла сотовый и позвонила Эверетту. Попала на голосовую почту; впрочем, иного я не ожидала.

– Добралась, – произнесла я. – Уже на месте.

* * *

Дом я нашла точно таким, каким представляла все девять часов пути. Тропа от подъездной дорожки к фасадному крыльцу прекратила свое существование, Дэниел раскатал ее, приплюсовал к парковочной площади. Свой внедорожник он поставил под навесом, с самого краю, чтобы освободить место для моей машины. Сорная трава царапала мне икры, пока я на нетвердых ногах шагала с камня на камень, оскальзываясь, потому что камни были давно отшлифованы подошвами. Сайдинг цвета слоновой кости местами потемнел, местами выгорел на солнце; рябил перед глазами, заставлял щуриться. На полпути от машины к дому я начала составлять список важных дел: одолжить водяную пушку, найти косильщика с газонокосилкой, купить пару-тройку ярких горшечных растений для крыльца…

Я все еще щурилась, заслоняясь ладонью, когда из-за угла вышел Дэниел.

– Слышу – вроде твоя машина.

Волосы у него были длиннее, чем мне помнилось, – до самого подбородка. Такую же длину носила я, прежде чем уехать насовсем. Дэниел в то время стригся очень коротко, потому что как-то, когда он малость подзарос, ему сказали, что мы с ним похожи.

Теперь, когда Дэниел отпустил волосы, они казались легче, светлее; брата скорее назвали бы блондином, чем русым. Мои волосы, наоборот, с годами потемнели. Как и я, Дэниел еще не успел толком загореть, но ходил голый до пояса, и вот плечи приобрели под солнцем кирпичный цвет. За то время, что мы не виделись, он похудел, лицо стало резче и выразительнее. Теперь уже мы с ним едва ли сошли бы за родных брата и сестру.

Грудь у него была в грязных полосах, руки в земле. Он отер ладони о джинсы и шагнул ко мне.

– Видишь, успела до полчетвертого, – сказала я.

Нелепая фраза. Из нас двоих ответственным всегда считался Дэниел. Он бросил учебу, когда маме потребовался уход. Он решил, что нужно показать папу врачам. Он контролировал финансы. Тот факт, что я приехала почти вовремя, никак не мог радикально изменить ситуацию.

Дэниел засмеялся и снова отер ладони о джинсы.

– Я тоже рад тебя видеть, Ник.

– Извини.

Я шагнула к нему, обняла. Явный перебор. Я всегда так делала. Пыталась компенсировать холодность первых минут. Дэниел не обнял меня в ответ, наоборот, окаменел. Я продолжала висеть на нем, понимая, что пачкаю свою одежду.

– Как работа, как Лора, как ты?

– Дел хватает. Лора раздражительная, как все беременные. Хорошо, что ты приехала.

Я улыбнулась, отпустила его, поспешила к машине за сумкой. Обмен любезностями с братом никогда мне не удавался. Я не понимала, как на эти любезности реагировать, чтó брат под ними разумеет. Он их произносил с недовольным видом, и мне хотелось встать в боевую стойку.

– Вот, привезла, – я открыла заднюю дверь машины, стала ворошить коробки, – подарок для Лоры. Для вас обоих. Для малышки.

Где чертова коробка? Та, с погремушкой на крышке, в блестящем хамелеонистом подарочном мешочке?

– Сейчас. Был же. Куда делся? – бормотала я.

Оберточная бумага имела принт: подгузники на безопасных булавках. Не вполне понимая замысел дизайнера, я решила, что это как раз в Лорином стиле.

– Ник, – заговорил Дэниел, взявшись пальцами за дверь машины, сверху, – подарок подождет. Предрожденчик только в следующие выходные. В смысле, если ты не занята. Если захочешь прийти.

Дэниел кашлянул, отцепил пальцы от двери.

– Лора была бы рада тебе.

– Ладно, – сказала я, выпрямляясь. – Приду. Конечно, приду.

Я захлопнула дверь и пошла к дому. Дэниел широко шагал рядом. Я спросила:

– Насколько все плохо?

Я не видела дом с прошлого лета, с тех пор, как мы определили папу в «Большие сосны». Тогда нам представлялось, что временно. Так мы и сказали папе. «Это ненадолго, пап. Пока тебе не станет лучше. Потерпи чуть-чуть». Сейчас было ясно, что улучшений не предвидится, что ни о каком «чуть-чуть» речь не идет. У папы в голове бардак, в финансах – полный хаос, не поддающийся никакому логическому анализу. Ладно, по крайней мере, у него есть дом. У нас есть дом.

– Я еще вчера звонил, сказал, чтобы коммуникации подключили; только с кондиционером непорядок.

Волосы щекотали мне шею сзади, платье с короткими рукавами прилипло к спине, пот струился по голым ногам – а ведь я еще и пяти минут здесь не провела. Колени дрогнули, когда я ступила на растрескавшееся деревянное крыльцо.

– Куда пропал ветер?

– У нас целый месяц полный штиль, – сказал Дэниел. – Я пока притащил пару вентиляторов. Нужно обновить краску, заменить лампочки. Полы и окна помыть. И решить, куда девать мебель и прочее. Хорошо бы обойтись без риелтора – сэкономили бы, – добавил он, сопроводив слова многозначительным взглядом.

Для этого я и приехала. Не только чтобы разобраться с папиными бумагами, но и чтобы продать дом. У Дэниела – работа, и ребенок вот-вот родится, и вообще, Дэниел здесь живет. А у меня – двухмесячный отпуск. Я пересдала квартиру с выгодой. Я ношу помолвочное кольцо и имею жениха, который работает по шестьдесят часов в неделю. И еще у меня в черепной коробке пляшет, и мечется, и бьется, как запертый призрак, имя – Коринна Прескотт.

Дэниел дернул половинки экранной двери. Знакомый треск пронзил меня до самых печенок. Обычная реакция. Добро пожаловать домой, Ник.

* * *

Дэниел помог мне разгрузить машину, втащил чемоданы на второй этаж. Мои личные вещи он сложил на обеденном столе в кухне. Оперся о разделочный стол, поднял в воздух пыль. Пылинки зависли в луче света – резком, узком. Дэниел закашлялся, прикрыл рот ладонью.

– Извини. Руки не дошли до уборки. Только инвентарь собрал.

Он махнул на картонную коробку.

– Ничего. Уборкой займусь я. Для того и приехала.

Раз уж я здесь надолго, следует начать со своей комнаты, чтобы, по крайней мере, спать в чистоте. Прижимая к бедру коробку с инвентарем, я протиснулась мимо чемодана и вошла в свою старую спальню. Как всегда, в пороге скрипнула половица. Сквозь шторы пробивался приглушенный свет, придавая обстановке потусторонность. Я щелкнула выключателем, но лампочка не зажглась. Опустив коробку посреди комнаты, я раздвинула шторы. Дэниел топал из гаража, тащил под мышкой вентилятор.

В изножье кровати сбилось старое желтое в ромашках одеяло. Как будто я и не думала уезжать. Открытая простыня имела вмятины – от бедра, колена, щеки, – словно спавший только что поднялся. Дэниел загрохотал в прихожей, я поспешно набросила одеяло на постель, спрятала выпуклости и вогнутости.

Я открыла оба окна – и то, на котором блокиратор был в порядке, и то, на котором он сломался, еще когда я в средней школе училась, и никто его с тех пор не потрудился наладить. Защитные жалюзи куда-то делись; невелика потеря, все равно они давно деформировались из-за неподобающего обращения. Из-за того, что я ночь за ночью приподнимала их вручную снизу, изнутри, по-пластунски выползала на крышу, спрыгивала на мягкий грунт – ничего страшного, главное, не промахнуться. В семнадцать такие действия наполнены смыслом, в двадцать восемь кажутся нелепыми. Забраться назад через окно я не могла; я возвращалась черным ходом, кралась по лестнице, помня о скрипучей половице. Наверное, стоило и ускользать из дому через дверь, не рискуя собой и не портя жалюзи.

Отвернувшись от окна, при ярком свете, я заметила мелочи, уже сделанные Дэниелом. Со стен исчезли фотографии, оставив прямоугольники более темного желтого оттенка; старые обувные коробки, что хранились на верхней полке шкафа, выстроились вдоль стены в дальнем углу; плетеный коврик, еще из маминого детства, из-под кровати переместился на середину комнаты.

Скрипнула половица. Дэниел стоял на пороге с вентилятором под мышкой.

– Спасибо, – сказала я.

Он пожал плечами.

– Не за что.

Дэниел достал вентилятор из коробки, установил в углу, щелкнул выключателем. Боже.

– Спасибо, что приехала, Ник.

– Спасибо, что начал прибирать в моей комнате.

Я переступила с ноги на ногу. И как это другие братья и сестры умудряются ладить? Не успели встретиться – глядишь, уже будто и не расставались. Мы с Дэниелом, похоже, целый день так и будем ходить вокруг да около по пустому дому, до смерти друг друга заблагодарим.

– Что? – переспросил Дэниел, устанавливая скорость оборотов.

Мерный шум, белый шум заполнил комнату, приглушил звуки извне.

– Спасибо, что начал здесь прибирать. – Я повела рукой на стену. – Что снял фотографии.

– Это не я, – сказал Дэниел, по-прежнему стоя возле вентилятора, и на миг прикрыл глаза. – Наверное, это папа.

Наверное, папа. Я не могла припомнить. Была здесь год назад, накануне того дня, когда мы определили папу в «Большие сосны». А детали вылетели из головы. Коробки, например; они уже стояли в углу, под стеной?.. Весь тот вечер смазался, расплылся в памяти.

Дэниел не знал, что я поехала сюда, а не в Филадельфию, как сказала ему («У меня – работа; я должна ехать»). Я вернулась в дом, бродила по комнатам; меня трясло. Я была как ребенок, потерявшийся на ярмарке, высматривающий сухими глазами знакомые лица в толпе. Свернулась клубком на кровати, лежала, пока не послышался шум мотора, пока не зазвенел дверной звонок. Я не пошла открывать. Треснула экранная дверь, повернулся ключ в замке, затопали по ступеням ботинки. Я дождалась, пока Тайлер прислонился к притолоке на пороге моей спальни. Пока он сказал: «Еще бы чуть – и я бы по тебе соскучился. Ты сама-то как?»

– Когда ты здесь был в последний раз? – спросила я Дэниела.

Он почесал в затылке, шагнул к вентилятору.

– Не помню. Я ведь мимо езжу, ну и заглядываю время от времени; бывает, папа просит что-нибудь из дома… А почему ты спрашиваешь?

– Просто так.

Но я спрашивала не просто так. Мне мерещилась чужая тень в комнате. Кто-то, роющийся в моих коробках. Вытаскивающий из-под кровати мой коврик. Высматривающий. Вынюхивающий. Вещи стояли на своих местах. Солнечный свет выявил, что слои пыли – разной толщины. Тоньше там, где кто-то касался поверхностей. Или, может, так мне виделось с высоты прожитых лет. Я выросла, дом стал меньше; это нормально. Например, в Филадельфии у меня кровать два на полтора метра – так она чуть ли не полквартиры занимает; у Эверетта – кинг-сайз, два на метр девяносто. Конечно, стандартная «полуторка», сто тридцать семь на метр девяносто, показалась мне почти детской кроваткой.

Вопрос: если снова свернуться на матраце, почувствую я вмятины от другого тела или нет? Может, в пустом доме обитает мой призрак, он и укладывается на кровать? Я стащила постельное белье, почти выскочила из комнаты, почти задела брата простыней. Складка у него меж бровей углублялась по мере моего удаления.

Загрузив стиральную машину, я вернулась; комната теперь казалась в большей степени моей. Как и с Дэниелом, нам – мне и комнате – требовалось время, чтобы привыкнуть друг к другу. Прежде чем взяться за уборку в ванной и шкафах, я сняла кольцо, положила его на прикроватный столик, в керамическую тарелку с трещиной. И уселась перед вентилятором, опершись на локти.

Шел второй час моего пребывания в доме. Я тянула время. Нужно отправляться к папе. Везти ему документы; следить, как он теряет и вновь подхватывает нить разговора; спрашивать, что он имел в виду в своем письме; надеяться, что он помнит. Если он забудет мое имя – притвориться, что мне вовсе не больно.

Неважно, что это уже случалось. Каждый раз был как первый.

* * *

Я собрала документы об опеке. Нужно отдать их папиному лечащему врачу, начать процесс. Чтобы мы, по жесточайшей иронии судьбы, стали опекунами нашего отца и его имущества. Я приготовилась выходить, когда услышала приглушенный шум извне – щелчок дверного замка, холостой ход двигателя. Наверное, Дэниел еще раньше нанял кого-нибудь в помощь, и вот этот кто-то приехал и треском экранной двери вспорол белый шум вентилятора.

– Ник?

Один слог – как один клик – разархивировал двенадцать лет отношений, сохраненных в единственном файле.

Я прильнула к окну: пикап Тайлера на обочине, на холостом ходу. На пассажирском месте какая-то девица. Дэниел почти нырнул в открытое окно, треплется с ней. Видно только его спину с кирпичным загаром.

Черт.

Я обернулась резко и как раз вовремя – на пороге спальни стоял Тайлер.

– Подумал, невежливо ехать мимо и не поздороваться.

Губы у меня сами растянулись в улыбке. Потому что Тайлер есть Тайлер, я всегда так на него реагировала.

– А постучаться, конечно, забыл?

Он рассмеялся – надо мной. Он меня насквозь видел, я от этого бесилась. Не спросил ни «Как жизнь?», ни «Что поделывала?», ни «Скучала по мне?» – вроде в шутку, на самом деле нет. Он ничего не сказал ни про коробки, ни про чемоданы, ни про мои волосы (год назад они были длиннее, и причесывалась я глаже). Но я знала: от его внимания ничто не укрылось, он переваривает информацию. Я делала то же самое.

С прошлого года Тайлер поднаел щеки и отпустил свои каштановые волосы. Синие глаза стали чуть ярче. Раньше у Тайлера были характерные темные круги под глазами; не исчезали, даже если он целый день спал; они ему добавляли привлекательности. Теперь круги куда-то делись, Тайлер выглядел отлично. Моложе. Счастливее.

– Дэн не предупреждал, что ты сегодня приедешь.

Тайлер произнес это, уже шагнув через порог.

Дэниелу наши отношения были что кость в горле. Помню, в мои шестнадцать он припугнул: продолжу путаться с парнем вроде Тайлера – заработаю репутацию. Так я и не поняла, кого из нас он хотел принизить: меня или Тайлера. Сам Дэниел, похоже, до сих пор не смирился с фактом своей неправоты.

– Мне он тоже не сказал, что ты сегодня приедешь.

Я сложила руки на груди.

– Аргумент в защиту Дэна: пять часов назад он просил меня заскочить в обеденный перерыв, привезти газонокосилку. – Тайлер повел плечами. – Правда, я бы все равно ехал мимо. Получается, твой брат двух зайцев убил.

Я оглянулась на окно – что там за девица сидит в машине; заодно это был повод не смотреть Тайлеру в лицо. С Дэниелом у меня несколько дней уходило на притирку после разлуки; с Тайлером не требовалось ни минуты. Неважно, сколько мы не виделись, с чем расстались. Тайлер переступает порог – и на дворе весна двухгодичной давности. Тайлер делает шаг ко мне – и вот оно, лето после окончания колледжа. Тайлер произносит мое имя – и мне снова семнадцать.

– Твоя подружка? – спросила я, разглядев хвост белокурых волос и тонкую руку, свесившуюся за окно пикапа.

Тайлер усмехнулся.

– Вроде того.

Я снова покосилась на пикап.

– Тогда тебе лучше вернуться к машине. Пока Дэниел ей про тебя не порассказал всякого.

Мой брат почти нырнул в кабину. Я вздрогнула от звуков клаксона.

– Кстати, Тайлер, это не она на клаксон нажала.

Отвернувшись от окна, я обнаружила Тайлера еще на шаг ближе.

– Не будь я в курсе, – сказал он, – подумал бы, что Дэн меня предупреждает: не смей отираться возле моей сестренки.

Я сдержалась, не улыбнулась старой шутке, потому что Тайлер ступил на скользкую почву. Неважно, что у него в пикапе девчонка. Стоило мне вернуться – и все повторялось. Неважно, что я неминуемо уезжала, а он упорно оставался. Что мы никогда не обсуждали ни прошлое, ни будущее. Что он ради меня от чего-то отказывался, а я делала вид, будто не замечаю.

– Тайлер, я помолвлена.

Вымученная скороговорка:

– Дэн мне сказал.

Он бросил взгляд на мою руку, на неокольцованный безымянный палец. Я потерла место кольца большим пальцем.

– Оно на прикроватном столике. Боялась запачкать.

Фраза получилась исполненной абсурда и пафоса, и вообще всего, что Тайлер не терпит в девушках и помолвочных кольцах. Он рассмеялся.

– Раз так, покажи.

Прозвучало как вызов.

– Тайлер…

– Ник…

Я вытряхнула кольцо себе на ладонь и бросила Тайлеру. Он повертел его, на миг округлил глаза.

– Вещь стоящая, Ник. Значит, все серьезно. И кто счастливец?

– Его зовут Эверетт.

Тайлер снова хохотнул, я закусила губу. При знакомстве с Эвереттом я о том же подумала: имя вполне для парня из Лиги Плюща, партнера в папочкиной адвокатской конторе. Знаем таких. Еще бы не знать. Но Эверетт меня тогда удивил. И продолжал удивлять.

– Значит, его зовут Эверетт, и он подарил тебе это кольцо, – сказал Тайлер. – Понятно. Когда свадьба?

– Дату еще не выбрали. Успеется.

Тайлер кивнул и метнул мне кольцо. Словно монетку. На землю – орел или решка? В колодец – с загаданным желанием. Куда подальше – на хорошую погоду.

– Надолго приехала? – спросил Тайлер, когда я положила кольцо обратно в тарелку.

– Не знаю. Как получится. Отпуск до сентября.

– Значит, пересечемся еще.

Он был на полпути к двери. Я махнула на окно.

– Я ее знаю?

Тайлер повел плечами.

– Это Аннализа Картер.

Так вот почему он ехал мимо. Картеровский участок примыкает к нашему, Аннализа – их старшая дочь. Изрядно младше нас.

– Ну и сколько ей – тринадцать?

Тайлер рассмеялся, будто насквозь меня видел.

– Пока, Ник.

Аннализа Картер запомнилась мне своей большеглазостью. Огромные, ланьи глазищи; вечно невинный, вечно изумленный вид. Глаза такими и остались. Аннализа высунулась из окна, зафиксировала взгляд на мне, моргнула, словно призрак увидела. Я подняла руку – типа, привет; затем вторую – типа, невиновата.

Тайлер сел за руль, напоследок махнул на мое окно.

Что она за человек сейчас, когда ей двадцать три? Я ее воспринимала тринадцатилетней. Тайлеру в моих глазах вечно было девятнадцать, Коринне – восемнадцать. Оба законсервировались в миг, когда все изменилось. Когда Коринна исчезла. А я – уехала.

* * *

Десять лет назад, как раз в это время, в Кули-Ридж гремела ярмарка. С тех пор я избегала приезжать домой в последние две недели июня. И все же, несмотря на годы и мили, ярмарка оставалась моим самым пронзительным воспоминанием. Когда бы Эверетт ни спросил о доме, первое, что вставало в памяти, что приходилось выталкивать, была ярмарка.

Я – на чертовом колесе. Металлическое ограждение врезается в живот, я зову Тайлера по имени. Тайлер далеко внизу, слишком далеко, чтобы разглядеть выражение его лица – застыл, руки в карманах, посреди дороги. Смотрит на нас. На меня. Кориннин шепот мне в ухо: «Ну, давай!» Смешок Байли – сдавленный, нервный. Кабинка, зависшая над нашим городком, начинает раскачиваться – вперед-назад. «Тик-так, Ник».

И я делаю шаг из кабинки, даром что мы, все трое, в юбках. Под моим весом кабинка кренится еще больше, я вишу на локтях, я держусь локтями за поручень, стоя спиной к кабинке, лицом к пропасти; ступни на тесном выступе, железная загородка доходит до пояса. Коринна держит ладони на уровне моих локтей, дышит мне в ухо. Тайлер смотрит. Чертово колесо начинает движение с высшей точки вниз. С земли задувает ветер, в животе свистопляска, сердце скачет. Скрип механизма. Шаг на землю – мгновением раньше, чем кабинка полностью останавливается.

Бегу с ускорением, заданным качнувшейся напоследок кабинкой; ноги подкашиваются, голова кружится, адреналин зашкаливает. Оглядываюсь на рабочего, который успел высказаться на мой счет; кричу ему: «Знаю, знаю! Все, уже ушла!» Подскакиваю к Тайлеру. Он стоит у выхода, чуть улыбается, в глазах – все, чего ему в данный момент хочется. «Потакатель». Так его Дэниел прозвал. Пытался найти виноватого – любого, только не меня.

«Беги», – сказал мне Тайлер одними губами. Я едва дышала от сдерживаемого смеха. Уголок его рта пополз вверх – фирменная полуулыбка. Я поняла: с парковки мы с ним не уедем. Хоть бы до пикапа дотерпеть.

И тут меня схватила чья-то рука. «Сказала ведь – ухожу!» Я вырвалась.

Только это был не охранник, а Дэниел. Он снова сцапал меня, сгреб – и ударил. Кулаком, по лицу. Я упала на бок. Рука вывернулась между животом и заплеванным грунтом.

Шок и боль, ужас и стыд слились в одно понятие, обрели вкус и запах – крови и грязи. Дэниел никогда меня не бил. Даже в детстве ни разу не стукнул. До сих пор, через десять лет, нам неловко при личной встрече; тот миг диктует пассивную агрессивность Дэниеловым эсэмэс-сообщениям; он же не дает мне отвечать на его звонки.

В ту же ночь, где-то между часом закрытия ярмарки и шестью утра, пропала Коринна, и все дневные события наполнились новым смыслом. В последующие недели мы поняли, как сильна и многолика смерть. Невидимая, неуловимая, вездесущая, она сводила с ума бесконечным количеством вероятностей. Коринне спасения не было, но погибнуть она могла тысячей способов.

Может, она сбежала, потому что отец над ней надругался. Может, именно поэтому мать Коринны через год развелась с отцом и уехала из города.

Или виноват ее парень, Джексон, – парень ведь всегда крайний, а они вдобавок поссорились. Или убийца – никому из нас не знакомый заезжий тип: Коринна кокетничала с ним на ярмарке, возле ларька с хот-догами. Байли клялась, что он на нас пялился. Следил за нами.

Или ей вздумалось голосовать на темной дороге, Коринна стояла, выставив руку с поднятым большим пальцем, в своей микроюбке и прозрачной блузке с длинными рукавами, и ее умыкнул, к примеру, дальнобойщик. Попользовался и бросил.

Или она просто уехала. К такому выводу копы в конце концов и пришли. Коринне было восемнадцать – формально взрослый человек, – а Кули-Ридж у нее в печенках сидел.

«Что случилось, – спрашивали копы, – что произошло со всеми вами между десятью вечера и шестью утра? Давайте выкладывайте». Открывайте секреты: кто? что? почему? Те самые копы, которые разгоняли наши вечеринки, но сами же везли нас по домам, вместо того чтобы звонить родителям. Те самые копы, которые встречались с нашими подругами и пили пиво с нашими братьями и отцами. Они, эти копы, не умели хранить наши секреты; они выбалтывали их в баре и в койке; они распустили их по всему городу; весь город знал, кто из нас что ответил на «где ты был/а с десяти до шести», «чем занимался/занималась» и «почему».

Следователи из столицы штата приехали слишком поздно. Нас успели вывернуть наизнанку, мы укрепились в версиях, поверили в то, во что нужно было поверить.

Официальное заключение: в последний раз знакомые видели Коринну на ярмарке, возле выхода; потом она исчезла.

Никуда она не исчезала. Все было гораздо хуже. Каждого из нас вынудили открыть нечто глубоко личное.

Для Дэниела ее след оборвался перед ярмарочными воротами, возле билетной кассы.

Для Джексона – на парковке возле пещеры.

Для меня – на повороте «серпантина», на обратной дороге с ярмарки в Кули-Ридж. Там-то Коринна и растворилась в воздухе.

Мы стали городом запуганных, тычущихся в поисках ответов. Но также мы стали городом лжецов.

* * *

Кафетерий в «Больших соснах» любого введет в заблуждение: паркетная доска, скатерти из небеленого льна. Скорее ресторан, чем реабилитационный центр. В углу пианино – правда, на нем не играют, оно для красоты; но тихая классическая музыка все-таки доносится из колонок. Еда, по слухам, лучше, чем в остальных аналогичных заведениях Юга. Так сказал Дэниел, когда обосновывал свой выбор. Будто от приличной кухни папе полегчает и меня перестанет мучить совесть. «Не волнуйся, папа, мы будем тебя навещать. Вдобавок тут прекрасно кормят».

Дежурная сестра провела меня в обеденный зал, и я увидела папу – в уголке, за столиком для двоих. Взгляд скользнул по нам с сестрой, снова переместился на вилку, зафиксировался. В тарелке была паста.

– Он не сказал нам, что вы приезжаете, а то бы мы ему про вас напомнили, – выдала сестра, от волнения кривя рот.

Она проводила меня к столику и заговорила, улыбаясь давно отрепетированной заразительной улыбкой. Мы с папой поневоле растянули в ответ губы.

– Патрик, ваша дочь приехала, – произнесла сестра и продолжила, поворачиваясь ко мне лицом: – Николетта, как приятно снова вас видеть.

– Ник, – поправила я сестру.

Сердце сжалось в ожидании и надежде, что имя, названное дважды, возымеет тот же эффект, что профессиональная медицинская улыбка.

– Ник, – повторил папа. Его пальцы принялись отбивать ритм на столешнице, сначала медленно, раз-два-три, раз-два-три; затем что-то будто щелкнуло. Ритм ускорился: раздватри, раздватри.

– Ник.

Папа улыбнулся. Папа был при памяти.

– Привет, пап.

Я села напротив, потянулась к его руке. Господи, сколько я не видела отца. Год прошел. Мы тогда сидели здесь же, в кафетерии.

Какое-то время – когда папа периодически еще выныривал из тьмы на свет – были телефонные звонки. Пока Дэниел не сказал, что папа от звонков перевозбуждается. Потом я ему писала, не забывая вкладывать в конверты свои фото. И вот папа передо мной. Этакий Дэниел лет…дцать спустя, только без острых углов; рыхлость как результат давней приверженности фастфуду и крепким напиткам; рыхлость как показатель дряхления.

Папа накрыл мою ладонь своей, сжал. Такие штуки ему всегда удавались. Я говорю о физических проявлениях чувств, об отцовской любви напоказ. Он обнимал нас, вернувшись за полночь и сильно подшофе. Тискал наши ладони, когда не мог вытащить себя из постели, а нам нужны были крупа и сахар. Потискает, велит взять кредитку, самим сгонять в супермаркет.

Папин взгляд скользнул по моей левой руке, палец коснулся моего безымянного пальца.

– Ну и где оно?

Счастье, что он вспомнил. Счастье, что не забыл того, о чем я ему писала. Он не потерял разум, о нет; он просто сам потерялся в своем разуме. Это не одно и то же. Потому что в папином разуме было место мне. И правде.

Я полистала фото в телефоне, нашла нужное, увеличила, показала папе.

– Вот оно. Я его дома оставила. Сняла на время уборки.

Папа прищурился на экранчик, оценил безупречную огранку бриллианта.

– Это Тайлер тебе подарил, да?

Сердце упало.

– Не Тайлер, пап. Эверетт.

Папу снова постиг провал. Но папа ничего не напутал. Просто он переместился в другое время. На десять лет назад. Когда мы были совсем юными. Тайлер не просил меня выйти за него – он требовал. Предложение расшифровывалось: останься. А это кольцо… понятия не имею, что оно значило. Эверетту стукнуло тридцать, мой тридцатник тоже был не за горами. Эверетт сделал предложение в день своего тридцатилетия. Согласившись, я подтвердила, что не транжирю его время, как и он не транжирит мое. Я сказала «да», однако с тех пор минуло два месяца, а мы ни разу не обсуждали свадьбу, не продвинулись дальше решения, что поселимся вместе, когда у меня закончится срок аренды. Мы употребляли словечко «успеется». У нас все было «в планах».

– Папа, я хочу тебя кое о чем попросить.

Он перевел глаза на пачку бумаг. Сжал кулаки.

– Я ему уже сказал. Я ничего не подпишу. Не разрешай своему брату продавать дом. Эту землю купили твои дед с бабкой. Она – наша.

Я почувствовала себя предательницей. Дом будет продан, согласен на это папа или не согласен.

– Папа, у нас нет выбора, – мягко заговорила я. – У тебя деньги вышли.

«Ты их тратил беспорядочно, причем одному богу известно куда. Ничего не осталось. Только то, что заложено в бетонный фундамент, в четыре стены да в одичавший участок».

– Ник, Ник! Твоей маме это очень не понравится!

Папа ускользал. Скоро с головой нырнет в прошедшее время. У него всегда так начиналось – с мамы. Мамин дух, раз появившись в папиных мыслях, неминуемо утаскивал папу туда, где мама обитала по сей день.

– Папа, – я заговорила нарочно медленно, пытаясь удержать его в реальности. – Я вообще-то не из-за дома приехала. Помнишь, ты прислал мне письмо? Недели три назад?

Папа снова забарабанил по столу.

– Конечно. Письмо.

Обычный прием – тянет время. Я достала листок из конверта, развернула на столе, между нами. Папа прищурился.

– Помнишь? Ты мне это прислал.

Он не сразу поднял глаза – голубые, увлажнившиеся, блуждающие, как и его мысли. «…поговорить. Об этой девушке. Я ее видел».

– Кого ты имел в виду? Кого ты видел?

Папа покосился по сторонам. Подался ко мне всем телом. Два раза открыл и закрыл рот, прежде чем выдохнул:

– Дочку Прескоттов.

У меня мурашки по спине побежали.

– Коринну, – прошептала я.

Папа кивнул.

– Коринну, – произнес он так, будто нашел давнюю пропажу. – Точно. Я ее видел.

Я оглядела кафетерий, сама подвинулась ближе к папе.

– Где, папа? Где ты ее видел? Здесь?

Я попыталась представить призрак Коринны, вплывающий в эти стены. Или живую Коринну – личико сердечком, волосы цвета бронзы, янтарные глаза, губки бантиком – десять лет спустя. Вот она обнимает меня за плечи, прижимается щекой к щеке, шепотом – только мне одной! – выкладывает все, что с ней стряслось: «Клевый розыгрыш, верно? Ну чего ты куксишься? Ты же знаешь: я тебя обожаю».

Папин взгляд затуманился, потом вновь сфокусировался, охватил всю обстановку, пачку бумаг, меня.

– Нет, нет, не здесь. В доме.

– Когда, папа? Когда?

Она пропала сразу после выпускного. Почти перед самым моим отъездом. Десять лет назад… В день закрытия двухнедельной ярмарки.

«Тик-так, Ник». Холодные пальцы касаются моих локтей – последний наш физический контакт.

С тех пор ни слуху ни духу.

Мы расклеили на деревьях увеличенные фото из выпускного альбома. Шарили там, где страшились шарить, искали то, что страшились обнаружить. Заглядывали в души друг другу. Мы вытащили на свет Кориннины тайны – те, которым лучше бы оставаться в темноте.

– Надо маму спросить…

Его взгляд снова затуманился. Наверное, папа ухватился за эпизод, который имел место до исчезновения Коринны. До маминой смерти.

– Она была на заднем крыльце, но всего одно мгновение… – Папа расширил зрачки и добавил: – Наш лес – он с глазами.

Всегдашняя его слабость – метафоры. Неудивительно, учитывая, сколько лет папа преподавал философию в колледже. Пока трезвый – еще терпимо. А если выпьет – пойдет шпарить из учебника целыми абзацами, причем строки переставлять под собственное настроение; или надергает цитат без контекста, а я додумывайся, к чему это он. Кончит тем, что непременно рассмеется, обнимет меня за плечи, прижмет к себе. Так было раньше. Теперь папа запутывался в метафорах и выбраться не мог. Я поняла: еще немного – и реальность для него затуманится. Я подалась вперед, заставила сосредоточиться на своих словах.

– Папа, папа, времени мало. Расскажи мне про Коринну. Она меня искала, да?

Он вздохнул, раздраженный.

– Времени не может быть много или мало. Время даже не является реальностью.

Понятно. На сегодня папа для меня потерян. И для себя тоже. Заплутал в собственном разуме.

– Время, – продолжал папа, – это единица измерения расстояния, которую мы создали искусственно, чтобы облегчить себе понимание отдельных вещей. Единица измерения, вроде дюйма или мили.

Говоря, он жестикулировал, расставлял акценты на словах.

– Возьми, к примеру, часы, – папа указал на стену позади себя. – Они вовсе не измеряют время. Они его создают. Чувствуешь разницу?

Я уставилась на часы, на черную секундную стрелку, на ее вечное движение, и пробормотала:

– Да, только почему-то я упорно делаюсь старше.

– Верно, Ник. Ты меняешься. Но прошлое никуда не уходит. Оно по-прежнему здесь. Только ты сама и движешься; только ты.

Разговаривая с папой, я сама себе казалась белкой в колесе. Давно усвоила: спорить не надо, надо ждать. Не доводить папу до перевозбуждения, которое чревато полной дезориентацией. Попробую снова завтра, подступлюсь с другого боку, выберу другой момент.

– Ладно, пап, ладно. Знаешь, мне уже пора.

Он отпрянул на стуле, уставился на меня. Взгляд стал блуждающим. Кого папа видел перед собой? Дочь? Постороннюю женщину?

– Ник, послушай, – сказал папа.

Я услышала тиканье часов. «Тик-так, Ник».

Он отбил такт пальцами по столу, в два раза быстрее, чем тикали часы. У противоположной стены раздался грохот, я повернулась, увидела официанта, собиравшего осколки – наверное, поднос уронил. Когда я снова взглянула на папу, он был крайне занят пастой, словно и не думал рассуждать о времени.

– Следующий раз непременно закажи пасту, – посоветовал он.

Улыбнулся, весь такой благодушный, такой отстраненный. Я поднялась, получше сложила распушившиеся бумаги, скроила улыбку – благодушную и отстраненную, под стать папиной.

– Очень славно было повидаться.

Я обошла вокруг столика, крепко обняла папу, ощутила его замешательство. Через миг он стиснул мне локоть, сидя, притянул меня, стоявшую, к себе, шепнул:

– Не разрешай своему брату продавать дом.

Он замкнул разговор, закончил тем, с чего начал.

* * *

На террасе горел фонарь, небо почти полностью потемнело. Не успела я въехать на гравийную дорожку, как сотовый пыхнул эсэмэской. Дэниел писал, что заскочит утром и чтобы я звонила, если мне что понадобится или если я передумала и хочу жить у них с Лорой.

Я сидела в машине, следила, как фонарь, качаясь на ветру, полосует тенями фасад; я обдумывала предложение Дэниела. Представляла, как проеду город насквозь, как для меня вытащат из пустующей детской надувной матрац. Картинка десятилетней давности: ветер; на террасе – мы и наши пляшущие тени, потому что мы собрались пугать друг друга россказнями.

Коринна с Байли развесили уши, внимают Дэниелу, который ведет речь о лесном чудовище – его, мол, увидеть нельзя, можно только почувствовать его присутствие. Чудовище похищает людей и заставляет их делать всякое. Я – тогдашняя моя версия – громко заявила, что Дэниел порет чушь. А Коринна по-птичьи наклонила головку, откинулась на перила террасы, расправила плечи и выпятила грудь, длинную свою ногу поместила на перекладину и согнула в колене и лишь после всех этих приготовлений уточнила:

– Дэниел, а что именно чудовище заставляет делать тех, кого оно похитило?

Коринна вечно лезла на рожон. И нас за собой тащила.

Ужасно, что призраки нас тогдашних до сих пор живы, до сих пор здесь… К Дэниелу нельзя: Лора на сносях, мне там места нет. Дэниел предложил из вежливости, с расчетом на отказ. У меня здесь дом, комната, жизненное пространство. Дэниел больше не в ответе за свою младшую сестру.

Я открыла парадную дверь и услышала хлопок другой двери, в глубине дома. Как будто я нарушила некий баланс.

– Эй, кто здесь? – крикнула я. Ноги не слушались. – Дэниел, ты?

Дом знакомо громыхнул оконной рамой. Слава богу, это всего лишь сквозняк. По пути на кухню я щелкала всеми выключателями; в половине случаев свет зажигался, в половине – нет.

Дэниела в доме нет. Никого нет.

Я попробовала запереться на засов, но железяка буксовала в трухлявой древесине, ездила взад-вперед. Вещи оставались на своих местах – коробка на столе, куда я ее втащила; грязный стакан – в раковине; тонкий слой пыли нетронут.

Кольцо. Перескакивая через две ступени, я взлетела по лестнице, ворвалась в спальню, дрожащими пальцами, с колотящимся сердцем стала шарить в керамической тарелке. Нашарила.

Кольцо было на месте. В целости и сохранности. Я надела его, провела рукой по волосам. Все в порядке. Можно выдохнуть.

Выстиранные простыни аккуратной стопкой лежали в изголовье. Дэниелова работа. Он эту привычку усвоил, когда стал делить обязанности с больной мамой. Я переместила коробки обратно в шкаф, перетащила коврик обратно под кроватные ножки. Поставила шкатулку строго по центру туалетного столика, на тот самый свободный от пыли квадрат, который она занимала минимум год. Все должно быть, как оно было. Все нужно выровнять.

Воспоминания – я это чувствовала – тоже выравнивались. Раскладывались по полочкам, как у хорошего следователя. Все, что я здесь оставила, все, что заперла на десять лет.

Я оглядела комнату, заметила на обоях прямоугольники более темного цвета. Закрыла глаза и на месте каждого прямоугольника увидела соответствующее фото.

В животе противно заныло. На каждом фото была Коринна.

Совпадение, подумала я. Просто мы с Коринной росли вместе, и нельзя вспомнить детство, не вспомнив ее; Кориннина тень всюду куда ни кинь.

Нужно выяснить, какая мысль вспыхнула и погасла в папином разуме, заставила его вырвать листок из блокнота, написать мое имя на конверте. Какое воспоминание мигало в отмиравшем сегменте папиного мозга, требовало внимания, пока еще не поздно, пока сегмент еще функционирует?.. Коринна. Живая. Но где она? Это мне предстояло узнать.

Материала хоть отбавляй, весь сосредоточен в одном месте. Сведения только и ждут, чтобы их разложили по полочкам, отделили улики от домыслов и событий. Соорудили из них связную историю.

В этом смысле папа прав. Насчет времени. Насчет прошлого, которое всегда живо.

Я спустилась в кухню, где линолеум бугрился по углам. Вообразила на миг, что за окнами мелькнула девушка – бронзовые волосы, смешок в гулкой темноте, легкие шаги по ступеням заднего крыльца.

«Тик-так, Ник».

Нужно сфокусироваться, понять, что к чему в этом доме, раскусить его – и убраться отсюда. Пока прошлое не поползло изо всех щелей, пока не слышен еще его шепот. Пока прошлое не подняло крышку, пока, слой за слоем, в обратном порядке, не полезло из коробки.


Часть 2. Обратный отсчет

Правильно учит философия – понимание жизни приходит задним числом.

Серен Кьеркегор

ДВЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

День 15-й

Стоило закрыть глаза – и почти верилось, что мы едем обратно в Филадельфию. Эверетт за рулем, сиденье завалено чемоданами, Кули-Ридж блекнет в зеркале заднего вида – никаких пропавших девушек, никаких машин без номеров, кружащих по городу; нечего бояться.

– Ты в порядке? – спросил Эверетт.

Мне требовалось еще мгновение. Еще немного. Чтобы притвориться, будто ничего такого не происходит.

Нет, только не в Кули-Ридж. Только не это.

Очередная девушка, сгинувшая в лесу. Глядящая с каждого столба, из каждой витрины. Очередное увеличенное фото – невинное лицо, мольба в глазах: найдите меня!

Волосы на затылке зашевелились, мир съежился до размеров линзы объектива – потому что вот он, телеграфный столб, а на столбе постер, а с постера таращатся огромные синие глаза, понизу горит надпись «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». Помельче, тоже красными буквами, дано уточнение: «Аннализа Картер, особые приметы…»

– Ник? – произнес Эверетт.

Господи, он здесь всего несколько дней, а называет меня Ник – как все. Кули-Ридж успел запустить в него свои когти.

– Что? – отозвалась я, по-прежнему глядя в окно.

Наши глаза снова встретились на очередном светофоре. На сей раз она смотрела из витрины бутика «Джули», из-под белой надписи; ее лицо помещалось справа от россыпи украшений ручной работы по зеленому шелковому шарфу. Аннализа Картер, моя соседка; девушка моего бывшего, исчезнувшая сразу после свидания с ним. Аннализа Картер, которую ищут вот уже две недели.

– Эй, – сказал Эверетт. Поколебался, но все-таки опустил ладонь мне на плечо, чуть пожал. – Ты меня слышишь?

– Извини. Я в порядке.

Я повернулась к Эверетту, затылком ощущая взгляд Аннализы. Она словно телепатировала: смотри, смотри внимательнее. Видишь? Видишь?

– Я не уеду, пока не удостоверюсь, что ты в порядке.

Рука Эверетта лежала на моем плече, серебряные часы (стальные, как он утверждал) выглядывали из-под длинного рукава на пуговице. И как он не упарился?

– По-моему, мы за этим ездили. – Я взяла бумажный пакетик с лекарствами, помахала перед Эвереттом. – Приму две таблетки и утром тебе позвоню.

Я скроила улыбку. Эверетт покосился на мой неокольцованный палец, помрачнел. Я уронила руку на колени.

– Я найду кольцо.

– Меня не кольцо беспокоит. Меня беспокоишь ты.

Возможно, он имел в виду мой внешний вид: волосы кое-как убраны в хвост; шорты, еще две недели назад сидевшие как влитые, а теперь болтающиеся; растянутая футболка, которая десять лет провисела в шкафу. Сам Эверетт был свежеподстрижен, причесан с помощью стайлинга, одет для офиса. Словно прибыл с заданием от адвокатской конторы: «Отвезти Николетту к врачу по поводу бессонницы; разобраться с делом будущего тестя; взять такси до аэропорта и готовиться к процессу».

– Эверетт, честное слово, я в порядке.

Он заправил мне за ухо прядь волос, что выбилась из хвоста.

– Точно?

– Точно.

Глаза саднило, но фото Аннализы продолжало притягивать взгляд. Лишь полностью адекватный человек понимает смысл выражения «на грани». Это не про папу; папа и не заметит, как приблизится к этой самой грани, не заметит ускорения, с каким станет падать в пропасть.

Это про меня. Я знаю, сколько шагов тогда отделяло нас всех от пропасти. Стало быть, я действительно в порядке. По Тайлеру, именно так проверяется, дрейфит человек или нет.

– Николетта, я не хочу оставлять тебя одну.

Позади засигналили. Эверетт дернулся, газанул, поспешил проскочить, пока не погас зеленый. Мы ехали в моей машине. Я уставилась на его лицо, обращенное ко мне в профиль; фоном шло размазанное шоссе.

– Я не одна. У меня есть брат.

Эверетт вздохнул.

Пропавшие девушки – они имеют одно свойство: их не выбросишь из головы. Мерещатся повсюду, напоминают: существование бренно, жизнь хрупка. Вот была – и все, нету; только фото в витрине осталось.

Ощущение было из тех, что прочно застревают меж ребер – и давай точить изнутри. Это необъяснимо; это страшно, когда у тебя на глазах исчезают люди. Страх прорывался в монотонном «Привет, это Тайлер. Оставьте сообщение…». В непроницаемости лица Дэниела, которая усугублялась с каждым часом. Еще страшнее было переступать порог «Больших сосен». Словно достаточно провести в Кули-Ридж две недели – и попадаешь в группу риска, становишься кандидатом на исчезновение.

Эверетт свернул на гравийную дорожку, выключил двигатель, молча вышел из машины. Вперил взгляд в фасад моего дома – совсем как я, когда приехала.

– Мне нужно забрать папу из «Больших сосен», – сказала я, приблизившись к Эверетту.

Он сумел повлиять на полицию, и копы оставили папу в покое – на время. Но я знала: папа непременно сболтнет насчет «этой девушки», чем спровоцирует очередной визит следователей – им ведь зацепка нужна, хоть какая-нибудь.

Эверетт обнял меня за талию, мы пошли в дом. Я чувствовала, как он исподтишка щупает пояс моих шортов – насколько они стали велики?

– Тебе нужно в первую очередь о себе позаботиться. Врач говорит…

– Врач говорит, что со мной ничего фатального.

Эверетт настоял на том, чтобы присутствовать при осмотре. Врач начал с вопроса о семейном анамнезе. Узнал ряд прискорбных фактов, но не обнаружил ничего, связанного с моим состоянием. Затем последовала неизбежная фраза: «Когда это началось?» Эверетт ответил за меня: мол, Аннализа, моя соседка, пропала, вот и… Врач закивал: картина ясная. Стресс. Страх. Одно из двух. И то и другое. Выписал таблетки – успокоительные и снотворные; предупредил: не буду спать – начну тормозить. А то и отключаться в дневное время. Так ключи от машины попали к Эверетту.

Хотелось бросить врачу: «Поглядела бы я, как бы вы спали, если бы по соседству с вами вторая девушка пропала, если бы копы стали допрашивать вашего психически нездорового отца. Как бы вы спали, многоуважаемый доктор, если бы в вашем доме без вас кто-то рыскал». Можно подумать, расслабишься – и все само собой образуется.

Эверетт все удерживал меня за талию, будто шарик с гелием: выпустишь – он и улетит, невесомый.

– Поехали со мной домой, – сказал он.

Домой. А где это?

– Не могу. Папа…

– Я все улажу.

Что да, то да. Для того Эверетт и прилетел.

– А как же дом?

Я обвела жестом открытые коробки в углах, заднюю дверь со сломанным замком; я подразумевала пункты из списка важных дел, к которым даже не приступила.

Эверетт тряхнул головой.

– Подумаешь. Найму рабочих, они все сделают. Поехали, незачем тебе здесь оставаться.

Да нет же, дело не в этом. При чем тут отваживание копов, ремонт, уборка? Ни при чем.

– Я не могу просто так взять и уехать. Такие обстоятельства…

Обстоятельства – это большеглазая девушка, следящая за всеми нами с каждого телеграфного столба, из каждой витрины. Обстоятельства – это начавшееся следствие. Обстоятельства – шкафы со скелетами, с которых вот-вот собьют блокираторы.

Эверетт вздохнул.

– Ты мне звонила, просила совета. Так вот: оставаться здесь для тебя опасно. Копы кружат над твоим домом, как чертовы стервятники, хватаются за все подряд. Людей допрашивают, не имея на то права. Дичь полная, абсурд, но сути дела не меняет.

Эверетту казалось, что причин для допросов нет; просто он не знал того, что было известно мне. Накануне исчезновения Аннализа отправила офицеру Стюарту эсэмэс-сообщение на личный номер. Интересовалась, не ответит ли Стюарт на пару вопросов по делу Коринны Прескотт. Назавтра Стюарт ей перезвонил, однако нарвался на автоответчик. Потому что Аннализа уже пропала.

Копы набежали, как после исчезновения Коринны. Те самые копы, которые за десять лет наслушались под барное пиво версий про Коринну. Которые имели теперь двух девушек, едва перешагнувших порог совершеннолетия, исчезнувших без следа в одном и том же городе. Вдобавок последние слова Аннализы были про Коринну Прескотт.

Для уроженцев Кули-Ридж – никакой не абсурд. Все логично.

Допустим, вещдоки по Коринниному делу и впрямь хранятся в единственной «коробке», которую упорно подсовывает мне воображение. Тогда вот они, по описи: тест на беременность (один), засунут в пакетик из-под конфет, спрятан в мусорном ведре на самом дне; кольцо (одно) с фрагментами крови; обнаружено в пещере; записи многочасовых допросов – правда и полуправда, ложь и полуложь, зафиксированные на пленке; распечатка звонков с Коринниного телефона; имена. Эти последние нацарапаны на клочках бумаги; их много – можно отдельную «коробку» набить.

До недавнего времени я воображала «коробку» задвинутой в угол, заставленной спереди другими «коробками» с делами посвежее. Сейчас мне кажется, что довольно одного толчка – и она опрокинется, и свалится крышка, и бумажки с именами разлетятся по пыльному полу. Потому что «коробка» – она совсем как Кули-Ридж. Прошлое – да, пришлепнуто крышкой, упрятано, чтобы глаза не мозолило. Только достать эту «коробку» легче легкого.

Снять крышку – ведь Аннализа помянула имя Коринны и пропала. Закрыть глаза, сунуть руку внутрь. Достать бумажку с именем.

Вот так оно и работает, так и происходит.

Здесь и сейчас.

Да, я звонила Эверетту, просила что-нибудь посоветовать. Насчет папы. Эверетт мог бы отделаться устной рекомендацией: пригрози копам тем-то и тем-то, пусть не пристают к слабоумному старику. Но три дня назад он сел в самолет, и выложил кучу денег за такси от аэропорта, и превратил нашу столовую в настоящую адвокатскую контору. Он примчался в дом и сразу, еще на крыльце, заявил: он здесь, потому что я его напугала. Вот это поступок. Вот это парень, достойный любви. Но при Эверетте я не могла углубиться в ту, давнюю историю. Не могла объяснить, что стряслось с Аннализой, не напугав и его.

Вот мой ему совет: «Уезжай. Уезжай, пока не погряз в этом вместе с нами».

– Речь идет о моих родных, – сказала я.

– Не хочу, чтобы ты здесь оставалась, – прошептал Эверетт, указывая на задний двор. Наш участок тянулся до самого леса. – В этом лесу пропала девушка.

– У меня теперь есть лекарство. Обещаю: постараюсь спать побольше. Но я должна остаться.

Он поцеловал меня в лоб и прошептал мне в волосы:

– Не понимаю, зачем ты так поступаешь.

А ведь очевидно. Аннализа была всюду, куда ни повернись. Глядела с каждого телеграфного столба. Из каждой витрины. Занимала места, десять лет назад занятые постерами с фото Коринны. Когда я их расклеивала, мой живот сводили спазмы; я торопилась, бешено орудовала кистью, словно скорость могла изменить итог.

Сейчас столбы и витрины принадлежали Аннализе, девушке с огромными, широко раскрытыми глазами, телепатировавшей: не прячься, не будь страусом. Куда бы ни упал мой взгляд – я видела Аннализу, слышала ее шепот: «Смотри. Смотри. Смотри в оба».

* * *

В диспетчерской такси обещали прислать машину через двадцать минут; прошло все сорок. Эверетт, прислонившись к двери подсобки, наблюдал, чуть улыбаясь, как я достаю из сушилки его сырую одежду и складываю в пластиковый пакет.

– Это совсем не обязательно, Николетта.

Я кашлянула, выдвинула бедро, чтобы ловчее держать корзину для белья, и сказала:

– Мне так хочется.

Мне хотелось аккуратно сложить его вещи, упаковать, поцеловать его на прощание. Хотелось, чтобы дома, открыв чемодан, Эверетт подумал обо мне. А еще мне хотелось, чтобы он уехал.

Он наблюдал за моими действиями: на обеденном столе я складывала одежду по швам. Получались безупречные квадраты. Их я паковала в чемодан, словно делала сложную полостную операцию.

– Надо будет узнать, как бы тебе досрочно расторгнуть договор аренды, – сказал Эверетт, шагнул ко мне, обнял за талию. Я складывала последнюю из его рубашек. Он отвел хвост волос в сторону, коснулся губами моей шеи. – Хочу, чтобы ты переехала ко мне сразу, как вернешься.

Я кивнула, не отрываясь от своего занятия. Легко было бы произнести: «Да, конечно». Еще легче – визуализировать совместную жизнь: мои вещи занимают половину его шкафа; мы в кухне, готовим ужин; я свернулась на его диване, укрыв ноги красным пледом, потому что Эверетт устанавливает температуру воздуха на пять градусов ниже, чем мне необходимо, чтобы не зябнуть. Он бы по вечерам рассказывал о судебных процессах. Я бы рассказывала об учениках и разливала вино по бокалам.

– Что не так? – спросил Эверетт.

– Ничего. Просто прикидываю, с чего начать.

– Тебе что-нибудь нужно? – Он отступил на шаг. – Может, денег?

Я вздрогнула. Эверетт никогда не предлагал мне деньги. Мы вообще не говорили о деньгах. У него они водились, у меня – нет; мы боялись темы денег как огня, способного выйти из-под контроля и поглотить нас обоих. Именно поэтому я не заикалась о свадьбе. Эверетт неминуемо помянул бы брачный контракт, потому что на подписании такового обязательно настоял бы его отец. Я бы никуда не делась, подписала бы как миленькая. И вот тогда-то огонь и перерос бы в лесной пожар.

– Нет, твои деньги мне не нужны, – сказала я.

– Я не в том смысле… Николетта, я имел в виду, что могу помочь. Пожалуйста, позволь помочь тебе.

Когда мы только познакомились, Эверетт сказал, что я – воплощение всего, чем он хотел бы стать. Одна, на своей машине, уехала за тридевять земель, сама нашла работу, сама себя создала.

Такой шанс дается лишь взамен всего остального. Лишь тем, кто вылез из грязи. И не задаром – потом еще нужно долги выплачивать. Так я тогда объяснила Эверетту.

– Я эти долги уже десять лет плачу, – сказала я.

Интересно, когда мы поженимся, Эверетт возьмется выплатить остаток? Если да – изменит ли это меня? Изменит ли это его отношение ко мне?

– Спасибо, Эверетт, только деньги тут не помогут.

Я застегнула молнию чемодана и прислонила его к стене. С улицы послышался шорох шин.

– Такси, – прошептала я, обнимая Эверетта за талию, прижимаясь щекой к его груди.

– Подумай хорошенько, – сказал Эверетт, отстранившись.

Я не поняла, о чем он – о том, чтобы мне лететь с ним, или о том, чтобы взять у него деньги. Неужели не мог как-то размежевать? Неужели требовалось увидеть меня в этой обстановке, на грани, одной ногой в смежном состоянии, чтобы сильнее захотеть быть со мной?

– Ладно, – ответила я и по его лицу попыталась понять, не дала ли сию секунду, ненамеренно, некое согласие.

– Жаль, задержаться не могу, – произнес Эверетт, обнял и поцеловал меня. – Но я рад, что познакомился с твоими родными.

Я рассмеялась.

– Ну да, заодно.

– Я серьезно. – Он понизил голос и добавил: – Они хорошие люди.

– Ага, – прошептала я.

Он обнял меня крепко, очень крепко; теперь, пожалуй, на щеке след от его жесткого воротничка останется. Но я не отстранилась.

– Ты тоже хороший, – сказала я, когда Эверетт отпустил меня.

Он провел ладонями по моим плечам, взял мою левую руку, поднес к лицу.

– Завтра же заполню страховую декларацию.

Я сникла.

– Может, еще найдется. Наверное, завалилось в какую-нибудь коробку. Я все перетряхну по второму разу.

– Если найдешь, дай знать.

Эверетт покатил чемодан к входной двери.

– И вот что, Николетта…

Под его взглядом сердце замерло.

– Если к следующим выходным не вернешься, я сам за тобой прилечу.

* * *

Проводив глазами такси с Эвереттом, я заперла дверь на замок и ручку подергала – надежно ли. Затем обошла весь дом, проверила остальные двери, закрыла окна, распахнутые по настоянию Эверетта, и закрепила заднюю дверь, ту, на которой замок был сломан, при помощи табуретки. Каждое движение давалось с усилием, каждый вдох тяготил. Все из-за жары. Из-за чертова кондиционера – когда только его починят? Я потащилась на кухню – меня мучила жажда. Срочно чего-нибудь выпить. Желательно холодного. И с кофеином. Я нагнулась, сунулась в холодильник. Так, что мы имеем?

Вода простая. Вода минеральная. Содовая в жестяных банках. Я почти упала на колени перед холодильником, стала вдыхать ледяной воздух. Электрическое жужжание глушило остальные шумы, прямоугольник света замыкал меня в себе.

Резкий скрип, глухой удар – это свалилась табуретка. Задняя дверь распахнулась, я сделала разворот, оказалась спиной к открытому холодильнику. Руки нашаривали хоть что-нибудь, годное для самообороны.

В дверном проеме стоял Тайлер – потный, грязный, пахнущий землей и чем-то приторным, вроде цветочной пыльцы. Он вздрогнул, словно заряженный дозой адреналина; словно ему трудно было удерживаться в спокойном состоянии. Покосился на табуретку, поднял ее, почти рухнул на сиденье, скользнул взглядом по пространству за моей спиной.

– Тайлер! Откуда ты такой?

Коричневые рабочие ботинки покрывал толстый слой глины. Тайлер ухватился за дверную раму. Я с усилием встала с колен, захлопнула пасть холодильнику. Повисла неприятная тишина.

– Да что случилось?!

– В доме кто-нибудь есть?

Под «кем-нибудь» Тайлер, конечно, разумел Эверетта.

– Он уехал, – ответила я.

Руки Тайлера дрожали.

– Я здесь одна.

Я видела: ему худо. Вспомнился Тайлер шестнадцатилетний, на похоронах брата. Американский флаг держала на коленях его мама, а Тайлер сидел столбиком, не шевелясь. Не сразу было заметно, что его колотит мелкая дрожь. Я почти не сомневалась: сейчас, вот сейчас Тайлер разобьется на тысячу осколков. Если бы хоть не эта толпа; если бы хоть народу собралось поменьше! Вспомнился Тайлер восемнадцатилетний, в день нашей первой близости. Я тогда неловко распахнула дверь своей машины и поцарапала его пикап. Тайлер сильно напрягся, но уже через миг, увидев, что я выдохнуть боюсь в ожидании его реакции, бросил небрежно: «Ерунда, просто железяка».

– Мы здесь одни, – прошептала я.

Он шагнул в комнату, оставил на линолеуме несколько рифленых лепешек глины, пробормотал: «Извини».

– Где ты был?

Тайлер не ответил, он смотрел на запачканный пол и на свои ботинки. Вот сейчас уйдет. Уйдет, исчезнет, и я его больше никогда не увижу.

– Дай-ка помогу.

Я опустилась перед ним на колени, стала распутывать шнурки, липкие от грязи. Тайлер прерывисто дышал прямо мне в макушку. Джинсы были все в мельчайшей желтой пыльце. Я сосредоточилась на шнурках. Занять руки; загнать поглубже тошноту. «Это Тайлер. Тайлер». Я справилась с одним шнурком, и тут затрезвонил мобильник. Мы оба подскочили. Тайлер проследил, как я прошла к столу, и стал развязывать второй шнурок.

Я взглянула на экранчик мобильника, нахмурилась.

– Брат.

Тайлер тоже нахмурился. Я поднесла мобильник к уху.

– Ник, – сказал Дэниел, не дождавшись моего «алло». – Ник, ты где?

– Дома, Дэниел.

– С Эвереттом? – уточнил брат, и я уловила шорох ветра в трубке. Дэниел двигался. Быстро.

– Нет. Он уехал. Здесь Тайлер.

Я взглянула на Тайлера. Он успел приблизиться на шаг, стоял посреди кухни, склонив голову, словно прислушивался.

– Вот что, Ник, – заговорил Дэниел под шум включаемого мотора. – Выходи из дома.

Сердце екнуло, взгляд упал на Тайлеровы ботинки.

– Прямо сейчас выходи.

Я уронила руку.

– Тайлер?

Мобильник выпал, треснул от удара об пол. Пыльца. Пыльца и глина – откуда они?

– Что он сказал, Ник?

Тайлер спрашивал едва слышно. Слова отдавали паникой. Под ногтями у него засохла грязь, а между большим и указательным пальцем – кровь.

– Тайлер, что ты сделал?

Он оперся на стул, впился пальцами в деревянную спинку.

– Ник, времени мало.

И тут я услышала его – отдаленный, едва уловимый вой сирены.

«Тик-так, Ник».

– Что случилось, Тайлер?

Он зажмурился. По телу прошла медленная, растянутая во времени судорога.

– Нашли тело. На ферме Джонсона.

Поле подсолнухов. Пыльца. Глина.

Вой сирены – все настырнее.

Тайлер – все ближе.

Время, застывшее от боли.

Мы сами его создаем. Как меру длины. Как способ осознания. И как способ объяснения. Время может совершать витки, время может являть картины, если только ему позволить.

Ну так пусть явит.


НАКАНУНЕ

День 14-й

Время от меня ускользало. Выжидая, пока заснет Эверетт, я взялась рыться в старых папиных книгах, в конспектах лекций. Надеялась, что среди страниц окажется клочок бумаги с важной записью; пробегала глазами поля в тетрадях – на полях ведь тоже делают пометки. Время перевалило за полночь, а я не нашла ничего существенного. Проще, да и безопаснее выбросить этот хлам. Я составила коробки в прихожей, чтобы утром перетащить в гараж.

Через открытую дверь послышался шорох – Эверетт ворочался в моей постели. Босиком я прокралась в спальню. Эверетт растянулся посреди кровати, спихнул желтое одеяло на пол. Обычно он спал чутко, но сейчас дыхание было глубокое, ровное. Я положила руку ему на плечо – дыхание не сбилось с ритма.

Часы на прикроватном столике показывали четыре минуты четвертого. Идеальное время. Последние гуляки уже вернулись из «Келли», ранние пташки еще не проснулись, почтальон с газетами еще не появился. Мир притих в ожидании.

Я выскользнула из комнаты, перешагнула скрипучую половицу, на цыпочках прошла в спальню родителей, к шкафу со старыми тапками, стоптанными туфлями и рабочей одеждой. Папе это больше не понадобится. Я сунула руку в тапку, нащупала ключ. Я его спрятала до лучших времен – пока не выясню, какая именно дверь им открывается. Искусственный мех еще хранил оттиск стопы. Ключ холодил ладонь, в темноте я не видела узора на металлическом четырехугольном брелоке. Я зажала ключ в кулаке, и затейливая вязь впечаталась в ладонь. «Тик-так, Ник».

Кроссовки поджидали возле задней двери, зябкий ночной воздух пустил мурашки по предплечьям. Не иначе Эверетт снова пооткрывал окна первого этажа.

Я забралась на тумбочку, опустила ставни, закрепила блокираторами.

И ушла.

* * *

Этот лес – мой лес.

Мы с ним вместе росли. Он тянется от моего дома, огибает городок, берет его в кольцо, сбегает к реке, а оттуда – к пещере. Десять лет прошло, но до сих пор, стоит мне забыть о разуме и отдаться чувствам, как перед мысленным взором возникает лабиринт тропок, и я неизменно нахожу нужную, хоть днем, хоть ночью. Лес принадлежал мне, я принадлежала ему, и этот факт отдельного напоминания не требовал. Если бы не многочисленные неизвестные. Если бы не шныряние зверушек, если бы не мурашки, которые вызывает и сама ночь, и существа, живущие темнотой, дышащие темнотой, растущие и умирающие в темноте. Если бы не вечное движение.

Этот лес – мой лес.

Я шла, касаясь стволов, как перил, и повторяла про себя: «Этот лес – мой лес». Сюда я спешила среди ночи ради свидания с Тайлером. Он оставлял пикап возле универсама и шел ко мне, и мы встречались на полпути, на поляне, которую в детстве открыл для меня брат. Мы с Дэниелом тогда выстроили здесь форт из древесных ветвей, укрепили его по периметру колючим плющом. Дэниел сказал, это для защиты от чудовища. Через несколько лет форт был разрушен ураганом, Дэниел к тому времени утратил веру в чудовище, вот поляна и перешла в мое полное распоряжение.

Но именно в этом лесу в последний раз видели Аннализу. В этом лесу десять лет назад мы надеялись обнаружить Коринну. И его же на прошлой неделе прочесывали в поисках Аннализы. Теперь я была здесь одна, во временном провале, где рыщут лишь ночные существа да люди, живущие тьмой.

Фонарик пятнал темноту, ветви висели низко, корни бугрились на тропе; из-под ног вынырнул кто-то мелкий и шустрый. Я уже не пыталась передвигаться бесшумно, я шла все быстрее, и мои шаги звучали все громче.

Я вырвалась на просвет, оказалась на участке Картеров. Окна отдельной квартирки-студии, где Аннализа жила со старших классов до прошлого года, были темны. Ни эта студия, ни родительский дом не отличались большими размерами, но содержались в порядке, если, конечно, забыть про заросший двор и расшатанную черепицу. На крыльце горел фонарь, словно в родительском доме каждую секунду ждали возвращения Аннализы.

Сначала она жила над гаражом, после мистер Картер полностью переоборудовал гараж, сделал для дочери настоящую мастерскую художника. «Моя девочка подает огромные надежды» – так он сказал моему папе. Правда, это было до того, как мистер Картер лишился работы. «Под сокращение угодил», – объяснял он, сидя с папой на крыльце. Оба держали стаканы. Это было до развода («Моя стерва отсудила дом; наш дом, тут еще мои дед с бабкой жили, а она оттяпала, чтоб ей подавиться»). Это было прежде, чем мистер Картер нашел место не то в Миннесоте, не то в Миссисипи. Тогда еще казалось, что «огромные надежды» оправдаются.

За несколько лет до этого мы тоже взялись переоборудовать гараж – для Дэниела. В Кули-Ридж жилье найти непросто, не то что на севере, где всюду висят таблички «Сдается». У нас если снимают дом, то сразу на несколько лет. Квартиры есть над магазинами на главной улице, там же сдаются внаем цокольные этажи; и еще реально взять в аренду трейлер и за отдельную плату ставить его на чужой земле. Поэтому, когда Дэниел решил остаться в Кули-Ридж, переоборудование гаража под жилье показалось ему самым бюджетным вариантом. «Эллисон констракшн» – компания отца Тайлера – подрядилась выполнить работу, но папа с Дэниелом и сами пропадали на стройке, чтобы вышло подешевле.

Начали с того, что соорудили навес для машины между гаражом и домом. Дело продвинулось до заливки пола бетоном – и тут все заглохло. Коринна пропала, мир пошатнулся. Дэниел решил иначе распорядиться деньгами. Жил с папой, а когда женился на Лоре, купил пополам с ней собственный дом.

Насчет Аннализы я думала: вот уж кто в Кули-Ридж не задержится. Она действительно в итоге уехала. Уехала и вернулась, и с тех пор, похоже, не знала, что ей делать с Кули-Ридж, а Кули-Ридж не знал, что делать с Аннализой. Квартира осталась за ней, следующим в очереди был ее брат-старшеклассник. Небось всем встречным-поперечным говорила: «Я здесь временно. Пока случай не представится. Пока свой путь не найду».

Подъездная дорожка вилась до стены и упиралась в гараж. Под просторным навесом стояли в ряд Аннализина машина и еще два авто.

Я выключила фонарик и остаток пути к задней двери пробежала бегом, до боли стискивая ключ в кулаке. Отдышалась, вставила ключ в скважину. Подошел идеально. Дрожащей рукой я повернула ключ. Замок щелкнул, открылся без усилий.

Вся как натянутая струна, я шагнула через порог. «Нельзя мне здесь находиться».

Снова зажгла фонарик, шарила световым пятном по полу, избегая уровня окон. Квартира была похожа на мою филадельфийскую – комнаты разделены невысокими перегородками, двери отсутствуют. Прямо передо мной белела кровать два на полтора метра, мольберт был повернут к стене, контейнеры с мелочовкой стояли ровно, будто по линейке.

За перегородкой виднелись диван и телевизор-плазма. Все жилище было скупо меблировано и профессионально устроено. Никаких излишеств, сплошной минимализм. Кроме стен. На них сплошняком висели картины и эскизы, но и они производили впечатление выполненных либо карандашом, либо углем и уничтожали последнюю надежду найти в этой обстановке хоть одно цветовое пятно.

Свет фонарика скользил от картины к картине. Эскизы в рамках, явно Аннализины; правда, среди них попадались копии известных произведений искусства. Мэрилин Монро на фоне стены, в профиль, лукаво косящая на зрителя. Девочка с жидкими волосенками, которые ветер бросил ей на щеку. Где-то я такое уже видела. Были и незнакомые вещи – не то копии, не то плоды воображения Аннализы.

Зато тема прослеживалась четко: девушки и девочки, все – одинокие. Уязвимые, грустные, с тоской в глазах. Идущие мимо, взирающие со стен, взывающие: «Взгляни. Взгляни на нас».

Безмолвные, лишенные голоса, как плакаты с лицом самой Аннализы.

Она поступила в престижную художественную школу, и никто этому не удивился. Еще подростком она взяла главный приз в конкурсе фотографии штатного значения – об этом тогда все местные газеты трубили. Казалось, Аннализа рождена быть фотографом, быть по ту сторону. Застенчивая, хрупкая, большеглазая девочка с вкрадчивыми повадками, привыкшая продумывать каждый свой жест. Та, кто создает и наблюдает; та, кто остается за кадром. Полная противоположность Коринне.

Я знала, что копы здесь уже побывали; тем удивительнее показался идеальный порядок в квартире.

Определенно, никаких следов борьбы. Вдобавок известно, что Аннализа просто пошла прогуляться. Если она подверглась насилию, то не в доме. Сумка пропала, но это нормально – Аннализа взяла сумку с собой. А машина на месте. И это – показатель. Кто нынче ходит пешком? Сотовый телефон не обнаружили, решили, что он при Аннализе, где бы она ни была. Пытались звонить по нему. Нарывались на голосовую почту. Установить местонахождение телефона не удалось.

Итак, копы здесь уже рыскали; возможно, родители Аннализы тоже, хоть я и не слышала о вещдоках или зацепках. Но вот ключ – предмет реальный, наполненный смыслом, заставляющий желудок к горлу подкатывать. Опасный предмет.

Я оглядела стол Аннализы. И шкаф. И шкафчики в ванной. И даже мусорное ведро. Нашли же тогда в Коринниной мусорке, в пакетике из-под «Скиттлз», тест на беременность.

Ничегошеньки. Салфетка, пустой дезодорант-стик, обертка от мыла. Не исключено, конечно, что кто-то пошарил здесь прежде копов, убрал компромат, помог Аннализе скрыть то, что должно оставаться скрытым.

Я заглянула в комод. Все вещи, аккуратно сложенные, определенно принадлежали Аннализе. Мужского белья не было. Не было и второй зубной щетки. И никаких записок. Вообще ничего, кроме лэптопа возле целого клубка проводов. Я куснула палец. Пожалуй, копы больше не вернутся. Можно забрать лэптоп, пока никто не видит. Вполне можно.

Я поскорее взяла его, лишив себя возможности передумать.

На обратном пути заглянула под кровать. Увидела чемодан – еще более серьезный показатель того, что Аннализа не в путешествие отправилась. Возле чемодана стояла белая коробка, в каких обычно продают массивные альбомы для фотографий. Положив лэптоп на пол, я вытащила коробку и подняла крышку. Внутри оказались рисунки, которым не хватило места на стенах.

Держа в зубах фонарик, ощущая ртом холод металла, я принялась перебирать рисунки. Быть может, Аннализа спрятала среди них нечто важное, ускользнувшее от внимания копов. Нечто компрометирующее. Но нет, ничего, кроме рисунков, в коробке не было. А на них – одни только печальные девушки. С открытыми и закрытыми глазами, сплошь несчастные. Приходилось щуриться, чтобы различить тончайшие карандашные линии. Не иначе, наброски. Притом неоконченные, ждущие, когда ими снова займутся, когда придадут им глубину. Я уже не всматривалась, я тасовала листы все быстрее, быстрее.

И вдруг замерла и вернулась на пару листков. И вынула фонарик изо рта, и направила луч на знакомый абрис лица, на фирменную улыбку, на веснушку под уголком правого глаза. Губки бантиком, легкое вышитое платье надулось, как парус, едва достает до колен…

Коринна.

Портрет Коринны. Нет, черт возьми, не просто портрет, а копия с фото, которое из моей комнаты пропало. Мы щелкались на поле подсолнухов. На ферме Джонсона. Чтобы туда добраться, нужно несколько городишек миновать. Ферма Джонсона считалась у нас достопримечательностью. Туристы не жалели времени на дорогу, ехали ради эффектных снимков. Байли находила это поле лучшим фоном для нас троих.

Снимок был сделан ее фотоаппаратом. Летом, перед выпускным классом. В тот день мы не меньше сотни снимков нащелкали, позировали подолгу – даже забывали, что позируем. Байли хотелось заснять движение, и мы кружились быстро-быстро, а фотоаппарат ставили на длинную выдержку. Получалась нарочитая размытость. Мы сами себе казались призраками.

Фотографии я домой не забирала – мне противна была невозможность определить, кто из нас кто. Вращение сделало нас безликими. Я взяла лишь те фотографии, где мы улыбались счастливыми, застывшими улыбками; я развесила их по стенам как подтверждение: мы – не призраки.

На этом фото я тоже присутствовала. Кориннины глаза были закрыты, фотоаппарат уловил улыбку – ненарочитую, не напоказ. Коринна что-то рассказывала нам с Байли, какую-то историю, не помню, о ком и о чем, и, рассказывая, поглаживала цветок подсолнуха. Я стояла рядом, смотрела на Коринну. Смеялась.

Из всех наших совместных фотографий больше всего я любила именно эту. Аннализа же нарисовала одну только Коринну. Место моего силуэта заняли подсолнухи, Аннализа меня изгнала – с фото и из памяти. Как постороннюю, которая случайно влезла в кадр, которую убрать легче легкого. Без меня Коринна выглядела одинокой и печальной, как и все остальные девушки на рисунках из коробки.

Я отложила листок, и под ним обнаружился очередной рисунок с фото, на сей раз нас троих – Коринны, Байли и меня. Снова Аннализа изобразила лишь Коринну, с тоской глядящую вбок. На самом деле мы с ней смотрели на Байли – как она кружится, запрокинув голову, как ветер поднимает белую юбку над смуглыми коленками. Рисунок являл Коринну, совсем одну, среди подсолнухов.

Как, черт возьми, Аннализа заполучила мои фотографии? Не иначе, забралась в дом. Шарила у меня в комнате. Кто она, эта девочка, эта наша соседка?

Нас и Аннализу разделяли пять лет; мы ее и в упор не видели. Тем более что Аннализа была тихоней. Она помнилась мне подростком – голенастым, тощим, неуклюжим, застенчивым.

Вот мои сведения о ней: когда моя мама умерла, родители навьючили Аннализу провизией, которой хватило бы на три месяца, и отправили к нам в дом. Аннализа не знала, что сказать, и потому не сказала ничего. Друзей у нее было негусто, по крайней мере, мне так казалось – я не могла припомнить ее в компании. Ну да, она выиграла конкурс на лучшее фото – но мне об этом сообщила Байли, которая тоже участвовала. И еще Аннализа любила клубничное мороженое. Во всяком случае, десять лет назад, на ярмарке, ела именно его.

Я бежала от чертова колеса, а она стояла, как всегда, в одиночестве, возле входа; я ее даже не сразу заметила. Потому что я видела только Тайлера, который ждал меня. Я не замечала Аннализу до тех пор, пока Дэниел одним ударом не свалил меня на землю, пока, силясь встать, я не повернула голову. Застывшее лицо за вафельным рожком, высунутый язычок, не успевший добраться до тающей розовой массы.

Удар кулака во что-то мягкое, затем шлепок – мне и глаз поднимать не пришлось, чтобы понять, кто кого бьет. Шарик мороженого плюхнулся на землю, Аннализа бросилась бежать, проскользнула в ворота. Я повернулась в другую сторону, увидела капли крови, что образовали лужицу; увидела брата. Он навис над этой лужицей, закрыл нос обеими ладонями. Тайлер, тряся головой, бурчал проклятия.

Я задвинула коробку обратно под кровать, а рисунки с изображением Коринны сунула в лэптоп. Потому что они были практически моей собственностью.

* * *

– Николетта?

Утром Эверетт сидел на моей кровати, а я смотрела на пустую стену с квадратами обоев более яркого тона.

– Николетта, что ты делаешь?

– Думаю.

Я выдвинула верхний ящик комода, достала одежду.

Прежде чем скользнуть обратно в постель, я спрятала лэптоп и рисунки, заодно с проклятым ключом, в папином шкафу. Но едва я очутилась под одеялом, как Эверетт открыл глаза. Поворачиваясь, я щекой чувствовала его взгляд.

– Ты вообще спала? Я просыпался, а тебя не было.

– Спала немного. Долго не могла заснуть, вот и занялась упаковкой вещей.

В надежде, что Эверетт спустит тему на тормозах, я прошла в ванную и включила душ.

– Я все слышал, Николетта.

Эверетт стоял в дверном проеме, наблюдал, как я выдавливаю пасту из тюбика. Я принялась надраивать зубы и вскинула брови, обернувшись к Эверетту, выгадывая себе время.

– Я слышал, как ты вернулась. Что ты там делала?

Жестом он указал на стену, за которой шумел лес.

Эверетт вырос в городе, где девушкам опасно разгуливать по ночам без сопровождения. Для Эверетта лес – нечто чуждое, а то и опасное. В крайнем случае лес – это приключение, идет в комплекте с компанией приятелей, палатками и тепловатым пивом.

Я сплюнула в раковину и ответила:

– Просто вышла воздухом подышать. Мысли уравновесить.

Эверетт вернулся в комнату, занял пространство. Мое пространство. Я задержала дыхание. Эверетт знал, как выудить правду. Наловчился на своей треклятой работе. Мог при желании подступить ко мне с любого угла. Я бы неминуемо раскололась. Потому что Эверетт в своем деле дока. Но нет, он все спустил на тормозах.

– Придется мне утро провести в библиотеке, – сказал Эверетт. – Дашь свою машину?

Он отправлялся в библиотеку, когда ему требовалось порыться в Интернете. У нас дома даже стационарного телефона не было.

– Не вопрос. Я тебя подброшу.

На моих глазах вода уходила в сливное отверстие; в мыслях я перелистывала рисунки Аннализы. Эверетт приблизился, взял меня за подбородок, заставил взглянуть себе в лицо. Зубная щетка так и осталась торчать изо рта. Я отстранилась.

– Ты чего?

Он уронил руку, но взгляда не отвел. Уголки рта опустились.

– У тебя изможденный вид. И глаза красные.

Я отвернулась, вынула изо рта зубную щетку, начала раздеваться, чтобы лезть в душ.

– Так это оставлять нельзя, Николетта. Наверняка тебе поможет снотворное. Завтра же поедем к врачу.

«Печется обо мне. Эстафету принял. Планы строит. Кризисом управляет».

Ванная медленно наполнялась паром. Даже пятясь к двери, Эверетт продолжал смотреть мне в глаза.

* * *

Библиотека размещалась в обычном викторианском здании – два этажа, эркеры, терраса по всему периметру. Дом недавно отремонтировали, но не весь – внутренние перегородки снесли, чтобы увеличить пространство, а скрипучие ступени с тяжеловесными перилами и туалетные комнаты (не с кабинками, а индивидуальные) – оставили.

– Сколько тебе нужно времени? – спросила я.

– Извини, придется работать до вечера. На следующей неделе процесс.

– Значит, ходатайство не приняли?

Эверетт прищурился.

– Предполагается, что тебе об этом ничего не известно.

Что характерно – так всегда предполагается. А я все равно задаю вопросы. За несколько дней до отъезда в Кули-Ридж я корпела над годовым отчетом для школы. Сидела напротив Эверетта, за столом. Эверетт тоже работал, его бумаги веером раскинулись на столешнице. Я их пролистала, пробежалась глазами по выделенным строчкам, по заметкам на полях.

– Дело Пардито, да, Эверетт?

Там была улика – отслеженные телефонные звонки; Эверетт прикидывал, как бы от нее избавиться. Если я прочла правильно, речь шла о согласованном признании вины[1]. Эверетт улыбнулся, собрал бумаги. Сунул руку под стол. Я держала ноги на свободном стуле, и Эверетт потискал мою лодыжку. Я всегда задаю вопросы. Это такая игра. Эверетт никогда не отвечает. На самом деле мне это ужасно нравится. Значит, Эверетт невероятно хорош и в профессиональном смысле, и в общечеловеческом.

– Позвонишь, когда справишься, – сказала я, щурясь на лобовое стекло.

Прежде чем открыть дверь машины, Эверетт стиснул мне локоть.

– Запишись на прием к врачу, Николетта.

* * *

Порой, забывшись, я оказываюсь там, куда и не собиралась ехать или идти. Направлялась вроде в магазин – очутилась возле школы. Шла в банк – попала в метро. Рулила к Дэниелу – вырулила к старому дому Прескоттов. Вот и сейчас – намереваясь вернуться домой, я обнаружила, что паркуюсь возле паба «Келли».

Взгляд скользнул по фасаду универсама, по навесу и выше, к окну второго этажа, возле которого белел кондиционер. Ставни были раскрыты.

В любом случае требовалось поговорить с ним о ключе. А на звонки он не отвечал – в чем я его не винила.

Я шагнула на территорию «Келли», вздрогнула, когда над головой звякнул колокольчик. Ладно хоть уже вечер, в пабе людно, звона не заметили. Вдыхая запахи дыма и несвежей, неоднократно разогретой жирной снеди, я прошла к узкой лестнице.

– Его там нет! – крикнули мне.

Полутемное помещение отозвалось хохотом.

Скорее, вверх по лестнице, перешагивая через две ступеньки. Вот и площадка с двумя дверьми. Мой быстрый стук в правую дверь. Ожидание. Еще попытка. Я прильнула ухом к замочной скважине. Тишина. Достала сотовый, набрала номер Тайлера, уловила звуки виброзвонка изнутри, из комнаты. Затем послышался характерный писк, и его голос произнес: «Привет, это Тайлер. Оставьте сообщение». Может, он в ванной моется. Я напрягла слух. Ни шума воды в водопроводе, ни каких-либо других признаков наличия человека в комнате. Снова позвонила. Та же схема: виброзвонок, писк, пустота.

Внизу опять заржали. Сотовый показывал час дня, воскресенье. В пабе толпа, как в пять вечера в будний день. Бывало, я сюда за папой приходила. Летом, на каникулах. Но всегда позже. Всегда.

Я собралась спускаться в паб, отвернулась от двери. Мерзкое ощущение слежки холодило затылок, мурашки бежали вниз по позвоночнику. На лестнице никого не было. Дверь, ведшая сюда из обеденного зала, была закрыта. Я прислушалась, пытаясь уловить движение где-то рядом. Шорох за стеной. Дыхание, предательски усиленное вентиляционной системой. Из-под соседней двери пробивался свет, но в одном месте узкая полоска была перекрыта тенью. Тень не перемещалась. На цыпочках я шагнула к двери. Может, это просто угол дивана или шкафа, игра света… а может, и нет… Я уставилась на дверной глазок, придвинулась к нему, увидела свое крохотное отражение. Словно в комнате смеха: огромные глаза, непропорциональная точечка рта, болезненная удлиненность рук и ног.

Я постучала коротко, едва слышно. Тень осталась недвижима. Волоски на шее сзади зашевелились. Я зажмурилась, досчитала до десяти. Так же было и во время следствия. Всюду мерещились чужие глаза. Подозрения распространялись на всех. Крыша ехала. Требовалось постоянно держать себя в руках. Сдрейфишь – потом не поправишь.

Эхо моих торопливых шагов гудело в провале под лестницей. Я вбежала в обеденный зал, проскочила к выходу из паба. Меня провожали взглядами полузнакомые физиономии. Какой-то дядька подался к соседу, шепнул что-то. По губам я прочла: «Дочка Патрика Фарелла. Та самая». Тот, кому предназначалось пояснение, поднес к губам бутылку с пивом.

Я пыталась поймать взгляд бармена, но он либо не видел меня, либо сознательно избегал контакта. Скорее второе, нежели первое. Я забарабанила пальцами по барной стойке.

– Джексон, – произнесла я тихо.

Бармен приблизился, стало видно, как напряглись мышцы и жилы предплечья. Сначала он вытер и расставил на полках посуду, и лишь затем вперил в меня взгляд воспаленных карих глаз.

– Тебе чего, Ник?

– Кто занимает вторую квартиру над пабом? Кто живет напротив Тайлера?

Морщинки в уголках глаз стали отчетливее. Загорелой рукой Джексон потер подбородок с темной щетиной.

– Ну я там живу. А что?

Я мотнула головой.

– Так, ничего.

Нужно было ехать домой. Меня ждал лэптоп. Пошарить в нем и вернуть в Аннализину квартиру, пока кто-нибудь за ним не явился.

Джексон прищурился, оглядел меня с ног до головы.

– Присядь-ка, Ник. Похоже, тебе не повредит выпить.

Он взял стакан с четким отпечатком чужих губ, плеснул из бутылки.

– Водка сойдет? За счет заведения.

Меня затошнило, я отодвинула стакан. Донышко липло к захватанной барной стойке.

– Мне нужно идти.

Джексон схватил меня за запястье, попытался замаскировать грубость игривой улыбочкой.

– Синюю тачку видела? – спросил он, пряча лицо от посетителей. – Она тут за последние полчаса три раза проезжала. Не ты одна Тайлера ищешь. А он еще в пятницу свалил.

«Еще в пятницу свалил». Только сотовый почему-то не взял.

– Я просто оказалась поблизости, вот и зашла.

– Кто бы сомневался.

Знает ли Джексон больше, чем делает вид? Лицо у него непроницаемое. Джексон склонил голову набок, удерживая крепкими пальцами мое запястье.

Посетитель в дальнем углу поднял стакан. Я узнала папиного приятеля; по крайней мере, с этим человеком папа вместе пил. У него были волосы с проседью и красные, как яблоки, щеки.

– Папе привет передавай, детка. Ты в порядке?

Взгляд скользнул к Джексоновой лапе, переместился на меня.

– Да, в полном, – ответила я, высвободившись.

Джексон нахмурился, сам выпил водку, хлопнул стакан на барную стойку.

– Что-то должно случиться, Ник. Ты тоже это чувствуешь, так ведь?

Еще бы. Воздух буквально искрит. Ловушка готова захлопнуться. Уже и машина неприметного синего цвета появилась. Две недели я рылась в прошедшем, и вот вся ложь – на поверхности, словно пена. Аннализа пропала, дело Коринны вытащили из недр шкафа, перетряхнули заново. Вспомнили имена всех фигурантов.

Уже на выходе из паба я увидела его – синий седан с затемненными стеклами, медленно кативший по району. Я дождалась, пока он уедет, и лишь потом пошла к своей машине.

* * *

Биться над паролем не пришлось – в лэптопе его просто не было. Впрочем, не так уж неожиданно – Аннализа жила одна, и вдобавок на отшибе, возле самого леса. Или, может, полицейские успели взломать пароль, а поставить новый не позаботились. Я просмотрела файлы с колледжскими проектами и заявления в аспирантуру, рассортировала их по датам, чтобы отыскать самые новые и потенциально значимые документы. Так же я поступила с изображениями.

Фотографии были рассортированы самой Аннализой, но лишь по датам. Самые старые – пятилетней давности, самые свежие – трехнедельной. Я задержалась на одной – Тайлер в пикапе, рот чуть приоткрыт, рука приподнята. Представила: Аннализа скомандовала «Улыбочку», Тайлер хотел либо помахать ей, либо заслониться от объектива. Остановленное мгновение. Сотня возможностей разом. А вот самые новые снимки – с нынешней ярмарки. Сумерки; на заднем плане маячит чертово колесо, видны пустые кабинки, мерцают фонарики. Малыш уписывает сахарную вату, на губах блестят розовые липкие нити, тают, едва коснувшись кожи. Лоточники протягивают сдачу и хот-доги, ладони пойманы в миг раскрытия; люди по ту сторону прилавков ищут глазами своих детей или новое развлечение – не глядя забирают товар и деньги.

Я почти видела Аннализу: вот она стоит поодаль от толпы, как стояла ребенком. Не участница, а наблюдатель. Я закрыла снимки, сразу заметила нестыковку. Вместо названий фото имели порядковые номера, однако в какой-то момент порядок нарушался. Несколько изображений отсутствовали, образовалась лакуна. А «корзина» была пуста. Очищена. Возможно, фото удалила сама Аннализа – чем-то они ее не устроили. И все-таки я не могла стряхнуть ощущение, что до меня в лэптопе копался некто третий; он и убрал возможный компромат. Я записала дату, с которой начиналась лакуна, и дату, которой она заканчивалась. Отсутствовали снимки четырех-, пятимесячной давности.

К тому времени, как Эверетт позвонил и сказал, что на сегодня закончил и ждет меня возле библиотеки, я успела просмотреть все жесткие диски. Нашла несколько портфолио со сканами и фото рисунков Аннализы. Проверила также список веб-сайтов, на которые она заходила в недавнем прошлом. В основном это были школьные сайты, а также объявления о вакансиях.

Где ты, Аннализа, черт тебя возьми?

Закончив, я протерла клавиатуру и крышку лэптопа тряпочкой, ключ сунула в передний карман шортов. И лэптоп, и шорты я убрала в папин шкаф. Пусть лежат там, пока не придет ночь, пока мир не погрузится в сон, не затихнет в ожидании.

* * *

Мои разговоры с Аннализой уложились бы, пожалуй, в один час времени; а все-таки мы состояли в неразрывных отношениях. Нас связывали мои воспоминания; самые пронзительные из моих воспоминаний. Потому что в моем воображении существовала «коробка», задвинутая в дальний угол полицейского участка; а в «коробке» помещался клубок из имен, и все ниточки этого клубка вели к имени «Аннализа». Копы нас замучили вопросами о событиях того вечера – почему у Дэниела нос расквашен, почему у Тайлера костяшки пальцев ободраны, почему я выгляжу как побитая собака. Про Аннализу вспомнил Тайлер. «Спросите дочку Картеров, – сказал он копам. – Как там ее? Имя начинается на «А». Девчонка там была, видела нас».

Полагаю, копы так и поступили; полагаю, Аннализа подтвердила наши показания, потому что больше никого из нас не допрашивали.

Аннализа обеспечила нам алиби.


НАКАНУНЕ

День 13-й

– Здесь Эверетт, – сказала я.

Я стояла в ванной, лицом к двери, говорила вполголоса. За спиной шумел душ.

– Где – здесь? – уточнил Дэниел.

Ванная наполнилась паром, зеркало запотело.

– Здесь.

Я выглянула из ванной.

– У меня в спальне. Я ему позвонила насчет папы, и он вчера нагрянул. Хочет помочь. Уже начал.

Фоном шел Лорин монолог: «Чертова вонючая краска, и без нее тошнит, открой уже, наконец, окна». В этот момент я даже немножко любила Лору.

– Да? Ну хорошо, – сказал Дэниел.

Последовала пауза, и я представила, как брат вместе с телефоном отходит подальше от жены.

– Что конкретно ты ему сказала?

Я открыла дверь ванной, и пар проник в спальню, где был подхвачен воздушным потоком из вентиляции. Эверетт по-прежнему лежал на кровати ничком; я сама его напоила, обеспечила похмелье за свой счет. Я снова закрыла дверь, прошла через тесную ванную в старую комнату Дэниела.

– Правду, Дэниел. Я сказала ему правду. Что копы допрашивали папу, выпытывали насчет девушки, которая десять лет назад пропала. Что им плевать на папино состояние. Эверетт сразу отправился в полицейский участок, потом – в «Большие сосны». Пригрозил дело возбудить, если не уймутся.

– Так он уже все разрулил?

– Не совсем. В понедельник продолжит. Нужны справки от врача. Но копы струхнули.

– Значит, он пробудет до понедельника?

– Похоже на то.

Раздался голос Лоры:

– Кто пробудет до понедельника?

Некоторое время слов было не разобрать – вероятно, Дэниел прикрыл трубку ладонью.

– Лора приглашает тебя с Эвереттом на ужин. Сегодня.

– Поблагодари ее, только мы не…

– Отлично, Ник. Ждем вас к шести.

* * *

До полудня я Эверетта не трогала. Вообще не будила бы его, если бы не бумаги на обеденном столе. Вчера Эверетт не имел времени ими заняться; нужно было наверстывать. Я легонько толкнула его в плечо, держа в одной руке таблетки от похмелья, в другой – стакан с водой. Эверетт замычал, перевернулся на спину, обвел комнату непонимающим взглядом.

– Привет, – сказала я, вставая на колени возле кровати, пряча улыбку.

По утрам Эверетт мне больше всего нравился – разнеженный, расслабленный, податливый, чуть заторможенный, он очень забавно силился сообразить, что же случилось, и удивлялся, почему никак не получается. Докофеинизированный, расфокусированный Эверетт.

Еще больше я любила те редкие утра, когда он просыпался у меня в квартире и, сев на постели, пытался нашарить сотовый телефон, чтобы нажать на нем «Отбой» будильнику. С непривычки Эверетт не соизмерял расстояние до прикроватного столика, а вид моей студии с крашеной мебелью неизменно приводил его в полное замешательство.

– Привет, – произнес он, подмигнув.

Приподнялся на локте, проглотил антипохмелин и плюхнулся обратно в постель.

– Хочешь еще поспать?

Он покосился на часы, закрыл лицо рукой.

– Ох, нет.

Эверетт был в отключке почти двенадцать часов. Я тем временем перетаскивала коробки из столовой в свежеотремонтированный гараж. Ставила их вдоль стен, одну на одну, снабжала бумажками: «папе», «Дэниелу», «мне». Остальное пойдет на выброс. Оно, это остальное, было сложено в мусорные пакеты, свалено посреди гаража; оно включало поваренные книги и стеклянных балерин; прошлогодние журналы и шторы в цветочек, что знавали лучшие дни; отчеты по платежам с кредиток и выдохшиеся авторучки.

– Кофе в кухне, – сказала я. – Спускайся.

* * *

Налив себе полную кружку, я встала у окна, выходившего на заднее крыльцо и на лес. Эверетт тронул меня за руку. Я вздрогнула.

– Извини, и в мыслях не имел подкрадываться, – сказал он и потянулся через мою голову за кофейником.

Я поднесла кружку к губам. Черная жидкость показалась прегорькой, оставила мерзкое послевкусие. Эверетт налил себе кофе, я выплеснула содержимое своей кружки в раковину.

– Сварю свежего.

Над Эвереттовой кружкой поднимался парок. Эверетт отхлебнул, встал за моей спиной и выдал:

– Отличный кофе. И вид ничего себе.

Вообще-то, дом построен в долине, и из окна видны главным образом деревья, без перспективы; в любом случае лучше деревья, чем городские здания с клочком неба или автостоянка, которой я вынуждена любоваться из своей филадельфийской квартиры. За родительским домом находится холм, вот с него вид и впрямь супер: долина, лес – до самой реки. Надо будет подняться на холм вместе с Эвереттом. Показать ему нечто достойное внимания. Напомнить, что мы – владельцы этого участка в третьем поколении. Не слишком долго, да, но папа всегда подчеркивал: участок хоть и небольшой, зато наш. Граница с Картеровой собственностью идет по руслу ручья. Ручей давно пересох, стал канавкой, которая с каждым годом теряет глубину в результате почвенной эрозии, да и листопады свою лепту вносят. Следующему поколению придется ставить изгородь, иначе и не вспомнят, где лежит граница.

У окна Эверетт стоял недолго. Плюхнулся на стул, начал тереть висок, прихлебывая кофе.

– Господи, какое зелье они в напитки подмешивают? Скажи, что лунный свет – тогда ко мне хоть капля самоуважения вернется.

Я открыла кухонный шкаф, оглядела чашки.

– Ха! Это же Юг. Всегда всего больше.

Захвачу-ка я к Дэниелу родительский свадебный сервиз – тогда с кухней, можно считать, будет покончено. А деньги оставлю тайком, чтобы Дэниел их после обнаружил, чтобы не мог отказаться. Пока Эверетт здесь, больше ничего не сделаешь.

– Дэниел с Лорой пригласили нас сегодня на ужин.

– Да? Здорово. Если бы у них еще и Интернет оказался, было бы просто супер.

– По-моему, был. Только имей в виду: Лора тебе три сотни вопросов о свадьбе задаст.

Склонив голову набок, Эверетт улыбнулся.

– Неужели целых три сотни?

– Это плата за пользование Интернетом.

– Что ж, вполне справедливо.

Эверетт прошел к обеденному столу, где лежали его лэптоп и портфель. Оттуда видна была ниша, в которой я аккуратно составила большую часть коробок. Эверетт оглядел пустую комнату.

– А ты много сделала. Наверное, ни свет ни заря проснулась?

– Не совсем. Работы еще невпроворот. Сам посмотри.

– Ну да. Я бы мог за тебя все сделать, причем вдвое быстрее. Только не сейчас, только если…

– Не надо, Эверетт, – оборвала я.

Он постучал по столу авторучкой.

– Ты напряжена.

Я вытащила гору тарелок, поставила напротив Эверетта.

– Конечно, напряжена. С твоим бы отцом копы так обращались, я бы на тебя тогда посмотрела.

– О’кей, успокойся, – сказал Эверетт.

С омерзительной практичностью сказал. С прегадким снисхождением.

Затем поерзал на скрипучем стуле.

– Насчет твоего отца, Николетта.

– Что насчет отца?

Я стояла напротив, нас разделяли деревянный стол и мои руки, сложенные на груди.

– Николетта, в моих силах заставить полицию прекратить расспросы, но не в моих силах остановить твоего отца, который сам охотно делится информацией. Надеюсь, ты понимаешь?

К горлу подкатил ком.

– Папа сам не знает, что говорит! Он на грани полного безумия. Надеюсь, ты понимаешь?

Эверетт кивнул, включил компьютер и перевел глаза на экран.

– А каковы шансы, что он действительно к этому причастен?

– К чему к этому?

Эверетт не отрывал взгляда от экрана.

– К исчезновению девушки. Которое случилось десять лет назад.

– Господи, нет, конечно. И вообще, ее зовут Коринна. Она не какая-то абстрактная девушка. Она была моей лучшей подругой.

Эверетт вздрогнул, как будто только что пробудился в моей студии с крашеной мебелью.

– Ты ведешь себя так, словно я обязан об этом знать. А между тем ты никогда не упоминала никакую Коринну. Ни единого раза. Не следует кипятиться. Я не виноват, что ты не озаботилась поставить меня в известность.

«Не озаботилась». Будто это моя прямая обязанность. Будто я пренебрегла ею. Провинилась. Не поведала ни одну из историй. Не рассказала, как нас с Коринной вызывали к директору «на ковер». Как мы с Коринной у нас в кухне, все обсыпанные мукой, облизывали с губ сахарную глазурь, а рядом стояла мама. Как в выпускном классе ехали на заднем сиденье Бриксовой машины, а сам Брикс, месяц назад взятый на службу в полицию, стараясь не расхохотаться, распекал нас: «Я вам не такси, следующий раз прямиком в участок доставлю, пускай родители вызволяют. Будете тогда знать». Коринна фигурировала практически во всех моих детских и отроческих воспоминаниях. А Эверетт даже имени ее не слышал.

Эверетт терпеть не мог подобных сюрпризов. Однажды на процессе ему нанесли удар под дых – всплыла информация, намеренно скрытая подзащитным. Процесс был проигран. Такого исхода Эверетт никак не ожидал; а я не ожидала, что поражение в суде возымеет столь серьезные последствия. Он ушел в себя. Закрылся; был на грани депрессии. Все повторял: «Тебе этого не понять». Что правда, то правда. Я так и не поняла. Через три дня Эверетт взялся за новое дело, и оно его вернуло к жизни.

Будь Коринна с нами, уж она бы влагала персты в эту его рану, пока не расковыряла бы ее, не выставила на всеобщее обозрение. Рана стала бы Коринниным трофеем. Да и сам Эверетт – тоже.

Я – человек гораздо более великодушный. У каждого свои демоны, включая меня; незачем на них акцентироваться.

– Если уж на то пошло, я о твоем детстве тоже ничего не знаю, Эверетт. Сказать, почему? Потому что это сути дела не изменит.

– Моя семья, по крайней мере, не была втянута в расследование вероятного убийства.

Говоря эти слова, Эверетт на меня не глядел – в чем я его не винила. Я подалась вперед, к нему, вытянула на столешнице руки, липкие от пота.

– Ага, понятно. Боишься семейную репутацию об нас измарать, да?

Эверетт шарахнул ладонью по столу. Шарахнул и изменился в лице: не только я такого удара не ожидала, он – тоже. Запустил пальцы в волосы, откинулся на спинку стула, вперил в меня взор и выдал:

– Я тебя не узнаю.

Я сама виновата. Вряд ли Эверетт имел представление, что я за человек. Мы начали встречаться в разгар моего отпуска, и почти все лето я провела в статусе Эвереттовой девушки. Я была тем, чем он хотел меня видеть, и в любое удобное для него время. Я представляла собой живое воплощение пластичности. Могла ему в офис ланч привезти, к его отцу заскочить, полночи развлекаться, отсыпаться до обеда. Помогала его сестре с переездом, водила носом на блошиных рынках, неизменно ждала Эверетта с работы, заранее согласная на любой его вечерний план. Через месяц, когда мой отпуск закончился, тройной объем времени был успешно вмещен нами в заданное пространство.

Я сама себя умалила до предела, я стала почти незаметной, и поэтому мне нашлось место в прежней Эвереттовой жизни. Годом позже он знал обо мне все. Факты, словно в деле подзащитного, были аккуратно разложены по стерильным пластиковым пакетикам, снабжены четкими надписями: «Николетта Фарелл. Возраст: двадцать восемь лет. Отец: Патрик Фарелл, сосудистая деменция в результате инфаркта. Мать: Шана Фарелл, скончалась от рака. Место рождения: Кули-Ридж, Северная Каролина. Образование: степень бакалавра в психологии, степень магистра в психологическом консультировании. Брат: Дэниел, оценщик в страховой компании». Любимая еда, любимые телешоу, все предпочтения с подробностями. Мое прошлое для Эверетта было перечнем фактов; не жизнью, а бумажкой.

– Я не для того приехал, чтобы ссориться.

– Знаю.

После глубокого вдоха я добавила:

– У Коринны был трудный период, она запуталась, а я ничего не заметила. Или, может, заметила, но отмахнулась. Не знаю. Следствие зашло в тупик. Но мой отец ничего дурного не сделал.

– Так расскажи мне все, Николетта. Всю историю.

Я было заартачилась, однако Эверетт поднял руки, словно успокаивая меня.

– Это моя работа. И я в ней – профи.

История – удачное слово. Исчезновение Коринны стало историей – с лакунами, которые мы тщетно пытались заполнить посредством логики. Историей, рассказанной многажды разными людьми с разных точек зрения; историей, закрученной вокруг одной-единственной девушки.

– Нам исполнилось по восемнадцать, мы как раз закончили школу. – Я невольно понизила голос, и даже мне самой он стал казаться зловещим. И затравленным. – Стоял июнь, как сейчас. Только десять лет назад. Была ежегодная ярмарка – как на прошлой неделе. В тот вечер мы все там были. В смысле, на ярмарке.

– Кто – мы? – спросил Эверетт.

Я всплеснула руками.

– Да мы все. Все.

– Твой отец тоже?

Я вспыхнула, отчетливо представив: я стою в зале суда за трибуной, а Эверетт задает вопросы. Докапывается до истины.

– Нет, отца там не было. Дэниел был, мы с Коринной были, и наша третья подруга, Байли. Дэниел привез нас на своей машине. Все наши друзья тоже собирались на ярмарку.

– А уехали вы вместе?

– Эверетт, я не пойму: ты мой рассказ слушаешь или допрос ведешь?

Он положил руки на стол.

– Извини. Привычка.

Руки у меня дрожали. С кофеином переборщила. Я стала ходить туда-сюда, чтобы избавиться от противной дрожи.

– Нет, уехали мы не вместе. Мы с Дэниелом поссорились. С того момента я плохо помню, кто остался, кто уехал и когда. Сама я уезжала с одним… другом. Коринна осталась. – Я передернула плечами. – Вот тебе моя версия. Байли потом искала Коринну. Не нашла. До дома ее – в смысле, Байли – подбросил мой брат. Байли подумала, что Коринна помирилась со своим парнем, Джексоном. Сам Джексон клялся, что в тот вечер Коринну не видел.

Эверетт глотнул кофе, но ничего не сказал. Молча ждал продолжения. Я вновь передернула плечами.

– Кориннина мама позвонила нам утром. Думала, Коринна заночевала у меня. Потом миссис Прескотт стала звонить Байли, потом – Джексону. К вечеру следующего дня мы уже прочесывали лес.

– Вот, значит, как?

– Да, именно так.

Остальное не объяснишь постороннему. Тому, кто не был знаком с Коринной, кто не общался с нами тогдашними. Действительно, трудно уразуметь, что рассказ – это самая что ни на есть упрощенная версия случившегося. Сжатое изложение, которое легко подшивается к делу; сухое, скучное; кошмарное, если вдуматься.

– Николетта, мне известно, как такое происходит.

Я кивнула, однако на стул не села. И к Эверетту не подошла.

– Мало того, что расследование само по себе – гадость; так ведь начались взаимные обвинения, сплетни о Коринне… Все наши тайны выплыли наружу, все подозрения, все дурные мысли. Страшно вспомнить. Я уехала в конце лета. Результатов не было. Коринну так и не нашли.

Экран компьютера погас, потому что пауза затянулась. Впечатление было, что на лицо Эверетта набежала тень.

– Ну так кто же это сделал?

– Что?

– В смысле, допустим, я зависну в пабе, – начал объяснять Эверетт, передернув плечами. – Прежде, конечно, оклемаюсь после вчерашних возлияний… Ну так вот, начну я, к примеру, проставлять выпивку местным и спрашивать: «Так куда же Коринна-то делась?» – чье имя мне назовут? Подозреваемый есть всегда. Даже если его не арестовали, не подвергли суду – люди на кого-то конкретного думают. Повторяю вопрос: чье имя мне назовут?

– Джексона. Джексона Портера.

– Ее парня, да?

«Да, милый – того самого Джексона, который вчера тебе коктейли смешивал». Так мне хотелось сказать – но я промолчала. Отлично зная, что в следственных документах Джексон фигурировал как «Бойфренд пропавшей». С большой буквы.

– Да, – подтвердила я.

Эверетт хлебнул еще кофе, вернулся к своей работе.

– Обычная картина. Этого Джексона подозревают и в пропаже второй девушки?

– Ее зовут Аннализа. – Я отвернулась к окну. – Не исключено.

– А ты как думаешь? Виновен Джексон или нет?

– Не знаю.

Слишком многое пришлось бы объяснять, слишком многое – замалчивать, дойди дело до суда.

– Просто Джексон и Коринна без конца ссорились.

Минимум половина срока их отношений приходилась на разрывы. Вторая половина – на воссоединения. Если бы Коринна не пропала, они бы и сейчас так жили – ссорясь и мирясь. Коринна постоянно провоцировала Джексона; в какой-то момент он говорил «Баста» и рвал с ней. Потому она его «прощала», он возвращался. Он всегда возвращался, неважно, чтó Коринна с ним вытворяла. Однажды, когда Джексон здорово перебрал, она к нему подослала Байли. Хотела проверить, сумеет Байли его раскрутить на поцелуй или не сумеет. Еще Коринна через раз не приходила на свидания. Или появлялась, как черт из табакерки, утверждая, что есть планы. «Совсем память отшибло, да? – спрашивала Коринна. – Маразм не за горами?»

Так она вела себя не только с Джексоном – с нами тоже. Постоянно выясняла, насколько глубока наша преданность.

– Коринне нравилось проверять Джексона, – сказала я. – И остальных. А он все равно ее любил.

Эверетт вскинул бровь.

– И такую девицу ты называешь лучшей подругой?

– Да, Эверетт. Коринна была отчаянная и необыкновенно красивая. Мы дружили с пеленок. Глубже, чем она, меня никто не знал и не понимал. А это не пустой звук.

– Тебе виднее.

Эверетт уткнулся в компьютер, весь такой хладнокровный, такой собранный; а меня затрясло от возмущения.

Он ведь не был в шкуре девочки-подростка – где ему уразуметь? Может, конечно, аналогичные дружбы случаются и у юношей, может, и их отношения замешиваются из тех же ингредиентов, бурлят, перекипают, проходят ту же плавильню. А правда вот в чем: если тебя любит девчонка вроде Коринны, не задаешься вопросом «почему». Просто надеешься, что так будет всегда.

Тайлер, кстати, тоже не понимал. Из-за него-то мы с Коринной и отдалились друг от друга. Это было на зимних каникулах в выпускном классе. Коринна затащила меня на вечеринку. Я упиралась – главным образом потому, что знала: там будет мой брат. «Только Тайлеру не говори, – велела Коринна. – Устроим сюрприз». Отправила меня вешать куртки, и оттуда-то, из гардеробной, я увидела: Коринна метнулась к Тайлеру. Тот сидел на ступеньке своего пикапа, задний борт был откинут, длинные ноги болтались в воздухе. Тайлер оттолкнул Коринну – не грубо, но твердо, и Коринна отлетела к соседней машине, ударилась.

– На бытовое насилие тянет, ты, козел, – бурчала она, потирая ушибленный бок.

Вокруг собирались любопытные. Я к тому моменту была на стоянке.

– Зря стараешься, – сказал Тайлер.

Его глаза прочесывали толпу, искали меня. Нашли. Зафиксировались. Он прошел ко мне, расталкивая поперечных; повел меня в дом. Коринна осталась жаловаться всякому, кто соглашался слушать.

– Тебе и правда было интересно, как я поступлю? – спросил Тайлер и добавил о Коринне: – Ишь, нашла себе кролика подопытного. Смотри, Ник, никогда так со мной не поступай.

– Я и не поступаю. Я про ее план не знала.

Он прищурился на толпу, остановил взгляд на Коринне. Она в ответ сверкнула глазами.

– Вы с ней подруги, Ник.

«Правда или вызов». «Вызов. Вызов. Всегда выбирай вызов».

«Тик-так, Ник».

Когда вечеринка закончилась, я набросилась на Коринну. Тайлер ждал у выхода.

– Какого черта ты это сделала?

Коринна невозмутимо улыбнулась.

– Ну ты ведь должна была знать. Теперь знаешь.

Она потерла руку, подалась ко мне, поймав взгляд Дэниела.

– Скажи по секрету, Ник: у него все броски такие мощные?

Это было за шесть месяцев до Коринниного исчезновения.

Я стала отдаляться от нее. Постепенно, по чуть-чуть. Восемнадцать лет – грань, за которой начинается взрослость.

Я что-то проворонила. Так я все и подала Эверетту. Я не отвечала на Кориннины звонки, если в это время была с Тайлером. Когда она являлась без предупреждения, когда уверяла, что мы с ней планировали нечто, я ее гнала. Торопилась к Тайлеру.

Я отводила глаза – и в какой-то момент Коринна исчезла.

* * *

Воображаемую коробку из полицейского участка заполнили эпизоды – свидетельства очевидцев, домыслы обывателей.

Туда, в официальное досье, отправился случай на стоянке, когда Тайлер толкнул Коринну.

Многие видели, как Байли целовала Джексона – этот факт тоже пополнил копилку.

Но были и другие факты, другие эпизоды, до «коробки» не дошедшие. Сколько – никто не считал. Слишком личные, слишком интимные, чтобы раскрывать их следствию. К примеру, я накрепко зафиксировала в памяти Кориннин шепот (вылазка в лес с ночевкой, палатка, мы в спальных мешках, плечом к плечу). Или вот еще: однажды в гостиную влетела птица, а Коринна не вздрогнула, лишь глаза закатила. Метнулась в гараж за лопатой, шарахнула птицу об асфальт подъездной дорожки, надавила, не поморщившись. Шорох крыльев преследовал меня не одну неделю – как и Кориннино «Добро пожаловать», обращенное к мертвой птице.

Или взять отдых в кемпинге, перед выпускным классом. Коринна затащила меня в летний душ, в одну кабинку с собой («Надо же, какие мы стыдливые!»); устроила из этого целое шоу. Дверь кабинки до земли не доходила, виднелись наши голые ноги. Одежду Коринна перекинула через перегородку. Попросила: «Спинку не намылишь?» – настолько громко, что кто-то из наших ребят присвистнул. И повернулась спиной – медленно, чтобы я увидела шрамы: косой, от позвоночника к лопатке, и еще один, пониже, тонкий, четкий, словно от лезвия. Я промолчала. Просто взяла мыло и стала мылить ей спину, стараясь не касаться шрамов. Так и не спросила, кто их оставил – Джексон, отец или кто другой. Коринна хотела, чтобы я знала о шрамах, чтобы не могла от них отмахнуться.

Из душа мы вышли вместе, одежда липла к влажной коже. Джексон меня чуть взглядом не испепелил. Я этот взгляд до конца отдыха ощущала.

Исчезнув, Коринна превратилась в легенду. Но была-то она просто восемнадцатилетней выпендрежницей. Наивно полагала, что под нее весь мир прогнется. Наверное, мучилась, впервые поняв, что мир этого не сделает.

* * *

Эверетт распахнул окна. Старые рамы скрипнули, сопротивляясь, бумаги на столе затрепетали, зашуршали словно крылья.

До вечера я заворачивала родительский сервиз в старые газеты и таскала коробки в машину, чтобы везти к Дэниелу. От типографской краски пальцы почернели. Когда настало время ехать на ужин, я закрыла окна, распахнутые Эвереттом, и по два раза проверила блокираторы.

– К ночи в доме пекло будет, – сказал Эверетт.

– К ночи всегда становится прохладно и сыро, – возразила я. – Здесь же горы. Иди, заводи мотор, включай кондиционер. Пусть машина остынет.

Со двора донесся шум мотора. Я выглянула в кухонное окно, притащила табуретку, зафиксировала ею заднюю дверь. Если в дом снова попытаются проникнуть, я буду знать. Либо табуретка будет сдвинута, либо окно открыто.

Я буду знать.

* * *

Пока Лора открывала нам дверь, пока я знакомила ее с Эвереттом, Дэниел тер себе шею сзади, будто его постигла жестокая судорога. Лора же вела себя как истинная южанка, приветливая и гостеприимная. Чтобы обнять ее, теперь надо было зайти сбоку – настолько вырос живот. Эверетт примеривался так и этак, наконец преуспел; Лора все это время удерживала на лице лучезарную улыбку.

– Я столько о тебе слышала! – сказала она Эверетту.

Распухшие пальцы коснулись его затылка, щека – его щеки.

– А я – о тебе. – Эверетт отстранился, руки скользнули в карманы. – Наконец-то мы познакомились. Я очень рад.

– Я тоже. Ты ведь расскажешь про свадьбу, правда? Потому что Ник совсем захлопоталась, из нее слова не вытянешь.

Мне досталась Лорина игривая усмешка.

Эверетт вымучил улыбку, я вскинула бровь – многозначительно, предостерегающе.

– Когда срок? – поинтересовался Эверетт.

Лора погладила живот, обтянутый платьем в цветочек.

– Через три недели.

– Мальчик будет или девочка?

Лора сверкнула на меня глазами и ответила:

– Девочка.

– Насчет имени определились?

Еще один красноречивый взгляд – Лора окончательно убедилась, что ничего я Эверетту о ней не рассказывала.

– Шаной назовем.

– Красивое имя.

Лора склонила голову набок.

– Это в честь мамы Дэна и Ник.

Эверетт кивнул слишком поспешно, Дэниел жестом указал на гостиную, спас нас обоих.

– Ник говорила, тебе нужно письма по мейлу отправить?

Они вышли, и Лора бросила притворяться. Плечи поникли, она прислонилась к стене.

– Мы не вовремя, да? Тебе нездоровится? – спросила я.

Лора, сразу оживившись, повела меня в кухню.

– Боже, Ник, что тут было!

Поведение вполне в ее духе. Лора почему-то уверена: став моей невесткой, она автоматически превратилась в близкую подругу и вправе рассчитывать на полное доверие. Мало ли, что в школе она меня в упор не видела. Да и после школы тоже, пока, четыре года назад, не начала встречаться с Дэниелом. Тогда-то Лора и решила, причем внезапно, что мы должны дружить.

– И что же тут было?

Запищал таймер на плите, но Лора его проигнорировала.

– Копы приходили, – шепотом сказала она.

И почти прижалась ко мне. Таймер все пищал, мигрень начинала давить на глаза. Явился Дэниел, выключил таймер, нахмурился, покосившись на нас с Лорой, – ему эти обжимания не нравились.

– Чего они добивались? – спросила я, глядя не на Лору а на брата.

– Помимо моих преждевременных родов? – съязвила Лора и снова погладила живот и медленно выдохнула: – К тебе тоже приходили, Ник?

– Лора, что они сказали?

– Ничего. Они ведь не говорить пришли, а спрашивать. Вопросы всякие задавали. Обращались со мной как с какой-нибудь… Просто слов нет.

– Лора, – многозначительно произнес Дэниел.

В дверном проеме, с захлопнутым лэптопом, стоял Эверетт.

– Все в порядке?

– Уже справился? – уточнила я, отстраняясь от Лоры.

– Да всего-то и нужно было, что пару раз кликнуть на «Отправить».

Эверетт переводил глаза с меня на Лору, затем на Дэниела, с Дэниела снова на Лору и на меня. Лора переступила с ноги на ногу.

– Ты вот юрист, Эверетт, – сказала она. – Объясни, будь добр, имеют они право людей допрашивать просто так, без причины, или не имеют.

– Лора…

Не хватало еще Эверетта в это втянуть. Не хватало втянуть это в нашу с ним жизнь.

– Минутку, – сказал Эверетт. – Речь по-прежнему о мистере Фарелле?

Лора прислонилась к разделочному столу.

– Сюда только что копы приезжали. Спрашивали меня про Аннализу Картер. Как будто я что-то знаю!.. Имели они право на это, а?

Эверетт было напрягся, но быстро выдохнул.

– Поскольку никто еще не арестован, полицейские не обязаны сообщать вам о ваших правах. Вы, в свою очередь, не обязаны отвечать на их вопросы. Однако закон не запрещает им спрашивать.

Лора тряхнула головой.

– Да, попробуй-ка не ответь!

– По закону человек не обязан…

Лора расхохоталась.

– Где человек, а где закон! Не станешь отвечать – подумают, что виноват. Это даже мне понятно.

– И что ты им сказала, Лора? – спросила я.

– А мне нечего было говорить. Помнишь Брикса? Ну Джимми Брикса? Он, правда, больше помалкивал. А с ним был еще один тип, в штатском. Первый раз его видела. Вот он-то и задавал вопросы. Были ли мы знакомы с Аннализой. Были, конечно, только шапочно. Брикс мог бы этому, новому, и сам объяснить. Потом он спросил, когда мы последний раз с ней виделись и говорили. А то я помню! Наверное, с месяц назад, в церкви. Она вроде о беременности спрашивала. Так-то мы не общались. Этот, новый, еще потом уточнил: Дэниел тоже был знаком с Аннализой?

– Они просто собирают информацию, – сказал Эверетт.

– А ты, Дэниел? – спросила я. – Ты какие показания дал?

– Меня вообще дома не было.

Дэниел заиграл желваками, и я сообразила, кто на самом деле был нужен копам. И почему Лора подумала, что после нее копы нагрянут ко мне. Дэниел. Из «коробки» вытряхнули его имя.

– Знаешь, какая у меня была первая мысль, когда я полицию увидела? Я подумала, с Дэниелом что-то случилось, – выдала Лора, снова обнимая свой живот. Глубоко вдохнула и добавила: – И почему им это не запретят? – Руки сжались в кулаки. – Вторгаются в частную жизнь, как будто так и надо.

Дэниел погладил ее по спине.

– Успокойся. Все позади.

– Ничего не позади! – Лора сверкнула на мужа глазами. – Все только началось.

После такого ни один из нас не нашелся со словами утешения. Потому что мы это уже пережили. Пусть Аннализа и сыграла роль нашего алиби, пусть подтвердила мои показания о бурной ссоре с Дэниелом, о том, что он меня ударил, – это Дэниела не обелило. Наоборот, усугубило ситуацию. История разлетелась по всему городу, люди стали задаваться вопросами: а что брат делает со мной дома, за закрытыми дверьми? Нет ли у меня синяков на спине? Что вообще происходит в нашем доме – без матери, с безучастным отцом?

«Вы с Коринной когда-либо состояли в отношениях?» – допытывались копы у Дэниела. Этот же вопрос услышал и каждый из нас.

«Никогда», – заявил Дэниел.

«Никогда», – заявила Байли.

«Никогда», – заявила я.

* * *

На ужин была курица гриль с овощным гарниром. Овощи Лора сама вырастила. Еще она приготовила сладкий чай со льдом; Эверетт явно прежде такое не пробовал. При первом же глотке его выдали глаза, но Эверетт быстро овладел собой, а я под столом погладила его по ноге, прокомментировав:

– Мы, южане, с большим пиететом относимся как к сахару, так и к алкоголю.

Эверетт улыбнулся, и я даже подумала: глядишь, и проскочим. Ощущение длилось лишь до следующей неловкой паузы. Под скрежет приборов по тарелкам, под хруст хлеба у меня во рту Лора начала заново:

– Им надо было ярмарочных работников проверить. Списки сличить – был в этот раз кто-нибудь из тех, которые десять лет назад приезжали? Я им так и сказала. Два исчезновения, оба раза – девушки, оба раза – во время ярмарки. Это уже не простое совпадение, верно ведь?

Лорины длинные белокурые волосы свесились чуть ли не в тарелку; я указала на них вилкой.

– Ох, спасибо, – смутилась Лора и откинула пряди за спину.

– Все очень вкусно, – сказала я.

– Передай, пожалуйста, масло, – попросил Дэниел.

Лора не унималась:

– Всегда копы не там ищут!..

Я попыталась поймать взгляд Дэниела, однако мой брат, сосредоточившись на курице, с непроницаемым лицом отделял мясо от косточки. Лора для верности скрутила длинные пряди в жгут.

– Нет, ну правда, лучше бы с Тайлером плотнее побеседовали.

Я как резала свой кусок, так и застыла с ножом в руке. Лора подалась вперед, продолжила заговорщически:

– Не обижайся, Ник. Тайлер ведь с ней встречался, и вообще, говорят, его входящий был у нее на номере последним…

Дэниел поставил чашку на стол, применив чуть больше силы, чем требовалось.

– А кто это – Тайлер? – спросил Эверетт.

Лора засмеялась – мол, удачная шутка; и только потом сообразила, что Эверетт действительно не в курсе. Дэниел откашлялся и ответил вместо Лоры:

– Наш общий друг. Росли вместе. Встречался с Аннализой. У них с отцом строительная компания. Они у нас ремонт делали.

– Ну да, тот самый Тайлер. Друг нашей Ник, – добавила Лора, как бы проясняя ситуацию.

– Боже! – Я закатила глаза. – Бывший друг, Эверетт. Я встречалась с Тайлером в старших классах.

Эверетт выдавил улыбку в Лорин адрес.

– Друг нашей Ник, говоришь?

Следующая фраза была обращена ко мне:

– И этот замечательный друг делает ремонт в доме твоего отца?

– Ай, да ведь это давным-давно было, – снова влезла Лора. – Он славный, Тайлер. Он бы тебе понравился.

Дэниел поперхнулся, закашлялся, прикрыв рот локтем. Лора попыталась хлопнуть его по спине.

– Ты в порядке?

Вилка в моей руке дрожала, постукивая по тарелке. Я убрала руки под стол, прижала к бедрам, чтобы унять дрожь.

– По-твоему, Тайлер как-то связан с исчезновением Аннализы? Ты и копам так сказала, Лора?

Она сразу пошла на попятную.

– Нет, что ты, Ник. Я просто имела в виду, им следует спросить Тайлера, а не нас. Он явно больше знает. Ой!

Лора чуть не задохнулась, схватила мою руку, прижала к животу. Я похолодела; попыталась отстраниться, не показавшись грубой. И тут что-то округлое стало шевелиться под ладонью – медленно, лениво, и я поймала себя на прерывистом дыхании, на том, что сама нашариваю это, живое, чтобы еще раз ощутить движение.

– Чувствуешь, да? – уточнила Лора.

Я взглянула ей в лицо – слишком круглое, чтобы считаться красивым, уравновешивающее резкие черты Дэниела. И поняла, как повезет их с Дэниелом дочке. Потому что, в отличие от моей мамы, Лора останется в живых. Потому что Дэниел не сломается под бременем обязанностей, не удерет от ответственности.

– У вас, ребята, тоже когда-нибудь такое чудо появится, – сказала Лора.

Эверетт наконец-то притворился, что не слышит нас, и сосредоточился на курице. Дэниел – тоже.

– Это чудесно, Лора, – сказала я.

– О да, – отозвался Эверетт.

* * *

Эверетт помог мне убрать со стола.

– Выходи на террасу, выпьем, – предложил ему Дэниел.

– Выйти – выйду, а пить не стану, – сказал Эверетт. – Вчера Николетта водила меня в паб, и я перебрал. Тут у вас, на Юге, без дураков наливают.

Дэниел хохотнул.

– Это точно. В какой именно паб?

– «Мюрри»? – пытался вспомнить Эверетт. – Нет, «Кенни».

– «Келли», – поправил Дэниел.

Я взялась мыть посуду.

– С ума сойти, – сказал Дэниел.

Я резко повернулась.

– Дэниел, покажи Эверетту, какой у тебя со двора вид открывается. Нет, правда, Эверетт. Ты вид из папиного дома хвалил, а здесь, у Дэниела, настоящая лесная панорама. А ты, – обратилась я к Лоре, – садись и отдыхай. Отойди от раковины, говорю!

– Спасибо за помощь. Неловко вышло с Тайлером. Я совсем не хотела… я не думала…

– Все нормально, Лора. Просто я о доме не рассказываю особо. Эверетт не ожидал, вот и…

– Да? Тогда ладно. И все равно, извини. Это все копы. Совсем меня из колеи выбили. А я, когда нервничаю, болтаю лишнее.

Я кивнула и сделала нечто удивившее нас обеих. Лора уже пошла к двери, а я вдруг обняла ее. Руки у меня были мыльные, у Лоры на кончиках волос висели крошки. Беременный живот толкнулся мне в бок.

– У вас с Дэниелом все будет хорошо, – сказала я, быстро отстранившись.

Лора кивнула, в глазах блестели слезы. Кашлянув, она указала на заднее крыльцо, где Эверетт и Дэниел созерцали закат.

– Присоединишься, Ник?

– Конечно. Только в туалет сбегаю.

Я взяла сумочку, дождалась треска экранной двери. Ушли. Теперь, когда ремонт в детской был почти завершен, кабинет Дэниела превратился в склад под лестницей размером с платяной шкаф. Я вынула из сумочки коричневый, тугой от купюр конверт, взяла ручку, написала на конверте «Дэниелу». Вряд ли Лора часто заходит в эту каморку; а все же лучше оставить конверт в ящике письменного стола. На всякий случай.

Я задолжала брату. Чек от меня он бы не стал обналичивать. Если бы я просто сунула деньги ему в руки – пожалуй, не взял бы. Можно было бы передать через Лору, но Лора наверняка не знала про долг. А правдивая история вызвала бы у нее новые подозрения – что еще скрывает Дэниел?

Рассчитаться следовало уже давно, просто я сама едва концы с концами сводила – аренда квартиры, коммунальные платежи, да еще кредит за обучение. Но я приехала на все лето, и аспирант заплатил вперед за субаренду; если один месяц не платить за лизинг машины, можно отдать долг брату. Прежде чем родится ребенок. Все долги должны быть отданы. Все узлы – развязаны.

Дэниел дал мне денег перед отъездом, движимый каким-то извращенным чувством ответственности. Остался с недостроенным гаражом. «Это тебе на учебу» – так он сказал. Хорошая сестра не взяла бы. Но попробуй забудь все, когда у твоего брата нос перебит и ты знаешь, кто его перебил и почему. В общем, я глянула в Дэниеловы черные глаза и не сумела отказаться. Дэниел произнес: «Возьми их. Я так хочу. Тебе пригодятся».

А хотел он главным образом, чтобы я уехала.

* * *

Я выдвинула ящик письменного стола. Стопочкой, в сторонке, сложила блокноты, чтобы Дэниел сразу заметил мой конверт. Луч света из прихожей протянулся в глубь ящика, там что-то блеснуло холодным серебром. Вроде ключ. Я покосилась на дверь, сунула руку в ящик. Ключ был явно не от машины и не от шкафа. Скорее всего, от дома. Простеньким колечком ключ крепился к серебристому брелоку с гравировкой – замысловатые петли и завитки образовывали трудноузнаваемую букву «А».

Только не это.

Снаружи послышался смех. Экранная дверь скрипнула, открываясь.

Я схватила ключ. Конверт оставила на столе, а не в ящике, ключ сунула в карман.

– Эверетт! – позвала я. – Извини. Мне что-то нехорошо.

Они не спеша возвращались в дом, обсуждали, когда мы с Эвереттом снова приедем. Дэниел взял его визитку, обещал позвонить, если ему что-нибудь – хоть что-нибудь – понадобится. В сумерках мы пошли к машине, Эверетт держал ладонь на моем плече.

– Очень приятный был вечер, Николетта.

– Лгун, – отозвалась я.

Оглянулась на Дэниела, который провожал нас глазами, стоя у окна.

«А» может означать что угодно.

И ключ может быть от какой угодно двери.

И не надо заморачиваться. Не надо сразу думать на брата.

* * *

– Выходит, ты и не собиралась рассказывать мне про этого Тайлера?

Если бы путь домой вытянуть в прямую линию, он бы занял пять минут. Но шоссе вилось через лес, огибало гору; ехать предстояло не меньше двадцати минут.

– Ты же не станешь колотить меня из ревности к каждому бывшему? – Я хотела проверить, шутит Эверетт или не шутит. – Гм. Похоже, станешь.

– Не кокетничай, тебе не идет.

– Рассказывать нечего, Эверетт.

– Лора другого мнения.

– Местный колорит, и только. Слухи десятилетней давности до сих пор актуальны. Потому что никто никогда никуда не уезжал.

– Ты-то уехала.

– Я – да.

Эверетт нахмурился. Я его не убедила.

– Мы были почти детьми, Эверетт.

Он потянулся, прижался щекой к оконному стеклу. Искривил уголок рта.

– Тайлер был твоим кавалером на выпускном, да?

– Перестань, – ответила я. Со смехом – раз уж Эверетт решил меня подразнить. – Нет, не был он моим кавалером.

– Это с ним ты невинность потеряла? Дай угадаю: тебе – шестнадцать, место действия – заднее сиденье пикапа?

– Какой ты пошляк.

– Но я ведь прав? Прав?

Он осклабился.

– Нет, – отрезала я.

Не шестнадцать, а семнадцать. И не в пикапе, а в Тайлеровой комнате, на кровати, которая представляла собой простое основание с матрацем. И с дополнительным покрывалом – Тайлер стащил его с дивана, потому что помнил про мою вечную зябкость. Был мой день рождения, руки у Тайлера дрожали, когда он расстегивал пуговицы платья, и я накрыла его ладони своими, чтобы унять дрожь, чтобы помочь ему.

В машине было тесно и душно, я опустила оконное стекло, ветер ворвался внутрь, пробежал по моим волосам – неуловимый, как воспоминание.

– С тех пор целая жизнь прошла, Эверетт.

* * *

Я вырулила на подъездную дорожку, остановилась, но фары не выключила – пусть освещают голое крыльцо.

– Ну а вдруг этот самый Тайлер все-таки причастен к исчезновению Аннализы? Возможен такой вариант, а?

Господи, как ему не надоест?.. Я выключила двигатель – и сразу вокруг ожила, затрепетала ночь.

– Пока неизвестно, случилось ли с Аннализой что-нибудь вообще. Ее брат видел, как она пошла гулять в лес. Вернулась или нет – вот вопрос. Может, вернулась. Может, уехала отсюда.

– Нет, ну а Тайлер в принципе мог это сделать?

Мог ли Тайлер? Поди знай. Эверетт ухватился за мое молчание.

– Не хочу, чтобы ты здесь оставалась совсем одна.

– Пустяки.

– Твой бывший последним говорил с пропавшей девушкой. Ее, в свою очередь, в последний раз видели уходящей в лес. В тот самый лес, что подбирается к твоему дому. А этот твой Тайлер еще и ремонт у тебя делает.

– Тайлер мне зла не причинит.

Мы вошли в дом.

– Людям, Николетта, свойственно меняться. Десять лет – изрядный срок.

– Знаю.

Изрядный, ха. Люди – они как матрешки; у каждого первоначальная версия упрятана в последующую, и так до самой новейшей. Но те, прежние версии никуда не пропадают и не меняются, они так и сидят внутри. Просто их не видно. Тайлер остается Тайлером. Человеком, который никогда меня не обидит; сомнения тут излишни. Но в то же время Тайлер – и тот парень, что с восторгом смотрел на свою девчонку, замершую над пропастью на чертовом колесе; тот парень, что оттолкнул Коринну на глазах у целой компании и даже не подумал извиниться.

Я проверила, не перемещена ли табуретка возле задней двери. Глядела долго, не могла припомнить, так она стояла или не так. Вроде сдвинута. Самую чуточку. Или это только кажется?

– Ты в порядке? – крикнул из комнаты Эверетт.

– Да. Просто задумалась.

– Иди в постель.

– Я не устала.

Наши отражения в темном окне. Эверетт приближается. Ерошит мне волосы, откидывает хвост со спины на плечо. Целует меня в шею сзади.

– Пойдем ляжем.

Я перевела взгляд на темное пространство за нашими отражениями, у древесных корней.

Повторила:

– Я не устала.

Почувствовала тяжесть ключа в кармане. Зубчики впились в кожу – как целый ряд вероятностей, ни одна из которых не желает потесниться.


НАКАНУНЕ

День 12-й

Что-то в этом доме происходило.

Может, скелеты в шкафах шевелились, как папа выразился накануне. Вроде – бред полусумасшедшего; однако, отчаявшись найти зацепку, и в таком бреде смысл углядишь. Кроме меня, многие в городе отчаялись; им-то папины слова за улику и сойдут.

Я позвонила Эверетту, попросила совета насчет папы. Эверетт обещал разрулить. Но он-то в Филадельфии, а я – здесь; и он не перезвонил после вчерашнего разговора. Если Эверетт срочно не подскажет, как унять копов, они и мой дом обыскать не преминут. Станут шарить всюду, как я шарила всю сегодняшнюю ночь. Пока не сообразила: папа имел в виду шкаф у себя в комнате. Я пока только содержимое своего собственного шкафа перетрясла. В шкафу Дэниела вообще было пусто.

А папа говорил про встроенный шкаф возле их с мамой спальни.

Я туда сунулась, но обнаружила только старую рабочую одежду (больше она папе не понадобится), пару стоптанных тапок (выбросить их, а то воняют) да несколько монет в пыли на полу.

Торопливо, с лязгом, я «листала» железные плечики, прощупывала швы, выворачивала карманы. Впустую. Кончилось все моим сидением на полу, над грудой тухлого тряпья, – одинокая девочка, которая пытается не заплакать.

«Вот что бывает, когда слушаешься сумасшедших, Ник».

«Вот чем такое кончается».

Я поднялась, глубоко вдохнула, чтобы унять дрожь в руках. Не очень помогло. Предприняла вторую попытку. Ткнулась лбом в стену, распластала ладони на штукатурке. Поневоле уставилась в пол.

Пыль; в пыли валяется заколка – наверно, еще мамина; у левой моей ступни – пара шурупчиков: во время óно закатились в угол. Вот если бы я медленно теряла разум – где бы я важные вещи стала прятать? Босой ногой я пощупала шурупчики, перевернула их. Шляпки оказались выкрашены белой краской. Такой же, как стены. Я подняла голову. Точно надо мной располагалось вентиляционное отверстие с решеткой, в решетке недоставало двух нижних шурупов, а шуруп в правом верхнем углу был закручен кое-как, до половины. Я вдохнула. Похоже, нашла. Проверить, сию же минуту. Дрожащими руками я принялась откручивать шуруп. Вот он упал на пол, вентиляционная решетка повисла на единственном шурупе, открылся темный прямоугольник – вход в туннель.

Снизу я не могла заглянуть внутрь, но запустила туда руку и сразу нащупала блокноты на спиральках. Вытащила их, выронила; они с шорохом упали, а несколько листков-вкладышей медленно спланировали. Я поднялась на цыпочки, глубже запустила руку в туннель, выгребла новые бумаги, новые блокноты, новую пыль. Это все – или в туннеле осталось еще нечто? И сколько других тайников хранит наш дом, сколько папиных секретов скрывает? Мне представились кипы бумаг в пространствах меж стен – как замурованные скелеты.

Одежду я отпихнула к стене, взобралась на эту кучу, залезла в вентиляционное отверстие по самый локоть. Пальцы уперлись в стену – туннель образовывал прямой угол, кардинально менял направление – с горизонтального на вертикальное. Я принялась доставать последние бумажки, я как раз тащила пожелтевший лист, когда зазвонили в дверь.

Черт.

Черт, черт, черт.

Не успела. Провозилась с тряпьем. Неужели так быстро оформили ордер на обыск? Знают они, что конкретно искать? И где?

Я замерла, затаив дыхание. Моя машина – прямо у террасы. Очевидно, что я сама – дома.

Звонок повторился; затем послышался глухой стук в дверь. Я не обязана открывать. Может, я вообще ушла на прогулку. Может, в ванной моюсь. Может, за мной друзья заехали. Впрочем, какая разница? Если у них есть ордер, мое присутствие им вовсе не нужно. Сами справятся.

Со стоном я запихнула находки обратно в вентиляцию. Комкая листы, заталкивала их как можно глубже. Закрутила решетку двумя шурупами, и тут звонок снова зазвонил, и я не успела закрутить третий шуруп, и сунула его в карман, и бросилась вниз по ступеням – растрепанная, помятая, словно только что из постели.

Так даже натуральнее.

В прихожей я глубоко вдохнула, искривила рот нарочитым зевком, открыла дверь. Солнце светило Эверетту в спину. В одной руке он держал мобильник, другую занес, чтобы снова постучать. Он просиял, когда я бросилась ему на шею. Слава богу. Эверетт. Не полиция, а Эверетт.

Ногами я обхватила его за талию, вдохнула знакомый запах – гель для волос, мыло, крахмал, – и он, неся меня, вошел, засмеялся.

– Я тоже по тебе скучал, Николетта. Извини, что разбудил, – очень уж хотелось сделать сюрприз.

Я соскользнула на пол, оглядела Эверетта: джинсы, футболка поло. Чемодан стоял на крыльце.

– Сюрприз удался, – сказала я, не выпуская его из объятий, еще не веря, что он – здесь, такой сильный, такой надежный. – Каким ветром тебя занесло?

– Ты просила о помощи – и вот я прилетел. Такие дела на расстоянии не решаются – присутствие необходимо. Вдобавок и повод с тобой повидаться.

Эверетт скользнул по мне взглядом, зафиксировал неприбранные волосы, мятые шорты. Улыбка погасла; чтобы выгадать время, он изобразил замешательство.

– Где мой чемодан? А, вот он…

Эверетт потащил чемодан в прихожую. Когда он поднял глаза, на лице успели восстановиться его фирменные спокойствие и собранность.

– Каковы наши дальнейшие действия? – спросила я.

Плечи напряглись, на глаза давила зарождающаяся мигрень.

– По дороге я заскочил в полицию. Припугнул их. Теперь до медицинского освидетельствования твоего отца они к нему с вопросами не сунутся.

Тело само собой расслабилось, мышцы обмякли.

– Боже. Эверетт, я тебя люблю.

Стоя посреди гостиной, он оценивал обстановку: всюду коробки; расшатанный стол, скрипучая экранная дверь. Напольное покрытие, знававшее лучшие времена; мебель отодвинута от недавно покрашенных стен. Он оценивал меня. Мой внешний вид. Я прижала ладони к бокам, чтобы унять дрожь.

– Я обещал разрулить – и разрулю, – произнес Эверетт.

– Спасибо, – сказала я.

И что дальше? Я не думала, что Эверетт когда-либо увидит этот дом; а он увидел. Еще один беглый взгляд.

– Все будет хорошо, Николетта… Ты сама-то в порядке?

Я увидела себя со стороны, его глазами. Жалкое зрелище. Сегодня я даже душ не принимала, а всю ночь шарила по шкафам. Переборщила с кофе, теперь дрожь в пальцах не унять.

– Вымоталась.

– Понимаю. Когда ты вчера звонила, я почувствовал по твоему голосу.

– Слушай, а как же твоя работа?

Какой сегодня день? Четверг? Нет, пятница. Точно, пятница.

– Как тебе удалось вырваться?

– Бумаги привез с собой. К сожалению, придется корпеть над ними все выходные.

– А ты вообще надолго?

Я скользнула к чемодану, потащила его от экранной двери. Чемодан был тяжелый, с такими на одну ночь не прилетают.

– Сегодня же поедем в лечебницу. Надеюсь, к понедельнику врачи успеют оформить необходимые справки. Прежде этого срока я не уеду, потом – увы.

Я подумала о блокнотах в вентиляционном отверстии. О двери со сломанным замком. О пропавших девушках.

– Нам бы лучше остановиться в отеле. Здесь кондиционер сломан, тебе будет душно.

– Исключено, – сказал Эверетт. – До ближайшего отеля двадцать пять миль.

Значит, уже проверил; значит, не принял в расчет бюджетный мотельчик на шоссе между Кули-Ридж и соседним городком. В этом мотельчике наверняка найдутся свободные номера.

– Может, дом мне покажешь?

Я сникла. Поежилась, обособилась от дома, от мыслей вроде: «Это папино кресло, а это мамин стол, еще от бабушки с дедушкой достался. Мама его наждачкой обработала и заново покрасила, а ведь могла бы и выбросить». Я попыталась взглянуть на дом и обстановку Эвереттовыми глазами.

– Смотреть особо не на что. Столовая, гостиная, кухня, прачечная. Ванная в конце коридора, есть заднее крыльцо. Мебель, как видишь, почти всю вывезли, а комары – просто звери лютые.

Эверетт огляделся – наверное, искал, куда поставить лэптоп. Зафиксировал взгляд на обеденном столе.

– Ага, сюда ставь, – сказала я, сгребая квитанции и чеки, запихивая их в кухонный шкаф, который как раз опорожнила.

Эверетт занял лэптопом освободившееся пространство, на стол же водрузил и свой пухлый портфель.

– Здесь можно будет работать?

– Конечно. Только в доме нет Интернета.

Он поморщился, затем подхватил чек, выроненный мной, – из магазина «Все для ремонта», с нечитабельной датой, подчеркнутой желтым маркером. Нахмурился. Я забрала у него чек, смяла, как простую бумажку.

– Здесь больше года никто не жил. Какой смысл платить за Интернет?

Я умолчала о том, что Интернета в доме и раньше не было. В нашей глуши связь спутниковая. Пропадает при малейшем изменении погоды. Лишние хлопоты для папы. Почту можно и по телефону проверить. Правда, провайдер здесь работает всего один – и не тот, который обслуживает сотовый Эверетта.

– Интернет есть в библиотеке, что рядом с полицейским участком. Близко отсюда. Я тебя отвезу, когда понадобится.

– Все нормально, Николетта. Заедем в библиотеку по дороге к твоему отцу. Мне только один файл сбросить, и все.

– Ты уверен? Потому что…

– Я приехал, чтобы быть с тобой, а не торчать в библиотеке. Я соскучился.

Соскучился, гм. Мы не так уж давно расстались. Не то чтобы мы стремились никогда не разлучаться, нет; просто я задумалась, может, мы пытаемся вписать отношения в заданный, хорошо обкатанный шаблон? Может, надо остановиться, а то и сделать шаг назад? Что произойдет, если мы притормозим, передохнем? Конечно, Эверетт скучал по мне. Конечно, хотел помочь. Но очевидно и другое: ему требовалось переключиться. На время забыть о подготовке к судебному процессу. Дистанцироваться. Я этот настрой еще по телефону уловила.

– Что сказали копы?

Эверетт запустил пальцы в волосы.

– А что им было говорить? Мое появление их не обрадовало, это точно; с другой стороны, мне показалось, что сейчас они совсем другим озабочены. Не уверен, что заявления твоего отца прольют свет на новое дело.

Эверетт покосился на меня, стал раскладывать бумаги.

– Расскажи про эту пропавшую девчонку. Она со всех постеров смотрит, просто жутко.

– Девчонку? Скорее уж, молодую женщину. Ее имя – Аннализа Картер. Брат видел, как она ушла прогуляться по лесу. И домой больше не вернулась. С тех пор о ней ничего не известно.

Я бессознательно перевела взгляд на задний двор, туда, где терялась за деревьями граница между нашей собственностью и участком Картеров.

– Ты ее знала?

– Эверетт, в городках вроде нашего все друг друга знают. Подругами мы не были, если ты об этом. Она младше меня. Жила по соседству – вон там.

Я кивнула на кухонное окно, Эверетт не поленился – встал, прошел в кухню, выглянул.

– Не вижу ничего, кроме деревьев.

– В смысле, там граница между нашими участками. Отсюда ее и не увидишь. Картеры – наши ближайшие соседи.

– Понятно.

Он продолжал глядеть в окно. Я занервничала. В нашем лесу секретов хоть отбавляй, прошлое прорастает прямо на тропках, подминает под себя настоящее. События наслаиваются одно на другое, запускают эффект домино. Дернув головой, я стряхнула навязчивый образ. Эверетт как раз отвернулся от окна.

– В чем дело, Николетта?

Пропавшие девушки; полиция и папа с его высказываниями; блокноты в вентиляционном отверстии, от которых надо срочно избавиться.

– Я потеряла кольцо, – сказала я, едва дыша. В глазах защипало, из-за слез фигура Эверетта расплылась. – Прости, пожалуйста. Я его сняла, когда вещи упаковывала. Чтобы не повредить. Здесь такой хаос, мы все время что-то передвигаем. Не представляю, где оно. Уже весь дом перерыла.

Дрожь в руках усилилась. Эверетт взял меня за запястья, привлек к себе. Я уткнулась лбом ему в грудь.

– Ничего. Не волнуйся. Кольцо где-то в доме, так ведь?

– Не знаю. Я его потеряла.

Дом отозвался эхом. Возможно, то был мой собственный призрак, иная версия меня – из прежних времен. Я отняла руки, сжала кулаки.

– Я потеряла твое кольцо.

Две девушки, пропавшие почти день в день, с интервалом в десять лет. Во время ежегодной ярмарки. И мы все заделываем лакуну во времени, словно она шириной всего в дюйм. Словно не десять лет минуло, а так – мгновение. Прошлое наступает на пятки; оглянись – и спугнешь его.

– Не плачь, – произнес Эверетт. Провел большим пальцем по моей щеке, стер слезу.

«Просто кусок металла, – сказал в свое время Тайлер. – И кучка монет. Не более того».

– Кольцо застраховано, – добавил Эверетт. – Уверен, оно найдется.

Я кивнула, не поднимая головы. Его ладони мягко надавили мне на лопатки.

– С тобой точно все о’кей?

Я снова кивнула. Услышала, как он усмехнулся.

– Вот не думал, что ты из тех девушек, которые станут оплакивать потерянное кольцо.

Я сделала вдох, отстранилась.

– Просто оно такое красивое было…

Эверетт рассмеялся – на сей раз искренне, откинув голову.

– Пойдем.

Он обнял меня за плечи и стал подниматься по лестнице. В свободной руке он нес чемодан.

– Хочешь продолжить экскурсию? – со смехом уточнила я. – Гляди, пожалеешь, что в отеле не поселился.

Мы остановились в узком коридорчике второго этажа. Отсюда вели три двери – одна в спальню родителей, снабженную отдельной ванной, две другие – в наши с Дэниелом спальни, соединенные второй ванной.

– Папина комната, – сказала я, махнув на кровать два на полтора метра и на старый стенной шкаф.

Я закрыла дверь и потащила Эверетта дальше.

– Здесь жил Дэниел. Мебель он в новый дом забрал.

Его комнату папа давно захламил. Стаскивал туда растрепанные романы, учебные материалы, конспекты лекций, философские трактаты с загнутыми уголками страниц, заметки, которые писал своим наклонным почерком.

– На следующей неделе контейнер должен приехать. – Кашлянув, я добавила: – А это моя.

Кровать с желтым одеялом выглядела неряшливо. И вся комната выглядела слишком тесной – теперь, когда в нее шагнул Эверетт. В моей филадельфийской квартире он только в крайних случаях оставался; как-то ему эта спальня покажется?

– Может, займем ту, первую спальню? Там кровать больше, – сказал Эверетт.

– Исключено. Я в родительскую постель не лягу. Если тебе тесно, спи на диване.

Он вперил в меня взгляд. Перевел глаза на кровать.

– Ладно, после обсудим.

* * *

Руку с мобильником Эверетт высунул в открытое окно, пробурчал «Аллилуйя», поймав сеть. Мы были на полпути к «Большим соснам». Мобильник вякнул, принялся грузить электронную почту. Машина въехала в зону обслуживания.

Прежде чем углубиться в деловую переписку, Эверетт бегло обозрел окрестности.

– Надо осенью сюда приехать. Лес наверняка еще живописнее, когда листья начинают желтеть.

«Пи-пи-пи», – пищал мобильник – Эверетт печатал сообщение.

– Ага, – отозвалась я.

Мы оба знали: никакой осенней поездки не будет. Осень в наших краях молниеносная, как вендетта; стóит листьям поменять цвет – их сдувает бешеным ветром. Пара дней – и ветви голы, а листьев на земле по колено. Лежат плотно, как снег.

– Зимой красивее, – сказала я.

– Ммм.

– Правда, никуда не высунешься. Зимой здесь снега – как в ущелье Доннера[2].

– Угу.

«Пи-пи-пи» по телефонным кнопкам. Характерный звук благополучно отправленного письма.

– А еще здесь чудовище живет.

– Да-да… Стоп. Что?

Я скроила улыбку.

– Ничего. Проверка слуха.

* * *

Едва мы вошли в вестибюль «Больших сосен», женщина на рецепции оживилась, заерзала: плечи назад, грудь вперед, пальцы в прическу. Я к подобным телодвижениям привыкла. Обычная реакция на Эверетта; может, даже бессознательная.

Эверетт принадлежит к филадельфийской аристократии. От его семьи веет фундаментальностью, добротной стариной, как от булыжной мостовой или здания из песчаника, по которому вьется плющ. Что касается изъянов, они, как в случае с Колоколом Свободы[3], только цену поднимают. Лишний раз доказывают, что Эверетт и его родные достойны той жизни, которую им уготовила судьба. Эверетт умеет держать дистанцию – даже со своими друзьями, даже со мной. Поистине, это волшебство, прекрасное и удивительное; редко в ком властность не перерастает в привычку всех «строить», а самоуверенность – в самодовольство. Наверное, Эверетт, как и его родные, с пеленок этому обучен. Прямо вижу главу семьи, наставляющего: «Каждый заслуживает того обращения, которого заслуживает». А если кто-то от курса отклонится, папа его мигом обратно вернет.

Рядом с Эвереттом и я весьма уверенно шла по коридору лечебницы. Сейчас, сейчас все ему подчинятся; иначе и быть не может. Когда Эверетт скрылся в кабинете заведующей, дежурная на рецепции вскинула бровь – дескать, твой? Покривив уголок рта, дала понять: «Хорош».

Я кивнула: «Еще бы».

Затем оценивающий взгляд сместился на меня, осудил одежду не по размеру, растрепанный хвост; пожалуй, отметил и дрожь в руках.

– Я пришла к отцу. Его зовут Патрик Фарелл, – сказала я.

– Секундочку. – Дежурная взяла телефонную трубку.

Медсестра, та же, что и в первый день, проводила меня в общую комнату, где папа раскладывал пасьянс – вроде солитер, но правила у папы явно были свои собственные.

– Смотрите, Патрик, кого я вам привела. Вашу дочку!

Папа поднял взгляд, улыбнулся широко, осмысленно.

– Привет, Ник.

Простая фраза – а есть ли что прекраснее?

– Вы сегодня популярны, Патрик, – сказала медсестра и собралась уходить.

Я схватила ее за руку.

– Кто еще здесь был? Полиция, да?

– Полиция? – опешила медсестра.

Уставилась на мои пальцы, вцепившиеся ей в рукав. Я отдернула руку.

– Нет, не полиция. Один парень, он всегда с вашим отцом обедает.

Медсестра разгладила рукав, словно он помялся от моей хватки.

– Дэниел? – спросила я, взглянув на папу.

Она покачала головой.

– Нет, не ваш брат. Другой парень. Патрик, кто к вам по пятницам приходит, а?

Папа забарабанил пальцами по столу, улыбка сделалась плутовской.

– А это мой секрет.

Мне оставалось только улыбнуться медсестре: мол, юморист у меня папочка.

– Так кто к тебе приходил, папа?

– Он просил не говорить.

Папа рискнул рассмеяться. Медсестра подмигнула ему, обратилась ко мне:

– Шатен с синими глазами. Симпатяга. Всегда джинсы носит и рабочие ботинки…

Я повернулась к папе.

– Тайлер, что ли?

Медсестра похлопала папу по плечу и удалилась. Папа собрал свой пасьянс, стал тасовать карты, затем – сдавать. Похоже, затеял кинг.

– Пап, какого черта Тайлер к тебе ходит?

– А почему бы Тайлеру ко мне и не ходить? У тебя что, эксклюзивное право на дружбу с Тайлером Эллисоном? Твой ход.

Он кивнул на веер карт в моей руке, я пошла с туза, попыталась расслабить плечи, подольше удержать папу в настоящем.

– Не думала, что у тебя с Тайлером общие интересы.

Папа нахмурился, оглядел свои карты, пошел с бубновой пятерки.

– Будь внимательна.

– Я и так внимательнее некуда. Скажи, что Тайлеру от тебя нужно?

Я отложила карты, попыталась поймать папин взгляд. Он пожал плечами, отвел глаза.

– Ничего не нужно. Он просто так приходит.

Папа многозначительно указал на мою руку; удерживал жест до тех пор, пока я не взяла карту наугад.

– Он славный парень, Ник. Кажется, здешняя кухня ему по вкусу.

Папа обвел глазами комнату, добавил почти кокетливо:

– А может, приглянулась медсестричка, которая по пятницам дежурит. Не знаю. Тайлер приходит обедать.

Я покосилась на стол у входа, где скучала медсестра. Ниже меня ростом, униформа сидит мешковато, помада вылезает далеко за линию губ – а все-таки привлекательная девица. Темные волосы гладко причесаны. Совсем молоденькая. Бойкая.

– Значит, он просил мне не говорить?

– Именно.

Двойка червей.

– А почему? Что за тайны, если он просто так приходит? Сам подумай, папа.

Двойка пик.

– Тебе все равно, – произнес папа, ударив по столу веером карт.

Что он имел в виду – игру или Тайлера, – я не поняла.

Явилась новая группа пациентов, медсестры забегали, стали доставать для них настольные игры. Наше с папой время истекало. Папа сгреб карты, перетасовал. Я накрыла его руку своей.

– Нам нужно поговорить.

– Мне казалось, мы этим и занимаемся.

– Послушай, мы кое-что предприняли. Полицейские больше не будут приставать к тебе с вопросами. Ты тоже не теряйся. Не отвечай. Если что – сразу сообщи нам. Или медсестре. Или доктору. Копы права не имеют. А ты с ними говорить не обязан. Понимаешь?

– Я… Конечно. Нет. Я с ними и не говорил.

«Еще как говорил».

– Я был никудышным отцом, Ник. Я раскаиваюсь.

– Папа, не надо…

– Я действительно раскаиваюсь. Теперь, когда ничего не изменить, я все очень ясно вижу. Ведь ничего не изменить, да?

Я покачала головой. «Ничего не изменить, ничего».

Папа постучал себя по виску.

– Как думаешь, это мне расплата?

Хороша расплата – слабоумие за то, что на отцовские обязанности плевал.

– Ты не был ни злым, ни грубым.

Это правда. Папа меня смешил, давал кров и пищу, ни разу руку на меня не поднял, ни разу голос не повысил. Зачем же придираться? В глазах большинства мой отец – воплощенная добродетель.

Он подался ко мне, снова взял за руку.

– Ник, ты довольна жизнью?

– Да, – сказала я.

Все, что мне нужно для счастья, осталось в Филадельфии – приезжай и бери. Целая жизнь – устроенная, благополучная.

– Ну и хорошо, – сказал папа.

Я сжала его пальцы.

– Это не расплата. Тебе не за что так расплачиваться.

Он принялся барабанить пальцами по столу в темпе ускоренного марша. Наклонился ко мне, понизил голос до свистящего шепота:

– Послушай, Ник. Я вынужден платить. Вынужден.

– Я все улажу, папа. Не говори больше об этом. Ничего и никому. Обещаешь?

– Обещаю.

Я знала: обещания хватит на час-полтора.

– Папа, сосредоточься. Постарайся запомнить: никому, ни словечка.

– Ник, я все помню.

Он поднял взгляд. Глаза были как у ребенка, глаза ждали: вот сейчас Ник все объяснит. Я покосилась на свою руку, лежавшую поверх папиной, на старческие пятна, усеявшие тыльную сторону. На свои собственные веснушки.

– Папа, тебя хотят отвезти в полицейский участок для дачи показаний. Пожалуйста, перестань болтать. Очень тебя прошу.

Он открыл было рот, но я жестом его остановила. Потому что за папиной спиной, в дверях, стоял Эверетт, ища меня глазами. Я вскинула руку, папа проследил за моим взглядом.

– Папа, я хочу тебя кое с кем познакомить.

Эверетт приблизился, и я добавила:

– Это Эверетт.

И подумала: «Вспомни, кто он такой. Ну пожалуйста».

Папа поднял взгляд на Эверетта, перевел глаза на мой неокольцованный безымянный палец, улыбнулся.

– Как же, помню. Очень рад познакомиться, Эверетт.

Эверетт пожал папину руку.

– Взаимно, Патрик. Извините, что на Рождество не удалось вырваться.

Мы действительно собирались встретить Рождество с папой, а после вернуться в Филадельфию и остаток праздников провести с семьей Эверетта. Наши планы нарушила метель, а когда она улеглась, мы не стали перебронировать авиабилеты. Впрочем, эта подробность давно и безвозвратно канула в дебри папиной памяти. Папа издал звук, не поддающийся идентификации; пожалуй, Эверетт уловил в нем недовольство.

– Я все уладил, Николетта. Можем идти. Или ты хочешь здесь перекусить?

Вот так же я себя чувствовала в семнадцать. Сидела в кухне, а папа спрашивал: «Останешься на обед?» – «Не останусь», – отвечала я. Всегда, неизменно. Норовила слинять с тех пор, как покончила с самовнушением на тему «Мама, может, еще и выживет».

– У меня полно дел, – сказала я. – Заеду на днях, пап.

Эверетт положил на стол свою визитку.

– Директор и медсестры мною предупреждены, но на всякий случай, Патрик, прошу вас: если вдруг кто-то вздумает задавать вам вопросы – позвоните мне.

Папа вскинул бровь, поймал мой взгляд. Но я уже встала из-за стола. В дверях я оглянулась. Папа смотрел мне вслед. Я кивнула ему, мысленно помолилась, чтобы он не забыл про визитку.

Под предлогом, что мне нужно в туалет, я оставила Эверетта болтать с дежурной медсестрой. Закрывшись в кабинке, изнемогая от тревоги, набрала номер Тайлера. Заклинала, слушая гудки: «Ну ответь же, ответь!» Конечно, Тайлер не ответил. Я стала прикидывать, не позвонить ли в справочную, не выяснить ли номер паба «Келли». Из холла доносился голос Эверетта:

– Что конкретно говорил Патрик Фарелл?

Я выскочила в холл, позвала:

– Эверетт?

Он неохотно отделился от стойки рецепции.

– Я готова. А ты?

* * *

Сплетни – вот главная опасность любого расследования. Распространяются как зараза, никого не щадят. Я этой гадости отведала задолго до того, как стала работать школьным психологом.

Опасны сплетни потому, что произрастают из фактов, как из зерен; это уже после побег начинает жить своей жизнью, ветвиться, цвести пышным цветом. Правда и выдумка питаются из одного корня, становятся неразделимы. Потом и не вспомнишь, где первая, а где вторая.

Вскоре после пропажи Коринны не осталось необшаренных мест, неопрошенных свидетелей и непроверенных версий. Что было делать жителям Кули-Ридж? Только домыслы строить.

О Коринне, о Байли и обо мне. Мы-де безрассудные, мы безответственные; о последствиях своих действий сроду не думали. Бывало, возле пещеры из горлá пили, по кругу пускали бутылку, еще и мальчиков впутывали. Тырили шоколадные батончики из универсама (на спор, на слабó); собственность чужую не уважали, авторитетов не имели. И вечно висли друг на дружке, целовались-обнимались, вон и фотографии есть: поди пойми в этом клубке рук да ног загорелых, волос неприбранных, кто есть кто. «Девчонки эти даже мальчиками менялись!»

Доказательства? Пожалуйста, до сих пор хранятся в «коробке»: Джексон целуется с Байли, Коринна на моих глазах лезет к Тайлеру. Мы втроем кружимся на подсолнечном поле, сливаемся в одно целое, размытое, призрачное. Я за пределами кабинки чертова колеса, гляжу вниз, в глаза верной гибели. Мы жили слишком близко – и друг от друга, и от некоей таинственной черты; были слишком безрассудны, слишком неукротимы, слишком уверены в собственном бессмертии. Лезли на рожон. Нарывались. И, согласно общему мнению, в итоге нарвались.

Может, и так.

А по другую сторону – Дэниел, Джексон и Тайлер; ребята, с которых глаз спускать нельзя. Они постоянно рядом с нами отирались. Порывали с нами, отталкивали нас, если что им не по нраву – и возвращались, опять же к нам, чтобы получить больше.

Ну и стоит ли удивляться, что все так вышло?

Я лично только одному удивлялась: как ребята это выдержали.

* * *

Я ехала медленно, опасаясь неожиданных резких поворотов, каких полно на этом шоссе. А то еще олень выскочит на дорогу и замрет, как нарочно, на двойной желтой. Вдобавок Эверетт проверял почту, а за следующим изгибом шоссе зона действия кончалась.

Вот сейчас примется проклинать мобильную связь. Но Эверетт молчал.

– Может, в библиотеку заедем?

– Не надо. Дела подождут до завтра.

– Голоден?

– Как волк.

– Ясно. Знаю подходящее местечко. – Быстро взглянув на Эверетта, я добавила: – Просто дома у меня одни полуфабрикаты для микроволновки. Завтра заедем в супермаркет.

– Тебе следует лучше питаться. Ты похудела.

Если судить по болтающимся штанам, Эверетт прав. Я была занята по горло, днями не ела, до изжоги пробавлялась кофе и содовой. Любая пища или казалась несвежей, или имела металлический привкус.

Возле паба «Келли» я остановилась – не на парковке у фасада, а позади здания; во-первых, передняя парковка была уже заполнена машинами, во-вторых, местные всегда останавливаются с тылу. Тайлеров пикап отсутствовал, зато в уголке маячил велосипед Джексона.

Вечером в пятницу посетители иные, не те, что по будням в дневное время. Съезжаются на выходные студенты; ищут, чем бы заняться. Здесь же отмечают конец рабочей недели; работяга не уйдет, пока не опрокинет пару-тройку дополнительных порций. А пахнет и в пятницу, и в другие дни одинаково – алкоголем, жиром, парфюмом и пóтом.

За барной стойкой дежурили двое – Джексон и незнакомая женщина с распрямленными, длинными, аж до талии, волосами и в чересчур тесном топе. Оценив меня взглядом, она кивнула на столики и произнесла «Располагайтесь», как будто я без нее не знала здешних порядков.

Я скользнула за столик для двоих, притиснутый к окну, с обзором вестибюля и с видом на лестницу, что вела на второй этаж.

– Ты пока меню посмотри, а я напитки закажу, – произнесла я, вставая.

Эверетт указал на официанта с официантками, но я только головой качнула.

– Этак мы до завтра ждать будем. Доверься мне.

Я подошла к барной стойке и постучала по столешнице, потому что Джексон упорно смотрел в пол.

– А, Ник. Ну и что тебя к нам привело?

– Водку с тоником. Двойную, – сказала я.

– Трудный день выдался, да?

– И бутылку минералки.

Джексон помолчал, покосился на Эверетта, внимательно изучавшего меню, щурившегося – свет был тусклый.

– Это еще что за тип?

– Эверетт. Мой жених.

Джексон выпучил свои вечно воспаленные глаза. Я продолжала:

– Ты Тайлера не видел? Мне нужно с ним поговорить.

– И для этого ты сюда своего женишка притащила? Знаешь, Ник, это жестоко. Даже для тебя.

Я вздрогнула.

– Дело срочное.

– Ник, я его не видел. – Джексон с размаху поставил стакан и бутылку на барную стойку. – Кстати, этими вот штучками, – он кивнул на Эверетта, – внимание Тайлера ты не привлечешь.

Я глотнула водки с тоником и попросила, указывая на стакан:

– Будь добр, проследи, чтобы нам все время подносили.

Пока я делала заказ, Эверетт не сводил с меня глаз, а едва удалилась официантка, выдал, кривя рот (алкоголь, что ли, уже подействовал?):

– Никогда ты при мне ни с кем так не разговаривала. Кроме меня самого. Очень забавно.

На самом деле у меня выговор куда слабее, чем у большинства местных. Папа не в наших краях родился. Мама – местная, но она уехала еще в детстве. Вырвалась. Закончила школу, встретила папу. После рождения Дэниела вернулась в Кули-Ридж. Говорила, хочет растить детей там, где сама росла, где жили и умерли ее отец и мать. Рядом с ними она и похоронена. Сама я давно научилась маскировать южный выговор, даром что он и был-то далеко не махровый. Старалась произносить слова отрывисто, укорачивать гласные, купировать протяжное южное «я-а-а». Культивировала непринужденную деловитость. Я не избавилась от выговора, но он стал неопределенным; вроде и не коренная филадельфийка, а поди пойми, откуда родом.

Южный выговор проявлялся, лишь когда я перебирала с алкоголем – что бывало редко. Сейчас он просочился бог весть откуда.

– Задумала напоить меня и воспользоваться моей беспомощностью, да, Николетта? – спросил Эверетт.

Ему досталась натянутая улыбка.

За обедом я глаз не сводила с открытой двери. Меня душил гнев на Тайлера. На его отсутствие. На визиты к папе, на вопросы, которые остались без ответов, на картинку, которую подсовывало воображение: Тайлер глядит на мобильник, видит мой номер, решает не реагировать.

Мы покончили с бургерами, а Эверетт опрокинул третью по счету двойную порцию водки с тоником, когда появился Тайлер. На миг он застыл в дверях, оглядел зал, заметил меня, заметил Эверетта – и ушел.

– Я на минутку, – сказала я. – Носик попудрить.

Эверетт сидел спиной к двери и не мог видеть, как я, растолкав локтями толпу, свернула направо, вместо того чтобы обогнуть барную стойку (туалеты помещались за ней).

– Постой! – окликнула я, но Тайлер продолжал подниматься по лестнице. – Нужно поговорить!

Он остановился, спросил, не оборачиваясь:

– Это он и есть?

Я живо подскочила к нему, заговорила полушепотом:

– Ты что, к моему отцу ходишь? Зачем, Тайлер?

Он обернулся. Мы оказались слишком близко друг от друга. Я вжалась в перила.

– Чего? А, понял. У нас там объект поблизости. Раз в неделю выбираюсь перекусить. Твоему отцу одиноко. Я – не самая плохая компания.

– Моему отцу одиноко? Пытаешься пробудить во мне чувство вины?

– Нет. Никакое чувство я в тебе пробудить не пытаюсь.

Он тоже заметил, что мы слишком близко стоим, вдохнул, отступил на шаг.

– Твоя мама умерла, твой отец с этим не справился. Все ясно-понятно. Ты ему ничего не должна. Никто тебя не винит.

– Причина же не в том, что я не… У меня работа, у меня своя жизнь. Не могу я здесь торчать только потому, что мой отец в прямом смысле до потери памяти допился.

Тайлер кивнул.

– Конечно, Ник. Передо мной можешь не оправдываться. Я сам решил его навещать.

– Он сказал, ты просил его мне не говорить, – выпалила я.

Что-то это да значило. У Тайлера была какая-то тайна.

– О чем ты, Ник? Он правда так сказал? – Тайлер запрокинул голову, стал смотреть в потолок. – Пустяки. Мы просто болтали. Он не обязан тебе все разговоры пересказывать, Ник.

Я ткнула пальцем ему в грудь.

– Не лги мне.

Тайлер заиграл желваками.

– Я тебе никогда не лгу. Ты знаешь.

Было время, я в этом не сомневалась. Было время, я никому так не доверяла, как Тайлеру. Но факт оставался фактом: Тайлер не сказал мне, что навещает моего отца; Тайлер не хотел, чтобы я об этом узнала.

– Просто скажи: почему?

– Он – твой отец; у нас с тобой были отношения. Ты уехала, он остался. В отличие от тебя, я не вычеркиваю людей из своей жизни, если они перестают туда вписываться. Что здесь непонятного, Ник?

«Когда они перестают вписываться в мою жизнь».

– Я уже десять лет не с тобой. Мой отец – больше не твоя забота.

Целое мгновение мне казалось, что Тайлер начнет возражать. Перечислит мои заблуждения, разложит все по полочкам. А он рассмеялся. С закрытыми глазами, и рот у него сложился не в улыбку, а в гримасу.

– Ладно. Проехали.

Поднялся на одну ступеньку, достал ключи.

– Десять лет, говоришь? Честное слово, мне казалось, гораздо меньше.

Тайлер снял с брелока один ключ – мой ключ – и бросил мне, но я не стала его ловить. Ключ с лязгом упал в лестничный проем, вызвав эхо.

– Слушай, Ник, у меня дел полно. Будь добра, посторонись.

И тут я ощутила это – как удар под дых, как напоминание: есть кое-что, что упускать нельзя. А я упустила. В очередной раз.

Жестом я попыталась остановить Тайлера. Вскинула руку – он ее не увидел, он глаз не раскрыл.

– Уведи его, Ник. Я хочу посидеть как человек, выпить уже, наконец, а он там торчит.

– Тайлер…

– Не надо, Ник. – Он махнул в сторону бара. – Не могу я… – Рука бессильно упала. – Слушай, давай по-человечески. Ты просила, чтобы я оставил тебя в покое; теперь я о том же самом прошу. Что тут непонятного?

И вот мне снова восемнадцать, я рву со своим парнем. Звон ключа по цементу, эхо из замызганного лестничного колодца – как финальные аккорды. У нас с Тайлером не было официального разрыва – не знаю, по чьей вине. Я сбежала; Тайлер прикинулся, что я ничего подобного не сделала. О прекращении романа мы не заявляли. Сейчас это кажется странным, но самые продолжительные и значимые отношения в моей жизни действительно складывались из разрозненных эпизодов. Наверное, раз мы не удосужились расстаться по всем правилам, значит, эти десять лет были вместе. Просто я уехала. Люди перестали вписываться в мою жизнь, и я оставила их за бортом.

Ужасное чувство, даже вспомнить о нем я не могла без тошноты. Почему я слиняла ночью, почему не попрощалась? Десятилетний срок ничего не изменил, тошноту не вылечил, выражение лица Тайлера оставил прежним.

Я отвернулась: незачем ему знать, что со мной происходит.

Нашарила в сумочке свой ключ, вернулась в зал, стукнула ладонью по барной стойке.

Джексон глянул искоса.

– Свидание успешно прошло?

– Хоть ты не издевайся, – попросила я. – Пожалуйста.

Он поставил передо мной порцию водки.

– За мой счет. Тебе пора уходить.

Я взяла стакан, Джексон схватил меня за руку.

– Серьезно, Ник. Уходи.

На сей раз я ополовинила стакан и лишь потом понесла его Эверетту.

* * *

– Давай же, идем!

Эверетта пришлось тащить к машине, он сильно перебрал. Пока я шарила в поисках ключей, он оперся о крышу машины; я оказалась в кольце, почти в его объятиях.

– Привет, – осклабился Эверетт, когда я подняла голову.

Поцеловал меня, стукнувшись зубами о мои зубы. Рука скользнула по моему бедру.

– Даже не думай.

Окна Тайлера выходили на парковку, а я, что бы там Джексон ни говорил, вовсе не жестокая.

– Похоже, – начал Эверетт, – я пьян.

– Очень точное определение, – сказала я, пытаясь усадить его на пассажирское сиденье.

Эверетт упирался, одну руку держал на моем плече, косил на дом.

– За нами кто-то наблюдает.

– Садись в машину, Эверетт.

– Нет, правда. Я это целый день чувствую.

Он покачнулся, плюхнулся на сиденье.

– За нами определенно следят. А ты разве ничего не заметила?

– В лесном краю всегда так. Просто ты не привык.

На самом деле от его слов у меня мурашки по спине побежали. Потому что я чувствовала то же самое. Кто-то наблюдал за нами из лесной чащи, из темных окон. Отовсюду.

* * *

Фонарь над террасой снова качался, множа тени и привидения.

– Здесь в темноте и шею свернуть недолго, – бормотал Эверетт, пробираясь следом за мной к дому.

– Пьяному и дневной свет не поможет, – парировала я.

Мы вошли в дом. Эверетт сразу рухнул на диван, простонал:

– Воображаю свою завтрашнюю мигрень.

– Пойду огонь в камине разожгу.

– Здесь пекло будет…

– Не будет. По ночам очень даже прохладно. Отдыхай.

Он остался лежать с закрытыми глазами, с неловко, как у тряпичной куклы, подвернутой рукой – а я обошла весь дом, проверила окна, осмотрела заднюю дверь, припертую табуреткой, и окно в своей спальне, лишенное блокиратора. Вроде никаких следов вторжения. Наконец я шагнула к папиному шкафу, посветила телефоном. Вентиляционное отверстие – в том же виде, в каком я его оставила. Но вот надолго ли?

– Николетта! – позвал с первого этажа Эверетт.

– Иду! – откликнулась я.

Помогла ему улечься в постель, ловко ускользнула, когда он хотел повалить меня на одеяло. Бросила:

– Сейчас вернусь.

Отвинтила шурупы, вытащила блокноты и остальные бумаги, отнесла вниз, уселась у камина, где разгоралось пламя. Я просмотрела дневники, больше похожие на расходные книги; на миг мне почудилось, что нашлись недостающие элементы пазла. Я пробежала глазами отдельные листки: опись маминых драгоценностей, товарные чеки, детализированные квитанции из ломбарда. Вырвала страницы из дневника, скомкала, швырнула в камин. Края закруглились, обуглились дочерна.

Тогда я вытащила бумаги из ящика – те, что до приезда Эверетта лежали на обеденном столе, те, в которых я искала смысл. Квитанции об изъятии банковского вклада. Расписки о получении наличных. Я сожгла их все. Они превратились в пепел. В ничто. Рассеялись дымом. Я лишила себя роскоши вдумчивого чтения, постепенного, щадящего постижения. Догадка обрушилась, как вендетта, как листья осенью: предупредительная смена окраски, один ветреный день – и они сорваны, они мертвы.


НАКАНУНЕ

День 11-й

Подростки наконец-то угомонились и заснули. С величайшей осторожностью, обходя спальные мешки и пивные банки, я пробиралась по поляне. Моей целью была тропка к пещере. Уже светало, древесные силуэты ярче выделились на фоне дымчато-розового небосвода; пещера манила тьмой. Там, в пещере, времени не существовало. Слишком много преломлений света допускали складчатые своды – столько, что свет, раздробленный, терялся. И слишком длинны были подземные коридоры. Ни карта, ни фонарь не помогут – двигаться нужно исключительно по наитию. Мои ладони – у Тайлера на поясе, иду за ним шаг в шаг; из самой глуби доносится хихиканье Коринны…

Десять лет назад пещера принадлежала нам. Безраздельно. От нашего дома на машине до нее добрых десять миль, а если идти через лес – всего две мили, от силы – две с половиной. Мы – Коринна, Байли и я – пока не доросли до водительских прав, бегали именно лесом. Не только к пещере. Пещеру мы после освоили. Туда ходили «на слабó». А начиналось все с поляны; вот с этой самой.

Было время, за пещерой следили городские власти. Потом ее забросили, но кое-что сохранилось – например, туалеты. Даже канализация еще функционирует. Идеальное место для костровых вечеринок. Собственность всех тинейджеров, забываемая, точно колдовской сон, стóит вчерашнему лоботрясу повзрослеть и уехать.

Мы проскальзывали через ржавые ворота – и углублялись в подземелье. Продвигались, держась за веревку, пока внутреннее чутье не говорило: «Все, стоп». Помню как сейчас: фонарики выключены, по спине ползут мурашки, плеча касаются Кориннины пальцы.

Темнота стирала различия – где чьи руки, кто хихикнул, кто вздрогнул… Мы висли друг на дружке или вжимались в сырые стены – пусть остальные ребята пройдут, мы все равно дольше продержимся. Шептали: «Вон привидение!»; ухали из темноты, полагая, что привидения именно так и поступают. Пока у кого-нибудь не сдавали нервы, пока кто-нибудь не включал фонарик.

* * *

Экскурсии в пещеру запретили еще во времена юности наших родителей. Причиной послужил несчастный случай. Супружеская пара отстала от группы и потерялась в полном мраке. Наутро живым обнаружили только мужа. Его жена поскользнулась на влажном камне, упала, ударилась головой. Мужчина не смог ее найти. На четвереньках кругами ползал, звал по имени, но так и не дозвался и тела не нашарил. Вопил «Помогите!» возле запертых ворот – но мольбы растворялись в бескрайнем лесу. Вроде странно: как это – заблудиться, потерять спутника на такой малой площади? Однако для всякого, кто хоть раз спускался под землю, ничего невероятного в этом случае нет. Вполне могло такое произойти.

Женщину нашли в луже ее собственной крови, ярдах в двадцати от измученного мужа.

Сами виноваты. Полезли в узкий туннель, не включенный в экскурсионную программу. Не заметили, что группа ушла, пока все фонарики не погасли. Ощупью стали пробираться в главный зал, искали тропу, шарили – где веревка, по которой можно дойти до выхода? Тогда-то муж жену и потерял.

Такова была его версия. Конечно, сразу поползли слухи, зародились сплетни. Якобы он ее сам убил. Для того и экскурсию эту затеял. Все распланировал заранее. Или, может, они повздорили уже под землей, а муж не рассчитал силу удара. Дэниел нам впаривал, будто это чудовище внушило мужчине: убей жену. То самое лесное чудовище; у него-де в пещере – логово, а с людьми оно говорит исключительно шепотом, так, чтобы внушаемому казалось: это не чужой голос, это – эхо его собственного голоса.

В общем, экскурсии отменили, пещеру для туристов закрыли, генератор перегорел, лампочки, освещавшие путь к выходу, выкрутили за ненадобностью, а городской бюджет лишился дохода. Раньше к нам туристы толпами стремились. Еще бы: пещера, горы, порожистая речка. И ферма Джонсона с полем подсолнухов – ради нее люди делали крюк, съезжали на проселок, с фотоаппаратами блуждали в подсолнухах, как в лабиринте.

Конечно, наши горы никуда не делись, вид прекрасен, Кули-Ридж по-прежнему экзотически патриархален. Но в двадцати милях есть другой городок, с железной дорогой и паровозиком-игрушкой, и маршрут для него выбран грамотно – сплошные красоты, остановки для фотосессий и пикников. И речка там имеется, и горы, и до фермы Джонсона оттуда рукой подать. Вот туристы и переметнулись.

После того случая власти навесили железные ворота, утяжелили их цепями и амбарным замком, табличкой снабдили: «ОПАСНАЯ ЗОНА. ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Такая надпись – все равно что валерьянка для кошки. Или сигнал маяка: «Сюда, ребята! Добро пожаловать в подземелье!»

Мы и пожаловали.

И ворота, и амбарный замок были только для отчетности.

Всегда находился приятель приятеля, у которого имелся приятель – владелец ключа. К тому времени, как мы закончили школу, насчитывалось штук восемь дубликатов; передача такого дубликата от старших к младшим была вроде обряда инициации, сопровождалась набором опасных заданий, клятв, происходила непосредственно под пещерными сводами, в темноте, которая утрачивала привлекательность сразу после выпускного. Тогда уж уединения искали не среди холодных стен, не на сыром полу, а в мотеле на полпути к соседнему городишке. Когда Коринна пропала, копы физически не могли все закоулки прочесать. Слишком велико было пространство, слишком скудны ресурсы местной полиции. Помощь из штата уже после пришла. Вдобавок явных признаков насилия не наблюдалось, а Коринна достигла совершеннолетия. Наши копы не исключали, что девчонка попросту сбежала.

Но пещера – она-то как раз у самой дороги, что соединяет Кули-Ридж с ярмаркой. Асфальт не обновляли с тех пор, как шоссе перешло с местного финансирования на штатное. Где, как не в пещере, удобнее всего спрятать тело?

Копам мысль насчет пещеры подкинул Джексон. Через двое суток после исчезновения Коринны нас разбили на группы, и тогда Джексон спросил: «А в пещере вообще искали?» Деваться некуда – пришлось копам лезть под землю, пока мы все туда не полезли – отчаянные, с собственными фонариками и с дубликатом ключа.

Копы спускались в пещеру под нашими взглядами. Байли жалась к Джексону, прятала лицо у него на груди, тыкалась в футболку, уже и так измазанную тушью. Мы с Тайлером стояли, держась за руки, переплетя пальцы. Дэниел сложил руки на груди, глядел угрюмо, озабоченно. Копы притащили тяжеловесную штуковину, чтобы распилить цепи; штуковина им не понадобилась. Замок был открыт, цепи разъяты, ворота скалили черную пасть.

Джимми Брикс укомплектовался большим фонарем, полез первым; офицер Фрейз сдерживал нас, толпившихся возле входа. Мы ждали целую вечность; ожидание было как удавка, в летнем воздухе сгущался запах тления.

Копы шарили больше часа, а на поверхность вынесли одно-единственное колечко.

Очень красивое. Возможно, сделанное на заказ: две серебряные полоски, между ними ряд крохотных синих камешков. На следующий день это колечко, уже в пластиковом пакетике, легло передо мной на стол.

– Смотри внимательнее, – велел офицер Фрейз.

Некоторые камешки почернели от запекшейся крови. Я закрыла глаза, качнула головой.

– У Коринны такого не было.

Еще несколько недель полицейские пытались выяснить, откуда взялось кольцо. Мы об этом знали, потому что офицер Фрейз был женат на школьной секретарше, а она сболтнула о кольце в книжном клубе.

Кольцо пытались как-то соотнести сначала с Коринной, затем – с Джексоном; возили в ломбард. Увы, кольцо появилось с той же внезапностью, с какой исчезла Коринна.

Из ниоткуда.

В никуда.

Байли сказала: «У Коринны такого не было».

Джексон сказал: «У Коринны такого не было». Но копы в злополучное кольцо буквально вцепились; утверждали, что и нам не все о Коринне известно. Нечто привело ее к пещере, нечто заставило скользнуть внутрь. Коринна растворилась, ее кости вросли в гладкие своды, зубы стали каменной крошкой, платье – самой темнотой. Лишь кольцо, окровавленный кусочек металла, не подверглось превращению, и от него-то, считали копы, и надо плясать.

Иначе почему Джексон вообще дал наводку с пещерой? Не потому ли, что чувство вины его вынудило? Это ведь в человеческой природе – сознаваться. Отпущения искать.

Потом они снова запечатали вход в пещеру: навесили новый замок, новые цепи, новые ворота. Уничтожили ключ. Насколько мне известно, за последние десять лет взломов не было.

* * *

Возможно, эти ребята, на поляне, именно ради пещеры сюда и явились. Решили поискать Аннализу там, где мы в свое время искали Коринну. Знали больше, чем осмелились поведать копам.

Мы ради Коринны только что землю не рыли. Полиция забросила поиски – мы не опускали рук. Мы углубились слишком сильно – некоторым из нас так и не удалось вынырнуть.

«Здесь живет чудовище», – говорила Коринна. Хватала меня за руку, тянула под землю, задыхаясь от беззвучного смеха. Кричала: «Ну, давайте же, ловите нас!», и мы слышали шаги Джексона и Тайлера, и порскали в ответвления туннеля, а по пятам за нами следовали тонкие лучики фонариков.

И вот я стою у ворот в пещеру, и ржавое железо холодит мои пальцы, и слух ловит ночные шорохи, и утробным воем отзывается эхо. Замок заперт, цепь покрылась мхом, но он сдирается слишком легко, и вот уже ладони мои замшели.

Я сделала несколько шагов вдоль цепи, до замка и обратно. Потрясла решетку. Бесполезно – сработана на совесть. Даже не громыхнула, только чуть-чуть качнулась. Я крепче вцепилась в железо, щекой приникла к прутьям, вглядываясь в одну точку, туда, где за поворотом умирал свет.

– Эй! – прошептала я.

Слово запрыгало по камням, отталкиваясь от стен, будто мячик. Я кашлянула, предприняла вторую попытку:

– Аннализа!

Ничего, кроме эха.

Я подступилась к воротам с другого угла, стала дергать металлические прутья, что шли параллельно стене; искать изъян. Я трясла их, пока с поляны не донесся девчачий голос:

– Ты тоже это слышишь, да?

Я поспешила скрыться за деревьями, пока меня не обнаружили.

* * *

На миг меня охватила паника – неужели заблудилась? Я ведь сто лет одна по лесу не гуляла. Но в памяти всплыли и наша с Тайлером поляна, и тропа, на которой мы, нетерпеливые, обычно встречались. Я пошла на шум речной воды, к дому.

Потная от того, первого прилива страха, измазанная землей, я выбралась к нашему участку.

На подъездной дорожке стояла машина Дэниела. Я замерла, не смея шагнуть во двор. Прокралась к задней двери, ведшей на кухню, прислушалась, вычисляя, где именно сейчас находится брат. Он говорил по телефону, топал довольно громко.

– Просто скажи, у тебя она или нет.

Пауза. Шаги по дощатому полу.

– Не ври. Скажи, что она в порядке. Мы поссорились, и она… она… Не знаю. Обиделась, наверное.

Снова шаги.

– Да нет же, я приехал, смотрю – машина на месте, вещи тоже, а ее самой нет.

– Дэниел, ты?

Я вошла через заднюю дверь, так же, как и уходила. Он шагнул из-за угла, все еще с мобильником возле уха.

– Ладно, проехали, – сказал Дэниел, нажал «отбой» и сунул мобильник в карман. – Привет, Ник. – Нарочито растянул слова, упер руки в бока, лицом изобразил облегчение. – Где ты была?

– Воздухом дышала.

Он уставился на мою одежду – ту же самую, что и вчера. Помрачнел.

– Это в лесу, что ли?

– Нет. По дороге гуляла. – Кашлянув, я добавила: – Не знаешь, в пещере искали?

Морщинка меж его бровей стала глубже, уголки рта опустились.

– Ты о чем, Ник?

– Я говорю, полиция в пещере искала?

Под его быстрым взглядом я сжала кулаки, чтобы он не заметил на ладонях следов мха и ржавчины.

– По-моему, они и без нас разберутся. Нечего нам лезть в расследование, добра от этого не будет.

– А пещеру все-таки надо проверить.

– Ник, – произнес Дэниел, жестом веля мне слушать, – разговор есть.

На секунду я подумала, он сейчас начнет извиняться, и приготовилась делать то же самое.

– Речь о папе. У меня новости – и хорошие, и плохие.

Нет, извинений не будет.

– Во-первых, – продолжал Дэниел, – назначена дата слушания.

Мы дважды давали показания под присягой, что папа недееспособен; писали, с помощью Эверетта, заявление, просили назначить опекуном Дэниела, а в случае его смерти – меня.

– Слушание через два с лишним месяца, – сказал Дэниел.

– Два с лишним?

– Да. И если папа будет упираться, откажется подписывать разрешение на продажу дома, нам придется ждать, пока вступит в силу договор об опекунстве.

– Я поговорю с папой.

Дэниел кашлянул.

– Ехала бы ты домой.

Наши взгляды скрестились. Вечно Дэниел распоряжается, вечно решает, оставаться мне или уезжать; кто ему такое право дал? И почему он хочет меня сплавить?

– Я думала, тебе помощь нужна. Ты же сам говорил. Ты просил меня приехать.

– Без тебя разберусь, – отрезал Дэниел.

Лицо стало непроницаемым. Как обычно.

– Я поговорю с папой, – повторила я. – Он все подпишет. Мы продадим дом.

Дэниел кивнул. Уставился за окно, на лес.

– Следующий раз, когда затеешь рассветную прогулку, прихвати мобильник. Просто чтобы я не волновался.

* * *

На парковке у «Больших сосен», прямо на первой линии, стоял полицейский фургон. Сама парковка была полупуста. Внутренний голос велел мне заехать с тыла. Нерационально, конечно, а все же так спокойнее.

Едва я вышла из машины, как парадная дверь «Больших сосен» распахнулась, и на пороге возник полицейский. Я затаилась за открытой дверцей машины, плотнее сложила стопку документов. В походке полицейского уловила что-то знакомое – он глядел строго себе под ноги, руки держал в карманах. Волосы, угольно-черные, были подстрижены коротко и аккуратно, линия волос подчеркивала матовую смуглость кожи. Джексон называл этот оттенок «коричным» – когда говорил о Байли. Словно ее национальность имела особый аромат – пряный, вкусный.

– Марк? – окликнула я. – Марк Стюарт?

Тот самый полицейский, которому Аннализа отправила эсэмэс-сообщение: «У меня есть вопросы по делу Коринны Прескотт. Готова обсудить их в любое время».

Марк Стюарт. В «Больших соснах».

Он замер на полпути к полицейскому фургону, который стоял на спецполосе, выделенной синим цветом. Я бросилась к Марку, сандалии без задников шлепали по асфальту, бумаги под мышкой растрепались. Зажав их локтем, я замахала, стала указывать на себя. Сердце прыгало, билось о грудную клетку.

– Я – Ник Фарелл. Помнишь меня?

Его глаза округлились, но он быстро замаскировал удивление кивком и улыбкой.

– Привет, Ник. Давненько мы не…

Хвост фразы повис в воздухе, между нами.

– Да, – сказала я. – А ты здорово вырос.

Его лицо походило на затворенную раковину – одновременно знакомое и непроницаемое. Байли – та имела способность завораживать, на нее было не наглядеться. Их мама – японка, отец – американец. Четыре года в Японии служил, во флоте – там-то они и познакомились. Миссис Стюарт так и не избавилась от сугубо азиатского акцента; Байли его мастерски пародировала.

Брат Байли, такой же черноволосый, кареглазый, с такой же «коричной» кожей, производил противоположное впечатление. В отличие от сестры, Марк Стюарт сливался с окружающей обстановкой, не попадал в фокус. Я невольно задумалась: а не был ли он близок с Аннализой? Не утаивает ли чего от следствия? И почему вообще Аннализа хотела поговорить с ним о Коринне?

Когда я уехала, Марку было четырнадцать. Дома он вел себя как баловень семьи, среди чужих становился замкнутым тихоней. Вот и все, что мне запомнилось о характере Марка Стюарта. Столкнувшись со мной на улице, он жестоко краснел, будто стыдился, что мне и другая его версия известна.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я.

Его щеки покрылись румянцем, что меня обрадовало: значит, эффект сохранился. Неплохая компенсация за мою откровенность.

– Сигнал от медсестры поступил, – произнес Марк, не глядя мне в лицо. – О возможном преступлении. Наше дело – отреагировать.

Я кивнула, крепче прижала руку к боку, постаралась успокоить дыхание. «Это кто угодно мог быть. Сколько у них пациентов? Что там в брошюре написано – шестьсот двадцать? Или двести шестьдесят? Все равно, вероятность меньше процента».

– А ты, значит, здесь и остался. В городе живешь?

– Нет. В городе я только работаю. А живу в паре миль от Байли. Хороший район. Ну да ты в курсе.

Он вел себя так, словно я не теряла контакта с его сестрой. А я понятия не имела ни где она живет, ни чем занимается. Намеренно не наводила справки – незачем выпячивать неприятную правду: мы с Байли слова друг другу не сказали. С того самого дня.

«Коробка» в полицейском участке – вещь опасная. Имеет одну особенность – менять людей. Вынуждает наговаривать друг на друга. Становится вещественным, скрепленным подписью доказательством предательства.

– Ладно, Марк, – сказала я, – рада была с тобой повидаться.

Уже когда я открывала больничную дверь, он меня окликнул:

– Послушай, Ник…

Тон был не тот, который мне помнился. Таким тоном копы говорят.

– Ты что же – погостить приехала?

Я пожала плечами.

– Да так, дела кое-какие улаживаю.

Руки по-прежнему тряслись, я крепче стиснула документы.

Марк не стал спрашивать, зачем я здесь, кого навещаю.

Он и сам знал.

Едва закрыв за собой дверь, я бегом бросилась в палату.

* * *

Папа сидел на кровати, уставившись в стену, раскачиваясь взад-вперед. Дверь была открыта, но я все равно постучала. Он не отреагировал.

– Папа!

Он обернулся ко мне – и снова вперил взгляд в стену, продолжая раскачиваться. Еще пара минут – и совсем от реальности отрешится.

Непосредственной опасности не было. «Не кризис», возможно, думала заведующая; значит, незачем звонить Дэниелу, созывать консилиум, делиться своими соображениями. Пожалуй, и заведующая, и лечащий врач еще и довольны: как же, пациент не буйный.

По мне, лучше буйство, чем пустота в глазах. Папа не рвался обратно в адекватность; не сражался с безумием за каждый дюйм известного, не ярился на незнакомое. Папа решил сдаться.

Над кроватью висели фотографии – я и Дэниел, а также медсестры, врачи; все, кого папе не следовало пугаться. Все, кого следовало помнить. Папа смотрел на стену – но не на лица. Я встала поближе к своему изображению. На фото волосы у меня были подстрижены более коротко, я улыбалась, папина рука лежала на моем плече. Фотографировали в этой же палате, год назад, в тот день, когда папу сюда привезли. Просто не нашлось наших совместных снимков, где я – взрослая. Внизу было написано Дэниеловым почерком: «С дочерью, Ник».

Папа продолжал раскачиваться. Теперь он еще и бубнил себе под нос какую-то абракадабру.

– Папа, – повторила я.

Он по-прежнему глядел сквозь меня.

Вдруг замер, замолчал, сфокусировался. И спросил:

– Это ты, Шана?

Я закрыла глаза. Открыв, увидела, что папа вновь принялся раскачиваться.

Мамина фотография на стене отсутствовала. Решение об этом далось трудно, мы с Дэниелом немало копий переломали. Чтó хуже: повесить мамино фото и вселить в папу надежду, что мама жива, или сделать вид, что мамы никогда и не было на свете? Об этом мы спорили весь вечер, а назавтра отвезли папу в «Большие сосны». Последнее слово осталось за мной. Потому что я знала: хуже – чувство утраты. Понимание, что ты владел чем-то – и вот его у тебя отняли. Насовсем.

Я вышла в коридор, где били по глазам флуоресцентные лампы, где их жужжание заглушало голоса из соседних палат.

– Послушайте, – обратилась я к первой попавшейся женщине.

Она была в обычной одежде, не в медицинской униформе. Распущенные волосы, птичье личико. Но я ее узнала – видела ее в прошлый раз. Она вздрогнула, натянула улыбку. Я успела схватить ее за локоть.

– Послушайте, что вы с ним сделали?

Может, я непозволительно сильно вцепилась в нее, или взгляд у меня был слишком решительный – только она заморгала и выдала:

– Сейчас сброшу сообщение лечащему врачу.

– Нет, мне нужна Карен Аддельсон, – отрезала я.

Я представила, как бы повел себя Эверетт; старалась подражать ему, поэтому сказала не «миссис Аддельсон», а «Карен Аддельсон».

– У нее важная встреча.

Будь здесь Эверетт, он бы Карен Аддельсон с любой встречи выманил. Причем так бы сцену разыграл, что эта, с птичьим личиком, сама бы свои услуги по выманиванию предложила. «Ой, да миссис Аддельсон совсем скоро освободится! Проблема возникла, да? Погодите, я загляну в кабинет, может, она выйдет на минуточку».

– Мне необходимо поговорить с Карен Аддельсон, – сказала я.

– Я дам ей знать, как только будет можно.

– Не «как только», а немедленно. Сию минуту. Признавайтесь: у моего отца были посетители? Поэтому он сейчас на кровати раскачивается? Это вы называете, – я вскинула руки, изобразила пальцами кавычки, – «исключительной заботой о пациентах»?

Она покраснела до корней своих распущенных волос.

– Хорошо. Посидите пока в приемной. Я соообщу миссис Аддельсон, что вы желаете ее видеть.

Она деловито пошла по коридору, я последовала за ней.

– Что здесь понадобилось полиции?

Она чуть не споткнулась на ровном месте; через миг продолжила движение.

– Не знаю. Копы нагрянули примерно час назад…

– Так их что, несколько было? Или всего один – Марк Стюарт?

Она остановилась возле кабинета заведующей, взглянула на меня с удивлением.

– Всего один.

И закашлялась.

– С виду азиат? – напирала я.

Она снова покраснела, словно, сказав «азиат», я грубо нарушила правила политкорректности.

Просто парень. Замкнутый, угрюмый подросток. Марк.

– И вы позволили ему допрашивать моего отца? Я вас к персональной ответственности привлеку, если папа… – в один жест я попыталась вместить и свои эмоции, и папино состояние, – если ему станет хуже.

Она указала мне на кушетку, сама уселась за стол.

– Я была на своем рабочем месте, мисс Фарелл. Я понятия не имею, что там у них произошло.

С этими словами она сняла телефонную трубку, нажала кнопку, выдала:

– Тут в приемной дочь Патрика Фарелла.

Не прошло и минуты, как дверь кабинета распахнулась, и Карен Аддельсон, рассыпаясь в извинениях, стала выпроваживать супружескую чету. В следующий миг она простерла руки ко мне.

– Николетта! Прошу вас, входите.

Будто только меня и ждала.

В кабинете было полно горшечных растений; имелся даже настольный дзен-сад. По мелкому песку пролег волнистый след миниатюрных грабелек.

– Что вы сделали с моим отцом? Это как называется? Сначала на парковке я натыкаюсь на офицера Стюарта, затем нахожу отца в ступоре. Что здесь произошло? Отвечайте!

– Прошу вас, Николетта, присядьте.

Она указала на диван, но я села на стул с прямой спинкой – тот, что стоял возле письменного стола. Не с руки качать права, когда утопаешь в диванных подушках перед дзен-садиком.

Карен Аддельсон нарочно медленно шла к своему месту за столом. Наконец уселась, положила руки на регистрационный журнал. Костяшки пальцев надулись синими венами; эти вены накинули заведующей добрых десять лет. Пожалуй, ей под шестьдесят. Как и папе. Господи, зачем только мы его сюда упекли!

– Мисс Фарелл, – заговорила заведующая, – к сожалению, не в моих полномочиях закрывать двери перед полицией. Как бы мне ни хотелось уберечь пациентов от излишних волнений – есть закон. Кроме того, речь идет всего о нескольких вопросах. Похоже, ваш отец является свидетелем преступления.

Я усмехнулась.

– Ну конечно. Копы, чего доброго, рассчитывают его и в суде допросить.

– Мисс Фарелл, даже если ваш отец будет официально признан недееспособным, у нас все равно связаны руки. Мы не вправе препятствовать полицейским, желающим задать вопросы пациенту. Это могли бы сделать вы – как дочь.

– Вы вообще его видели? Он себя не помнит. Околесицу несет.

– Послушайте. Ваш отец говорил с медсестрой, называл ее вашим именем, повторял, будто знает, что случилось с пропавшей девушкой. Медсестре пришлось заявить в полицию. Сами подумайте, могла ли она поступить иначе?

Мне большого труда стоило не вытаращить глаза от удивления; снизу, к самому горлу, подкатила тошнота.

– Нет, это вы подумайте. Мой отец принял за меня другую женщину – это ли не показатель, что он сам не знает, что говорит? Где ваша логика? Мой отец не в себе, это же очевидно.

– Напротив, ваш отец – человек очень умный. В его словах всегда есть зерно истины. Поговорите с ним. Спросите о пропавшей, выслушайте, что он ответит.

– Вы присутствовали при допросе?

Карен Аддельсон ответила не сразу. Ей понадобилось целое мгновение, чтобы собраться с мыслями. Такую же тактику применял Эверетт. «Выдержи паузу, успокойся, стабилизируй ситуацию. Не выдай своих эмоций, перехвати козырь».

– Нет. Полицейский мне не позволил.

Я резко отодвинулась от стола. Гнев у меня всегда сопровождался слезами, как будто эти две эмоции имели общий корень. А от слез я еще больше злилась – на собственную слабость. Вот бы мне быть самоуверенной, вот бы хладнокровно предъявлять людям требования, как Эверетт. Меня хватило лишь на то, чтобы пулей вылететь из кабинета.

* * *

Папе понадобился почти час, чтобы узнать меня. Все это время я сидела с ним, ждала. Наконец в папином мозгу что-то щелкнуло. Папа взглянул на мое фото, повел глазами на оригинал.

– Ник, – произнес он, постукивая пальцами по тумбочке, – помнишь, у тебя была подруга, а у нее – брат? Ник, ты знала, что этот брат – полицейский? Я вот не знал…

– Все хорошо, папа. Я все улажу. Только скажи, о чем он тебя спрашивал. Скажи, что ты ответил.

Я встала, закрыла дверь. Папа искоса следил за моими действиями.

– Он спрашивал об этой девушке. Которая пропала.

Я вздрогнула.

– Ты не обязан отвечать. Десять лет прошло. Марк, пожалуй, и не помнит…

– Нет, я не о Коринне говорю. То есть о Коринне тоже. Но не только о ней. Я о другой. Забыл, как ее…

– Аннализа Картер? Папа, ты никак не можешь быть свидетелем. Ты здесь находишься вот уже… – Я кашлянула. – В общем, когда Аннализа пропала, ты был здесь.

– Как давно я здесь, Ник? Сколько времени? Это очень важно.

Я ответила не сразу.

– Почти год.

Он втянул ртом воздух.

– Я опоздал.

– Папа, о чем они спрашивали?

Нужно было удержать его в сознании.

– Спрашивали, хорошо ли я ее знал. А еще – о твоем брате. Они всегда о нем спрашивают. Зря он так поступил.

Папа глядел на мой висок. Казалось, он видел отметину десятилетней давности, оставленную Дэниелом. Словно все случилось минуту назад. Папин взгляд пробудил память плоти – саднящую боль. Языком, изнутри, я пощупала щеку, ожидая ощутить вкус крови. Один удар с разворота – и Дэниел стал пожизненным подозреваемым.

– Он хотел знать, как я считаю – связаны две пропажи или нет. Связана Коринна с Аннализой или нет. В этом доме, Ник, слишком много всего.

– В доме нет ничего особенного, папа. Клянусь тебе.

– Как же нет, когда есть? Мне нужно… Я, знаешь, вел записи. Когда память стала отказывать. Для себя. Я…

Дверь открылась, вошла медсестра.

– Миссис Аддельсон зовет вашего отца на медицинское освидетельствование. Собирайтесь, Патрик.

Говоря, медсестра избегала моего взгляда.

Папа встал, направился к двери. По пути положил мне на плечо свою тяжелую руку и шепнул:

– Скелеты, Ник. Найди их. Найди их первой.

* * *

По дороге домой я сделала несколько звонков. Ни один абонент не ответил. Дэниел выехал на объект. Тайлер был занят работой. Эверетт не взял трубку, но скинул эсэмэс: «У меня совещание, позже перезвоню».

А возле дома меня ждала Лора. Полулежала на деревянных ступенях террасы, в неудобной позе, опершись на локти.

Мы с Лорой не имели привычки сваливаться друг другу на голову. С предрожденчика вообще не разговаривали. Что это за известие, которое нельзя сообщить по телефону?.. Едва дыша, с колотящимся сердцем, я направилась к террасе. Увидела цветочные горшки и контейнеры; выдохнула.

– Привет, – поздоровалась Лора. – Дэн сказал, в саду новые растения не помешают. У меня руки чешутся что-нибудь благоустроить, а дома выдумку приложить уже не к чему. Я бы сама растения посадила, да не могу – еще опрокинусь на спину и стану ногами сучить, как жук перевернутый. Извини.

– Ну что ты. Не надо было так напрягаться. В любом случае спасибо.

– А еще, – продолжала Лора, – я приехала извиниться за субботнее. За моих подруг.

Я качнула головой.

– Забудь. Все нормально.

– Нет, не все. У них бывает: сначала говорят, потом думают. А так они славные. Хотя это, конечно, их не оправдывает.

– Ладно, принимается, – сказала я, лишь бы Лора замолчала.

Я уселась рядом с ней на ступенях.

– Пригласила бы тебя в дом, но, боюсь, там еще жарче. Выпьешь чего-нибудь?

– Спасибо, все в порядке. А ты занята? Может, по саду пройдемся? Я бы тебе рассказала, как за растениями ухаживать…

В голосе Лоры настолько явно сквозила надежда, что я не смогла отмахнуться. Не в той я была ситуации, не в том настроении, чтобы гнать собеседников. Ни Дэниел, ни Тайлер, ни Эверетт не ответили на мои звонки; мне осталось только переваривать папину фразу. «Скелеты, Ник», – сказал папа. И мой разум изъявил желание нырнуть вслед за папой в кроличью нору.

От Лоры пахло садом; запах пропитал ее всю, словно она сама пустила корни, раскинула ветви с пышными соцветиями. То ли кожа у нее стала прозрачной, то ли вены потемнели от дополнительной порции крови, но только мне мерещились знаки, вроде рун или иероглифов; знаки, говорящие: здесь зреет жизнь.

– Вот эти – тенелюбивые, – говорила между тем Лора, указывая на горшки. – Для палисадника идеально. – Лора наморщила лоб, вгляделась пристальнее. – Интересно, что за зверюга здесь рылась?

Я встала со ступеней, подала ей руку. Лора оправила платье, вытянула шею, стала смотреть вверх.

– Сам-то дом очень добротный. Его бы чуть подремонтировать. Знаешь, Дэн рад, что ты приехала.

– Странный у него способ выражать радость.

– Просто он загружен. Разрывается между работой, отцом, домом и моей беременностью. Он устал. – Лора улыбнулась. – Хочу его попросить, чтобы крыло к дому пристроил. Только, наверное, лучше потом, когда все утрясется.

Она взмахнула рукой, имея в виду то ли наш дом, то ли все вместе.

– Ты права.

Я подхватила горшки покрупнее, пошла на задний двор. Лора следом несла пару маленьких горшочков, говорила на ходу:

– Да знаю я, знаю – он далек от идеала. И у вас с ним свои терки. Но он о мистере Фарелле заботится, и о нас тоже. Он станет хорошим отцом – это же видно, правда?

– Конечно, – отозвалась я.

Потому что это был правильный ответ, именно такого Лора и ждала.

Однако Лора нахмурилась, словно насквозь меня видела.

– Тогда, Ник, он был почти ребенком. Как и ты.

Похоже, они с Дэниелом это обсуждали. Похоже, Дэниел ей всю нашу подноготную раскрыл; сделал Лору чем-то большим, нежели просто новым членом семьи. Втянул ее в наше прошлое – а заодно и в будущее. Лора прислонилась к стене, вперила в меня пристальный взгляд.

Я со вздохом кивнула, отерла ладони о брюки.

– Ну с чего начнем?

* * *

Сотовый зазвонил, когда я мылась в душе, наблюдала, как вертятся в сливном отверстии кусочки грязи. Я выпростала руку из-за шторы и нажала громкую связь, чтобы не намочить телефон.

– Алло! – сказала я, ожидая услышать либо Дэниела, либо Эверетта.

Голос был под стать моим воспоминаниям, а воспоминания резали по сердцу. Сдавленно, быстро, еле слышно в трубке произнесли:

– Это Байли.

– Привет, – машинально сказала я.

Глупее ответа и не придумаешь.

Я выключила воду и стояла в ванне голая. С волос капало, плечи покрылись гусиной кожей.

– Завтра твоего отца повезут в полицию на допрос. – Байли дала мне время на вдох и добавила: – Не понимаю, зачем тебе об этом говорю.

В нашем городе все тайное рано или поздно становится явным. Секреты выбалтывают в постели, за обеденным столом, в пабе; открывают родным, приятелям, соседям. И даже бывшим подругам.

Меня затрясло. Мысли плясали, в мозгу оформлялся список важных дел – расплывчатый, нечитабельный. «Эверетт. Нужно позвонить Эверетту».

– Я твоя должница. Не знаю, как тебя благодарить.

Слова эхом отозвались от стен ванной, пришлось затаить дыхание, иначе я не расслышала бы ответ Байли.

Она выждала несколько секунд.

– Это нетрудно: держись от меня подальше.

Что ж, если я со своими долгами рассчитываюсь, возможно, и Байли есть за что платить.

* * *

Кое-как обмотавшись полотенцем, я набрала номер Эверетта.

– Извини, я как раз собирался тебе перезвонить.

– Мне нужен совет, – сказала я.

– Насчет опекунства? Вы уже давали показания под присягой, да?

– Копы допрашивают папу. Насчет преступления. Эверетт, он не в своем уме. – Голос у меня дрогнул. – Не знаю, чего папа им наговорил и чего еще наговорит. Я должна прекратить этот ужас. Пожалуйста, объясни, как это сделать.

– Погоди, погоди. Я не понял: что происходит?

Я выдала некоторые факты. О девушке, что пропала десять лет назад. О другой девушке, которая пропала на днях, чем вызвала у полиции всплеск интереса к тому, давнему случаю. Получилось отрывочно и истерично. Сквозь слезы.

– Я разберусь, – сказал Эверетт.

– А мне что делать? К кому идти?

– Не волнуйся. Позвони в лечебницу, дай им мой телефон, скажи, чтобы связались со мной, если хоть кто-нибудь – неважно, кто – станет искать встречи с твоим отцом. Припугни: если допустят такое, мы их засудим. Правда, прецедентов не было, но им про это знать необязательно.

Я все сделала, как велел Эверетт. Позвонила Карен Аддельсон; не дрогнув голосом, изложила автоответчику свои требования (трижды отрепетированные перед зеркалом). Затем набрала Дэниела, передала слова Байли и наставления Эверетта. Снова попыталась связаться с Тайлером. Думала и ему оставить голосовое сообщение, но решила, что лучше не надо. Любая запись – хоть на бумаге, хоть звуковая – может стать уликой, если копы снова начнут выколачивать из нас показания. Они и так уже считают, что у Тайлера был мотив. И прецедент с голосовым сообщением был. Еще тогда. Его тоже подшили к делу Коринны Прескотт, он пылился в виртуальной «коробке».

Коринна оставила Джексону сообщение. «Прости», – сказала она, и голос ее надломился. Совсем не похоже на Коринну – извиняться, да еще с запинками. Женщина-следователь, присланная из столицы штата, дала мне прослушать запись. Пыталась по моему лицу понять, знаю я, о чем Коринна речь ведет, или нет. «Прошу тебя, Джексон, вернись. Пожалуйста. Я буду на ярмарке. Там меня найдешь. Я на все согласна. Только не делай этого. Пожалуйста, не надо».

Джексон клялся, что они на ярмарке не пересеклись. Ну а если пересеклись? Речь ведь о встрече шла, верно? Мольбы на автоответчик плюс исчезновение – в нашем городе этого достаточно, чтобы получить клеймо «виновен».

* * *

Услышав писк автоответчика Тайлера, я нажала «отбой» и принялась обшаривать дом. Папа говорил о скелетах. Нужно их найти. Нужно их найти первой.


НАКАНУНЕ

День 10-й

Мне не спалось. Я не могла спать, не могла отделаться от ощущения, что как раз перед моим приходом кто-то был в доме, но скрылся. Вскоре после полуночи я вышла на заднее крыльцо – вдохнуть прохладного воздуха, прояснить мысли. Уселась на ступенях, однако фонарь не зажгла – иначе выставила бы себя на обозрение, потому что наш лес – он, как выразился папа, с глазами.

Я вперила взгляд в ночь, различая в ней тени. Они скользили на границе сознания – то исчезали за этой границей, то выныривали. Как облака, что застят луну. Как темные силуэты, которые замечаешь боковым зрением – и считаешь чудовищами.

* * *

Копы пока ничего не нашли – в смысле, никаких реальных улик. А если и нашли – держали языки за зубами. Что было не в их стиле. Не такими они мне помнились.

Десять лет назад, когда пропала Коринна, офицер Фрейз участвовал в расследовании и делился с женой соображениями насчет Джексона и Байли, Тайлера и меня. А жена у него работала секретаршей в нашей школе. Может, Фрейз рассчитывал на ее помощь – вдруг да слышала что-то или видела? Может, думая получить информацию, на самом деле ее выбалтывал: «Как полагаешь, Байли или Джексон? Николетта или Тайлер? А Дэниела Фарелла помнишь? Расскажи-ка про него. Про всех расскажи».

Когда Дэниел только поступил в колледж, Джимми Брикс учился на последнем курсе. В добавление к тому, что до него никто из Бриксов не сподобился получить высшее образование, Джимми еще держал первенство по количеству пива, которое мог выпить за раз. Кстати, на моей памяти его рекорд так и не побили. Разница в возрасте у нас была слишком мала, круги общения один на другой накладывались. Джимми тусовался на тех же вечеринках, на которые и мы попадали, приехав на каникулы. Трепал Кориннино имя, подавая домыслы как факты полицейского расследования.

С мертвой точки следствие сдвинулось, только когда из штатного бюро расследования к нам прислали Ханну Пардо. Детектив Пардо не улыбалась принципиально, даже когда хотела казаться дружелюбной; глаза у нее были как буравчики, кроваво-красная помада порой пачкала зубы. Ханны Пардо я боялась больше всех – главным образом потому, что она по себе знала, каково быть восемнадцатилетней девчонкой. И чуяла: в деле Коринны далеко не один пласт.

Ханне перевалило за тридцать. Волосы у нее были волнистые, золотисто-каштановые; глаза серые, непроницаемые. Сейчас, наверное, она уже мать семейства; возможно, давно не работает в полиции. На пенсию ушла раньше срока. Или расследования валились на нее – только успевай разгребать, и Ханна про нас позабыла. А мы вот ее помнили.

Помнили ее дотошность, и плотно сжатые губы, и внимание к фактам. Будь она задействована с самого начала, может, и выяснила бы, что случилось с Коринной.

Будь Ханна Пардо сейчас здесь, пожалуй, она бы и Аннализу нашла.

Факты, ха. Попробуй разгляди их. Они ведь как вид с нашей террасы – тени на фоне тьмы, силуэты, что от страха примерещились.

* * *

В лесу кто-то был. Под чьими-то ногами шуршали листья, и шорох становился громче, приближался. Некто пустился бегом. Я вскочила со ступени, кровь ударила в голову. Некто ускорил шаги, стал забирать влево. Боясь вдохнуть, я напрягала зрение; но тот, неизвестный, был надежно спрятан во мраке среди деревьев. И продолжал движение мимо дома, по-прежнему шуршал листьями – уверенно, смело. Затем шорох смолк – всего на несколько секунд. Это время понадобилось незнакомцу, чтобы пересечь русло пересохшего ручья. То самое, по которому идет граница между нашим участком и собственностью Картеров. Я огляделась в поисках телефона, сообразила, что он остался в доме; прикинула, как быстро этот неизвестный заберется в мой дом. Шаги удалялись, я раздумывала, что делать.

Я решила идти.

По траве я проскочила проворно и быстро, но я ведь была босиком, и в лесу мои шаги стали неуверенными. Я прикусила губу, не ойкнула, когда острый сучок впился в лодыжку. Прислонилась к дереву, прислушалась. Полная тишина. Может, он меня засек? Или успел сбежать?

Я задержала дыхание, крепче вцепилась в древесный ствол, досчитала до двадцати.

Ни звука.

Ступая с предельной осторожностью, каждые несколько секунд замирая, чтобы прислушаться, я добралась до холма между нашим и картеровским участками. Опустилась на четвереньки, начала карабкаться на вершину. Рассчитывала, что оттуда обзор лучше.

Точно. Вот он, свет в окне перестроенного гаража. И тень, мелькнувшая в щели между занавесками. Я шагнула ближе, оказалась на склоне холма. Свет был тусклый – явно не от лампы. Еле-еле мерцал, помигивал. Либо фонарик, либо телевизор, либо экран компьютера.

Я подобралась еще ближе, но занавески внезапно раздвинулись, и некто вперил взгляд во тьму. Преломившись причудливым образом, лунный луч отразился в глазах неизвестного, и я сомкнула веки из опасения, что тот же фокус будет проделан луной и с моими глазами. Шагнула за ближайшее дерево, вжалась в ствол, стараясь даже не дышать.

Щелкнул дверной замок – неизвестный вышел. Я услышала шорох листьев под ногами. Неизвестный обогнул гараж-студию, шаги приближались. А потом стали ускоряться и удаляться.

Я выждала несколько минут, прежде чем направиться домой. Коленки тряслись, ступней я почти не чувствовала. Кто-то был у Аннализы. Ночью. Кто-то, кому знаком наш лес. Кто-то, у кого имеется собственный ключ. И чутье, позволяющее не только идти – бежать в полном мраке.

* * *

Почему-то не шла горячая вода. Меня потряхивало – то ли от холода, то ли от остатков адреналина. Впрочем, хорошо было принять холодный душ. Воздух раскалился, даром что день едва брезжил. А я еще и не приступила к поискам человека, который наладил бы кондиционер. Тайлер предположил, что неисправен мотор вентилятора; Дэниел хотел услышать мнение специалиста.

Я оделась, поставила кофейник на плиту, села на табурет, подперев голову ладонями. Я хотела успокоиться, очистить разум, отвлечь мысли. Нет, сначала нужно поймать Тайлера. Пока он не уехал. Задать ему вопрос, и пусть ответит, глядя мне в глаза. Потому что я должна знать.

Еще минуту подожду. Еще одно мгновение.

* * *

К тому времени, как я стащила себя с табуретки, кофе успел остыть. Проклятье. Не позавтракав, я влила в себя чашку холодного кофе, села в машину и направилась к пабу «Келли».

Пикапа Тайлера уже не было, но сквозь немытые стекла из паба сочился свет. Велосипед Джексона, как обычно, стоял на парковке, с краешку. В пабе уже сидели посетители, на барной стойке поблескивали стакан с виски, пивная бутылка и вазочка с орешками.

Я толкнула дверь. Звякнул колокольчик над притолокой. Джексон сверкнул на меня глазами.

– Чем могу служить?

Приблизившись, я заметила: Джексон закусил губу, чтобы не усмехнуться.

– У тебя что, вообще выходных не бывает, Джексон?

– Работа такая.

Крупные руки тяжело легли на барную стойку, мускулы под футболкой напряглись, ожили татуировки на предплечьях. Ногти у Джексона были обкусанные до самого мяса, кончики пальцев желтые – то ли от возни с посудой, то ли от никотина.

– Кстати, ты с ним на несколько часов разминулась, – бросил Джексон, избегая смотреть мне в глаза.

Мы – я и Джексон – всегда были друг с другом настороже. Даже когда его слова отягощала угроза, под ней скрывалось нечто другое. Просто я слишком много знала о Джексоне, а он – обо мне. И слишком много нам открылось в процессе расследования – друг о друге и о Коринне. Только после ее исчезновения до меня стало доходить: лучшая подруга со мной не делилась. Я поняла это, когда Ханна Пардо начала задавать конкретные вопросы. «Какого мнения была Коринна о своих родителях? Что говорила о Джексоне? Ты, Ник, знала, что она собиралась встретиться с Джексоном на ярмарке? О чем она просила Джексона в сообщении?» Я могла ответить только на вопросы в форме предположений. Потому что предполагать никому не возбраняется. «Как думаешь, могла Коринна сбежать с каким-нибудь парнем – незнакомым, который ей на ярмарке приглянулся? Могла она вообще сбежать? Могла отбить у тебя парня и сделать вид, что это для твоей же пользы?»

А вопросы типа «Что было у нее на уме?», те, которые требовали ответов по существу, – загоняли меня в тупик. Известная мне Коринна вся состояла из моих же догадок и домыслов. «Могла она – или нет?», «стала бы – или нет?»

Ханна Пардо открыла мне Коринну. С треском. С кровью. «Коринна Прескотт: есть все основания полагать, что она мертва».

От Джексона почти ничего не дознались. Он повторял: «Я ее не видел; мы не пересеклись; не знаю, что она имела в виду в сообщении».

Но выкрутился он лишь благодаря моему молчанию.

Джексону хотели верить. В городе говорили: «Джексон Портер любил Коринну, он бы ей никогда зла не причинил».

Еще когда мы были подростками, что-то такое сквозило в его внешности. Не получалось думать о нем плохо. Не то чтобы Джексон выглядел суперчестным, нет; просто он внушал доверие.

Глаза у него были карие, большие, с длиннющими, девчачьими ресницами. Эти ресницы создавали иллюзию, будто Джексон на удивление внимателен к людям. Волосы имели тот же оттенок, что и глаза, и это казалось логичным, вот Джексону и доверяли. Правда, дело было не только в цвете волос и глаз. Джексон мог похвастать идеальными пропорциями. Разве парень с таким телосложением способен на обман? Нет, конечно. Когда Коринна пропала, когда началось следствие, после одного из допросов меня потрясла мысль: а ведь Джексон всегда, при любых обстоятельствах сухим из воды выйдет.

А еще я знала, что он лгал.

Я избегала находиться с ним в одной комнате. Избегала говорить о нем. И Ханна Пардо это просекла. Не из моих слов выводы сделала, а из моих попыток дистанцироваться от Джексона. Из неохоты, с какой я комментировала его показания. Из нежелания как подтверждать их, так и отрицать. Я, как попугай, повторяла свое «Не знаю»; в конце концов, я и впрямь практически ничего не знала о Коринне.

К слову, мои показания погоды не сделали. Первой, как только услышала про тест на беременность, раскололась Байли. Мигом набила пресловутую «коробку» нашими тайнами и своими страхами. Сказала Ханне то, что Ханна хотела услышать: «Ник? Очень уж заносится, считает, что слишком хороша для нашей глуши. Только без нас она – ноль. Ноль». И еще: «Нет, мы не знали, что Коринна беременна; ребенок, конечно, Джексона, теперь понятно, о чем она в сообщении говорила. А Джексон, разумеется, ребенка не хотел». Ханна Пардо бросала хлебные крошки – Байли их подбирала, в свою очередь, выдавая Ханне скла́дную историю: Коринна, дескать, была импульсивная, безбашенная, она даже сарай рэндалловский спалила; Ник – та до сих пор дуется, что Коринна ее Тайлера пыталась соблазнить. А Дэниел всегда был чересчур резким с сестрой (ключевое слово – «резкий»). «На этот раз Джексон ни за что не простил бы Коринну, – продолжала Байли. – Он мне сам сказал».

Ясно – это Джексон. Больше некому. Не мог простить Коринну; ребенка не хотел.

Вот так Байли все по полочкам и разложила. Вышла целая история – с завязкой и с развязкой. Байли поверили, ведь она числилась среди лучших подруг Коринны. Мало того: каждый норовил добавить свою деталь: «Да я сама слышала, как Коринну в туалете рвало; она перестала короткие шорты носить – животик прятала. Джексон ее бросил, бедняжку. Да, бедная, бедная Коринна. Осталась наедине с беременностью; не знала, куда деваться».

До сих пор не понимаю, что на меня нашло, когда я узнала о показаниях Байли. Почему я ее толкнула, почему накричала на нее; почему сказала, что она, Байли, Джексона погубила. В конце концов, чтó мне Джексон?

А Байли и впрямь его погубила. Ее версию мигом приняли, хотя доказательств не было ни малейших. По ее милости Джексон торчит в этом занюханном пабе, по ее милости одинок, случайными связями пробавляется. Байли даже восприятие его внешности изменила: отныне, видя темные глаза с длиннющими ресницами, люди думали: «Ишь, буркалы какие; все-то этот Джексон высматривает, все-то вынюхивает. Слишком уж он хорош собой. От такого красавчика добра не жди. И вообще, в тихом омуте черти водятся».

«Ладно, пусть барменом работает. По крайней мере, будет на виду».

– Джексон, почему ты не уехал отсюда?

Он промолчал. Принялся с излишним усердием вытирать барную стойку; мускулы напряглись, татуировки заколыхались. Впрочем, я и сама догадывалась, в чем причина. Джексон выжидал. Надеялся на торжество здравого смысла.

– А ты почему все время возвращаешься, Ник?

– С папой проблемы. Нужна моя помощь.

– Значит, ты здесь исключительно ради папы?

Он снова усмехнулся. Я села на барный табурет.

– С каких это пор, Джексон, нормой считается пить за завтраком?

Он сжал губы, задержал на мне взгляд чуть дольше, чем следовало.

– Вообще-то, уже время ланча прошло.

Я покосилась на стенные часы. Секундная стрелка, прежде чем сделать очередной рывок, всякий раз вздрагивала. Наверное, я у себя в кухне около двух часов провела в полузабытьи. Компенсировала недостаток ночного сна.

– Чего тебе, Ник?

Я забарабанила по барной стойке пальцами; поймала себя на том, что так же вел бы себя папа; мысленно дала себе по рукам. Велела им лежать спокойно. Не трястись от избытка кофеина.

– Случайно не знаешь, где Тайлер работает?

– Там же, где и всегда.

– Брось, Джексон. Ты понимаешь, о чем я.

Офиса как такового у Тайлера не было. Они с отцом принимали заказы на своем же участке, возле дома. Тайлеру нравилось жить с родителями; даже достигнув возраста, в котором родительский дом обычно покидают, он не уехал. Спорил со мной: дескать, незачем тратиться на съемное жилье, лучше денег поднакопить.

Однажды я подошла к нему почти вплотную, поддразнила:

– Зато тебе придется раскошеливаться на мотель, когда вздумаешь девчонку снять.

Тайлер не смутился.

– Вовсе нет. Каждая девчонка где-нибудь да живет.

И, для полной ясности, он усадил меня в пикап, и мы поехали ко мне домой.

Теперь он жил здесь. Снимал квартиру над пабом. А где работал, я не знала – то ли возле родительского дома, то ли на каком-нибудь объекте.

Джексон швырнул тряпку на стойку, жестом указал: отойдем, а то посетители услышат. Мы встали в коридорчике между входной дверью и лестницей. Джексон понизил голос, наклонился ко мне.

– Слушай, Ник, не домогайся Тайлера. Хотя бы сейчас.

– Что ты несешь?

Посетители навострили уши. Я легко представила, какая сплетня скоро распространится по Кули-Ридж: «Джексон и Ник шептались о пропавшей. А стояли-то близехонько друг к дружке».

– Причина – в Аннализе Картер, – продолжал Джексон. – Тайлеру дело шьют. Еще и тебя нелегкая принесла.

– Откуда ты знаешь про дело?

– Неважно. Ты масла в огонь не подливай, договорились?

– В какой еще огонь?

Джексон взглядом не позволил мне продолжить.

– Я обручена. Мне просто нужно поговорить с Тайлером, вот и все.

– Тебе просто нужно держаться от него подальше. Аннализа… она была…

Джексон не закончил фразу. Задумался.

Для меня Аннализа была тринадцатилетней девчонкой. Я тогда уехала; я не видела, что из нее выросло.

– Ну и какая же она была, Джексон?

– Одержимая. – Он кашлянул и продолжил мысль: – Помешалась на Коринне. Вечно вертелась в пабе. В доверие ко мне втиралась. Выспрашивала.

– О чем? О том, что с Коринной произошло?

– Не совсем. Ее не только и не столько само исчезновение занимало, сколько личность Коринны.

Джексон покосился на посетителей, зашептал мне в ухо:

– Откуда-то вызнала ее любимые фразочки. Произносила их Коринниным тоном. Те самые фразочки, Ник, которые Коринна мне одному говорила. Меня жуть брала. Меня – взрослого парня. Аннализа… она просто играла в Коринну. – Джексон стиснул челюсти, напрягся всем телом. – Я бы с ней никогда… Знаешь, я ее боялся. Никого и ничего так не боялся, как эту… А копы все равно меня допрашивали. Не далее как сегодня утром. Наверняка сейчас они уже Тайлера имеют, они ведь тоже интересовались, где он работает. А потом и за твоего брата примутся.

Джексон плотнее сжал губы и отвернулся.

– Глупости, – сказала я. – Дэниел-то здесь с какого боку?

Джексон передернул плечами.

– Говорят, Аннализа часто ему звонила. Здесь его искала, вот как ты ищешь Тайлера. Говорят, пару месяцев назад твоя невестка уезжала к сестре, несколько дней у нее жила. Не знаю, есть тут связь или нет. Слухи. Сама понимаешь – людям только повод дай.

Слухи. Они на пустом месте не возникают. Дэниел не говорил, что Лора уезжала. С другой стороны – разве он обязан мне докладывать?

– Просто скажи, где он работает.

– Я правда не в курсе, – ответил Джексон, глядя в сторону.

Солгал. Снова.

Он ушел, я осталась стоять в коридорчике. Стояла и чувствовала: теряю связь с семьей. А я ведь воображала, что держусь крепко; я столько усилий прикладывала. И вот во время приступа паники я потеряла заодно и остатки гордости. Я пошла за Джексоном в зал, где, оправдав чаяния ранних посетителей, спросила довольно громко:

– Кто-нибудь знает, где искать Тайлера Эллисона?

Человек, пивший виски, кашлянул в кулак. Я прошла к нему, остановилась совсем рядом.

– Вы знаете, да?

Я склонилась к нему так низко, что от перегара глаза заслезились. Он держал стакан, словно щит. Улыбнулся, сделал глоток.

– Не. Просто любопытствую: чего в нем такого особенного, что куколки вроде тебя его по пабам разыскивают?

Тот, кто пил пиво, нахмурился, качнул стаканом: дескать, подойди-ка.

– Ты – дочка Патрика Фарелла, да?

Первый, с виски, не посмел встрять. Я кивнула.

– «Эллисон констракшн» заключила договор с железной дорогой. Строят новую станцию. Финансирование из городского бюджета, будь он неладен.

Последовал смачный глоток пива и стук стакана, резко поставленного на стол.

– Для туристов, так их и растак.

Первый, который пил виски, стал бурчать насчет денег – мол, лучше бы шоссе залатали или в школах ремонт сделали.

– Там его и найдешь, лапуля. А как папа?

– Да неважно, – сказала я. – Хуже ему.

– Дом, стало быть, продавать будете? Так я слыхал.

– Пока не знаю.

Я действительно не знала. Папа отказался подписывать бумаги. А дом – он сейчас был вроде верхушки айсберга.

По пути к выходу меня перехватил Джексон.

– Не наделай глупостей, Ник.

Словно эхо давних слов, тех, что я подслушала у реки. «Не наделай глупостей», – шепнул Джексону Тайлер, и тут я хрустнула сучком. Они оба обернулись и резко сменили тему. Позже Тайлер предупредил меня: «Джексон сказал копам, что после ярмарки ее не видел. Что вообще ее не видел в тот вечер».

Но это была ложь.

Я сама видела Джексона с Коринной. После ярмарки. Но что было бы, заяви я об этом? В городишке вроде нашего, где из пары фактов могут целую историю состряпать, где ей в поддержку таких историй – полная «коробка»?

Требовался козел отпущения. Персонаж, которого можно очернить и упечь в тюрьму, чтобы дальше жить спокойно. Актер на роль чудовища.

Поэтому я промолчала. Моих показаний хватило бы, чтоб запечатать «коробку». Чтобы появился полноценный обвиняемый.

Джексон был крепким орешком, не из тех, с кем проходили номера Коринны. Следствие пыталось представить Джексона этаким разобиженным мальчишкой; некоторые в эту версию даже и поверили. На самом деле ни при чем там был ребенок или ссора какая-то непонятная. Просто Джексону нравилось, когда Коринна его «доводила»: осаживала, вынуждала к разрыву.

Я точно знаю, потому что так было и со всеми нами.

Джексон любил последствия этих разрывов, всегда одинаковые. Ее телефонный звонок с мольбой вернуться. Голосовое сообщение, которое нас всех заставили прослушать: «Пожалуйста, вернись. Прошу тебя». Какой был бы всплеск эмоций, если бы Джексон сменил гнев на милость! Кто бы еще его так любил – так отчаянно, так эгоистично, так беззаветно? Никто. На такую любовь только Коринна была способна. А больше всего она любила в каждом из нас наши темные стороны и самые сокровенные тайны.

– Ник, – сказала Коринна в день маминых похорон, обнимая меня, сама вся зареванная. – Ник, я тебя люблю. Если бы я только могла, я бы тебе новую маму купила. Ты ведь в этом не сомневаешься, правда?

Я промолчала, лишь крепче к ней прижалась. Вот так она говорила о людях – словно о вещах, которые можно покупать или обменивать, или о шахматных фигурах, которые можно переставлять как вздумается.

– Хочешь, Ник, пожар посмотреть? – спросила тогда Коринна.

С наступлением ночи мы отправились к заброшенному сараю Рэндаллов. Коринна где-то раздобыла целую канистру бензина; как сейчас помню – канистра была красная. Коринна встряхнула ее и пошла вокруг сарая, тонкой струйкой выливая бензин на землю.

Коринна настояла на том, чтобы именно я зажгла спичку; держала меня за руку, пока сарай не сгорел дотла. Мы стояли рядом, слишком близко к пожарищу; так близко, что, когда очередной кусок древесины, охваченный пламенем, обрушивался на землю, нас обдавало столбом искр.

После Коринна позвонила Тайлеру, сказала, чтобы он за мной приехал; велела нам, если что, свидетельствовать: эту ночь мы провели вместе.

– Поезжайте, – распорядилась Коринна.

Лишь потом она набрала 911. Всю вину за сгоревший сарай взяла на себя.

– Я им сказала, что просто училась костер разводить. Ну учат же этому скаутов. Мало ли, куда судьба забросит. Сказала, что пламя из-под контроля вырвалось.

И улыбнулась своей неподражаемой улыбкой. Словно ничего особенного для меня не сделала. Подумаешь, полгода общественных работ; подумаешь, нахлобучка от отца. Пустяки. Ничто по сравнению с эффективной психологической поддержкой.

Могла ли я не отвечать взаимностью на любовь Коринны Прескотт? Мог ли вообще кто-нибудь? Я верила, что моя к ней любовь основана на благодарности, а не на природной тяге ко всему дурному, к ее способности не моргнув глазом сеять разрушения – в конце концов, Коринна ведь убила птицу и сожгла заброшенный сарай. Я верила, что это она сделала из любви ко мне. Так было приятнее, легче.

Сейчас, сквозь фильтр времени, все видится иначе. Достаточно подрегулировать затвор виртуального фотоаппарата, на долю секунды увеличить или уменьшить выдержку, выбрать иной угол зрения – и закрадывается мысль: а может, Коринна не только из любви ко мне взяла вину на себя? Уж не хотела ли она меня в должницы записать, чтобы после, в подходящий момент, потребовать должок – или попрактиковать эмоциональный шантаж?

Пожалуй, Коринна считала жизнь этакой игрой, в конце которой каждый остается при своем. Верила в основополагающую справедливость. Риски оправданны; к задачнику прилагаются ответы; каждому отмерено равное количество друзей и врагов. Набранные очки суммируются. Теперь я понимаю: все, что мы вытворяли, все, что говорили (а также не вытворяли и не говорили) – фиксировалось в Кориннином черепном гроссбухе. Да и в наших тоже.

* * *

По дороге к Тайлеру я набрала номер Дэниела. Он ответил сразу:

– Алло!

Фоном шло щелканье клавиш.

– Ты что, путался с Аннализой Картер?

Щелканье прекратилось.

– Господи, Ник!

– Отвечай, Дэниел! Ты совсем сдурел? У тебя совесть вообще есть? Лора на сносях, а ты…

– Ник, мне хочется верить, что ты сейчас не лекцию о супружеской верности читаешь. Расслабься: я с ней не путался. Нет и еще раз нет.

Слишком уж театрально. Наверняка ложь. Так всегда отвечают на допросах. Сколько бы ни было доказательств, подозреваемый гнет свое. Гнет и молится, чтобы кто-нибудь его ложь подтвердил.

Один раз я для Дэниела это уже сделала.

Десять лет назад, когда Ханна Пардо явилась к нам домой и в гостиной начала расспрашивать моего брата.

– Состояли ли вы с Коринной в каких-либо отношениях?

Я была в ванной. Легла на пол, прильнула к вентиляционной решетке и услышала, как Дэниел поклялся:

– Нет. Никогда.

Потом настала моя очередь идти в гостиную, и я повторила Дэниеловы слова. «Нет, – заверила я Ханну Пардо. – Никогда».

– Ник, ты слушаешь или как?

Голос брата пробился сквозь атмосферные помехи.

– Джексон сказал, что ты…

– Джексону лишь бы языком трепать. Слушай, я сейчас занят. У тебя все? Ты позвонила, только чтобы допрос мне устроить?

– Все, все.

Я нажала «отбой». Почувствовала тошноту. Опять все паучьи нити тянутся к пропавшей девушке. Джексон определенно сделал мне предупреждение. Аннализа червем пролезла в жизнь каждого, кто хоть как-то был связан с Коринной Прескотт. Аннализа словно что-то вынюхивала.

Выжидая на светофоре, я боковым зрением видела плакат – надпись «РАЗЫСКИВАЕТСЯ», огромные, пытливые глаза. Меня снова затрясло.

Я тоже занималась поисками.

Возможно, Аннализа преуспела больше моего.

* * *

На станции Тайлера не было. Я нашла его сотней ярдов дальше; он руководил расширением железнодорожного полотна. Тут же находился рамный пресс, уже готова была цементная основа. Сам Тайлер стоял на противоположной стороне улицы, в окружении рабочих. Все они, как и Тайлер, были в потертых джинсах, футболках и грубых коричневых ботинках; Тайлер еще одиннадцать лет назад начал так одеваться. И все равно я его мигом различила среди остальных. Они, остальные, светили ярко-желтыми касками; на Тайлеровой голове чернела бейсболка с логотипом компании: «ЭКК».

Тощий, жилистый рабочий повел головой в мою сторону и бросил:

– Гости к кому-то.

Тайлер повернулся с нарочитой медлительностью. Совершенно бесстрастно. Раньше, стоило мне появиться, Тайлер сиял улыбкой, восклицал: «Это ты, Ник!», словно я отсутствовала всего сутки. А не полгода, не год, не полтора.

Сейчас лицо осталось каменным.

– Привет, – сказал Тайлер.

Только большой палец чуть дернулся, а так – никаких признаков, что я для Тайлера не чужая. Он покосился на тощего, который издали нас отслеживал.

– Чем могу помочь?

– Поговорить надо. Безотлагательно.

Мысленно я себя за это «безотлагательно» пнула. Так Эверетт выражался на совещаниях.

– Идем.

Тайлер указал на фургончик, и я запаниковала: неужели придется говорить в присутствии его отца? Но нет, в фургончике была Тайлерова собственная контора. Единственный письменный стол, бумаги, сверху – ключи от пикапа. Несколько стульев с прямыми спинками. Чертежи и пропуска, пришпиленные к стенам из пробковых плит. Тайлер начал работать у отца, еще когда в школе учился; я думала, это временно. Думала, ему большего хочется, как и мне. Но он, закончив школу, в колледж поступать не стал. Тут бы мне и догадаться. Я, наивная, полагала – он просто ждет моего выпускного, чтобы вместе уехать.

Прошло десять лет, и вот Тайлер – владелец строительной компании. Двумя дипломами меньше, а результат в профессии вдвое лучше.

Он вошел вслед за мной, закрыл дверь, прислонился к ней.

– Я тебя не ждал. – Тайлер выглянул в окно. – Время ты не самое подходящее выбрала.

– Извини. Кое-что случилось.

Я сделала попытку взглянуть ему в лицо, но бейсболка, надвинутая на самые брови, затеняла глаза. Я видела только губы – плотно сжатые, напряженные.

– Что конкретно? – спросил Тайлер, не отходя от двери.

Дистанция между нами казалась осязаемой, нарочитой, неправильной.

– Сегодня ночью, после полуночи, кто-то проник в дом Аннализы.

Тайлер сглотнул. Хотелось сорвать с него бейсболку. Взглянуть ему в глаза.

– Откуда знаешь?

– Сама видела.

– Ник, не шастала бы ты по лесу, а? Не лезла бы куда не надо.

– Тайлер…

– Что?

– Хочу тебя спросить.

Я медлила. Надеялась, спрашивать не придется. Тайлер поправил козырек, отвернулся к окну.

– О чем, Ник?

Я задумалась. Как сформулировать вопрос? Сколько есть вариантов? Шагнула к Тайлеру. Его лицо оставалось в тени.

– Это был ты?

Он резко повернулся, будто застигнутый врасплох. Будто только сейчас осознал, к чему весь разговор.

– Я? Ты вообще о чем?

Я понизила голос, хотя мы были одни.

– Ты был сегодня ночью в доме Аннализы? После полуночи?

Тайлер уставился мне в глаза.

– Ник, ты понимаешь, что говоришь?

Он смотрел до тех пор, пока я не сдалась, не отвернулась. Но все-таки спросила:

– У тебя есть ключ?

– Что ты мне голову морочишь?

– Ты никогда не говорил, – продолжала я, – чтó у тебя с Аннализой. Серьезно – или вы только перепихивались?

Он снял наконец-то бейсболку, пригладил волосы, повел подбородком.

– Только перепихивались, Ник. Теперь довольна?

– Нет, не довольна.

Мой голос дрогнул, пришлось сделать медленный вдох.

– У нее дома кто-то был.

– Наверное, копы. Утром их сюда принесло.

Черт. Джексон, так его и так, оказался прав.

– Чего они хотели? Что говорили?

Тайлер снова стал смотреть в окно.

– Хотели найти Аннализу. И дырок в моем алиби наковырять. Подловить меня на лжи.

Я помедлила, размышляя.

– А какое у тебя алиби?

Он скривился.

– В том-то и штука, что никакого. В соответствующее время меня у Аннализы не было. Зато я к ней заезжал парой часов раньше. Выходит, все мое алиби – в моем отсутствии. В том, что мы не затеяли ссору, которая вышла из-под контроля.

– А копы считают, что ссора была?

Тайлер пожал плечами.

– Судя по всему, их бы такой сценарий устроил. А что, все логично: я позвонил, мы поссорились. Правда, копы еще не придумали, за каким чертом мы назначили свидание в лесу. Аннализа приревновала меня к тебе. А я… я ее… того.

Тайлер вытянул вперед руки, пальцами образовал круг – словно сцепил их на тонкой Аннализиной шее.

– Пусть сначала докажут, – произнесла я.

– За этим дело не станет. Весь город уже поверил, а тут еще ты среди дня прямо на объект являешься.

– Прости, – прошептала я, покраснев. – Напрасно я приехала. Мне нужно было знать, только и всего.

Тайлер кивнул.

– Это ты прости. Меня копы довели, поэтому я такой злой. Не на тебя. Наверное, у нее дома полиция шарила.

– Нет, не полиция. Машин не было. Кто-то пешком явился.

Кто-то, пожелавший остаться незамеченным. Имевший ключ. Знавший в лесу каждую тропку.

– Ну тогда ее родственники.

– Нет, Тайлер. Этот человек прошел через лес.

Тайлер снова взглянул на меня, шагнул к двери, надел бейсболку, тщательно поправил козырек. Еще раз кивнул.

– Это был не я. Езжай отсюда, Ник. Поторапливайся. Чтобы, когда к тебе копы нагрянут, ты уже дома была.

Вслед за Тайлером я вышла из фургончика и зажмурилась при виде стройплощадки, выбеленной солнечным светом, как передержанное фото.

* * *

Я уже не помнила ни что и когда ела, ни чем занималась в конкретный промежуток времени, в конкретный день. Ночью мне не спалось, и с утра я злоупотребляла кофеином. Только после девяти вечера до меня дошло: я же сегодня вообще на голодном пайке. Слишком много вариантов. Имена и события переплелись в виртуальной «коробке», перепутались в моей голове. А ведь были еще истории, к делу не подшитые. Постепенно раскрывались факты, о которых мы друг друга не спрашивали.

Чужаку этот клубок ни за что не распутать.

Здесь, в Кули-Ридж, кое-кто знает больше, чем говорит. Например, Джексон; он все-таки встречался с Коринной. Я видела их вдвоем. И наверняка найдутся еще безмолвные свидетели. Нужно только выучиться понимать молчание. Коринна связана с Аннализой. Аннализа связана с Коринной.

Тут как в фотошопе – накладывай слои, наблюдай проявление все новых деталей на засвеченном снимке.

* * *

В лесу мелькнул свет – я увидела его из окна. Кто-то снова околачивался возле дома Аннализы. На сей раз я не стала брать сотовый, взяла только фонарик – безошибочно нашла его в ящике под микроволновкой.

Кто там – новый следователь из столицы штата, поселившийся в мотеле? Аннализа собственной персоной?

Я должна выяснить. Потому что мне нужны ответы.

Я проскользнула через двор, как когда-то, в ранней юности, – ни один сучок не хрустнул под ногой. Бесшумно добралась до леса. Световое пятно прыгало в отдалении, я ускорила шаг, потом замедлила – нельзя подходить слишком близко. Свой фонарик я не зажигала. Мне было достаточно лунного света – и памяти.

Неизвестный с фонариком, впрочем, не свернул ни к Аннализиному дому, ни к моему. Он шел в другом направлении.

Прочь от жилья. Шаги были уверенные, в лесу его явно ждала некая цель. Возможно, убежище. Или машина.

Прошло минимум полчаса; в сердце закрался страх. Положение мое было самое невыгодное: одна, безоружная, беззащитная. Ни телефона, ни карты, ни навигатора. Ну и что делать? Выбор невелик: либо идти на свет чужого фонарика, либо остаться в незнакомом месте.

Впрочем, не совсем так.

Я начинала соображать, куда ведет меня неизвестный. Не потому, что сориентировалась на местности, нет. По времени. Мне уже случалось проделывать этот маршрут ночью.

Впрочем, я не была уверена на сто процентов, пока мы действительно не достигли поляны неподалеку от шоссе. Поляну огибала тропка, что вела к пещере. Я, конечно, из-за деревьев не вышла; я стояла и смотрела на световое пятно. Внезапно на тропе замелькал еще один фонарик. Я мысленно взмолилась: пусть он приблизится, пусть покажет человека, которого я выслеживаю.

Целое мгновение мне казалось, я хочу увидеть тонкие руки, белокурые волосы и огромные глаза, бледные щеки, испачканное платье. Возможно, это была лишь надежда, но факт оставался фактом: я ожидала увидеть Аннализу.

А увидела мальчишку. Подростка. Аннализиного брата. Рядом с ним, ладонью защищая глаза от света, стояла высокая темноволосая девушка.

– Ты меня совсем ослепил, придурок!

– А Дэвид где?

– За пивом пошел. Карли в машине осталась. Не могу, говорит, в лесу находиться; дескать, какая от вас – от нас – защита? Считает, здесь опасно.

Помолчав, девушка добавила:

– О сестре нет вестей?

– Нет, – отвечал мальчик, опуская фонарь.

– Мне очень жаль, Брайс.

Точно, Брайс. Поглядеть на него – не скажешь, что он потрясен пропажей сестры. Да и сходства между ними мало. Не то что в их возрасте между мной и Дэниелом. Брайс, в отличие от Аннализы, был коренастый, приземистый, от отца унаследовал квадратный подбородок и широкие плечи.

– Еще объявится, – бросил он.

Девять дней прошло, а ему и сказать больше нечего. Не знай я ребят его поколения – заподозрила бы неладное. Но я их отлично знала. Привыкли жить на готовеньком. Рассуждают: пропавшая как-нибудь сама найдется. Загадку добрый дядя разгадает, решение на блюдечке преподнесет. Мы в свое время в этом лесу ни единого куста без внимания не оставили. За копами по пятам ходили, после них проверяли; сами лазили в те закоулки, куда копы не сунулись. От нынешних такого не дождешься. Плечами пожмут, выразят соболезнования, сядут пива дожидаться.

Аннализа была другая – может, в этом все дело. На несколько лет старше брата, Аннализа успела покинуть Кули-Ридж, поучиться в колледже, вернуться. Ни к ним не принадлежала, ни к нашему поколению. Потерялась где-то посередке; ее даже поискать толком некому.

Послышался шум мотора, я шарахнулась в заросли.

– Вот и он, – сказала темноволосая девушка. – Поехали, а то как-то стремно. Брат меня в детстве пугал: тут, типа, чудовище живет.

Брайс кивнул и вслед за девушкой пошел к машине.

Достаточно отдаться во власть легенды, принять ее всерьез – и воображение мигом подсунет картинку: Коринна исчезает бесследно, поглощенная лесом. Подобное ведь не редкость: то и дело по всей стране люди пропадают, особенно часто – в лесах и в полночь. Раз Коринне такая судьба была уготована, значит, и Аннализа могла точно так же исчезнуть.

И чудовище вообразить нетрудно. Чудовище, которое следит за тобой, и выжидает, и вынуждает делать всякое. Его дыхание смешивается с дымом костра, его взгляд тешат стройные ноги, тонкие руки трех девчонок, что дурачатся у огня – тискаются, разом валятся на траву. Лесной грунт холодит лапы, забивается под когти. Чудовище – оно терпеливое; оно слушает, как девчонки, чуть угомонившись, развивают всякие теории, рассказывают страшилки, гонят пургу. Чудовище знает: рано или поздно девчонок сморит сон. Тогда оно прокрадется обратно в пещеру, поглядит, какие там у них еще остались тайны.

Воображению только дай толчок. Ребята на поляне понятия не имели, что чудовище – реально.

Для них в этой роли выступала я.


НАКАНУНЕ

День 9-й

Вжавшись в стену возле открытого окна спальни, я, как любопытная девчонка, прислушивалась к разговору на улице. Дэниел сдерживал натиск полиции, чтобы нас не втянули в очередное расследование.

«Не лезь. Добра от этого не будет», – сказал Дэниел. И был прав.

Я уже влезла, уже дала показания офицеру Фрейзу; правда, бесполезные, но все-таки. «Вы видели кого-нибудь в лесу? Слышали ночью нехарактерные звуки? Заметили что-нибудь подозрительное?»

«Нет, сэр, нет, сэр, нет, сэр».

С Аннализой я не общалась. Наши имена ни в одном отчете рядом не появлялись – если, конечно, забыть про «коробку» десятилетней давности. Да и в ней было всего-навсего ее подтверждение нашего коллективного алиби. И, однако, вот он, коп: нагрянул, чтобы допросить меня. Употребляет сослагательное наклонение – а в голосе металл.

– Мне бы хотелось, если возможно, задать вашей сестре несколько вопросов о ее отношениях с Тайлером Эллисоном…

Тайлер. Тайлер связан со мной, я связана с Дэниелом. Прочным, запутанным узлом. Копы решили потянуть за ниточки – вдруг узел ослабнет, вдруг кто-то из нас что-нибудь важное ляпнет. Одна ниточка порвется, а две другие сами распутаются. Ханна Пардо была в таких делах докой. Чего не скажешь про нашего незваного гостя. Он не с того конца начал. На Дэниеле кто хочешь зубы обломает. Этому копу явно не светило меня допросить.

– Она спит, – сказал Дэниел. – Я сам только на минуту заскочил, меня работа ждет. Зайдите днем.

– Это крайне важно. Пропала молодая женщина; каждый день промедления увеличивает риск, что она вообще не будет найдена. Наш моральный долг – проверить все зацепки, какими бы несущественными они ни казались.

Говорит, словно буклет «101 вопрос свидетелю» цитирует. Небось месяц назад курсы закончил. Моральный долг: надо же, сколько пафоса. Можно подумать, моральный долг в том заключается, чтобы вытрясти душу из каждого, кто хоть каким-то боком контактировал с жертвой. Уничтожить живых ради того, чтобы найти мертвую.

Восемь дней назад Аннализу объявили в розыск. Какой смысл расспрашивать меня об отношениях с Тайлером? Неужели мои ответы повлияют на Аннализину судьбу? Ясно: копы не Аннализу ищут, а насчет Тайлера вынюхивают. Дэниел, конечно, хочет как лучше; однако «лучше» – проигнорировать его предупреждение, ведь если я сейчас не выйду, копы сообразят: мне есть что скрывать.

Я переоделась в чистое и босиком пошла вниз по лестнице. Разговор Дэниела с копом теперь приглушали деревянные отштукатуренные стены. Я толкнула экранную дверь, заслонилась ладонью от солнца, позвала:

– Дэниел!

На подъездной дорожке стоял неприметный автомобиль. Копу хотелось создать впечатление, что он просто по пути заглянул, заодно; что не допрос планировал, а самую обычную беседу. Автомобиль был синий, с затененными стеклами, давно не мытый.

– Что-нибудь случилось, Дэниел? – спросила я.

Коп – крупный, совсем молодой парень – был в штатском. По голосу о его возрасте и комплекции другое впечатление складывалось. Теперь, увидев копа, я прикинула: мой ровесник. Или даже Аннализин; значит, в расследовании дела Коринны участвовать никак не мог. И говорил так, что я сообразила: не из наших мест. Во всяком случае, не в Кули-Ридж родился. У нас ведь как? Час езды в восточном направлении – и пожалуйста, у людей другой выговор, не наш. Потому что мы тут, за горами, изолированы от мира. Вон и шоссе не зря зигзаг делает.

– Николетта, – коп сверился с записями в блокноте, – Фарелл?

Определенно не местный. У местного, будь он даже слишком молод, чтобы знать меня лично, наша фамилия была бы на слуху. Потому что всем известно: фарелловский участок граничит с картеровским, а земля семьи Макэльрей охватывает два участка этакой подковой. Лоусоны претендуют на дом и землю Марти Пайпера с тех самых пор, как он, последний из Пайперов, умер от третьего инфаркта. В доме никто не живет, землю никто не обрабатывает. Претензию Лоусонов разбирают крючкотворы, когда закончат – непонятно.

– Мисс? – снова подступился ко мне коп.

Заставил отвести взгляд, невольно устремившийся в сторону пайперовского участка.

Я вздрогнула.

– Да?

Дэниел повел шеей, поднялся на террасу, встал рядом со мной.

– Вы – Николетта Фарелл?

– Да.

– А я – детектив Чарльз. Мне бы хотелось задать вам ряд вопросов о ваших отношениях с Тайлером Эллисоном.

Он словно чего-то ждал – может, рассчитывал, что я разыграю радушную хозяйку, каковы, конечно же, все южанки; что, подобно Лоре, отворю экранную дверь и приглашу его в дом, и чаем со льдом попотчую. Чужаков к нам шлют, только если следствие в тупик заходит. Не иначе, детектив Чарльз станет кем-то вроде Ханны Пардо.

Он направился к дому, и я поспешила сойти с террасы, чтобы перехватить его во дворе. Земля была вязкая после ночного дождя, липла к пяткам.

Я бросила пробный камень.

– Как вам наш мотельчик? Или для вас жилье получше нашли?

Он поморщился.

– Извините, а мы с вами раньше не встречались?

Я ответила вопросом на вопрос:

– Вы ведь не местный, верно?

– Верно.

Он принялся листать блокнот.

Из-за его плеча мне было не видно, что он там вычитывает. Офицер Чарльз откашлялся, взял ручку наперевес – приготовился записывать.

– Я быстро, мэм. Вот здесь несколько вопросов. Мне посоветовали начать именно с вас.

Говоря, он смотрел в блокнот и поднял глаза, лишь когда произнес:

– Не могли бы вы описать ваши отношения с Тайлером Эллисоном?

– И впрямь быстро. Никаких отношений у меня с Тайлером Эллисоном нет. Жаль, что вы зря потратили время.

– Быть может, вы состояли в отношениях ранее? – не смутился офицер Чарльз.

– Да, мы дружили. В старших классах. Сейчас мне двадцать восемь.

Он перелистнул несколько страниц вперед, потом назад, выдал «хм» и «гм». Наконец, похоже, нашел то, что искал.

– И с тех пор вы вместе, мэм? Насколько я понял, вас видели вместе и позднее.

Я одарила его улыбкой.

– Я живу и работаю в Филадельфии. Конечно, периодически приезжаю сюда. Конечно, тогда мы видимся.

– И только?

– Я обручена.

Его взгляд скользнул к моим рукам, зафиксировал отсутствие помолвочного кольца.

Он снова зашуршал страницами.

– Мистер Эллисон был замечен возле вашего дома. Недавно. Совсем недавно.

Я начала раздражаться и намеренно не старалась это скрыть.

– Потому что он помогает…

Вперед выступил Дэниел.

– Я просил его помочь. У Тайлера – строительный бизнес. А у нас ремонт. Ник приехала ненадолго. Тайлер согласился по старой памяти.

Офицер Чарльз уставился Дэниелу в лицо.

– Вы друзья?

Последовала пауза – в долю секунды, но я-то ее уловила.

– Да, – сказал Дэниел.

«Не наделай глупостей». Отвечай односложно. Контур закрывай, чтобы никаких пустот не осталось. Потому что копы в эти пустоты станут заглядывать. Мигом их заполнят.

– Дело в том…

Детектив Чарльз снова взялся листать блокнот. Замелькали белые страницы. Этот клоун с самого начала картину гнал. Никаких записей у него и не было, если не считать пары слов на полях. Вся комедия с блокнотом разыграна, чтобы ввести меня и Дэниела в заблуждение – якобы он здесь человек новый, ни о нас, ни о нашем прошлом ему ничего не известно. Все вопросы он давно и тщательно продумал. Он испытывал нас – своим способом. Боже, да ведь он, чего доброго, уже несколько дней находится в Кули-Ридж!

Я положила ладонь Дэниелу на предплечье, чуть надавила, пока детектив Чарльз не глядел.

– Дело в том, что мы никак не можем найти сотовый телефон Аннализы. Но мы отследили все ее звонки – и входящие, и исходящие. Последний звонок, на который она ответила, поступил с телефона Тайлера Эллисона. Это было вечером, а назавтра Аннализа исчезла. Точнее, не назавтра, а в ту же ночь, приблизительно в час.

– Насколько мне известно, у них был роман, – сказала я.

Детектив Чарльз постучал ручкой по странице.

– Не все так просто, мэм. Тайлер утверждает, что они с Аннализой расстались. Вот я и заинтересовался – а почему, собственно? Согласитесь, скверное совпадение – парень рвет с подругой, и она сразу же пропадает. Неудивительно, что в городе судачат – а не он ли тут замешан? А вы как думаете: в чем причина их разрыва?

Лицевые мышцы, руки, пальцы напряглись сами собой.

– Все потому, детектив, – заговорила я, – что в наших краях так повелось: стоит с девушкой поссориться – и пожалуйста. Прецедент уже был. Вы вот не местный, а то бы и сами сообразили.

– Не надо сразу ощетиниваться, мисс Фарелл. Я просто пытаюсь понять.

– Тогда спросите Тайлера.

– Уже спрашивал. Этот ваш Тайлер из категории неуловимых.

В прежние времена мне достаточно было подумать о Тайлере – даже мимоходом, – и он являлся во плоти, словно я его вызвала силой мысли. Сейчас я не могла не согласиться с детективом Чарльзом. Тайлер обретал характеристики призрака: сморгнешь – и нет его, растаял.

Детектив снова забарабанил ручкой по блокноту.

– Тайлер Эллисон утверждает, что звонил Аннализе приблизительно в час ночи, имея цель порвать с нею. Цитирую: «Она требовала больше, чем я был готов ей дать». Что бы это значило, мисс Фарелл? Каковы ваши соображения?

– Не вижу здесь подтекста. Тайлер, наверное, почувствовал себя на коротком поводке – и ему это не понравилось.

Детектив Чарльз улыбнулся улыбкой шулера, готового предъявить козырную карту.

– А мне другое говорили. Похоже, у Тайлера и поводок, и коврик, образно выражаясь, уже имеются. Здесь.

Я переступила с ноги на ногу.

– Послушайте, до прошлой недели я не общалась с Тайлером более года. Я понятия не имею, что его связывало с Аннализой и почему вообще возникли эти отношения.

Наверное, детектив Чарльз уловил дрожь в моем голосе. Я почувствовала меж лопаток ладонь Дэниела. Поняла посыл: «Не ершись».

– Мисс Фарелл, я вовсе не пытаюсь навлечь неприятности на мистера Эллисона. Я хочу понять, каковы были мысли и чувства Аннализы в ту ночь.

Ложь.

Не отрывая взгляда от страницы, детектив Чарльз спросил:

– Когда вы и Тайлер Эллисон в последний раз были… наедине?

– Если вы имеете в виду… Извините, это личный вопрос.

– Мисс Фарелл, речь идет об исчезновении человека. Я вполне отдаю себе отчет в том, что вопрос – личный. И все же. Подумайте об этой девушке, мисс Фарелл.

«Подумайте об этой девушке».

– В прошлом году, – сказала я.

– А не на прошлой неделе, когда вы вернулись домой?

– Нет.

– Стало быть, картина такая: вы возвращаетесь домой, Тайлер в тот же вечер якобы рвет с Аннализой, а к утру ее уже разыскивают как пропавшую без вести. Вот и прикиньте, какие отсюда следуют выводы.

Значит, копы успели целую версию состряпать и ждали от меня соответствующей реакции. Только я это уже проходила. Мы все проходили. У сопляка-детектива – ни единой зацепки.

– Выводы, говорите? Что ж, вот они: следствие зашло в тупик, а в таких случаях детективы всегда ищут некий тайный смысл там, где его и в помине нет. Знаете, бывают такие головоломки, когда нужно точки соединить, чтобы получилась фигура? Этим вы сейчас и занимаетесь, только точки никак не связаны, и фигуры внятной не выйдет.

У Дэниела зазвонил мобильник, он сразу ответил, не потрудившись извиниться.

– Алло. Что?

Дэниел долго слушал, я не отрывала от него взгляда, чтобы не смотреть на детектива Чарльза. Тот, в свою очередь, буравил глазами мой висок.

– Сейчас приеду, – сказал Дэниел. – Нашему отцу стало хуже, детектив Чарльз. Удачи вам с расследованием. Собирайся, Ник. Нас ждут в лечебнице.

– Господи!

Я помчалась в дом, закрыла двери, схватила туфли и сумку.

Дэниел уже завел двигатель и, сидя за рулем, звонил к себе на работу, в страховую компанию, сообщал, что не сможет выехать на оценку ущерба.

Дэниел работал сразу на несколько компаний. Выезжал, куда ни пошлют. Для каждого случая – свой контрольный лист, своя формула, по которой рассчитывается размер компенсации. Стихийные бедствия, травмы, смерть – все имеет свою цену. Наверное, Дэниел давно привык рыться в фактах, устанавливать виновных, проверять, не подстроено ли происшествие в корыстных целях. Наверное, постепенно вошел во вкус, решил, что своим делом занимается. Дэниелу пришлось многое перенести из-за исчезновения Коринны; сейчас он, пожалуй, доволен, что его работа связана с поисками логики среди хаоса. Логики – и правды.

– Нет, – говорил он в телефон, – сегодня никак не получится. Завтра съезжу в два места, а сегодня – извините. Да, считайте, что я на больничном.

Потом, уже когда мы катили по шоссе, Дэниел стал звонить Лоре. Детектив Чарльз сидел в своей неприметной машине, строчил в блокноте, прикидывался, что не глядит, как мы отъезжаем от ворот.

* * *

Папа, в смирительной рубашке, лежал на спине, вперив взгляд в потолок. В палате толпилась куча народу, от нянек до главврача. Мы с Дэниелом протиснулись к койке, и врач первым делом просунул палец за толстый ремень цвета слоновой кости, под которым взмокло папино запястье – вот, дескать, смотрите: нетуго пристегнут.

– Что вы с ним сделали? – зашипела я, оттолкнула врача и попыталась расстегнуть ремень на другом запястье.

– Мисс Фарелл.

Мне на плечо легла рука, но голос показался звучащим из противоположного угла палаты.

– Мисс Фарелл, – повторил женский голос, теперь уже с нажимом, а рука переместилась к моему запястью, зафиксировала мои пальцы, которые бились над застежкой. – Это для его же безопасности. А заодно и для нашей.

Я покосилась на руку, отметила длинные пальцы с трещинками на костяшках, узловатый запястный сустав и жилистое предплечье. Дэниел.

Только тогда я как следует оглядела присутствующих. Медсестра, вся всклокоченная, пыталась заправить выбившиеся из узла пряди волос. Двое мужчин, явно не медики, не сводили глаз с папы. Женщина, назвавшая меня «мисс Фарелл», была одета в деловой костюм. Стояла она у двери.

– Ваш отец сейчас под действием успокоительного, – пояснила она. – Однако нам неизвестно, в каком состоянии он очнется.

Воздух был спертый, холодный. Обезличенный. Никаких домашних запахов. Воняло лекарствами, моющими средствами, хлоркой. Нечего и ждать, что в таких условиях к папе вернется память. Папе нужен запах свеженатертых половиц и леса; и выхлопов его допотопной машины, и жира, на котором готовят в «Келли».

– Ах, вам неизвестно? – вскинулась я. – Ну так я вас просвещу. В плохом он будет состоянии; просто в прескверном. Потому что вы его связали.

Женщина поджала губы и протянула мне руку. Пришлось ее пожать.

– Меня зовут Карен Аддельсон, я – заведующая этой лечебницей. Кажется, до сих пор я не имела удовольствия познакомиться с вами, мисс Фарелл. Прошу вас, пройдемте в мой кабинет. И вы, мистер Фарелл, тоже, – кивнула она Дэниелу.

Карен Аддельсон умудрилась, не выпуская моей ладони, свободной рукой взять меня еще и за локоть.

– Не волнуйтесь, с вашим отцом побудет медсестра.

С локтя ее ладонь переместилась мне на поясницу. Так она и повела меня из палаты. С другого боку шагал Дэниел.

Карен Аддельсон придерживалась в одежде ровно того же стиля, какой для работы выбрала я. В Филадельфии я тоже носила прямые юбки, черные туфли на плоской подошве и блузки, одновременно строгие и женственные. Когда мы повернули за угол, Карен отпустила меня и почти вжалась в стену (мы с Дэниелом сделали то же самое), давая проехать инвалидным коляскам и каталкам. С натянутой улыбкой Карен Аддельсон обернулась – проверить, не сбежали ли мы. Блузка у нее была прозрачная, сквозь ткань просвечивал бюстгальтер, и это совершенно не вязалось с отсутствием макияжа и строгим узлом волос. Попробуй раскуси такую дамочку.

В приемной было два эркера и обилие комнатных растений. Секретарша при нашем появлении рассеянно улыбнулась.

– Ни с кем меня не соединяйте, – бросила ей Карен и проследовала в кабинет.

У одной стены стояли три мягких стула и диван, у другой – письменный стол. Карен жестом пригласила нас сесть на диван, и Дэниел не преминул плюхнуться, почти провалился в подушки. Я осталась стоять. Эверетт ни за что бы не сел. Я словно шепот его расслышала: «Сядешь – и все, пиши пропало. Сидя, Николетта, козырь не перехватишь». Он не упускал случая преподать мне урок, все учил, как в разных ситуациях держаться, словно в его силах было сделать из меня ровню себе. Наверное, так же поступал с Эвереттом отец – задавал модель поведения, и крошка-Эверетт внимал, старался, подражал – вырастал в Эверетта нынешнего.

Карен села на стул напротив дивана, я шагнула к диванному подлокотнику, к Дэниелу поближе.

– Я обеспокоена, – начала Карен. – Сегодня утром с вашим отцом случился приступ.

– В каком смысле? – спросил Дэниел. – Что еще за приступ?

– Он крайне перевозбудился…

– Это потому, что его памяти не за что цепляться, – перебила я. – Если бы я проснулась в незнакомом месте, я бы тоже перевозбудилась.

– При других обстоятельствах, мисс Фарелл, я бы согласилась с вами; я не отрицаю права вашего отца на подобные эмоции. Но в данном случае причины далеко не только и не столько в том, что мистер Фарелл при пробуждении не понял, где находится. Боюсь, здесь уместен термин «паранойя». Это соображение заставляет меня задаться вопросом: быть может, наша лечебница – неподходящее место для вашего отца? Быть может, ему требуется заведение, где персонал и оборудование больше приспособлены к его специфическим потребностям?

– Вы сказали – паранойя? – переспросил Дэниел.

– Увы. Ваш отец кричал, что его дочери угрожает опасность, и рвался вон из лечебницы. Он был неуправляем. Впал в неистовство. Требовал выпустить его, дабы он мог помочь вам, мисс Фарелл.

Карен Аддельсон зафиксировала на мне взгляд, и я отвернулась. Я представила папу: буйного, вопящего «Пустите! Мне к дочке нужно!». Ко мне. По спине побежали мурашки. Наверное, у меня тоже паранойя.

– С вашим отцом едва сумели справиться двое крепких мужчин. Врач сделал ему инъекцию успокоительного. И даже после инъекции, уже на кровати, он продолжал повторять: «Моей дочери грозит опасность».

Взгляд Дэниела заставил меня вздрогнуть. Под ложечкой засосало, грудная клетка отозвалась противной пустотой.

– Если, допустим, слова вашего отца иллюстрируют некий давний эпизод, тогда это объяснимо, – продолжала Карен Аддельсон. – Тогда это соотносится с тем, что нам уже известно о его состоянии. Ответьте, мисс Фарелл, вам когда-нибудь угрожала опасность?

Я качнула головой.

– Не понимаю, что с папой.

«Пустите! Мне к дочке нужно!» – фраза билась в черепной коробке, словно я сама ее слышала.

– В таком случае, как я уже сказала, параноидальный бред вашего отца заставляет меня задаться вопросом: не следует ли перевести его в другое заведение? – произнесла Карен, возвращая нас к главной теме беседы.

– Это я виноват, – произнес Дэниел.

– В чем конкретно? – насторожилась Карен.

Под нашими с ней взглядами щеки Дэниела побагровели, словно он целый день проработал на ярком солнце.

– Пропала без вести наша соседка. Аннализа Картер. Еще в новостях передавали. И я сказал об этом отцу. Не подумал о последствиях. Теперь-то понятно, что зря. Оно как-то само вырвалось. Аннализа в лесу за нашим участком пропала, а Ник сейчас как раз живет в доме, одна. Я хотел, чтобы отец не из новостей узнал, а от меня. Мне казалось, так будет лучше. Нельзя было ему говорить. Я виноват. У него не паранойя, он просто перепутал. Стал беспокоиться за Ник, вот и…

Карен по-птичьи склонила голову набок, взвешивая услышанное. Наконец кивнула.

– Что ж, теперь ситуация несколько прояснилась. Мы продолжим наблюдать за его состоянием, но, если это войдет в систему…

– Извините, – произнес Дэниел. – Я поговорю с отцом.

– Лучше я. В конце концов, он ведь обо мне беспокоится, – возразила я.

Хорошо, что я осталась стоять – такое положение и впрямь придавало уверенности.

Карен поднялась.

– Да, так будет лучше.

– Только развяжите его, – сказала я.

* * *

Дэниел пошел в кафетерий за ланчем. Я сидела на стуле, закинув ногу на ногу, тянула содовую, добытую из торгового автомата, ждала, пока проснется папа. Наконец он открыл глаза. По распоряжению Карен у двери дежурил санитар.

– Привет, папа, – неуверенно сказала я.

Папа потер запястье, не очень понимая, откуда взялась ссадина. Я наклонилась над ним, чтобы он сначала увидел мое лицо, а уж потом – комнату, какой не было в его доме, и человека, которого он знать не знал.

– С тобой полный порядок, – заверила я.

Папа сделал усилие – подмигнул мне.

– Ник?

Он прищурился, озирая незнакомое помещение.

– Ты в «Больших соснах», жив-здоров. Я с тобой и тоже жива-здорова.

Он вытянул руку, погладил меня по щеке.

– Слава богу, Ник. Тебе нельзя там оставаться.

– Тсс, – прошипела я, косясь на санитара. – Со мной все нормально.

Вошел Дэниел с тремя пенополистироловыми коробками.

– Видишь, папа, Дэниел тоже здесь. С нами все хорошо.

Папа сидел в постели как ребенок, которому приснился кошмар. Одновременно перепуганный и довольный, что все плохое осталось во сне.

– Обещай, сынок, что позаботишься о своей сестренке.

Дэниел открыл все три коробки, заглянул в каждую, одну отдал папе, вторую – мне.

– Конечно, папа, я позабочусь.

К горлу ком подкатил.

– А ты обещай, что нервничать не будешь, ладно? – сказал Дэниел.

Папа снова потер запястья, будто силясь вспомнить: должно их что-нибудь сковывать или не должно?

– Папа, – заговорил Дэниел, – это очень важно.

Я расстелила на папиных коленях салфетку.

– Запомни, папа: все в порядке.

Он уставился на Дэниела.

– Обещай, сын, что будешь беречь ее.

Дэниел уже набил себе рот. Аппетит у него ни при каких обстоятельствах не ослабевал. Он уставился на папу и ответил, не переставая жевать:

– Ты сам знаешь, что буду.

Вошла Карен Аддельсон в сопровождении врача.

– Ну как наши дела? Патрик, вам лучше, не правда ли?

– Что? А, да. Лучше.

Папа ухватил сэндвич, будто заданную роль играя.

– Вы знакомы с моей дочерью? Ник, это наша замечательная заведующая. Замечательная наша заведующая, это Ник.

– Рада познакомиться, – одновременно сказали мы с Карен.

– Патрик, – продолжала Карен, – вам не помешает поспать. После ланча доктор даст вам снотворное. Мы все обсудим завтра. Договорились?

Я ободряюще кивнула. Дэниел последовал моему примеру. Папа поглядел на меня, на Дэниела – и тоже закивал, и делал это до тех пор, пока «замечательная заведующая» не удалилась. Тогда папа стиснул мою руку.

– Обещай, Ник.

– Обещаю, папа.

У меня ни малейшего представления не было ни о чем он просил, ни на что я согласилась. Было только ощущение, что так для нас лучше.

* * *

Карен поджидала нас у стойки регистрации.

– Завтра посмотрим на его состояние. Определим наши дальнейшие действия. А с вами давайте ориентироваться на следующую неделю. – Она протянула мне визитку. – Будем на связи.

Ни я, ни Дэниел ничего не ответили. Лечебницу мы покинули, соблюдая все неписаные правила: «до свидания» дежурной сестре, «спасибо» охраннику на выходе. Сели в раскаленную машину. Дэниел завел двигатель и включил кондиционер, но, чтобы не расплавиться, дожидаясь, пока он раскочегарится, мы по максимуму опустили окна.

Тут-то я и дала волю эмоциям.

– Что за фигня происходит, Дэниел?!

– А я почем знаю?

Обе руки он держал на руле, послеполуденное солнце выбелило асфальт, сделало ослепительным, как водная гладь.

– Ты что, и правда рассказал папе про Аннализу? Или соврал этой Карен первое, что в голову пришло?

– Нет, я и правда рассказал.

– Глупо с твоей стороны.

– Согласен.

Дэниел вздохнул. Лицо, и всегда-то непроницаемое, стало вовсе каменным.

– Зря ты это сделал.

На шее у него проступили пунцовые пятна, костяшки пальцев побелели, словно вся кровь, что им полагалась, резко поменяла дислокацию.

– Сам знаю, Ник. Сам себя ругаю. Завтра съезжу к папе, проверю, как он.

– Ладно. Постой, а когда ж ты успеешь?

Он сверкнул на меня глазами, снова уставился на дорогу.

– Не волнуйся. Займись лучше домом.

– В доме разгром.

Дэниел поиграл желваками.

– Поэтому я и говорю: сиди дома.

Всплеск сестринской любви миновал быстро – впрочем, как и всегда. Обычный наш с Дэниелом стиль общения. Мы усвоили его, когда заболела мама. Научились говорить одно, а подразумевать другое; расшифровывать лакуны между словами.

Пикап Тайлера я поцарапала при Дэниеле. Мы тогда крупно поругались.

– Ну ты и раззява! – заорал Дэниел, хлопнув дверцей с водительской стороны.

– А на кой ты так близко припарковался? – парировала я.

Тайлер стоял там же, все видел и слышал. Ни слова не было сказано о главном: о том, что папа дистанцируется от нас; о том, что Дэниел почти забросил школьные занятия; о том, что будет с нами, когда мама умрет. Нет, мы поссорились из-за неграмотной парковки, из-за царапины на куске железа; мы выясняли, кто виноват – я, потому что долго копалась дома, или Дэниел, потому что всю дорогу меня из-за этого пилил?

Такой у нас был дикий способ справляться с горем. Такое мы практикуем до сих пор.

– Раз я и так уже отпросился на целый день, – сказал Дэниел, – я тебе помогу навести порядок в доме.

Подтекст: «При такой сестре все приходится самому делать».

* * *

Вещи были не на своих местах. Я застыла в дверном проеме, Дэниел подвинул меня плечом.

– Он здесь был, – сказала я.

Дэниел, успевший шагнуть в прихожую, резко развернулся.

– Что? Кто?

Я захлопнула дверь, прислонилась к ней, едва дыша.

– Этот коп. Он проник в дом.

И я указала на обеденный стол. На столе царил хаос – но это был мой хаос. Потому что я разбирала всякую мелочовку. Раскладывала по коробкам. Сортировала не в соответствии с назначением, а по принадлежности к тому или иному периоду времени. В одну коробку – вещи из детства, в другую – новые, ни о чем мне не говорившие. В третью – все, что напоминало про мои восемнадцать, про Коринну, про ее исчезновение. Были еще предметы, которые я не знала куда деть; они валялись неприкаянные.

Теперь этот хаос являл попытки упорядочить его. Чужие попытки, не мои. Кто-то рылся в вещах, перекладывал их по своему усмотрению. Например, потрепанная, с загнутыми уголками страниц книжка «Все о ремонте», найденная мной в кухонном шкафу, лежала себе спокойно среди общего разгрома. Незваный гость открыл ее на той странице, где я сделала закладку, и не потрудился закрыть. Квитанции с едва различимыми датами были пересортированы.

– С чего ты взяла? – спросил Дэниел. – Как ты вообще ориентируешься в этом бардаке?

– Говорю тебе – в доме кто-то был. Вещи лежат иначе.

Дэниел уставился мне в глаза, смотрел долго, потом, видя, что я выдерживаю взгляд, скомандовал:

– Проверь другие комнаты.

Перескакивая через две ступени, я метнулась наверх, в свою спальню. Если коп искал следы пребывания Тайлера, он наверняка начал со спальни, так ведь? Но нет: спальня была в том же виде, в каком я ее оставила; даже верхний ящик комода, не задвинутый мной, спешившей перехватить копа на подступах к террасе, остался в том же положении. Папина комната, почти пустая, с пустым шкафом, где позвякивали металлические «плечики» и пылилась пара тапок да рабочих штанов, тоже не привлекла гостя.

А вот в старой Дэниеловой спальне, куда папа в последние годы тащил всякий хлам – в старой Дэниеловой спальне точно шарили. Переставляли коробки, ворошили бумаги; не пытались скрыть следы обыска.

На лестнице раздались шаги. Дэниел протопал по коридорчику, тяжело задышал над моим плечом.

– Ну что, Ник?

– Сам видишь. Здесь копались.

Дэниел окинул взглядом свою старую спальню. И беспорядок в ней. Беспорядок, оставленный папой.

– Выходит, искали не Тайлера, – заключил он.

– Ты прав.

Дэниел оперся рукой о дверной косяк. Движение было размеренное, слишком размеренное. После той ярмарки он никогда не бил кулаком в стену; даже досадуя, не пинал колесо машины; не позволял себе топнуть ногой. Вдруг кто-нибудь заметит? Вдруг усмотрит в этом стиль поведения? Но Дэниел переигрывал; из кожи вон лез, чтобы казаться уравновешенным. Это его выматывало. Он молча развернулся и пошел вниз по лестнице.

Я последовала за ним. На первом этаже Дэниел проверил оконные блокираторы; немилосердно тряс каждое окно, пока не убеждался, что его не открыть.

– А ты вообще дом запирала, Ник? Сама видишь – никаких признаков взлома.

– Конечно, запирала. Только ведь на задней двери замок сломан.

Дэниел расширил глаза, тихо выругался, прошел через кухню, изо всех сил себя контролируя. Подергал дверную ручку, и дверь поддалась. Мои слова подтвердились.

– Вот, а ты не верил, – сказала я, уперев руки в бока.

Дэниел принялся крутить ручку, будто желая доказать: замок-то в порядке, а вот я – растрепа безалаберная.

– Он что, и раньше не работал? Еще когда ты приехала?

– Ну да.

– Ты уверена?

– Уверена ли я? Да, Дэниел. Я уверена. Господи!

Ярость, которую Дэниел слишком старательно сдерживал, сыграла с ним злую шутку – заляпала лицо, совершенно багровое, тошнотворно-белыми пятнами, вместо того чтобы пустить красные пятна по белому фону.

– Так какого черта ты мне не сказала? Какого черта слесаря не вызвала? Чем ты вообще тут занималась?

– А смысл? Сам подумай: когда это замки и засовы сдерживали бандитов? Тут главное – мотивация.

«Демонстрируй здравый смысл. Сохраняй спокойствие». Слова Эверетта, в высшей степени разумные, на моих родных не действуют. У нас в семье другой стиль общения.

– Никогда не сдерживали. Но свежевзломанный замок был бы доказательством. Как и разбитое окно или отпечатки на стекле…

– Брось, Дэниел. В доме, по сути, никто не живет; ни одна вещь не пропала. Копы даже дело заводить не станут, спишут на подростков. Всем плевать.

– Не всем, – возразил Дэниел.

Я сглотнула. Сделала вдох. Попыталась сосредоточиться, найти рациональное объяснение.

– Может, это Тайлер. У него есть ключ. Еще с тех времен…

Дэниел издал долгий горловой звук, то ли ко мне относившийся, то ли к Тайлеру.

– Может, он заскочил, чтобы починить кондиционер. Может…

Дэниел поднял руки, шагнул в мою сторону.

– Вот Тайлеру делать больше нечего, только над кучей хлама медитировать да в бумажках рыться!

– Дурак, – буркнула я.

И щелкнула выключателем – вдруг кондиционер действительно исправлен? Господи, хоть бы он был исправлен. Тайлером. Потому что мысль о незваных гостях вызывала у меня тошноту. Словно кто-то проковырял дырку в виртуальной «коробке», и имена, что там хранились, полезли наружу, завихрились смерчем – безжалостным, разрушительным.

Если же это был Тайлер – значит, все в порядке. Господи, пожалуйста, пусть это будет Тайлер.

Я задала на пульте кондиционера температуру пониже, прислушалась. Тишина, нигде не загудело. У Дэниела побелели костяшки. Он навис надо мной, заговорил зловещим полушепотом:

– Тайлер весь день на работе. Ему незачем шнырять возле дома, открывать замок своим ключом, когда мы отсутствуем. Для Тайлера дверь всегда откроется, он волшебное слово знает. Так или не так?

Я толкнула Дэниела – несильно, просто чтобы освободить себе лишний дюйм пространства.

Значит, мы вновь ссоримся из-за Тайлера. По крайней мере, реплики для подобных ссор у нас давно отрепетированы.

– Тайлер бы сначала позвонил, – продолжал Дэниел. – Он звонил тебе, Ник?

Я не ответила, и Дэниел повторил:

– Звонил или нет?

– Нет, но мы ведь… он со мной не разговаривает.

Дэниел позволил себе усмехнуться.

– Неужто свершилось? Ты таки довела парня, который, единственный из всех, столько времени все тебе спускал. Мои поздравления.

– Дурак ты, Дэниел.

– На себя посмотри. Так вот взял бы да и встряхнул, чтобы дурь вышибить.

Он уставился на меня, я выдержала взгляд. Я даже голову набок склонила. Щеки Дэниела покрылись кирпичным румянцем, на шее проступили красные пятна, кулаки сжались.

– Опять ударишь, да?

Дэниел дышал тяжко, раздувая ноздри. Но самое страшное уже было позади.

Единственный вопрос – и нас разметало в разные стороны, однако принесло, как ни странно, все туда же – в тот миг, когда костяшки Дэниеловых пальцев соприкоснулись с моей щекой; в тот миг, когда стартовал конец всему.

Дэниел отшатнулся, обошел меня, не задев. Не закрыл за собой парадную дверь.

* * *

Я скукожилась, привалилась плечом к стене, прижала телефон к груди.

На номере Эверетта сработала голосовая почта. Я позвонила ему в офис, бодро поздоровалась с Оливией, секретаршей. Оливия стала одной из моих ближайших подруг – пусть и из его круга.

– Он свидетелей инструктирует, – сказала Оливия. – С удовольствием поболтала бы с тобой, но работы невпроворот. Да ты сама послушай.

Я послушала: фоном к нашему разговору шел телефонный трезвон и приглушенный гул голосов.

– Господи, все бы отдала за полноценный девичник! – продолжала Оливия. – Ты когда вернешься?.. Прости, меня вызывают. Я ему скажу, что ты звонила.

Уставившись на телефон, я прикидывала, кому бы позвонить, чтобы полегчало. Дело в том, что тесные дружеские связи мне не даются. Собраться после работы, притащить лазанью к общему столу – это пожалуйста. Мило беседовать с друзьями Эверетта – вот мой «потолок». А чтобы номерами обменяться и просто так звонить, болтовни ради – нет, это не ко мне.

В моем духе – исчезать с радаров. Поздравительные открытки я получаю ровно до тех пор, пока живу по соответствующему адресу. Поменяв квартиру, никому не отписываюсь, не сообщаю новый адрес. Не отвечаю на электронную почту. Не перезваниваю. Так проще.

Вот они, друзья, оставшиеся после всех переездов; по пальцам можно пересчитать. Эверетт; но мы вместе только год. Арден, с которой я в колледжском общежитии делила комнату. Арден – врач, от ее решений зависят жизнь и смерть, поэтому все, о чем я говорю, кажется пустяками. Еще есть Маркус, мой научный руководитель. Ему можно позвонить, отвести душу – только не слишком далеко отвести. Маркусу не скажешь: «Когда мне было восемнадцать, моя лучшая подруга пропала, и вот все повторяется, и папа разум теряет, и в доме кто-то шарил. Может, копы, а может, и нет».

Это все друзья из специфической категории; им звонишь новостями поделиться: «Ой, я тут с парнем познакомилась. Я обручилась. У меня новая работа». Сообщить об успехах и неудачах. Что касается друзей, которым можно открыть закоулки души, – таких в моем окружении больше нет. Их нет с тех пор, как я уехала из Кули-Ридж.

* * *

Эверетт перезвонил поздно вечером, когда я, пристыженная Дэниелом, прибирала в доме. Фоном шли чужие голоса, замиравшие по мере того, как Эверетт с мобильником от них удалялся.

– Привет. Прости, раньше не получилось минутку выкроить. Я тебя не разбудил?

– Нет. Что там у вас происходит?

– Обычная адвокатская рутина. Никуда от нее не денешься. – Эверетт вздохнул. – Я скучаю по тебе. Как там у тебя дела?

– Заявление подали, ждем, на какое число слушание назначат. В доме вот порядок навожу. А у тебя как?

– Не спрашивай. Хорошо, что ты не в Филадельфии. Сейчас бы злилась на меня, потому что я до сих пор в офисе.

Я взглянула на часы. Было почти десять.

– Ничего бы не злилась. Ужин бы тебе притащила.

– Господи, как же я соскучился.

Встрял новый голос – женский. Мара Кросс.

– Минутку подожди, – сказал Эверетт и продолжил не в мой адрес, явно прикрывая телефон ладонью: – Да-да, мне пад тай[4]. Спасибо. – Голос стал отчетливее. – Извини, Николетта, мы ужин в офис заказываем.

– Что, и Мара в офисе?

– Мы здесь всей командой, – не смутился Эверетт.

Со своей бывшей он сохранил на удивление здоровые отношения; по крайней мере, он сам этой мыслью тешился. Но Мара Кросс всегда улыбалась мне слишком натянуто, а когда шла рядом с Эвереттом, вся, от колен до шеи, была как деревянная. Не остались они друзьями, как бы Эверетту ни хотелось в это верить. Оливия Мару терпеть не могла, потому что Мара усвоила с ней покровительственный тон. И со мной, кстати, тоже.

Еще в начале знакомства я спросила Эверетта, почему они с Марой расстались. Мара ведь такая улыбчивая, привлекательная, умная и так далее.

– Да как-то не сложилось. Несовместимость, наверное, – ответил Эверетт.

Я долго не понимала. Какая еще несовместимость? Мне они казались идеальной парой. Во-первых, Мара – ровня Эверетту. Во-вторых, как и у него, у Мары твердые убеждения по любым вопросам, а работоспособность чуть ли не выше. Наконец, у них полно тем для разговора: деликты, ходатайства, апелляционные суды. В отличие от меня, для Мары эти термины имеют реальный смысл.

Я предпочитала думать, что несовместимость у них была в постели. Периодически я перехватывала взгляд Мары: она смотрела на Эверетта так, словно знала его во всех подробностях. В такие минуты я цеплялась за слово «несовместимость», связывала его с двумя другими словами – «неуклюжая» и «пресная». Постепенно само имя Мары стало синонимом этих понятий, и я вполне искренне удивлялась, узнав, что Мара выиграла тот или иной процесс. «Она ведь такая неуклюжая. И аргументы у нее пресные».

Так было легче, нежели думать о себе самой: а вот я совсем не волевая, не пробивная и аудиторию удержать не могу. Иначе, по логике вещей, мы с Эвереттом тоже были бы несовместимы. Почему он запал на меня? Счел сырым материалом, которому можно придать нужную форму, предъявить семье, похвалиться приятелям, установить в своем мире на самое подходящее место? Что усмотрел в крашеной мебели, что вынес из долгого разговора в квартире Тревора? Решил, я вроде чистой грифельной доски? Я ему тогда сказала: «Такой шанс дается лишь тем, кто вылез из грязи». Пожалуй, он воспринял мои слова буквально. Не знал, что я, если когда и была глиной, давно затвердела.

Впрочем, тут мы были на равных. Я тоже знала об Эверетте лишь то, что он сам мне поведал. Пробавлялась намеками его родных: «Ха-ха, а помнишь, как мы…» В таком духе. Где он свои скелеты прятал?

У него были друзья, главным образом молодые мужчины разной степени инфантильности. Несносные, зато безобидные. Без тенденции превратиться в призраков, которые тебя всю жизнь преследуют. Однотипные. Эти друзья вслух вспоминали, как Эверетт пил пиво, стоя вверх ногами[5]; как однажды живьем проглотил аквариумную рыбку. Мерзость, да еще какая; а все-таки не равняется пропавшей лучшей подруге и отцу с братом в числе подозреваемых. Если бы Коринна не пропала, мы бы, пожалуй, собирались бы, вместе пили, рассказывали бы подобные истории нашим приятелям и мужьям. «И тут Байли вывернуло, да прямо в кроссовки Джоша Хауэлла…» Как-то так.

Между подобными эпизодами и реальным прошлым – целая пропасть.

Так, может, и в Эвереттовой юности нечто подобное было?

Где они – эпизоды, в которых Эверетт предстал бы таким, каков он есть – без прикрас, без скорлупы?

Кто он, человек, за которого я собралась замуж?

– Расскажи о себе, – попросила я. – Только что-нибудь такое, о чем никто не знает.

Стул под ним скрипнул. Я почти увидела, как он под столом снимает туфли, прижимается ступнями к темной древесине пола. Как сцепляет руки на затылке, как натягивается при этом рубашка, застегнутая на все пуговицы, и проступает заоверлоченный край белоснежной майки.

– Это такая игра? – спросил Эверетт.

В голосе я уловила зевок.

– Да. Но можно и всерьез.

– Ладно. Дай-ка подумать. А, вот. Только не смейся. Однажды – мне было лет тринадцать – я пытался отцовской кредиткой оплатить онлайн-покупку порнофильма. Не сообразил, что сделка будет отражена в его счете.

Я рассмеялась.

– Круто. Но не считается, ведь об этом знает твой отец.

– Ох, верно. До сих пор как вспомню – в глаза ему смотреть не могу.

– Ладно тебе, скромник. И вообще, я о другом. Не о детских выходках. И чтобы только ты один про это знал.

Эверетт еще поскрипел стулом. Я думала, он уже не ответит. Но он вдруг заговорил:

– Однажды на моих глазах умер человек.

В комнате что-то изменилось. Эверетт понизил голос, я догадалась, что он держит телефон у самого рта.

– Я тогда учился в старших классах. На хайвее случилась авария; а я вообще дома должен был сидеть. Вокруг него… вокруг этого человека… собралась целая толпа. «Скорую» кто-то вызвал. Я не мог глаз отвести.

Так, подумала я; вот оно. Вот он, Эверетт. И у него, значит, скелеты имеются.

– Еще, – сказала я.

Он перевел дыхание. Послышались шаги, хлопок двери. И снова скрип стула. Я не смела торопить его.

– Мне кажется, я неправильно выбрал профессию. Нет, не подумай: факты, законы – это моя стихия; и я считаю, каждый человек имеет право на защиту. На справедливый суд. Я хорошо делаю свою работу. Только одно «но». Всегда есть момент, когда вдруг понимаешь: подзащитный-то твой виноват, еще как виноват. А отступать – поздно. Тогда правосудие становится обоюдоострым мечом. Вроде бы я правосудие защищаю с нахрапом, как мой отец выражается. Но ведь существует еще справедливость, верно, Николетта? Не теряется ли справедливость в тени правосудия?

– Ты говоришь о деле Парлито?

– Вообще о любом деле. – Эверетт вздохнул. – У меня лучше получается защищать, когда я меньше знаю.

– Ты можешь сменить род деятельности.

– Не так-то это просто.

– Очень даже просто. Мне, кстати, совершенно все равно, чем ты занимаешься, так и знай. Адвокат ты или кто другой – на мое отношение к тебе это не влияет.

Эверетт помолчал.

– Тебе легко говорить. Попробуй-ка смени профессию, когда тридцатник стукнул. Когда членом партнерства являешься. Когда вся жизнь с этим связана.

– Я имела в виду, можно ведь и с чем-то другим жизнь связать.

«Поменять все кардинально. Плюнуть на всех. Уехать, начать жизнь заново. Не оглядываться. Ты сможешь. Я ведь смогла».

Эверетт рассмеялся – будто над самим собой.

– А скажи, Николетта, ты прямо с детства мечтала быть школьным психологом?

– Нет, конечно. Я мечтала быть певицей. Кантри исполнять.

– Погоди, так ты петь умеешь? Почему я только сейчас об этом узнал?

– Да не умею я. Мне медведь на ухо наступил.

Его смех был мягким, как вата.

На самом деле по общепринятым стандартам я была кошмарным психологом. Говорила не то; никому полезного совета не дала. Зато я отлично выучилась слушать; а когда слушаешь – молчишь. Как никто, я умела подобрать для подростка нужный источник информации, а уж дальше он и сам справлялся. Насквозь видела, что скрывают подростки, и своим поведением побуждала их довериться мне. Сколько юных душ было наизнанку вывернуто у меня в кабинете. И по результатам работы выходило, что я здорово справляюсь.

Возможно, подростки чувствовали со мной духовную близость; видели во мне нечто – примерно то же, что я просекла в Ханне Пардо. А именно: ощущение, что ей известно больше, потому что она в свое время была такой же.

Наверное, мои подопечные интуитивно понимали: я с темнотой знакома не понаслышке. Поэтому мне можно открыться.

Или угадывали во мне непревзойденную хранительницу чужих тайн.

Каковой я и являюсь.

* * *

Мы попрощались, когда Эверетту принесли ужин. Осталось ощущение, что Эверетт недосягаем, словно обитает на другой планете. То ли дело Тайлер. Пришлось удалить из мобильника его номер, чтобы не названивать, повинуясь порыву, после пары бокалов; после неудачного свидания; а главное – после удачного.

С Эвереттом было иначе. Не успела я нажать «отбой», как расстояние между нами сделалось осязаемым, а сам Эверетт, наоборот, превратился в некую фикцию, в бесплотный образ, выдуманный мной в надежде, что и мне вполне, вполне может повезти.

Со сном не заладилось: я вздрагивала, мозг терзали версии и имена. Кончилось тем, что я перестала пытаться уснуть. Я лежала и думала: кто? Кто имел причины вламываться в дом, рыться в папиных вещах, шарить в спальне Дэниела? Список охватывал десять лет. Я перестала разбирать, какую загадку разгадываю – о Коринне или об Аннализе. Может, папа прав: времени и впрямь не существует, мы сами его выдумали. Как точку отсчета. Как способ осознания.

* * *

– Будь я чудовищем, – рассуждала Коринна, сидя у нас на террасе, среди пляшущих теней, – я бы притворялась человеком.

Байли прыснула, Дэниел улыбнулся. Коринна шагнула к нему, обеими ладонями взяла за подбородок, повернула его лицо вправо, затем влево, прищурилась, глядя ему в глаза, и вынесла вердикт:

– Не ты. Ты – человек до мозга костей.

Настала очередь Байли. Коринна запустила пальцы в ее длинные черные волосы, потому что Дэниел был рядом, а Коринна любила порисоваться. Носом она коснулась носа Байли. Та не вздрогнула, не отстранилась. Мы давно выучились не противиться Коринне. Мы говорили: «В свое время все узнаем. У Коринны есть план, нам роли отведены. Коринна в ответе».

– Гм, – произнесла Коринна. – Нет, сейчас оно не в этом теле; но оно здесь было. Оно сюда наведывается. Ну-ка, Байли, признавайся: чем ты по его велению занимаешься? Чужих парней, к примеру, целуешь, а?

Я подумала: «Это ты, Коринна, чужих парней целуешь». Но промолчала. И Байли тоже промолчала.

– Как оно, приятно с чужим парнем целоваться?

Кориннина ладонь скользнула Байли на спину, под рубашку; всем телом Коринна прильнула к Байли, а у Дэниела глаза потемнели и затуманились, словно под действием чар.

– А сны тебе чудовище какие навевает? Не о чужом ли парне, а, Байли?

Коринна отступила на шаг – и чары разрушились. Байли пару раз моргнула, Дэниел пошел в дом.

Коринна улыбнулась, будто все было по-прежнему. Взяла меня за подбородок, заглянула в глаза так глубоко, что я увидела собственное крохотное отражение в ее зрачках. Фонарь качнуло ветром, Кориннины глаза сверкнули. Она опустила веки, прижалась щекой к моей щеке, так, чтобы смотреть мимо Байли, и прошептала мне в самое ухо:

– Вот ты и попалась.


НАКАНУНЕ

День 8-й

Теперь, когда мы вынесли вещи из гаража, я поняла, почему много лет назад Дэниел пытался переоборудовать гараж под жилье. Окна на обе стороны, пространство пронизано светом, обнаженные балки подчеркивают высоту шатровой крыши; захламленный закуток отлично подойдет под ванную. Из дверного проема я оглядывала неоштукатуренные стены, вспоминала, как десять лет назад, июньскими утрами, здесь работали Дэниел с папой и Тайлер с мистером Эллисоном. А потом все изменилось.

Послышался приглушенный шум мотора.

– Ник?

Глубокий низкий голос донесся от ворот. В первую секунду я его не узнала. Голос щекотал память, дергал за ниточки. Я обернулась. За воротами, возле мотоцикла, освещенный солнцем сзади, стоял мужчина. Лицо скрывала тень. Я направилась к нему, заслоняясь от солнца ладонью; с каждым шагом тени таяли, а личные черты – проступали. Рукава у него были закатаны, чуть ли не от локтей и до больших пальцев шли татуировки – не изображения, а надписи, выполненные замысловатым шрифтом.

– Ты, Джексон? – спросила я.

Лица все еще было не разглядеть.

Мотоциклист кивнул.

– Я. Привет. Извини за вторжение. Я Тайлера ищу.

– Его здесь нет.

Я остановилась у ворот, неотрывно глядя на его руки. Джексон пригладил отросшие каштановые волосы, и от движения ожили, заколыхались татуировки. Если их свести, да подстричь Джексона покороче, да переодеть – получился бы типичный американец. Квадратная челюсть, рельефные скулы, широкие плечи, сухопарая фигура. Понятно, почему Коринна его выбрала. Сейчас от всех версий осталась только одна. Одна версия плюс оболочка.

Джексон поднес сигарету ко рту, затянулся, выдохнул, вгляделся в меня сквозь дым. Рука у него дрожала.

– Ты уверена?

Я закатила глаза.

– А ты что, пикап его поблизости наблюдаешь?

Я отвернулась, сложила ладони рупором, крикнула в глубину двора:

– Эй, Тайлер! Ты здесь?

Джексон успел окутать себя облаком дыма.

– Уверена, – сказала я.

– Мне не до шуток. Я его обыскался. И не я один. Тайлера с пятницы не видели.

Был понедельник. Семь дней назад Аннализу объявили в розыск.

– А с чего ты решил, будто я его видела?

Джексон прислонился к мотоциклу, каблуки черных ботинок взрыли землю.

– Ник, я в пабе работаю. Слышу, о чем люди болтают. В том самом пабе, Ник, над которым Тайлер снял квартиру.

– Я его не видела, Джексон. Клянусь. С пятницы.

Он помолчал, повозил ногами по грунту, по полосе между асфальтом и газоном.

– У него в квартире телефон звонит, и мне слышно. И… и я не хочу обращаться в полицию. Не надо нам этого. К тебе заехал, потому что подумал: может, у тебя ключ есть? Есть, Ник?

В животе противно заныло. Целых три дня я не видела Тайлера. И даже не говорила с ним. Конечно, я пыталась сама себе объяснить его отсутствие, и у меня даже неплохо получалось; но думала я исключительно о причинах, побудивших Тайлера скрыться. Я не рассматривала дело с другой стороны.

– Нету ключа.

Раньше ключ у меня был, а потом Тайлер переехал. Я бросилась к дому, крикнула на бегу:

– Сейчас, только сумку захвачу.

Джексон кивнул.

– Жду.

* * *

В понедельник, в девять утра, паб был закрыт, и слава богу. Джексон намекнул, о чем здесь в последнее время судачили.

– И пикапа его нет, – сказала я, соскочив с мотоцикла.

Запрокинула голову на Тайлеровы окна. Ставни были закрыты.

– То-то и оно. Пикап еще в пятницу пропал. Зато телефон…

– Телефон на месте, – договорила я за Джексона.

– Можно бы, конечно, позвонить хозяину, да не хочется лишний хвост тянуть. Копы и так уже здесь были. Наверное, Тайлер просто залег на дно – я бы на его месте так и сделал. Все бы складно, если бы не…

– Мобильник.

Мобильник, который надрывается в пустой квартире.

– Да.

Джексон отомкнул замок, мы вошли. При закрытом обеденном зале и отсутствии света над барной стойкой холл показался этакой норой. Впечатление усиливали узкая лестница и замызганная стеклянная дверь. Джексон заперся изнутри и повел меня к ступеням.

– После вас, – выдал он, пропуская меня вперед.

Наши шаги звучали в унисон, из холла тянуло сигаретным дымом. Мы оба держались за перила, и один раз Джексонова рука случайно коснулась моей. Джексон остановился на площадке позади меня, полез в карман за мобильником.

– Давай лучше я.

Я достала мобильник, набрала номер Тайлера и приникла к замочной скважине.

– Слышишь, да? – спросил Джексон, слишком нависая надо мной.

– Конечно.

Я закрыла глаза, чтобы слух обострился.

Редкая капель из неисправного крана. Треск кондиционера, очнувшегося после бездействия. И больше ничего. Ни шагов, ни шелеста простыней, ни стона «Помогите».

– Его не слышно, Джексон.

– Вот. Я же говорю.

Одно дело – узнать об исчезновении человека по телефону, или из постера на столбе, или из газеты; совсем другое – лично почувствовать отсутствие. Сначала тревога легкая, как булавочный укол; но очень быстро она выдалбливает тебя изнутри. В этой-то гулкой полости и множатся вероятности, одна другой страшнее.

Я снова постучалась. Так же я искала в свое время Коринну: раз за разом спускалась в пещеру. Вдруг да остался непроверенный закуток, вдруг в какой-нибудь подземный зал никто заглянуть не удосужился?

– Тайлер, это я!

Голос дрогнул, чуть не сорвался, но я повторила:

– Тайлер!

Джексон мягко перехватил мою руку, сжатую в кулак.

– Пойдем отсюда, – сказал он и стал спускаться.

Он провел меня через пустой зал в подсобку, достал стремянку. Без видимых усилий вынес ее во двор, установил под Тайлеровым окном.

– Создадим друг другу алиби. Мы не взломом занимались. Мы только хотели проверить. Идет, Ник?

Соглашение было скреплено одновременными кивками сторон.

Джексон оглядел улицу, пустынную в этот час. Я было полезла на стремянку, но Джексон положил мне руку на плечо.

– Лучше я. Все знают, что я здесь живу; решат, я ремонтом занимаюсь. Сама подумай, что решат насчет тебя. С чего это ее на стремянку понесло…

Джексон был прав, а жаль. Я сама хотела попасть к Тайлеру домой. Лично убедиться, что его нет в комнате, что бездыханное тело возле надрывающегося мобильника – лишь плод моего воображения. Что Тайлер жив-здоров. Уж я бы проверила его звонки, вызнала бы, почему он уехал; по отсутствующим вещам поняла бы, куда именно.

Снизу я наблюдала, как Джексон демонтировал оконный кондиционер, как нырнул в комнату через освободившееся отверстие. Солнечный свет, отражаясь в стекле, терзал мои глаза. Я едва дышала. Наконец Джексон высунулся из окна и объявил:

– Пусто.

Потом он долго, слишком долго устанавливал кондиционер на место. Спустившись, сложил стремянку и без единого слова зашагал к двери. Я едва поспевала за ним, спрашивала на ходу:

– Что ты видел? Ты понял, где он?

Джексон заговорил только в подсобке.

– Я в его вещах не рылся. Какой смысл? Его нет, вот и все. Может, в лесу скрывается, в палатке живет.

Стоило ради таких выводов возиться с кондиционером! Вот я бы проверила, на месте ли спальный мешок, какие припасы остались в кухне. Посмотрела бы, забрал Тайлер зубную щетку или не забрал. И кто ему звонил, кроме меня, и кому он сам звонил. Я бы в компьютер к нему залезла.

Может, Джексон так и сделал. Просто мне говорить не хотел.

Мы остановились посреди пустого обеденного зала, меж столов, рогатых от перевернутых стульев. Тугой узел в груди стал ослабевать.

– Садись, – сказал Джексон, снимая стул со стола. – Я тебя завтраком накормлю. Заодно и сам поем.

Я послушалась. Всплеск адреналина угасал. Начинался энергетический спад.

– Мне кофе, – сказала я. – Покрепче.

Джексон не стал переворачивать табличку «ЗАКРЫТО», не зажег электричество. Мы довольствовались тусклым светом из окна. Я моргала, привыкая к полумраку.

– Ты здесь и завтраки подаешь?

– Нет. Завтрак я готовлю только для себя. По понедельникам паб в полдень открывается. Но люди – они досужие. Как включишь свет – непременно кого-нибудь нелегкая принесет.

– А еще говорят: экономический кризис, экономический кризис.

– Кризис тут ни при чем.

Джексон разбил яйцо, выпустил содержимое на сковородку и добавил:

– Это один из секретов менеджмента.

– Да ну? А тебе не кажется, что ты просто власть свою демонстрируешь?

– Ничего мне не кажется. И незачем тебе в эти дебри лезть. Я ведь не лезу. Между прочим, моя работа – одна из самых стабильных в штате.

– Тем лучше для тебя, – буркнула я.

Джексон переложил глазунью мне на тарелку. Я ковырнула желток вилкой, он дал течь.

– В чем дело? Яичницу не уважаешь?

Я отделила кусочек, взяла в рот, стала жевать. Вкус был какой-то не такой. Металлический.

– Джексон, ты помнишь Ханну Пардо?

– Кого-кого?

– Женщину, которую из бюро расследований прислали. Ну по делу Коринны.

Не мог он забыть, и точка!

– А, следователя Пардо? Конечно, помню. Просто не знал, как ее по имени. Погоди, а ты что, Ханной ее называла? И она разрешала? Боже. Наверное, прониклась к тебе.

Ничего подобного. Следователь Пардо так и представилась, без имени. И я никак к ней не обращалась. «Да. Нет. Спасибо. Извините». И все-таки в моих воспоминаниях она – Ханна Пардо.

– Ханна хочет с тобой поговорить, Ник.

Так сказал папа, стоя на пороге моей спальни.

– Ты не обязана, а все-таки лучше выйди к ней.

– Я уже все рассказала Бриксу.

– А теперь повтори Ханне.

Значит, тон задал папа.

– Благодарю за помощь, Ханна.

«Он человек образованный, уйму стихов наизусть помнит, может философский трактат к случаю процитировать. Вдовец; приходит в себя после смерти жены. Его дети прилюдно поссорились, сын ударил дочь». Все, о чем папа говорил с Ханной, я слышала через вентиляционную решетку.

– Видите ли, Ханна – я ведь могу называть вас Ханной? – это проблема семейная. По-моему, нечто подобное было и в семье Коринны. Бедная девочка, сколько я ее помню, как будто искала убежища в нашем доме.

Мой отец обладал специфической, сугубо интеллигентской привлекательностью. Этакий профессор: пиджак и брюки от разных комплектов, галстук-бабочка, туфли-лоферы, слегка растрепанная грива. Плюс непринужденная улыбка и вечный блеск в глазах, потому что он с фляжкой не расставался.

– Нет, Джексон, не прониклась она ко мне. Я случайно слышала, как ее назвали Ханной, только и всего.

– А почему ты разговор о ней завела? – спросил Джексон.

– Потому что Ханну Пардо вполне могут снова к нам прислать. Или проныру вроде нее. А мы – вот они, все в сборе, тепленькие. Как думаешь, кого первого возьмут?

Джексон набил рот остатками яичницы, залпом выпил полстакана апельсинового сока. Вытер губы рукой.

– Неплохо бы нам всем уехать куда подальше. И не возвращаться подольше.

Я улыбнулась.

– Ну конечно. Это бы никаких подозрений не вызвало.

Не глядя на меня, Джексон взял обе тарелки, поставил в раковину, пустил воду.

– Хочу тебе кое-что рассказать. Реагировать необязательно.

– Я слушаю.

Он уставился на струю воды, что била в дно серебристой раковины; на брызги, что разлетались по сторонам.

– Я не делал зла Коринне. Я ее любил.

– Знаю, – отозвалась я.

Джексон едва не раздавил меня взглядом. Я поскорее взяла стакан, чтобы руки занять.

– Дело в том, Ник, что это был не мой ребенок.

Я окаменела, не донеся стакан до рта.

– Тайлер тебе разве не говорил, Ник?

– Нет, – выдохнула я.

– Не знаю, поверил он тогда или не поверил. Но совет дал правильный: помалкивать. Потому что мотив-то оставался. Ревность. Верно?

Я кивнула. Живо представила Тайлера с Джексоном у реки. «Не наделай глупостей», – сказал тогда Тайлер.

– Понимаешь, Ник, я вообще не знал. Она мне не сказала. Почему она не сказала?

Его руки тяжело легли на барную стойку, прямо передо мной.

– У нас с Коринной секса вообще не было.

Щеки вспыхнули, пальцы вспотели – стало трудно удерживать стакан с соком.

– Вот как.

Джексон тряхнул головой, взглянул на меня из-под своих длиннющих ресниц.

– Ты мне веришь? А может, она тебе говорила? Ну, в смысле, кто отец?

– Нет, не говорила. Пойми, Джексон: копы этого и добиваются. Им нужно, чтобы мы снова стали сомневаться. Подозревать друг друга. Вопросы всякие задавать. Копы хотят все наружу вытащить. Забудь, Джексон. Отпусти ее.

Он закрутил кран, но руки вытирать не стал. С них капало.

– Не могу. Сказать, о чем она в тот вечер просила?

Я была в курсе, что они виделись, однако Джексон впервые это признал. Интересно, зачем?

– Коринна хотела, чтобы мы помирились. А я сказал, с меня хватит. Сказал, у меня другая девчонка. Идиот; осел упрямый. Из этого все равно бы толку не вышло; по крайней мере, при Коринне. Разве что тайком. Тем более Коринна ее больше любила, чем меня.

– Ты говоришь о Байли?

Джексон резко оттолкнулся от барной стойки, прислонился к шкафу с бутылками.

– Знаешь, Коринна догадалась. Сказала, примет меня обратно. А я заартачился. Помнишь, какие у нее на спине были шрамы? Так вот – она их сама нанесла.

Я кивнула. Тогда я этого не знала. Узнала сейчас.

– Надо было согласиться. Все время думаю: какого черта я не сказал «да»? Пацан, дурак. Сказал бы «да» – она была бы с нами.

– Почему ты все это мне рассказываешь?

– Потому, Ник, что я тебе доверяю.

Джексон остался стоять на месте, но улыбнулся, и от этого показалось, что он шагнул ко мне.

– Потому что я никогда не расскажу, что здесь было на прошлой неделе. А было вот что. Возвращается Тайлер со свидания, садится к стойке, а тут твой брат входит, пиво Тайлеру проставляет и открытым текстом требует: отвянь от Ник. У Тайлера звонит сотовый, он в улыбке расплывается и говорит Дэну: «Об этом лучше ее попросить». У Дэна на глазах, явно торжествуя, нажимает «Прием», выдает «Это ты, Ник!», слушает твой лепет, меняется в лице, просит тебя успокоиться и срывается с места, даже пиво не допив. Через пару минут за ним следует твой брат. Они запрыгивают каждый в свою тачку, жмут на газ – мчатся к тебе. А назавтра Аннализы как не бывало.

Руки я давно положила на колени, там они и тряслись. Я вся тряслась.

– Джексон, это не то…

– Разумеется, не то. Но ты ведь знаешь, как здесь сплетни расползаются. Моей истории вполне достаточно. Как и другой истории – про беременную бог весть от кого Коринну, которая умоляет, чтобы я ее простил. Вполне достаточно.

Мы оба молчали, прикидывались, что все как обычно. Словно Джексон и не думал ни шантажировать меня, ни исповедоваться. Наконец я не выдержала – рассмеялась.

– Ненавижу этот город.

– Нет, Ник. Ты по нему скучаешь.

– Ну конечно. Бывшие заключенные тоже по сокамерникам скучают.

Одного без другого не бывает. Лед и ссадина – тоже идеальная пара.

– Вернуться не думаешь, Ник?

– Нет. Никогда. Я выхожу замуж. Мой жених живет в Филадельфии.

– А Тайлер об этом знает?

– Знает.

– И все же именно Тайлеру ты позвонила среди ночи… Все, умолкаю, не мое дело.

Я покосилась на его предплечье, на татуировки. Прочла строфу Эдгара По и цитату из Керуака. Будто Джексон проштудировал папины книги, выписок наделал, спрятался за ними.

– Мне пора. Спасибо за завтрак.

– Приятно было пообщаться, Ник.

В дверях я помедлила, повернулась к Джексону. Он смотрел мне вслед.

– Она умерла, Джексон, – сказала я.

– Знаю.

* * *

На обратном пути я нарочно проехала мимо дома Тайлеровых родителей. Пикапа не было и там. Странно: мы с Тайлером так тесно общались, а я толком не знала, что за люди мистер и миссис Эллисон. Тайлер не из тех, кто приглашает подругу на семейный ужин. Дома мы сидели только при совсем уж скверной погоде. В нашем распоряжении всегда имелся пикап, а еще – лес. Чужак, пожалуй, удивится: что делать в лесу? А ведь лес – это целый мир. И дом, и приют. Лес был наш. На поляне мы разбивали палатку. Если приходили не вдвоем, а с компанией – отправлялись в пещеру. Или к реке. Уйму времени на речном берегу проводили. Валялись, глядя в небо, сплетая пальцы.

Река разделяет дома наших родителей; сейчас этот «водораздел» представляется скорее метафорическим, нежели реальным. Если бы не река, я бы запросто бегала к Тайлеру домой. В смысле, реку пересечь – не проблема: через одно из узких мест перекинут древесный ствол. Но до ствола еще надо дойти, сильно забрав вбок; а в темноте такая переправа представляет опасность. Один неверный шаг – и булькнешь. Вода холоднее, чем кажется, на дне острые камни, ночь безразлична к твоей беде.

Нет, я дожидалась Тайлера возле супермаркета и прыгала в пикап. Вдобавок так было гораздо короче.

По пути домой я миновала супермаркет, начальную школу, полицейский участок, церковь и кладбище. На светофоре у меня закружилась голова; я задержала дыхание, терпела, пока не загорелся зеленый.

* * *

В спешке уезжая с Джексоном, я забыла закрыть дверь. Теперь, видя свою оплошность, я не пошла к дому. С тыла дом прикрывает холм; к холму-то я и направилась. Поднялась и с высоты стала смотреть на долину, прикидывать, что могло случиться в мое отсутствие. За пересохшим ручьем находился участок Картеров, сквозь деревья белела гаражная стена. Я знала, что дальше – река, просто ее не видно. Зимой, когда деревья стоят голые, речной лед нет-нет да и сверкнет под солнцем; в остальное время о наличии реки можно догадаться только по приглушенному гулу, который усиливается после затяжных дождей.

Случалось, здесь, на холме, я заставала Дэниела, даром что считала холм и окрестности своими владениями. Здесь обитали сугубо мои призраки, здесь были мои и только мои тайники – наследство всех детей, что выросли неподалеку от холма. Возможно, и Аннализа сиживала на вершине, глядела вниз и думала: «Это – мое». Возможно, недоумевала, откуда на поляне – нашей поляне! – взялся форт. И наверняка Аннализе – как и мне – были знакомы все тропки, все тайники.

Я выбрала тропу, которой ходила чаще всего, – ту, что ведет прямо к поляне. Раньше я с опаской полагала, что это мы с Дэниелом вытоптали подлесок и вызвали эрозию почвы. Конечно, я ошибалась. Процесс начался задолго до нас, он далек от завершения. Здесь, у этой тропы, растет дуб с огромным дуплом. Я сунула руку в дупло, извлекла несколько желудей и целую коллекцию камешков – наш давний-предавний клад. С краю поляны, там, где почва была поровнее, мы с Тайлером ставили палатку. В развилке ветвей сохранились длинные сучья – их натаскал Дэниел для обороны от врагов.

Помню, Коринна, Байли и я, тогда еще совсем девчонки, захватили поляну, которая считалась собственностью Дэниела и его приятелей, и стали провоцировать мальчишек вернуть территорию. Коринна подняла длинную ветку: мол, я – великий маг (сцена была из «Властелина Колец», Дэниел с друзьями смотрели этот фильм в нашей гостиной). Игра вышла на славу: мы оборонялись, мальчишки проявляли чудеса смекалки, пытаясь проникнуть на поляну незамеченными. Коринна по складам, с точнейшими интонациями, выкрикивала «Ты! Не! Пройдешь!»; прыскала со смеху. Мы играли до темноты, Коринна заставила ребят присягнуть себе как Владычице Поляны; размахивала веткой, в такт вертела бедрами. Кончилось тем, что Дэниел взвалил Коринну себе на плечо. Она была худющая, долговязая; вопила, подметая тропу волосами: «Будь ты проклят во веки веков, Дэниел Фарелл!» Потому что уже тогда она до мозга костей была Коринной Прескотт.

Дэниел отпал от поляны первым. Слишком ответственный, слишком взрослый, он не тратил времени на детские забавы. Коринне с Байли стало скучно торчать в лесу без ребят. «Смысл в том, чтобы оборонять поляну. А когда никто на нее не покушается – на что она нам?» – так говорила Коринна.

Я в деталях вспоминала каждого, кто делил со мной мою поляну – Дэниела и Тайлера, Коринну и Байли.

А потом я попыталась представить чужака, следящего за нами.

Мы без конца пугали друг друга; имитировали звериный вой, шум ветра. «Здесь чудовище живет», – вещал Дэниел. Мы только глаза закатывали. «Вот ты и попалась», – шептал Тайлер, обнимая меня в палатке. Ну а вдруг Дэниел знал, что говорит? Вдруг чудовищем было дитя – не в меру глазастая девочка? Вдруг маленькая Аннализа, скорчившись в кустах, следила за нами? Вот будь я Аннализой – этаким робким олененком, – чтó бы увидела? Какие мысли зародились бы в моей (в ее) голове? Кем бы я сама предстала через фильтры Аннализиных глазищ? Чтобы понять это, надо перевоплотиться. И я остановилась посреди поляны, вызвала в памяти старых друзей.

Захваченная воспоминаниями о тех, с кем делила секреты и потайные места, я не сразу идентифицировала в себе иное ощущение. А именно, что, кроме призраков из прошлого, здесь, в лесу, присутствует и некто реальный.

Хрустнул сучок, зашуршало в подлеске. Тело отреагировало мурашками.

Я стояла на поляне, на виду, и ощущала чей-то взгляд, слышала чье-то дыхание.

– Тайлер, это ты? – крикнула я.

Чуть что – на ум приходит Тайлер; как же меня это достало. Его номер я набираю после полуночи – и даю себе по рукам. Его имя называю, услыхав скрип входной двери.

Почти шепотом я произнесла:

– Аннализа?

Вынула сотовый – если я на поляне и впрямь не одна, пусть этот, другой, видит: у меня есть телефон.

Из лесной чащи донеслись звуки шагов.

Я попятилась. Скрылась за деревьями с того краю поляны, что был ближе к дому. Зашуршало сбоку от меня, я резко обернулась.

Телефон я держала обеими руками. Сигнал – был. Чудесный, дивный сигнал, обеспечиваемый не менее чудесным оператором сотовой связи – единственным, в зону покрытия которого входит этот лес. В остальном мой тарифный план – сплошное недоразумение. Дорогущие звонки тем, у кого другие операторы, неустойчивый сигнал во всех остальных зонах. Но сейчас я в лесу, и сигнал – вот он.

Однажды Эверетт позаимствовал мой сотовый – его собственный стоял на зарядке. Эверетт пытался посмотреть результаты матча – и не смог.

– Почему ты оператора не сменишь? Связь кошмарная.

– Связь как связь.

Но она и впрямь кошмарная.

Я шла и думала: «Вот именно поэтому. На тот случай. Когда. Я. Здесь». Я думала и о многих других мелочах, которые утащила с собой отсюда. Они, эти мелочи, сплелись в нить, тонкую и прозрачную; в нить, что ведет домой.

Я позвонила человеку, который не станет задавать лишних вопросов; который явится на зов.

Два гудка; три гудка. Тихо. Прежде чем меня охватила паника, Дэниел взял трубку.

– Я в лесу. Возле поляны.

– Понял. Все в порядке?

Чуть потянуло дымом – сигаретным дымом. Запах растаял так же быстро, как возник.

– Не знаю, – сказала я.

Я держала ладонь на дубовом стволе, возле дупла; шершавая кора успокаивала, заземляла.

Дэниел задышал часто и тяжело. Я представила, как он резко вскочил со стула.

– Что не так, Ник?

Действительно: что? Я покосилась по сторонам, понизила голос.

– Не знаю. Вроде здесь кто-то есть.

Дэниел тихо выругался.

– Сейчас приеду. «Отбой» не нажимай. Говори со мной. Пусть этот, кем бы он ни был, знает: ты при телефоне. Не пропадай, Ник. Иди домой и говори. Что угодно.

Дэниелу понадобится двадцать минут, если он сейчас дома. Если на выезде – больше.

О чем с ним говорить? Я подняла самую неуместную тему.

– Знаешь, я подумываю о бракосочетании для двоих. Где-нибудь в глухом и диком месте. Как представлю свадебное торжество – с души воротит. Куча незнакомого народу – потому что у родителей Эверетта, видите ли, обширные связи. С его стороны человек двести гостей наберется, а с моей – максимум пять. И потом – папа; вдруг его в день свадьбы заклинит? Вдруг он не вспомнит, кто я такая? Не сможет повести меня к алтарю?.. Думаю организовать камерную свадьбу. Только для родни. С теплой атмосферой.

– Ник, ты где сейчас?

– На тропе. Помнишь дуплистый дуб?

Я подняла с земли острый камень, быстро огляделась. Слева послышался шорох листьев. Уже решительнее я продолжила путь.

– Я слушаю, слушаю, – сказал Дэниел.

– Если родители Эверетта все-таки упрутся, я приглашу Оливию – она с Эвереттом работает. И Лору – если, конечно, она согласится. И еще Арден – ну подругу по колледжу.

Другие имена на ум не шли.

– Меньше народу – больше кислороду, – добавила я.

– Продолжай, – отозвался Дэниел. – Я уже на Фултон-роуд.

И я продолжила – идти и говорить. Где тот, другой – следует за мною или отстал, – я не знала.

Мы с Дэниелом уже давно личное не обсуждали. Он звонил всегда по делу. Я – тоже: либо адрес новый сообщить, либо сказать, приеду или не приеду на Рождество. Либо выдать: «Я обручилась».

– Один раз меня угораздило попасть на жуткое свадебное сборище. Ученик пригласил – у него отец вторично женился. Дичь, конечно, полная: восемнадцатилетний юноша приводит свою учительницу, которой двадцать три, к собственному отцу на свадьбу. Тогда я об этом – о впечатлении – не подумала. Дело было летом, парень как раз школу закончил. Мы не как пара явились, нет, что бы кому ни примерещилось. Просто я попала в число гостей. Сейчас мне кажется, он хотел донести до меня некий посыл. А свадьба оставила странное впечатление. Эти люди, Дэниел, были богаты. То есть не просто богаты, а очень богаты. Денег, что они в свое торжество вбухали, на высшее образование хватило бы. Что там образование – не у каждой страны такой годовой бюджет! Не понимаю, зачем парень меня туда потащил, чтó хотел показать. С тех пор я о нем не слышала.

– Я на Кренсон-лейн. Видишь кого-нибудь?

Еще один быстрый взгляд по сторонам. Где он – источник ощущения, что слежка продолжается?

– Не вижу. По-моему, я должна разыскать того парнишку. Спросить его. Позже другой школьник, старшеклассник, звал меня на футбольный матч. Я согласилась. В любом случае это входило в мои обязанности. Но он совсем не свои спортивные достижения хотел продемонстрировать, нет. Кое-что другое. Отец после матча выволочку ему устроил. Парень не хотел об этом рассказывать, потому что иногда гораздо действеннее – показать.

– Ты где?

Я оглянулась, но от волнения, а может, от страха все было как в тумане.

– Почти пришла. Надо этому парнишке позвонить. Как бишь его? Шейн. Фамилию не помню. Подумай, я была на свадьбе его отца – а фамилия из головы вон. Столько школьников, они все как-то перемешались в памяти… Ой, вон он, наш дом. Я его вижу.

– Ник, беги к дому. Запрись изнутри.

Я послушалась. Бросила камень, побежала, работая локтями. Преодолела оставшееся расстояние до дома, захлопнула за собой дверь, заперлась на замок.

– Все, я дома, – выдохнула я.

Подошла к кухонному окну, стала смотреть на лес. Ничего. Никаких признаков живого существа.

– Ты в порядке?

– Я дома, – повторила я, держась за сердце.

– Никуда не выходи. Я уже здесь.

Действительно, синий внедорожник подрулил к гаражу, Дэниел вылез, но к дому не пошел, а направился прямиком в лес. Я выскочила на террасу.

– Дэниел! Ты что делаешь?

– Я сказал, будь дома.

Он перешел на трусцу. Черт побери. Моего брата понесло в лес, откуда я только что прибежала, чуть живая от страха – а мне велено дома сидеть? Я дошла до опушки, остановилась, сдерживая сердцебиение. Лес поглощал Дэниела по частям: за стволом мелькнуло плечо, рука слилась с ветвью, шорох шагов был подхвачен ветром. Я неотрывно смотрела в одну точку – туда, где исчез Дэниел; заклинала лес вернуть его.

Я ждала. Я едва дышала, пульс стал как бешеный. От телефонного звонка я подпрыгнула. Эверетт. Я нажала кнопку «Голосовое сообщение» – и тотчас услышала шаги. Они приближались.

– Дэниел? – прошептала я. Повернула голову, повторила громче: – Дэниел?

Увидела сначала белокурую шевелюру, затем – плечо. Фрагмент лица; длинные жилистые ноги. Дэниел вышел из лесу, тряся головой, запихивая что-то в задний карман брюк.

– Здесь никто не появлялся, Ник?

– Это пистолет у тебя?

Он не ответил. Пошел к дому, рассчитывая, что я последую за ним.

– Там, в лесу, точно кто-то был, Ник?

– На кой черт тебе пистолет?

– Мы живем в глуши; пока полиция приедет, что угодно может случиться. Здесь у всех оружие.

– Не у всех, Дэниел. Хороша безопасность – разгуливать с пистолетом, который из кармана торчит!

Он придержал для меня дверь, дождался, пока я войду, выдохнул.

– А тебе не померещилось? Что конкретно ты слышала?

Я не могла взглянуть ему в глаза.

– Дэниел, я была на поляне. Помнишь, где мы форт построили? И мне послышались чьи-то шаги.

Попытка восстановить их в памяти провалилась. Определенно, я нагнетала; звуки получались неестественно громкими. Листья не шуршали, а прямо-таки хрустели.

– Еще был дым. Сигаретный. То есть так мне показалось.

Может, за мной следили. А может, и нет. Дэниел сам говорил: в лесу живет чудовище. С недосыпа, да после сеанса шантажа, да еще когда пропадают те, кого любишь, и не такое померещится. Пожалуй, и в чудовище поверишь.

– Ты бы, прежде чем звонить, подумала: а может, это глюки? Я чуть с ума не сошел.

– Я испугалась.

Он принялся делать вдохи-выдохи, как советуют специалисты по самоконтролю. Старался не вылить на меня ярость. Мои плечи напряглись, одеревенели; наверное, то же чувствовал и Дэниел.

– У тебя глаза красные. Ты что, не спала сегодня?

Ясно было: не очень-то он мне верит. Впрочем, я и сама себе верила все меньше.

– В общем, да. В смысле, нет. Мне здесь не спится…

– Говорил же: живи у нас. Давай-ка переселяйся к нам с Лорой.

Мне стало смешно.

– Зачем тебе это надо? Чтобы все проблемы разом решились? Откуда у тебя пистолет?

Дэниел взял со стола пачку квитанций, прищурился; положил квитанции на место.

– Лора мне рассказала, чтó на предрожденчике стряслось. Она очень сожалеет. Перебирайся к нам, Ник. Пусть Лора над тобой поквохчет. А то она мне уже весь мозг вынесла.

– И как ты ей это объяснишь? Упиралась Ник, упиралась – и вдруг согласилась? А почему?

– Да вот хоть бы из-за кондиционера.

На миг Дэниел скривился.

– Нет, не могу. Не обижайся: твоя жена не в меру любопытная.

Дэниел тряхнул головой, однако спорить не стал.

– Слушай, мне завтра на оценку ехать, но я с утра заскочу. Если что – мобильник под рукой. До меня не дозвонишься – Лора всегда на связи. Не стесняйся.

– Ладно.

– Зря ты Лоре не доверяешь, Ник.

Дэниел повернулся к двери, явив рельефные очертания ствола в заднем кармане.

– Недоверие – черта семейная, – бросила я ему вслед.

Он только головой качнул, а шаг не замедлил.

– Дэниел!

Он обернулся.

– Спасибо, что приехал.

Он махнул рукой – мол, пустяки. И вышел. Дошагал до внедорожника, оперся обеими руками на капот.

– Заявления на опекунство готовы, Ник?

– Одно готово. Второе в работе.

Дэниел кивнул.

– Пистолет – папин. Я подумал, что в его состоянии это игрушка опасная. И забрал. Еще выстрелит ненароком сам в себя. Или в кого другого.

* * *

Наш отец злоупотреблял спиртным. Не всегда приходил домой на ночь. Забывал купить продукты. По его милости мы были предоставлены самим себе. Нам повезло. Теперь, десять лет спустя, кое-что повидав, я понимаю: нам повезло.

Чего не скажешь о Коринне. Мы тогда не знали. Коринниного отца расколола Ханна Пардо. Всю его подноготную раскрыла. Умела за нужные ниточки дергать. А наводку ей дал мой отец – многозначительно понизив голос, когда произнес: «Это проблема семейная».

У Прескоттов, кроме Коринны, было еще двое детей. Коринне одиннадцать стукнуло, когда родился Пол-младший; она его называла ПМ. Еще через два года появилась на свет Лейла. В год пропажи Коринны ее братишка и сестренка были совсем малышами – одному семь, другой пять. Стойкие дети, сказала про них Бриксу Ханна Пардо; молчаливые и стойкие, такие редко встречаются. Брикс эту характеристику передал всем, кому только мог. ПМ с Лейлой отвечали на Ханнины вопросы, сидя на белом диване в гостиной; мать Коринны обносила всех лимонадом. Дети взглядывали на отца – «Что говорить, папа?». «Вам случайно не показалось, – спрашивала Ханна, – что Коринна грустная или на кого-нибудь обижена? Может, она жаловалась? Постарайтесь вспомнить. Даже самая малость поможет найти Коринну». ПМ и Лейла подняли глазенки на Пола Прескотта. И этим ответили на вопрос.

* * *

Мать дважды водила Коринну в больницу. Выписки из медкарты Ханна Пардо зачитала мистеру Прескотту вслух. В первом случае речь шла о вывихе локтевого сустава (версия Коринны: неудачный прыжок из окна). Второй случай – рваная рана на голове, у линии волос («У реки дурачилась, поскользнулась на камнях, будь они неладны»).

– Да, – сознался Пол Прескотт. – Да, детектив Пардо, это моя вина.

Он пустил крупную, мутную, крокодилову слезу. Ханна Пардо вызвала Брикса с Фрейзом – не сомневалась, что Пол Прескотт и в остальном сознается.

Пол Прескотт был не из тех пьяниц, что, вроде моего отца, тихо набираются в пабе. Нет, он пил виски дома, в гостиной, чтобы под рукой вовремя оказались те, на ком можно сорваться. И впрямь – к чему негатив в себе накапливать?

– Я ее не порол, – заявил Пол Прескотт. – Никогда.

Мать подтвердила: порки не практиковались. Он лишь реагировал на дерзости дочери. Однажды с лестницы ее столкнул. Всего один раз. Тогда-то Коринна и вывихнула локоть.

Хватка у него была бульдожья. А еще он бросался тарелками. Не в детей, нет. Метил в стену – но так, что тарелки свистели между их голов. Один раз промахнулся. Часто грозился, и Коринна выработала иммунитет к угрозам. А заодно и к трепету птичьих крыльев по стеклу, и к птичьей агонии под лопатой.

Она убегала из дома ко мне, утверждала, что у нас «планы». Теперь-то я понимаю, что скрывалось за ее словами. «Совсем память отшибло, да?» Еще бы. Вечеринка с ночевкой. В нашем доме.

Сначала я велась на это, затем прекратила. Я тоже ее отталкивала.

В доме Прескоттов искали следы крови. Это послужило бы доказательством того, что имел место другой инцидент, что Пол Прескотт скрывает нечто страшное.

Не представляю, чтобы Коринна и в больнице врала, говорила врачу: «А это я упала. Лезла из окна, оступилась». Не допустила бы она, чтобы отец вышел победителем. Мое воображение не могло нарисовать Коринну трусящую, Коринну, прячущую глаза. Мы тогда верили, что ей все подвластно. Мы ошибались, ее сила имела пределы. У отца она выучилась и отпихивать, и манипулировать. Не переступать черту. Толкать, но не со всей силы; бить, но не разбивать вдребезги. Тьма гнездится в каждом. Коринне это было известно куда лучше, чем нам. У каждого – два лица; Коринна вглядывалась в нас, искала – и находила.

* * *

Года не проходит, чтобы мне не попалась такая вот Коринна. Наметанным глазом я узнаю очередную Коринну, стоит ей усесться напротив моего рабочего стола. Коринны, все как одна – своевольные, беспощадные, боготворимые. И бесконечно печальные; однако печаль замечаешь, только когда перенесешь ее лицо с фотоснимка на лист бумаги. Только когда уберешь всех, кто ее окружает.

Не надо их убирать.

Пожалуйста, не надо.

Она злюка, но она любит тебя – вот что хочется сказать каждому из этих, окружающих. Не спешите с выводами, вглядитесь пристальнее.

Я вижу неизменно длинные рукава – и знаю, что они скрывают.

Вижу поднос с нетронутым завтраком: Коринна в знак протеста объявляет голодовку.

Вижу ребят, вновь и вновь отшиваемых ею; Коринна никого не может впустить в свою жизнь, но надеется на возвращение отвергнутого.

Хочется вызвать ее в кабинет безо всякой причины, в ущерб девчонке, которую травят одноклассники, или той, у которой родители разводятся, или той, что остро нуждается во внимании. Нет, мне подавай девчонку, на которую даже папка не заведена. Вызвать ее, просто чтобы она знала: когда эти, остальные, повзрослеют, когда – и это неизбежно – отвернутся от нее, – я буду рядом.

На этот раз я буду рядом.

* * *

Не успела я задремать, как позвонил Тайлер. Его имя высветилось на экранчике – и сам он, живой и невредимый и очень близкий, тотчас возник в воображении.

– Алло! Тайлер?

Я вскочила с постели, метнулась в прихожую. Вдруг его пикап на подъездной дорожке, весь в штришках навязчивой мороси?

– Привет, Ник.

– Ты в порядке? Ты дома?

Ночь была безлунная. Под окном – никаких признаков Тайлера.

– Ага. Джексон сказал, ты волновалась.

– Он сам волновался. В смысле, да – я тоже. Где ты пропадал?

– Так, улаживал одно дело.

– А на звонки почему не отвечал?

Последовала пауза с внятным посылом: «А сама не сообразишь?»

– Да мобильник дома забыл.

Ну вот зачем он врет? Прежде мы друг другу не врали. Могли чего-то недоговаривать, но чтобы вот так – никогда. В свое время я вынудила Тайлера поклясться, что вранья между нами не будет.

– Тайлер, пожалуйста, поговори со мной. Я думала, ты обиделся. Думала…

Повисло молчание. Я так и стояла у окна, переминалась с ноги на ногу.

– Я на Миссисипи был, – глухо произнес Тайлер.

Понятно, почему он поехал без сотового телефона.

– У ее отца, да?

– Хотел проверить. Чисто для себя. Никаких следов Аннализы. И чего бы то ни было другого.

Я слушала, как Тайлер дышит в трубку. Наконец он нарушил молчание.

– Ты была права. Нам надо дать друг другу свободу.

Он отдалялся. С каждым словом отдалялся.

– Тайлер…

– Тебе что-нибудь нужно, Ник?

Простая вежливость, и только. Что мне нужно от него? Для него?

– Знать, что ты в порядке.

– Я в порядке. Пересечемся, Ник.

* * *

Дождь в лесном краю не такой, как в городе. Одновременно знакомый и смущающий душу. В городе дождевая вода лупит по стеклам, превращает улицы в ручьи, бурлит в водостоках – агрессию проявляет. Из-за дождя встает транспорт, образуется слякоть в парадных. В лесу дождь – деталь пейзажа. Лес – место обитания дождя, мы же – просто экскурсанты.

В дождь я особенно остро чувствую собственную незначительность и бренность. Представляю, как мама, здесь же, в этом доме, прислушивалась к шороху капель. Те же самые молекулы воды, только многократно испарившиеся, замерзшие и вновь растаявшие; что-то вроде круговой диаграммы с урока естествознания. Еще раньше мои дед с бабушкой купили эту землю, выстроили дом и встали рядом у окна – слушать мотив дождя. По словам папы, адепты некоторых религий исповедуют цикличность времени: мол, эпохи повторяются. Для других время – это Бог. Время даровано нам, чтобы мы его тянули каждый на себя; чтобы жили в нем.

Я любила папины рассуждения. Потому что папа пытался придать смысл происходящему.

Когда вот так слушаешь дождь – среди леса и гор, в доме, выстроенном еще твоим дедом, – собственная незначительность особенно очевидна.

Особенно остро осознание: сейчас ты что-то собой представляешь – но запросто можешь сгинуть.

Вот ты, девчонка, хохочешь среди подсолнухов – а вот смотришь с плаката «РАЗЫСКИВАЕТСЯ», преследуешь живых тоской в глазах.

Такие мысли страшат, опустошают, выедают изнутри, а потом наступает отпущение.

Однажды я вытащила Тайлера под дождь. Спросила: «Чувствуешь, да?» Взяла его за руку, дождалась, пока он шепнул: «Чувствую». Конечно, он мог иметь в виду что угодно: холод на лице, сырость в ботинках, шепот небес о любви, об одиночестве, о девчонке, что мокнет рядом. Но мне нравилось думать, что Тайлер чувствовал то же, что и я. Что он меня понимал. Всегда.

Я снова попыталась уснуть. Лежала с закрытыми глазами, сосредоточившись на стуке капель по крыше; надеялась, что дождь очистит разум, убаюкает воспоминания.

Но нет: это была морзянка. Кули-Ридж говорил со мной. Расталкивал меня звуками капель.

«Не закрывай глаза. Смотри».

Время – стóит только ему позволить – обовьет тебя кольцами, станет показывать всякое. Может, Кули-Ридж как раз и пытался что-то мне явить. Может, время искало объяснение происходящему.

«Тик-так».


НАКАНУНЕ

День 7-й

Дом выглядел обновленным, он как бы ожил. Причина была в свежеокрашенных стенах. Лора сама выбрала оттенок, сама придумала ему название – «бледный миндаль». Но мебель, как попало сдвинутая к середине комнаты и покрытая кусками пленки, придавала всему первому этажу вид балагана. За ночь я принюхалась к запаху краски. А утром вышла на террасу, чтобы выбросить пленку; снова вошла в дом – и тут-то запах чуть не свалил меня с ног. Сам воздух казался липким, кишел токсинами, концентрацию которых никакие распахнутые окна снизить не способны. Нам требовались воздушные потоки, прогон через несколько фильтров. Нам требовался чертов кондиционер.

Вентиляторы, что привез Дэниел, я стащили на первый этаж, включила на полную мощность. Окна закрывать не стала.

И ушла. Пожар в результате короткого замыкания – не самое худшее, что могло случиться с этим домом.

* * *

В «Больших соснах» было время второго завтрака. Набежали родственники пациентов. Вполне понятно: воскресенье, с утра в церковь всей семьей, потом – навестить того члена семьи, которого дружно упекли в «заведение». Повод наложить на себя епитимью – наесться до отвала в компании скорбного духом. Порцией омлета себя покарать.

В «Больших соснах» что завтрак, что обед, что ужин – шведский стол. Мы с папой, стоя в общей очереди, двигали впереди себя подносы. Звук был – как ножом по стеклу.

– Обязательно возьми бекон, – посоветовал папа, и я послушалась.

– А яичница здесь неважная, – предупредил он вполголоса. – Зато бисквиты – объедение. Бери сразу парочку.

Я взяла один – аппетита не было, так зачем портить продукт, если он и впрямь хорош?

В сумке, что болталась у меня на плече, лежала справка с подписью врача. Справку мне отдали еще у стойки регистрации, едва я переступила порог «Больших сосен». Она подтверждала, что мой отец недееспособен и нуждается в опекуне. Оставалось получить еще одну бумажку – после слушания. Лечащий врач уже порекомендовал человека, мы ждали его к концу недели.

Шлепнуть кусок бекона в тарелку, последовать папиному совету, сделать вид, что я пришла поесть и пообщаться – от всего этого несло махровой ложью. Я пришла и за этим тоже, но и еда, и папина компания были вторичны. Наверное, Дэниел с Лорой взяли привычку навещать папу по воскресеньям, до полудня. Да, скорее всего. Папа встретил меня улыбкой, словно в этот день и в этот час для меня места более подходящего не было, чем кафетерий лечебницы. Во мне встрепенулась надежда. Может, справка – чушь; может, папе лучше. Как будто временный кошмар имеет оборотную сторону, как будто она, эта сторона, вот-вот откроется. «А помнишь, папа, как ты не мог вспомнить, кто мы такие? Здорово меня перепугал».

Мы уселись за тот же столик, что и на прошлой неделе. Папа привык считать его своим.

– Видел бы ты Лору, – начала я. – Вчера ходила к ней на предрожденчик. Она так округлилась – вот-вот лопнет.

Папа засмеялся.

– Мальчик будет или девочка?

Он и без меня знал. Не мог не знать.

– Девочка.

Папа отреагировал чуть заметным кивком.

– Шаной назовут, – добавила я.

Он посмотрел мне в глаза, отвел взгляд.

Напрасно я произнесла это имя. Теперь папа нырнет в совместное с мамой прошлое. Оба исчезнут, а мне придется наблюдать весь процесс.

– Знаешь, когда твоя мама впервые привезла меня к себе домой, я влюбился.

Пожалуй, на этот раз папа и меня прихватит.

– В смысле, в Кули-Ридж влюбился?

– Незачем так кривиться, Ник, – с улыбкой упрекнул папа. – Нет, я влюбился не в Кули-Ридж. Я влюбился в твою маму. Потому что именно здесь она открылась мне со всех сторон. Раньше казалась деталью пазла. Понимаешь: всего одна деталь, остальные потеряны. Поди разбери, какая картинка должна получиться? Но стоило увидеть Шану в родном городе, как я все понял. Картинка сложилась восхитительная.

Почти все мои воспоминания о маме относились к тому периоду, когда она уже угасала. Когда болезнь стала брать свое. Я неизменно видела маму в инвалидном кресле, с желто-синим одеялом на коленях (она вечно зябла), с Дэниелом рядом. Дэниел держал перед мамой чашку-поильник. Они бледнели и худели синхронно; и так же синхронно у них портились характеры. А фотографии свидетельствовали: пока маму не настиг рак, она действительно была очень красива – точеная фигура, искренняя, теплая улыбка.

– Ты, Ник, просто копия мамы. И Дэниел тоже.

– Дэниел похож на тебя, папа.

От бекона меня сразу затошнило. Я стала резать бекон на крохотные кусочки – может, папа не заметит, что я не ем.

– Да, так говорят. Однако в детстве вы с Дэниелом и Шана были как тройняшки. – Папа окинул меня взглядом. – Представь: вдруг бы Шана не родила? Ее прелесть так бы и канула в никуда.

– Ладно тебе, папа.

Не нравился мне его взгляд. Папа словно видел ту, еще живую, деталь пазла по имени Шана; словно пытался ее куда-нибудь пристроить – то к моему левому глазу, то к моей нижней губе. Вдоль позвоночника мурашки забегали. Папа смотрел так же сосредоточенно, как Коринна, искавшая во мне лесное чудовище.

– А ведь так вполне могло случиться. Когда родители Шаны погибли в аварии, и она, их единственная дочь, столь внезапно осиротела, она решила: или родит двух или более детей, или не станет рожать вовсе. Спорить с ней было бесполезно.

Папа прожевал бекон, закатил глаза.

– Упрямая была. Несколько лет мне казалось, что дети нам не светят. Мы уже отчаялись, когда Шана забеременела Дэниелом. Ну да ты в курсе.

– Нет, в первый раз слышу.

Действительно, мы с Дэниелом – поздние дети; но я всегда считала, что родители намеренно откладывали наше появление на свет. Хотели сначала карьеру сделать, а потом уж детей заводить.

– Тогда-то мы и перебрались обратно в Кули-Ридж. Едва оправившись после родов, Шана заторопилась с тобой. Чуть с ума меня не свела своей одержимостью. Я не понимал, куда так спешить, а она повторяла: «Не допущу, чтобы мой сын когда-нибудь остался один-одинешенек. Не хочу ему своей судьбы. Пусть у него будет брат или сестра». Так она говорила. Теперь, когда ее нет с нами, я понимаю: она была права. Права, как всегда. Дэниел остро нуждался в сестре.

– Подозреваю, сам Дэниел с этим бы поспорил. – Я рассмеялась. – Ему от меня сплошная головная боль.

– Что ты, Ник. Именно такая сестра, как ты, Дэниелу и нужна. И он это знает. Просто не показывает. Такой уж у него характер.

Безопасные темы кончились. Вот что осталось: подтверждения врачей о папиной недееспособности, отсылаемые в суд. Пропавшие девушки. Дом, где тайны кишмя кишат. Дети, зачатые по случайности. Дэниел. И всюду – глаза. Не только в лесу. В лечебнице тоже. Я косилась по сторонам, пальцы сами собой выбивали дробь на столешнице. С папой можно было затрагивать только какие-нибудь давние темы, проходиться по верхам. Ни в коем случае не утомлять и не перевозбуждать. Не поднимать неудобные вопросы. И как тогда ввести его в курс некоторых дел? Как заставить понять?

– Тайлер нам с ремонтом помогает, – сказала я, надкусив бисквит.

– Это хорошо. Он славный парень.

– Да? А раньше он тебе не нравился, – поддразнила я.

– Ты ошибаешься. Тайлер всегда был работящим и тебя любил. Что здесь может не нравиться?

– Я думала, отцы на дух не выносят приятелей своих несовершеннолетних дочек. Это же общее правило.

– Значит, мне учебник с этим правилом в руки не попался. – Папа откинулся на спинку стула. – Видишь ли, Ник, я просто не представлял, что с тобой делать. В смысле, как тебя воспитывать. Ты сама вон какой хорошей девочкой выросла.

– По-моему, хорошего во мне мало.

Я усмехнулась и стала крошить бисквит на тарелке.

– Опять ошибаешься. Ты только посмотри на себя. Только посмотри.

Нужно было ненавязчиво свести разговор на Тайлера.

– Папа, Тайлер считает, что за дом дадут больше, если довести до ума гараж. Помнишь, вы с Дэниелом еще тогда взялись, а потом бросили?

Он улыбался. Он, глядя мне в глаза, явно думал о том, о чем думать не следовало ни в коем случае.

– Тайлер у меня спрашивал, Ник. Точнее, нет, не спрашивал. Просто сообщил. Ты же знаешь, какой он. Так вот, он сказал, что хочет на тебе жениться.

Щекам стало жарко, в пальцах закололо. Я попыталась представить этот разговор. Я о нем не знала, сообщение застало меня врасплох.

– Неужели? А ты что ответил?

– А что я мог ответить? Только одно: что вы оба еще жизни не нюхали. Посоветовал сначала мир посмотреть. Про время ему сказал…

Папа теперь смотрел в сторону; я чувствовала, что, отводя взгляд от меня, он и сам как бы отходит. Не позволять ему; вернуть его.

– Что ты сказал ему про время, папа?

Папа снова уставился мне в лицо.

– Что время, если ему позволить, способно являть определенные вещи.

Я склонила голову набок.

– Мамины слова.

Я плакала, узнав мамин диагноз, а мама меня утешала. Говорила, что видит нас с Дэниелом взрослыми людьми. Прекрасными, замечательными людьми.

– Нет, мои. Когда Шана была беременна Дэниелом – да и тобой тоже, – она очень волновалась. Вот я и сочинял всякое, чтобы ее успокоить…

Воспоминания почти затянули папу. И совсем затянут, если я ему, образно выражаясь, веревку не брошу.

– Ну а Тайлер что ответил?

Я тоже туда хотела. В гостиную, где в кресле сидит папа, на диване – Тайлер, на стене – муха.

– А? – Папа поднял веки, пожал плечами. – Да, собственно, ничего. Он ведь не разрешения просил. Я ему посоветовал: не сердись на Ник, если она откажет.

Я улыбнулась.

– Подумал, ты должна знать. Это было в тот день, когда дочка Прескоттов… Ну, в общем, все пошло кувырком, а потом ты и вовсе уехала. Но я решил: пусть Ник знает. Тайлер славный парень. На редкость славный. Наверное, до сих пор на меня злится. Я, видишь ли, твой новый телефон ему не дал, а уж он так просил…

– Ты отличный отец.

– Никудышный я отец, сам знаю. Хотел как лучше. А уж что получилось, то получилось.

– Папа, посмотри на меня. С этим покончено.

Я ловила его взгляд: пусть он запомнит мои слова; пусть запомнит.

– Что было, то прошло, папа. Прошло. Пора выставить дом на продажу.

Он отрезал кусочек бисквита, нацелил мне в сердце тупой столовый нож.

– Почему ты не ешь, доченька? Ты так похудела, того гляди исчезнешь.

* * *

Ясно же: исчезновение Аннализы не раскроют, пока не выяснится, чему конкретно она стала свидетельницей десять лет назад. В смысле, ясно мне лично; полиция, возможно, до этого еще не додумалась. Также ясно, что ответы на все вопросы явятся разом. Оба случая связаны, и никому, включая меня, не разобраться с пропажей Аннализы без того, чтобы сначала не определить, куда сгинула Коринна.

Значит, я должна вернуться в прошлое.

Пока расследование еще на стадии обычного поиска. Пока оно не трансформировалось в нечто много худшее.

Десять лет назад к нам нагрянула Ханна Пардо – женщина с непроницаемым лицом и ярко-красной помадой; женщина с миссией. Нагрянула, когда задача «найти девушку» переросла в задачу «раскрыть преступление». Это вещи принципиально разные. И подходов требуют разных.

С исчезновения Аннализы минула неделя, а я уже чувствовала: дело приняло иной оборот.

Нужно было понять, как тогда, десять лет назад, все выглядело с точки зрения Аннализы. Что именно Аннализа увидела на ярмарке.

* * *

Как такового входа на ярмарку нет. Шатры располагаются на поле. Когда-то здесь были конюшни – теперь в них оборудованы билетные кассы. На краю поля – парковка. В стороне от аттракционов, в бывшем амбаре, находится пункт первой медицинской помощи. А за конюшнями/кассами – уже лес.

Раз в год, на срок в две недели, здесь все оживает. К кассам выстраиваются очереди, чертово колесо, доминирующее над ярмарочной пестротой, начинает совершать плавные круги. Осенью отсюда запускают тепловые аэростаты. Сюда мы ездили, чтобы прикоснуться к небу.

Вечерний воздух звенел от голосов: детских – восторженных и канючащих, и взрослых – смеющихся и строгих. Гудели музыкой колонки, звонки объявляли начало состязаний. Перекликались тинейджеры – от стола для пикников, от биотуалетов, с верхушки чертова колеса. Я замерла на парковке, поперхнулась, делая вдох: колесо все так же описывало круги. С возрастом очень многое кажется меньше, чем в детстве и отрочестве; колесо, в отличие от умалившихся вещей, раздулось. Прибавило себе недосягаемости. Я попыталась представить девчонку за пределами кабинки, на самой верхотуре. Сразу затошнило. Сейчас ни за что бы туда не полезла. Отповедь дала бы, если бы мне кто такое предложил.

Девчонка на самом краю, над бездной; юбку надул ветер, лучшая подруга шепчет на ухо, парень стоит внизу, смотрит. Да, пожалуй, мы сами беду накликали. Нарвались.

Мы с Коринной никогда ближе не были, чем там, на верхотуре. И сейчас на меня подействовали обстоятельства места. Вот она, Коринна: ледяными пальцами касается моих локтей, дышит мятной жвачкой; нашептывает. Закрыть бы глаза – и протянуть руку сквозь время. Схватить Коринну за запястье. Обнять безо всяких поводов. Нет, я бы не осмелилась. Я никогда не осмеливалась.

Меня толкнул малыш лет трех: врезался на бегу, не успел сменить траекторию. Понесся дальше, налетел на другого посетителя ярмарки. Родители малыша торопливо извинились, продолжили погоню за сыном. Солнце висело низко, готовое закатиться за горизонт. На поле зажглись огни. Я не двигалась с места. Закрыла глаза – свет был слишком яркий, поле с балаганами – как один сплошной вещдок.

Я шла между билетных касс. Трава давно была вытоптана, лишь кое-где зеленели жалкие клочки. Вот здесь, у входа, я упала на заплеванный грунт. С чертова колеса этот пятачок как на ладони. Здесь меня ударил Дэниел. Я обернулась, почти готовая встретить взгляд Аннализы. Девочки, что лизала клубничное мороженое. Девочки, что видела всех и все.

Как я бегу к Тайлеру.

Как Тайлер раскрывает мне объятия.

Как Дэниел хватает меня за локоть, дает пощечину.

Как Тайлер бросается на Дэниела, бьет его в лицо, затем спешит ко мне. Волнуется.

– Ник, ты цела? Цела?

– Не знаю. Не пойму…

Отчаянные, неловкие попытки подняться, опираясь на Тайлера; ощущение, что все изменилось; жгучая боль у виска. И жгучий стыд.

– Вроде цела.

Тайлеровы руки, пытающиеся убедиться в правильности моих ощущений. Тайлер откидывает мне волосы со лба, ощупывает шею, локти, поясницу. Смотрит поверх моего плеча, играя желваками. К нам бежит Коринна. Байли машет издали, пробивается сквозь толпу.

Ну а что Аннализа? Все так же наблюдает – или нет?

Этого я не знала. Не до Аннализы было. Возможно, она забежала за угол, скрылась в бывшей конюшне, сверкала из-за реек своими ланьими глазищами. Да, она подтвердила наши показания; но не стала ли заодно и свидетельницей произошедшего после?

Тайлер помог мне подняться, ощупал с головы до ног, двадцать раз спросил про самочувствие. Сказал:

– Жди здесь.

Подошел к моему брату, руку ему протянул, затем шепнул что-то на ухо. Дэниел вперил в меня рентгеновский взгляд, вынудил отвести глаза.

– Ник, – позвал Дэниел.

В голосе была мольба.

Но тут подоспела Коринна.

– Байли, срочно найди лед, – распорядилась она еще на бегу.

Взяла ситуацию под контроль. Как всегда.

Я пошла прочь. Точнее, мы с Тайлером пошли прочь. Отыскали пункт первой помощи, где скучал на раскладном табурете дежурный, катая за щекой жевательный табак. Встать он не потрудился, только бросил:

– Все о’кей, ребята?

– Лед есть? – спросил Тайлер.

Дежурный открыл синий кулер, пластиковым колпачком наскреб льда, сложил в пакетик, протянул мне.

Тайлер еще раз меня оглядел, еще раз спросил про самочувствие, еще раз ощупал.

– Тайлер, – сказала я. – Посмотри на свою руку.

На двух костяшках кожа была содрана. Словно Дэниела не зря называли резким, словно Тайлер в прямом смысле напоролся на Дэниелов нрав. Пальцы стали неестественного оттенка. Я попросила бактерицидный пластырь.

Дежурный покосился на разбитую руку, сказал:

– Чего доброго, у тебя перелом, парень.

– Нет никакого перелома, – отмахнулся Тайлер.

Обнял меня, повлек к выходу.

Я подумала, что дежурный, пожалуй, прав. Рука заметно распухла, побагровела и болталась, как чужая.

– Тайлер…

– Похоже, мне тоже лед не помешает, – пробормотал он.

– Для начала неплохо бы ее вымыть, – сказала я.

Тайлер кивнул.

– Ладно. Стой здесь, никуда не уходи.

– С места не сдвинусь.

Впрочем, едва Тайлер скрылся из виду, как перед моим мысленным взором встала картинка: Дэниел на земле, в грязи, с расквашенным носом; Дэниел, с особенной, непривычной интонацией произносящий мое имя. И этот его взгляд. Бежать к нему, поговорить с ним. Обо всем. Сию минуту. Прошло десять лет, но я и сейчас уверена: момент был решающий. На кону стояли мои отношения с братом; мое и его будущее. Мы должны, обязаны были все прояснить.

И я побежала. Однако заплеванный пятачок был пуст. Я подумала, что кто-то вызвал охрану, зевак разогнали, Дэниела увели. Я направилась к бывшим конюшням, оглядела парковку… Дэниел пропал.

Тогда я решила вернуться туда, где меня оставил Тайлер. Тут-то до слуха и донесся Кориннин голос; мягкие, ласковые интонации. Ведомая ее голосом, ее смехом, я заглянула за угол.

Коринну я увидела раньше, чем Дэниела. За конюшней, в шаге от ярмарочной толчеи, Коринна влажным бумажным полотенцем промокала лицо моему брату. Прижималась щекой к его плечу. Свободная рука шарила у Дэниела под рубашкой – на животе, возле ремня. На моих глазах Коринна поцеловала его пониже уха, что-то зашептала. И по ее непринужденности, по тому, как расслабился мой брат, привалившись к стене, я поняла: это у них не впервые. Я поняла, что Дэниел меня заметил – прежде, чем я успела отпрянуть, он торопливо и неловко оттолкнул Коринну. Послышался ее возмущенный возглас. Было слишком поздно.

Дэниел лгал, зная, что мне известно о его лжи. Дэниел знал, что ради него я сама солгала. «Нет, – сказала я Ханне Пардо. – Никогда».

Вот я и думаю: а вдруг Аннализа и это видела? Вдруг пряталась за деревьями? Или сидела на корточках среди машин на парковке. В конце концов, не могла же она, малявка, одна вернуться домой. Значит, дожидалась отца или мать. Да, наверняка она была где-то рядом.

Что она поняла в свои тринадцать? Какие выводы сделала, наблюдая издали, из укрытия? Вспоминала ли это происшествие позже, когда оказывалась на ярмарке? Пересмотрела ли свои детские впечатления, догадалась ли? Я привыкла считать, что, кроме меня, об отношениях Коринны и Дэниела никто не знал; но, похоже, я сама не знала – про Аннализу.

Что произошло между ними после, что произошло с Байли – это было мне неведомо. Я бросилась бежать к пункту первой помощи, где меня оставил Тайлер; я успела до его возвращения. Мы уехали вместе, в его пикапе, причем я сидела за рулем. Тайлер позволил мне – из-за руки. Мы миновали группку ребят, один из них крикнул, желая поддразнить Тайлера:

– Эй, ты зачем ее за руль пустил?

– Любовь, что непонятного? – отозвался девчоночий голос.

Я не знаю, с чем расстались Коринна и Дэниел; не знаю, как удалось Коринне перехватить Джексона и почему Дэниел повез Байли домой на своей машине. Я не посмела спросить. Мы вообще друг другу вопросов не задавали.

* * *

Стоя у ярмарочных ворот, я долго наблюдала за толпой. Смотрела на людей как бы через объектив фотоаппарата. Пыталась представить: вот если бы надергать из этого «фильма» отдельных кадров, какие бы я выводы сделала из каждого из них? Что бы подумала, видя, как мать хватает ребенка за руку, прежде чем раствориться в толпе; как в очереди на тилт-а-вирл, улучив момент, целуются подростки; как замирает среди толчеи женщина с длинными черными волосами, с маленькой девочкой, которую держит за ручку; как отвечает мне пристальным взглядом.

Я вздрогнула и почти побежала к ней. Окликнула:

– Байли!

Я не обозналась. Она стала отворачиваться покадрово: сначала лицо, затем плечи. Масса черных волос как бы запоздала с поворотом, образовала дугу, прежде чем снова укрыть женщине спину…

В такие-то моменты – а вовсе не в церкви – мне казалось, что я верю в Бога. То есть не совсем в Бога – скорее, в наличие смысла во вселенском хаосе. В то, что мы не случайно встречаем конкретных людей; что те, кто полюбит нас, посылаются нам свыше; что на все есть скрытые причины. Вот и сейчас: посреди ярмарочной суеты вдруг возникла Байли. Байли, которую я после окончания колледжа не видела. Байли, которая была здесь, с нами, в тот вечер, запустивший процесс распада.

Выходит, не зря меня сюда занесло; выходит, мироздание решило-таки бросить мне пару-тройку деталей пазла, а время согласилось явить некую картинку. От этой мысли я похолодела.

Конечно, Байли видела меня; в первый миг застыла, как и я, но быстро опомнилась и поспешила слиться с толпой. Я бросилась за ней, лавируя среди детишек, что бежали на очередной аттракцион.

– Байли! – снова окликнула я.

Она остановилась, лишь когда я почти настигла ее. Оглянулась, изобразила изумление.

– Ник? Какими судьбами? Давненько не виделись.

Молча мы смотрели друг на друга. Девчушка цеплялась за руку Байли.

– Дочка? – спросила я, кивая на малышку, улыбаясь ей.

Она спряталась за Байли, выглянула, явив щечку и карий глаз. Пропищала, подняв личико к матери:

– Где папочка?

– Понятия не имею, – отозвалась Байли, шаря взглядом по толпе. – Давно должен был прийти.

– Не знала, что ты замужем, Байли.

– Была. Развестись успела. У меня одна дочь, Лина.

Она снова скользнула взглядом по толпе – вероятно, высматривала своего бывшего.

– А у тебя как? Замужем? Дети есть?

– Нет и нет, – ответила я.

Впрочем, Байли не слушала.

– Вот он, – пробормотала она и вскинула руку. – Питер!

Питер – подтянутый, чисто выбритый, с квадратной челюстью и выше среднего роста – сразу мне не понравился. Наверное, дело было в манерах – Питер явно рисовался, зная, что хорош собой. Или в усмешке, которая досталась от него Байли. Девочка бросилась к нему бегом, и он усмехнулся: дескать, один – ноль в мою пользу.

– Ты опоздал, – сказала Байли, вручая ему сумку с вещами. – У нее завтра в десять плавание.

– Знаю, – отозвался бывший муж. Взглянул на меня, улыбнулся. – Привет, я Питер.

Я молча вскинула бровь, дождалась, пока его улыбка сойдет на нет.

– Идем, солнышко, – обратился Питер к дочери. – Пусть мама спокойно поговорит с тетей.

Байли присела на корточки, крепко обняла девочку.

– До завтра, зайка.

Медленно поднялась; не отводила взгляда, пока дочь и бывший муж не скрылись в толпе.

– Приятно было повидаться, Ник. А сейчас мне пора.

– Хочу тебя спросить, Байли. Про Коринну.

Она округлила глаза. Развернулась, направилась к стоянке.

– Байли.

Я догнала ее возле тилт-а-вирла. Отметила про себя, что кабинки с пассажирами почти скатываются с платформы, прежде чем в результате очередного толчка вернуться в центр.

– Оставь, Ник. Я этим по горло сыта. Мы все этим по горло сыты.

Я крепко зажмурилась.

– Байли, один вопрос – и я уйду. Честно.

Точно с такими же интонациями говорила с ней Коринна. Я себя на этом поймала, лишь закрыв рот. Байли выжидала; впрочем, как и всегда. Жаль было давить на нее, да только без давления правды не вытянешь.

– Ты помнишь Аннализу Картер?

Байли скрестила руки на груди.

– Говорят, она пропала.

– Скажи, она пыталась говорить с тобой о Коринне? О том вечере?

Байли хотела отрицательно качнуть головой, но остановилась. Ее глаза сверкнули.

– Ну что – говорила или нет?

– Дичь какая-то. В смысле, я эту Аннализу почти не знаю. И вообще, я здесь больше не живу. А вот поди ж ты: пару месяцев назад я с ней столкнулась на рынке в Гленшире?

Байли всегда так фразы заканчивала – вопросом. Словно извинялась за то, чего мог не знать собеседник. Я кивнула в ожидании продолжения.

– Точнее, она сама на меня налетела. Я ее и узнала-то не сразу. А она как подскочит. «Байли? – спрашивает. – Байли Стюарт?» Будто мы с ней подружки. А ведь до этого, кажется, она вообще ни разу со мной не говорила.

– Чего ей было надо? Она спрашивала о Коринне?

– Даже не заикнулась.

Байли покривила рот, продолжила:

– Нет, она предложила вместе перекусить. Спрашивала, не нужна ли моей Лине приходящая няня – а то она всегда готова. Я еще подумала: с чего это она в подружки набивается?

– Ну а ты что? Поела с ней? Попросила посидеть с дочкой?

– Вот еще. Буду я дружить с такой… из прежней жизни. – Байли взглянула мне прямо в глаза. – Я, Ник, теперь взрослая. От той девчонки и следа не осталось.

– А ты помнишь…

Она вскинула руку.

– Я согласилась ответить только на один вопрос. Уходи. Ты обещала уйти…

Фраза сошла на нет. Байли смотрела поверх моего плеча, приоткрыв рот, забыв про резкость.

Я перехватила ее взгляд, успела увидеть со спины того, кто так подействовал на Байли. Словно окруженный одиночеством, с сигаретой в пальцах, глядя себе под ноги из-под сильно отросшего чуба, позади нас прошел молодой мужчина. В его походке, в сутулости было что-то знакомое.

– Это Джексон, Байли?

– Что? – Она вздрогнула. – Не знаю. Сто лет его не видела.

– По слухам, он в «Келли» барменом работает, – сказала я.

Байли пожала плечами.

– Я туда больше не хожу.

– Это не он сделал, Байли.

Она шагнула назад, почти вжалась спиной в стенку ларька с хот-догами.

– Знаю.

Такого ответа я не ожидала.

Джексон попал под подозрение именно после показаний Байли. После всего, что она наговорила Ханне Пардо. Она обвиняла Джексона. Практически напрямую.

– Зачем тогда ты весь город заставила поверить в его виновность?

– Мне сказали, что Коринна была беременна! Джексон об этом помалкивал. Значит, лгал. Явились копы, пристали с вопросами. Я была ребенком, что с меня взять!

Байли перешла на крик.

– Ничего подобного. Тебе восемнадцать было. Не меньше, чем остальным. Все, что ты наговорила в полиции, – свидетельские показания. Буквально все. Ты Джексону жизнь сломала.

– Мотив, Ник, был у каждого. Если это не Джексон сделал, тогда кто, как думаешь?

Десять лет назад Байли такой догадливой не казалась. Зато я всегда в полном объеме представляла себе ее способности ко лжи.

– Да что ты говоришь. И каков в таком случае твой мотив, а, Байли? Господи, да ты же просто чудовище.

Впрочем, я и сама сообразила. Мотив Байли только что прошел позади нас. И звался он Джексоном Портером. «А сны тебе чудовище какие навевает? Не о чужом ли парне, а, Байли?»

– Не я, Ник. Это она была чудовищем. Ты что, даже сейчас не понимаешь? Нам всем без нее лучше.

– Не смей так говорить.

Правда вот в чем: я всегда считала, что Байли повезло. Потому что при живой Коринне для Байли Стюарт было всего два совершенно разных сценария. Байли была восхитительна; прелестна, по-настоящему красива. Но в Кули-Ридж царила Коринна. Ей принадлежало все внимание. Безраздельно. Байли оставалось либо покориться, присягнуть Коринне на верность – либо быть ею раздавленной. Счастье, что Байли уродилась слабохарактерной; что гнулась легко, что позволяла помыкать собой. Потому что судьба придверного коврика – еще далеко не самая печальная.

Впрочем, тьма жила и в Байли; заставляла ее покоряться и рвалась наружу. Байли повезло, что Коринна ее любила.

– Правда или вызов, Байли?

Коринна, держа стакан содовой, языком двигала соломинку по кругу. «Вызов, – мысленно заклинала я. – Байли, выбери вызов».

– Правда, – сказала Байли.

Коринна растянула улыбку до предела.

– Джексон или Тайлер? И объясни почему.

Правильного ответа не существовало. Никогда.

– Я передумала, – сказала Байли. – Выбираю вызов.

– Нетушки, Байли, детка. Или правда – или пошла вон. Итак, повторяю вопрос: кого из наших с Ник парней ты не прочь заграбастать?

Я прилегла, опираясь на локти; я наблюдала, как ерзает Байли. Коринна поймала мой взгляд, усмехнулась.

– Всегда вызов выбирай, Байли, – сказала я.

– Тайлера, – произнесла Байли, жестоко покраснев.

Я рассмеялась.

– Лгунья.

Байли заговорила, глядя мне в лицо:

– С Тайлером тебе, Ник, везде зеленый свет. Тайлер весь такой положительный, что и про тебя люди думают гораздо лучше, чем ты есть на самом деле. Поэтому я бы выбрала Тайлера.

Коринна захохотала.

– Отлично сыграно, Байли.

Притянула Байли к себе, обняла сбоку, прижала крепко-крепко.

– Господи, как же я вас обеих люблю. Прямо до смерти. Гадючки вы мои.

Вот какого черта Байли и сейчас, через десять лет, врет? Зачем называет Коринну чудовищем, будто сама – белая и пушистая?

– Сама себя ты можешь любыми способами оправдывать, Байли. Ты всегда врала и не краснела.

– Только не прикидывайся, Ник, будто не понимаешь, о чем я. Я все слышала – тогда, на чертовом колесе.

Я тряхнула головой, сделала вид, что не помню.

– Вот нормальный человек такое подруге скажет, а? Да и не только подруге. Она больна была, Ник. Больна и заразна.

– Ты о чем?

Байли рассмеялась: мол, доходит до некоторых как до жирафа.

– Мне пора, Ник.

– Погоди. Можно, я тебе позвоню? Давай встретимся где-нибудь в другом месте, без всего вот этого.

Я имела в виду ярмарку, чертово колесо, нависшее над нами, каждым своим оборотом добавляющее нам недоверия и агрессии.

– Нет. Что было, то прошло.

Без сомнения, Байли что-то знала. Жаль, подумала я, Эверетта нет: уж он бы из нее правду вытянул, заставил бы исповедоваться. Я схватила салфетку с ближайшего столика, нашарила в сумочке ручку, нацарапала номер телефона.

– Передумаешь – позвони. Я пока в Кули-Ридж. С папой проблемы.

Байли сунула салфетку в задний карман брюк. Господи, до чего ж она была хороша. Каждый жест – словно в балете.

– Прощай, Ник.

– Твоя дочка просто прелесть, – сказала я.

Байли уже развернулась, пошла прочь. Откидывая волосы, в последний раз сверкнула на меня глазами.

– Надеюсь, она вырастет не такой, как мы.

На тилт-а-вирле визжало по железу железо, грохотали кабинки, разворачиваясь у самого края площадки. Слышался восторженный визг. Я попыталась сосредоточиться на этих звуках, всех вместе и каждом в отдельности – лишь бы растаяла картина: мы втроем на чертовом колесе, на самой верхотуре.

Едва ли я выглядела убедительно, силясь показать Байли, что не помню про тот случай. Кориннин тогдашний шепот на чертовом колесе за десять лет изрядно прибавил децибелов. Порой, думая о Коринне, я слышала только то, единственное, оглушительное слово.

Ледяные Кориннины пальцы поддерживают меня под локти. Дыхание щекочет ушную раковину. На заднем плане нервно, сдавленно хихикает Байли. От Коринны пахнет мятной жвачкой. Пальцы выстукивают на моих предплечьях что-то вроде морзянки.

– Прыгай, – шепнула Коринна.

Она велела мне прыгнуть с чертова колеса.


НАКАНУНЕ

День 6-й

До начала предрожденчика было еще несколько часов. Меня ждали в цокольном этаже церкви. Именно там десять лет назад нас собрал офицер Фрейз, чтобы разбить на поисковые группы; Фрейза-то я и представляла, думая о предрожденчике; а еще плакат с надписью «РАЗЫСКИВАЕТСЯ», на котором два лица, Кориннино и Аннализино, беспрестанно трансформировались одно в другое.

– Значит, тебе к полудню надо быть?

Дэниел стоял на стремянке во дворе, держа водяную пушку.

– Ну да, я же сказала.

– Список составила? – Дэниел протянул руку.

– Ты что, прямо сейчас домом займешься? К продаже его станешь готовить?

Он повторил свой жест: мол, давай список.

– Конечно, Ник. Мне на предрожденчике все равно не место.

Я протянула список, Дэниел бегло прочел его.

– Так, водяная пушка – вот она. Бетонированием позже займусь; красить будем, если Тайлер поможет.

– Что, Тайлер должен прийти?

– Ключевое слово – «должен». Обещал, да пропал куда-то.

Дэниел сверкнул на меня глазами.

– Сделай одолжение, Ник: отодвинь от стен всю мебель, какую осилишь. Крупное я сам буду двигать. И принеси пленку. Она в багажнике.

Дэниел продолжил орудовать водяной пушкой. Мы готовили дом к продаже. Приводили его в порядок. Приводили в порядок свою жизнь. Двигались дальше.

– Ник, – сказал Дэниел. – Пленка. В багажнике. Шевелись.

К его внедорожнику я шла как мешком пристукнутая. В последние несколько ночей меня мучила бессонница, недосып сказывался на работе мозга. Я словно пробиралась сквозь туман, напрасно шарила в поисках какой-нибудь вехи. Я потянула из багажника пленку, пахнувшую химией. Прижала к груди целый ворох пластиковых полотнищ – неловко, так, что они застили дорогу. Представила, как легко таким полотнищем душить; как на месте преступления копы закрывают пленкой покойников. Вспомнила маму: она застилала пол в кухне, чтобы мы с Дэниелом, рисуя, его не забрызгали. Потом, когда мы складывали мольберты, пленка, вся в разноцветных кляксах, мазках и россыпях капель, сама казалась прекрасным побочным обстоятельством.

Я чуть не задохнулась, пока тащила пленку. Бросила ее у террасы, выдержала взгляд Дэниела.

– Ник, – произнес он с такой интонацией, словно крупнее неприятности, чем я, в его жизни не было.

– Мне что-то нехорошо, Дэниел.

Он выключил водяную пушку, слез со стремянки.

– Если здесь помогать не желаешь, отправляйся в церковь – может, там от тебя будет больше пользы.

Я кивнула.

– Наверное, вернусь поздно. У меня планы на вечер.

– У тебя планы на вечер? – переспросил Дэниел.

– Да, – сказала я. – У меня планы.

Планов никаких не было. Было единственное желание – оказаться подальше отсюда.

– Ночуй сегодня у нас с Лорой. Краска – она вонючая. Незачем тебе в доме травиться.

– Подумаю, – сказала я.

Дэниел кивнул.

– Ладно. Увидимся позже.

* * *

Может, причина была в близости церкви к полицейскому участку; может, в наличии кладбища, где рядом с дедом и бабушкой покоилась мама, не знаю. Меня здесь всегда озноб пробирал. Деревянные скамьи пахли сырой землей. Чтобы попасть в цокольный этаж, требовалось пройти по узкому нефу и обогнуть алтарь, и в этом чудилось нечто зловещее. Ребенком я каждое воскресенье проводила в церкви; после маминой смерти как отрезало. С Дэниелом то же самое случилось, кстати. А папа и раньше нечасто на службах присутствовал. Либо ему требовалось проспаться после субботних возлияний, либо просто выспаться. Тайлер ходил в церковь только со мной и только по моей просьбе. Словом, ничто больше не ждало меня под этой конусовидной крышей.

Церковь давно ассоциировалась у меня с прежней жизнью в Кули-Ридж. Стала частью уклада, к которому не собираешься возвращаться: воскресная служба, затем перекус (батончики-мюсли из «Си-Ви-Эс») в компании Коринны, Байли и еще кого-нибудь, с кем мы трое на тот момент водились. Летом мы ели, усевшись на капот машины, зимой – прямо в супермаркете. Люк Абердин косился на нас из-за кассового аппарата – мало ли что.

В последний раз я была в церкви три года назад, на венчании Дэниела и Лоры. Меня и тогда неприятно потряхивало. Я стояла возле алтаря в платье арбузного цвета (платье шили по Лориному заказу, без меня, наугад – я даже мерки свои Лоре не сообщала). Платье было длинновато – доходило до икр, вместо того чтобы едва закрывать колено; тянуло на груди и болталось в проймах. Мне запомнилось ощущение собственной неуместности.

После венчания я проскользнула в цокольный этаж, чтобы переждать, пока схлынет толпа. Там-то меня и нашел Тайлер – я сама с собой играла в дартс. Прищурив один глаз, я метила дротиком в мишень, когда послышались шаги, шорох снимаемого и швыряемого на стул пиджака.

– Миленькое платьице, – сказал Тайлер.

– Заткнись.

– Хочешь выбраться отсюда?

Тайлер провел меня тайным путем. В подсобке оказалась лестница, упиравшаяся в противоштормовую ставню, закрытую на кодовый замок. Тайлер помнил код еще с тех пор, как его компания ремонтировала церковь после наводнения. Тайлер всегда отыскивал выход. А Дэниел так и не простил мне, что не подошла поздравить его и Лору.

* * *

– Ник! – взвизгнула Лора при моем появлении.

Отделилась от матери и сестры, которые были заняты развешиванием гирлянд, вперевалку заспешила ко мне. Я улыбнулась.

– Дэниел сказал, вам помощь не помешает.

– Господи, конечно! – Лора подалась ко мне, понизила голос. – У мамы крыша поехала. Кэти ее занять пытается, но все без толку. Мама то ли в восторге оттого, что станет бабушкой, то ли боится новой роли – поди пойми.

Я кивнула с излишней поспешностью. Такая вот мелочь способна вызвать прилив невыносимой тоски. Тоска берется бог знает откуда, ее не ждешь, о ней не подозреваешь, пока она не захлестнет с головой. Моей маме не суждено развешивать розовый серпантин для предрожденчика. Как и мне не суждено шептать подруге на ухо: «У мамы крыша поехала». Моя мама никогда не станет бабушкой.

Лора сделала глубокий вдох, погладила живот, словно пытаясь справиться с коликой.

– Налить тебе пунша, Ник?

– Спасибо, не надо. Лучше озадачь меня.

– Идет. Кэти! Чем бы нам Ник озадачить?

Подбежала Кэти. Последовали подробные инструкции: повесь плакат, разберись с реквизитом для конкурсов, расставь капкейки на раскладных столиках: да не так – вот так. Наставляя, Кэти невольно косилась на доску объявлений, где копы разместили фото Аннализы, а заодно и план поисков – карту леса, разбитую на квадраты. Каждый квадрат был помечен буквой. Здесь нас собрали и разделили Брикс и офицер Фрейз. Я попала в группу С. Для поисков нам достался картеровский участок – от дома до самой реки. Дэниел попал в группу А (собственность Пайпера, включая заброшенный дом; как Дэниел потом сказал, ничего там не обнаружилось). Плюс участок семьи Макэльрей, плюс наш участок. Тайлер был в группе Е, вместе с остальными шарил на территории, прилегающей к начальной школе. И пусть не думают, что мы не заметили этого разделения.

Я, под свою ответственность, лично сняла с доски объявлений и плакат «РАЗЫСКИВАЕТСЯ», и карту леса.

– Спасибо, – сказала Кэти. – Неправильно, наверное, их убирать; но у нас ведь предрожденчик, а тут такое…

Она тряхнула головой. Волосы у нее были, как и у Лоры, длинные, тонкие, белокурые, но Кэти утяжелила их каким-то гелем, да еще и начес сделала. Успела дважды развестись, однако посверкивала колечком на безымянном пальце.

– Поздравляю, – сказала я, кивнув на кольцо.

– Третий раз – алмаз, – пропела Кэти. – А у тебя как в личном плане? Говорят, обручилась с красавчиком-адвокатом из Филадельфии?

Взгляд Кэти упал на мой неокольцованный палец; задержался, обжигая.

– Так и есть. А кольцо в чистку отдала.

– Понадобится совет бывалой невесты – сама знаешь, к кому обращаться.

Она засмеялась как бы про себя.

– Спасибо, Кэти, учту.

Через час уже казалось, что в цокольном этаже готовится презентация нового сорта сахарной ваты. Начали собираться гости.

– А стол для подарков! – воскликнула Кэти. – Мы и забыли!

На столе в углу, среди леденцов в розовых и зеленых бумажках, она расположила несколько пестрых коробок.

– Мой подарок остался в комнате отдыха, – сказала я.

Комната отдыха располагалась за кухней, возле уборных; беря пакет с подарком, я услышала, как в туалете спускают воду. Закрыла глаза. Сунула руку в пакет – напоследок пощупать, сохранить в памяти на уровне осязания.

Я ходила в специализированный магазин, в «Бейбиз «Р» Ас», искала «тот самый подарок». Была потрясена размерами торговой площади. Ряды за рядами, бутики за бутиками – целая индустрия для стимуляции производства и ращения маленьких человечков. Я растерялась; вдобавок я представления не имела ни о том, что нужно Дэниелу с Лорой, ни об их личных вкусах. Подошла к стойке узнать, какие вещи они заказывали; выяснилось, что от них заказ не поступал. Тогда я купила комплектик – крохотное розовое хлопчатобумажное платьице, крохотную панамку, тоже розовую, и такие же носочки. А потом догадалась спросить на работе одну учительницу, какой из подарков ей больше всего пригодился.

– Молокоотсос, – честно сказала она. – Главное, одежду не покупайте.

В тот же вечер, пакуя вещи для хранения на складе, я открыла шкатулку, взятую из дому. Оставшуюся от мамы. Время от времени я перебирала мамины украшения, но никогда не носила. И все-таки взяла их с собой в Филадельфию. Я держала шкатулку в сером пластиковом контейнере – не дай бог повредить, поцарапать; а еще я боялась, что в мою нелепую квартиру заберутся воры и похитят мамину память.

Проклятье: об открытке я напрочь забыла.

Вошла Лора, склонила голову набок. Волосы рассыпались по плечам.

– Это мне, Ник?

– Да, только я забыла открытку.

– Пустяки.

Лора шагнула ко мне, чтобы забрать пакет. Но я этого допустить не могла – чтобы мой подарок потерялся в общей куче. Лорины ладони сместились мне на предплечья.

– Можно, Ник, я прямо сейчас посмотрю?

Я кивнула. Лора улыбнулась. Я держала пакет, пока она разворачивала нарядную бумагу, извлекала розовенький комплектик, растягивая рот в улыбке. Вон она нащупала еще некий предмет, на лице отобразилось удивление от контакта с прохладным металлом. Или, может, Лора скользнула пальцами по гравировке. Еще миг – и она достала из пакета серебряную шкатулку с маминым именем на крышке. Папин свадебный подарок. «Шана Фарелл», гласила надпись. Шрифт был изящный и в то же время читабельный. Никаких лишних виньеток; никаких лишних слов. Все по существу.

Лора не нашлась что сказать. На крышку шкатулки упал свет, выхватил имя и фамилию моей мамы. По Лориной щеке покатилась слеза.

– О, Ник! – выдохнула Лора, прижала ладонь ко рту, затем – к животу.

– Нет, только не это. Лора, ради бога, не рожай пока! Я не смогу роды принять.

Она улыбнулась, качнула головой.

– А я не смогу принять эту шкатулку. Она принадлежит тебе.

– У меня, Лора, Шаны Фарелл никогда не будет. Пожалуйста, возьми. Она сама бы тебе шкатулку подарила, даже не сомневайся.

Я не лукавила. Очень легко было представить, как мама вручает Лоре свои украшения в серебряной именной шкатулке – да, именно здесь, в этой самой комнате; как тянется к Лориным волосам, чтобы погладить, поправить. Лора снова покачала головой, но шкатулку из рук уже не выпустила.

– Спасибо тебе, Ник.

– Лора, ты здесь? – Дверь приоткрылась, заглянула Кэти. – Пойдем, сестренка, гости собрались. Ты в порядке?

Лора вытерла слезы, взяла меня за руку, стиснула пальцы, пообещала:

– Мы ее сбережем, Ник.

И добавила:

– Ты идешь?

– Да, через минуту. Не ждите меня.

Я скрылась в уборной. По опыту знала: лучшего места, чтобы выплакаться, не найдешь.

* * *

Предрожденчик был в разгаре: подруги, каждая с кружкой пунша, налегали на капкейки и мини-сэндвичи. Мать и сестра Лоры бегали с подносами – забирали пустые, подавали полные. Делались ставки на точную дату родов (для этой цели над столом для подарков висел листок бумаги). Я задержалась в дверях: собраться, взять себя в руки. Выйти. «Улыбаться. Проявлять дружелюбие. Ради Лоры».

– А по-моему, никакой связи тут нет, – говорила одна из подруг, доставая из-под стола бумаги.

Она училась с Лорой в одном классе; я ее знала. Наглядно. Она такой и осталась – по-прежнему красила волосы в ядовито-рыжий цвет. Моника Дункан; да, точно. Если, конечно, не вышла замуж и не сменила фамилию.

– Аннализа и Коринна Прескотт – это же небо и земля, – развивала мысль Моника.

Остальные столпились вокруг карты и плаката, которые я сама убрала подальше от досужих рук, какими обычно обладают любители строить домыслы; от всего, что мне здесь было противно.

Лора стояла поодаль, спиной к нам. Услыхав имена Аннализы и Коринны, обернулась и произнесла:

– Моника, может, не надо?

Они ждали, что Лора шагнет к ним. Моника понизила голос.

– А что такого? Это же правда. Неужели не помнишь, Лора? Эта девчонка уже в четырнадцать – я говорю, в четырнадцать! – взяла моду бегать по вечеринкам. Вместе со своими приспешницами. Ну вспомнила теперь?

Лора снова оглянулась, не поворачиваясь всем корпусом. Лицо ее начало багроветь, взгляд искал кого-то. Я попятилась обратно в кухню.

– Парней наших кадрили; вообще вели себя, будто им весь город принадлежит. Лезли на рожон, одним словом. Если они такие в четырнадцать были, нетрудно представить, что из них выросло к восемнадцати. Люди, знаете ли, зря не болтают – а про них болтали.

Я ушам не верила. Говорить такое на Лорином предрожденчике! Отлично зная, что Лора замужем за одним из неофициальных подозреваемых. Что Лорина золовка была лучшей подругой Коринны.

– Аннализа – она же просто лапочка. Тише воды ниже травы. Всегда знала свое место. Не то что эта Прескотт, бомба замедленного действия. Ну так и стоит ли удивляться?

– А вот говорят, – возразили Монике, – что Аннализа встречалась с Тайлером Эллисоном.

Послышался нервный смешок.

– Может, не такая она и лапочка.

Теперь уже вся компания смеялась.

– Мартин сказал, что сегодня утром к Тайлеру приезжали копы. Для допроса. Только Тайлера дома не было, – встрял третий голос.

Боже. Опять сплетни, опять домыслы. «Вот так оно и начинается. Обыватели сами решают, кто жертва, кто виновник». Пора мне выйти – не посмеют же они возить языками в моем присутствии. Вспомнят, что они – южанки с хвалеными манерами. Или не вспомнят?

– Может, ради моего предрожденчика сменим тему? – попросила Лора.

– Ой, прости, дорогая! Не хотела тебя огорчать. – Рука Моники скользнула на Лорину поясницу. – Наоборот, я пытаюсь всех успокоить. Объясняю, что связи между этими случаями нет никакой. Паттерн разный. Не о чем волноваться.

Последние слова были произнесены шепотом.

Вероятно, Моника, да и остальные, не слышали насчет эсэмэс-сообщения, которое Аннализа отправила Марку Стюарту; в котором просила его о разговоре по делу Коринны. Ничего: скоро услышат. Я шагнула из кухни, направилась к подносу с пуншем.

Моника не унималась.

– Коринна получила по заслугам. А ее свиту на место поставили. Так им всем и надо.

Лора, бледная как полотно, уставилась на меня, пролепетала:

– Моника.

– Что? – отозвалась Моника.

Лора высвободилась из ее объятий, шагнула ко мне. Я снова попятилась в кухню, уже оттуда услышала сконфуженное «Упс».

Поняла: уйти по-тихому, так, чтобы не смутить ни Лору, ни ее подруг, не получится.

Лора, все еще очень бледная, последовала за мной в кухню.

– Извини, Лора, мне нужно домой, – сказала я, оглядываясь в поисках сумочки.

– Ник, прошу тебя, останься.

Я набросила черный ремешок на плечо.

– Еще раз поздравляю, Лора.

Лорины подруги были правы. Мне здесь делать нечего. Я свое место знаю, и оно – не в Кули-Ридж.

Лора не смогла меня удержать. Я исчезла в подсобке, поднялась по ступеням, вспомнила цифровую комбинацию, с помощью которой Тайлер три года назад открывал замок, приговаривая: «Десять-десять-десять, всех доверчивых – повесить». Выбралась через подвальную дверь и была такова.

* * *

Коринна ни в чем особенном не провинилась – а все-таки и невинной ее не назовешь. Именно эту мысль проводила Моника; именно так считал каждый житель Кули-Ридж. Коринна возбуждала в людях страсть и ярость, похоть и гнев. И вот кто-то с собой не справился. Не сдержался. Короче, Коринна сама нарвалась, это же очевидно. Такими примерно словами принято убеждать себя: «Со мной такого не случится».

Она места своего не знала.

Она на рожон лезла.

Убийство в состоянии аффекта совершают, как правило, мужчины. Это их пальцы, по их же воле, смыкаются на наших тонких шейках. Их руки, повинуюсь условному рефлексу, а не голосу разума, бьют с размаху в наши хрупкие скулы. Страсть. Ярость. Инстинкт.

Женщины куда более осмотрительны. Долго копят обиды, ведут молчаливый счет случаям пренебрежения, пока не наберется материала на целое уголовное дело.

Давать выход страстям – привилегия мужчин, их свойство. По статистике, незапланированные нападения в большинстве случаев совершают мужчины. Отсюда следствие и плясало: мигом выделило в подозреваемые Джексона, Тайлера, Дэниела и мистера Прескотта.

Копы пошли по ложному пути. Надо было не на статистику опираться, надо было начать с Коринны – выяснить, что она за человек. Займись копы ее характером, может, и поняли бы: самая страстная, самая необузданная любовь – та, которой сильнее всего противишься. Половая принадлежность здесь роли не играет. Такую любовь возбуждала в людях Коринна.

Следователям требовались факты. Имена. События. Обиды и зависть, достигшие точки кипения, переполнившие чашу, вылившиеся в смерть девушки возле ярмарочных аттракционов. Ханна Пардо вытащила на свет истинную Коринну. Впрочем, толку из этого, похоже, не вышло. Потому что могла ли быть Коринна более подлинная, чем та, что жила у меня в голове? Смутный образ, неотвязный и ускользающий; призрак, что кружится среди подсолнухов. Я так и не раскусила Коринну – и все же более реальные люди мне не встречались.

«Прыгай, – сказала тогда Коринна. И подалась ко мне еще ближе, так, чтобы ее шепот не донесся даже до Байли. – Я бы на твоем месте прыгнула».

Но я не послушалась.

Что факты! Факты изменчивы, они зависят от угла зрения. Их легко исказить, да они и сами часто ложны.

– Что бы она сделала? – допытывались копы.

После того, как я ответила ей «нет».

После того, как ее оттолкнул Дэниел.

После того, как ее бросил Джексон.

Что бы она сделала? Мы все в один день от нее отвернулись. Ей некуда было идти. Что, что бы она сделала?

Ледяные пальцы на сгибах локтей, шепот перерастает в крик:

– Прыгай.

Очень хочется верить, что ты – не самая несчастная на свете. Что кому-то другому еще хуже, и этот кто-то – рядом с тобой. Страдает, как и ты, в непроглядной, непролазной тьме.

«Прыгай», – велела Коринна. Словно у меня будущего не было.

Она ошибалась. О, как же она ошибалась.

Оттуда, с самой верхотуры, где дух захватывало от вихря, я смотрела вниз, на Тайлера; оттуда все предстало мне ясным как день.

* * *

Хочется кому-нибудь рассказать о том вечере. О Коринне. Объяснить ее слова.

Хочется рассказать о себе.

Но я не умею. Честное слово, это невозможно. События и люди связаны. Одно без другого не объяснишь. Сказавши «А», неминуемо скажешь и «Б». Потому что разум их по отдельности не воспринимает и не хранит.

За два дня до ярмарки мы были у Коринны дома. В ванной. Коринна держала тест-полоску, не давала мне смотреть.

– Тут написано, девяносто секунд. Вот и жди.

Тиканье часов из спальни.

– Тик-так, Ник.

– Хорошо, хоть ты это забавным считаешь, – сказала я.

– Момент истины, – отозвалась Коринна.

Она взглянула первой, и мне захотелось вырвать тест из ее цепких пальцев. В следующую секунду она с улыбкой показала результат мне.

Две синие полоски. Приступ тошноты. Снова. Я скорчилась над унитазом на безупречном, белоснежном кафеле. Коринна похлопала меня по спине.

– Ну, ну. Все будет хорошо.

Я сидела на полу, наблюдала, как Коринна извлекает из мусорного ведра пакетик из-под «Скиттлз», прячет в него тест-полоску, запихивает обратно в ведро.

– Не волнуйся. – Коринна покривила рот. – Меня мама тоже в восемнадцать родила.

Нельзя было на ее уговоры поддаваться – идти с тестом к ней домой, позволять ей это похлопывание. Не она должна была узнать первой. Не она, а Тайлер.

– Мне пора, – сказала я.

Коринна не стала меня удерживать. На нетвердых ногах я вышла из ее ванной, из спальни, из дома. Я побрела к реке. Села над бурлящим потоком и долго плакала, зная, что никто меня не услышит. Потом позвонила Тайлеру, чтобы пришел на берег. Сумела рассказать ему обо всем без слез.

Два дня спустя я смотрела на Тайлера с чертова колеса, и целое мгновение была уверена – у меня есть все.

Коринна своим вечным «Правда или вызов» вынудила меня выбраться из кабинки. Мне хотелось убедиться, что это легко, а потом с легкостью сказать «нет». Хотелось ощутить восторг, и собственную силу, и надежду – все, чем могла наполниться моя жизнь.

Тут-то я и услышала дыхание, щекочущее ухо.

– Прыгай, – велела Коринна.

И мне стало жутко. Что она сейчас вытворит? Душа у нее темная, это все знают; а вот насколько темная? Моя жизнь для нее – только часть игры. Я – пешка; я – тростинка, и весь вопрос – насколько сильно можно меня выгнуть? Как, наверное, Коринна меня ненавидела; как ненавидела каждого из нас! Какая тьма таилась в ней под напускным задором!

Я боялась, что она меня толкнет, а Байли слова никому не скажет, и все подумают, что я хотела умереть. В то время как я в тот миг хотела только жить. Перед нами – мной и Тайлером – лежала целая жизнь, наполненная и прекрасная, с тысячами возможностей.

Несколько минут – и я теряю равновесие, и мир летит под откос, и я сама лечу от удара кулаком в скулу.

К месту катастрофы бежит Коринна – свидетельница.

Большеглазая девочка-олененок застывает с мороженым в руке и с потрясением, которое уже не отпустит ее.

Моя рука инстинктивно выворачивается, чтобы принять удар на себя, уберечь живот. Потому что я вдруг понимаю, насколько хрупко все в нашем мире, насколько ничтожен запас человеческой прочности. Понимаю, что для меня начинается нечто новое. Стоящее того, чтобы держаться за жизнь.

* * *

После Лориного предрожденчика я отправилась к реке и там пробыла до темноты. Выжидала, пока уедет Дэниел, пока в доме останутся только флюиды краски, витающие среди влажных и липких стен.

Несколько раз звонил Дэниел, но я не брала трубку. Ограничилась эсэмэс-сообщением, когда пришла домой.

«К нам приедешь?» – написал Дэниел.

«Нет. Лягу спать», – ответила я.

Однако спать не легла. И делом никаким не занялась.

Ночь я посвятила жалости к себе. Оплакивала Коринну и маму, Дэниела и папу, себя и Тайлера, и все, все утраченное.

Завтра я возьму себя в руки. Не позволю себе ни единой слезы. Завтра вспомню, что надо продолжать жить дальше.


НАКАНУНЕ

День 5-й

Нельзя было сюда приходить. Нельзя. Нельзя. Нельзя.

Я раскачивалась на диване перед телевизором с чашкой свежесваренного кофе в обеих руках. Вчерашняя одежда казалась немым укором, шершавила кожу.

В спальне зазвенел будильник. Следующие несколько мгновений представились мне во всех давно отрепетированных деталях: вот он жмет на кнопку «Дополнительный сон»; вот, тихо матерясь, бежит в душ; вот напяливает первое, что попадается под руку, пришлепывает бейсболкой влажные волосы, заливает в термос разогретый вчерашний кофе.

Я сидела на диване, поджав ноги; тянула свежий кофе из кружки с логотипом «Эллисон констракшн».

Я ошиблась. Тайлер встал сразу и сразу вышел из спальни, словно на звук телевизора, даром что уровень громкости обозначала одна-единственная черточка. Тайлер стоял передо мной в одних черных трусах-боксерах. Синие глаза были без намека на сонливость. Я покосилась на его загорелый торс, на живот. С прошлого раза Тайлер поправился, но под одеждой это было незаметно. За десять лет я изучила контуры его тела, и никто не смог бы с большей точностью определить, насколько они расплылись. В моих ладонях жила мышечная память; то же относилось к Тайлеру – касательно меня.

С усилием я перевела взгляд на экран, качнула в сторону телевизора кружкой и сказала:

– Новости смотрю.

Журналистка в телевизоре шевелила губами беззвучно, как рыба.

Она стояла перед плакатом с фото Аннализы Картер, повторяла давно всем известное: в последний раз скрывающуюся в лесу Аннализу видел младший брат. Идет второй день поисков. Задействованы вертолеты. Пока никаких зацепок не обнаружено. Никаких выводов сделать нельзя.

Новости без новостей.

– Я думал, уже не застану тебя, – сказал Тайлер.

Он приблизился к дивану. Я упорно смотрела в телевизор.

– Мне уехать не на чем. Я кофе сварила. Свежий. Там, в кухне стоит.

– Не спалось, да?

Это Тайлер спросил уже из спальни, открыв шкаф. Квартира была не из тех, в которых из одной комнаты в другую не докричишься. Гостиная с телевизором, спальня, кухня – правда, не тесная, с обеденным столом посередине – вот и все. На журнальном столике лежал выключенный лэптоп.

– Не спалось, – подтвердила я.

Не совсем так: я уснула практически сразу, и сон был глубокий и спокойный. Настолько сладко я не спала ни разу после возвращения. Разбудили меня голоса снизу – паб закрывался, запоздалые посетители расползались по домам. Больше я не заснула. Не смогла. Я только с Тайлером забывалась, иначе – никак. Вдобавок меня жестоко тошнило. Так я промаялась до утра.

Тайлер взял с дивана покрывало, аккуратно сложил, перекинул через подлокотник, где оно вчера висело. Сам уселся рядом со мной, чуть ближе, чем следовало – в одной руке кружка с кофе, другая рука на диванной спинке позади меня – и запустил пальцы мне в волосы. Напряжение стало проходить, спазм в животе отпустил. На миг я закрыла глаза. Тайлер смачно отхлебнул из кружки.

Вот так бы и сидеть. Раствориться в этом тепле, затеряться на все выходные.

На столе зазвонил мой сотовый, я его схватила, думая, что звонок от Дэниела. Физически ощутила, как бледнею, когда прочла на экранчике: «Эверетт». Я поставила кружку на пол и сказала, не дожидаясь его «Алло»:

– Извини, перезвоню. Через десять минут.

– Через десять не надо, – отозвался Эверетт. – Я еду в офис. Теперь только если во время ланча.

– О’кей. До связи.

Я нажала «отбой», сильно подалась вперед на диване, уронила лицо в ладони. Тайлер поднялся.

– Мне нужно на работу собираться. Я тебя подвезу, Ник.

Он направился в ванную, на пороге спальни помедлил.

– Только сделай одолжение: не перезванивай ему, как только я душ включу.

Я прищурилась, но Тайлер уже стоял ко мне спиной.

– И в мыслях не имела.

– Вот и хорошо.

– Не надо так, – начала я. – Не будь таким…

Он резко развернулся, одной рукой держась за дверную ручку, другой – указывая на меня.

– То есть это я таким быть не должен, да, Ник?

– Я была на нервах!

– Знаю, видел.

– Я не понимала, что делаю.

– Врешь.

Стоя в дверном проеме, он сверкал на меня своими синими глазами. Я сосредоточилась на беззвучно шевелившихся губах репортерши.

– Не хочу с тобой ссориться, Тайлер.

– Да уж конечно, я тебе не для ссоры нужен.

Слова были резкие, но с выражением лица даже в сравнение не шли. Ночью все казалось хорошо и правильно; дневной свет обнажил ошибочность этого впечатления.

– Прости. Только скажи: а я тебе для чего нужна?

Большие синие глаза, кажется, стали еще больше.

– Ты правда не знаешь, Ник?

Тайлер качнул головой, потер щеку.

– А вот за что, интересно, ты извиняешься? За вчерашнее? За прошлогоднее? Или за позапрошлогоднее? Или, может, за первый раз – тот самый, когда ты, ни слова мне не сказав, просто сбежала?

Я поднялась с дивана. Руки и ноги тряслись.

– Только не начинай, ладно? Не надо об этом сейчас.

Между нами действовало молчаливое соглашение: не обсуждать это. Не смотреть назад, не заглядывать в будущее.

В выпускном классе мы договорились: выждем год. Поднакопим денег, уедем вместе. Но тут пропала Коринна, и планы полетели к чертям. Дэниел забросил ремонт в гараже, отдал мне почти все деньги. Я уехала одна. Год проучилась в муниципальном колледже, затем перевелась в университет с идеальными условиями: студенческий городок, кредит на обучение. Там, замкнутая в кампусе, отделенная от мира, я провела четыре года. В безопасности. В изоляции. Вдали.

– Или ты извиняешься за то, что сменила номер телефона? – продолжал Тайлер, делая шаг ко мне. – За то, что через пять месяцев нагрянула сюда как ни в чем не бывало?

– Нет, не за это, Тайлер. Мы были почти детьми. Какой спрос с детей?

– А дети что, любить не могут? – Голос Тайлера смягчился. – Мы бы с тобой справились.

– Справились бы. Смогли бы. Сплошное сослагательное наклонение. Мы не справились, Тайлер. Не смогли.

– Потому что ты исчезла! В прямом смысле.

– Не исчезла, а просто уехала.

– Вчера была – назавтра след простыл. Это называется «просто уехала»? Я про твой так называемый отъезд вообще от Дэна узнал.

– Остаться я не могла.

Я сама своего голоса почти не слышала.

– Знаю, Ник. Но у нас ведь было серьезно. Я тебе обещание давал не на день, не на час. Оно в силе оставалось. По-любому.

Тайлер позволил мне сесть за руль своего пикапа, потому что его рука сильно распухла. Я все трогала собственное лицо, боялась нащупать нечто более существенное, чем ссадина на скуле и разбитая губа.

– Ник, скажи честно, ты в порядке? – спросил Тайлер.

– В порядке. Но как же они все меня достали – и Дэниел, и Коринна с этой ее вечной игрой. И папа. И вообще весь наш городишко.

– Съезжай на обочину, – сказал Тайлер.

– Где именно?

Темные извилистые улицы отнюдь не были переполнены машинами; местами и вовсе наш пикап оказывался единственным транспортным средством. Но шоссе то и дело выныривало из застроенных кварталов на простор, и тогда открывались горы, а на обочине появлялись ограждения, за которыми зияла пустота.

– Где хочешь.

Я догадывалась, почему Тайлер велел мне остановиться; мне и самой не улыбалось быть замеченной на шоссе.

– Пещера совсем рядом, Тайлер.

Я свернула на лесную дорогу, остановилась над обрывом, возле поляны. За деревьями пикап был почти незаметен. Я выключила двигатель.

И расстегнула ремень безопасности. Но Тайлер не стал меня обнимать. И не заглянул мне в лицо, прежде чем раскрыть объятия.

– Ник, ты знаешь: я буду о тебе заботиться. Буду тебя беречь. Я буду любить тебя вечно, Ник.

– Да, я знаю, – отозвалась я.

В чем в чем, а в этом я не сомневалась. Тайлер открыл бардачок, достал колечко. Лаконичное. Восхитительное. Совершенное. Две переплетенные серебряные полоски, между ними ряд крохотных синих камешков.

«Вечно». Это слово употребляют, когда вечность измеряется тремя-четырьмя годами. Когда от превращения в полноценную матрешку человека отделяет добрый десяток лет.

Во мне до сих пор живет упрямое жадное дитя, наивно полагающее, будто можно иметь сразу все. Что Тайлер возьмет да и превратится в Эверетта; что Эверетт станет Тайлером. Что главная матрешка откроется, выпустит остальных, и все они, сколько их ни есть, будут себе жить-поживать в симбиозе, и найдется человек, который захочет принять весь комплект. Так рассуждаешь в детстве, пока не сообразишь: каждый шаг – это выбор. Чтобы что-то получить, от чего-то нужно отказаться. Что все желания следует тщательно взвешивать с целью определить, какие из них сильнее – и чем ради них можно пожертвовать.

Десять лет назад я сделала выбор за нас обоих. Рванула пластырь со скулы – вместе с кожей. Рванула прочь из Кули-Ридж, думая, что насовсем. Но Тайлеру-то я не оставила ни выбора, ни даже права на последние слова. Исчезла, как он выразился…

– Да, я уехала, и теперь мне жаль. Но с тех пор десять лет прошло. Не могу же я все вернуть.

– Зато сама возвращаешься, Ник.

Что он имел в виду – возвращения в Кули-Ридж или к нему лично?

– Ты опоздаешь.

Тайлер запустил пальцы в волосы – медленно, с усилием. Бросил:

– Ты меня с ума сводишь.

И ушел в ванную. Зашумела вода, захлопали дверцы шкафчиков – Тайлер выпускал пар.

Так оно и бывает – мужчины от страсти себя не помнят. А провоцируют их женщины. Так что мужчины не виноваты.

Я закрыла глаза, облокотилась на разделочный стол, спиной к холодильнику, впилась ногтями себе в ладони и медленно досчитала до ста.

* * *

Другого пути, кроме как через главную дверь возле входа в паб, не было. Я низко опустила голову, чтобы не нарваться на знакомых. Проследовала за Тайлером к пикапу, скользнула внутрь, вжалась лбом в оконное стекло.

Мы ехали молча. Когда Тайлер свернул к моему дому, я нарочно замешкалась: взгляд за окно, пальцы на дверной ручке.

– Как тебе здесь, Ник? Нормально?

Тайлер говорил о доме – полупустом, покосившемся. Поджидавшем меня. И об участке Картеров, который обшаривала полиция с волонтерами. Я вышла из пикапа, но Тайлер сразу опустил пассажирское окно.

– Ник?

Я оглянулась. Стоило мне вернуться, как Тайлер тотчас расставался с очередной подругой. Когда же я сама была далеко, за меня действовала моя тень, житья Тайлеру не давала в Кули-Ридж. Не знаю, зачем он рвал отношения. Может, думал каждый раз: «Теперь все будет иначе, Ник больше не уедет». Но я уезжала, а он оставался – разбитый и раздавленный. И лишь в моей власти было положить этому конец. Сделать Тайлеру подарок. Расплатиться по счетам, компенсировать ущерб, причиненный мною.

Все равно ведь я не вернусь. С каждым годом расстояние только увеличивается.

– Я больше не могу с тобой встречаться, Тайлер.

– А, ну да, – отозвался он, интонацией давая понять: не поверил.

– Тайлер, я тебя прошу. Пожалуйста. Не будем больше видеться.

Он не ответил, только крепче вцепился в руль.

– Я тебе жизнь порчу, понимаешь?

Под его молчание и под его взглядом я пересекла двор, поднялась на террасу, отомкнула замок. Скрылась за дверью. Заперлась изнутри.

Наверное, когда Тайлер вот так вот пристально в меня вглядывался, он всю мою суть видел.

* * *

В доме что-то изменилось. Дом стал чужим, утратил характеристики убежища. Оброс вероятностями. Выпустил голоса, которые, оказывается, столько лет хранил среди стен. При солнечном свете гараж, видимый из окон гостиной, не представлял собой ничего особенного. А за гаражом растягивался в пространстве лес.

Нет, не могло мне здесь быть «нормально».

Я подъехала к церкви, остановилась, прошла в цокольный этаж, где офицер Фрейз собрал раз в десять меньше волонтеров, чем накануне. Он вручил мне карту, на которой наш участок был обведен оранжевым маркером, и направил меня к юноше и девушке. Оба были черноволосы, оба рылись в печенье и булочках, пожертвованных прихожанами; выбирали что повкуснее.

– Привет, – сказала я, не дожидаясь, пока девушка обернется.

– Привет, – ответила она с набитым ртом. В руке у нее был кусок фунтового кекса.

Она оказалась старше, чем я сначала подумала; моложе меня, да, но все-таки за двадцать ей уже явно перевалило.

– Ты с нами? – спросила девушка, кивнув на парня одних с ней лет.

Лицо у него было ничем не примечательное – если бы не двухдневная щетина, я бы его позабыла, едва отвернувшись. Наверное, брат и сестра, судя по цвету волос, решила я, а вслух сказала:

– Да, похоже на то.

– Меня зовут Бритт, – представилась девушка. – А это Сет.

Она склонилась над картой, и стали видны отросшие светлые корни ее волос. Наверное, я ошиблась: эти двое – не брат и сестра.

– Нам выпало искать у реки. Это будет нетрудно.

– Заедем в «Си-Ви-Эс», там и тачки оставим, – сказал Сет. – Мне «адвил» нужен или что-нибудь подобное.

Он многозначительно подмигнул, а Бритт шепнула:

– Похмелье.

И стала кормить Сета из рук фунтовым кексом.

* * *

Я поехала за пикапом Сета, остановилась у супермаркета, дождалась, пока Сет купит лекарство. Помимо «адвила», он купил пакетик леденцов и хрустел целлофаном, пока мы шли к лесу. Там Сет принялся поглощать леденцы один за другим, смачно причмокивая, стуча ими о зубы. Это продолжалось до самой реки, где звуки наконец-то заглушила бурная вода.

Я мысленно включила «выделение краев»; я не отрывала взгляда от воды, от речного дна. Глубина была небольшая – даже в тени я легко различала контуры камней и коряг. Мы достигли поляны, я зажмурилась: вода засверкала на солнце, вызвала головокружение.

– Тебе плохо? – Бритт ухватила меня за рукав ровно в ту секунду, когда я покачнулась.

– Нет, ничего. Смотрю вот – вдруг она упала в реку?

Бритт потащила меня от воды.

– Смотри, да не засматривайся. В реке пускай профессионалы ищут. Их уже вызвали, я сама слышала. И вообще, – Бритт указала на берег, – если она и правда в реку свалилась, тогда неважно, сейчас мы ее найдем или через сутки.

Сет развернул очередную конфету, сунул фантик в карман.

– Если бы она сама себе смерть выбирала, точно бы утопилась. Сыграла бы в Офелию. А что? Очень живописно. И со смыслом. В ее стиле.

– Вы с ней дружили? – спросила я.

Девушка кивнула.

– Типа того. А вообще-то, нет, не дружили. В смысле, когда она на худграф поступила, с ней стало невозможно общаться.

– А до этого?

– До этого была девчонка как девчонка.

Бритт, увлекая меня за собой, пошла по тропе, которая забирала вбок от речного берега.

– Мне казалось, она была безобидная, – произнесла я.

– Аннализа? Ну да. Хотя нет, не совсем так. По жизни-то она помалкивала, зато отыгрывалась в своих художествах. Например, мы в школе спектакль ставили, и она взяла на себя декорации. Ну и такого там понарисовала – про наших ребят и девчонок. Мы сначала и не заметили. Потом дошло. Отомстила всем, кого ненавидела.

Сет рассмеялся, Бритт даже не улыбнулась.

– Тонко сработала, ловко, – продолжала Бритт. – Комар носа не подточит. Вдобавок начнешь придираться – только внимание на себя обратишь. Вроде как признаешь вину. Потом она с этой своей гаденькой улыбочкой разгуливала: типа, ну что, получили? Мы только зубами скрипели. Та еще была дрянь.

Так можно отозваться о любом из нас. Коринна это наглядно показала.

– Вот и выходит, что мы с ней не дружили, – подытожил Сет.

– Как думаете, куда она могла отправиться?

Сет звучно разгрыз леденец и выдал:

– Точно не в лес.

– Ее брат утверждает… – начала я.

– Ее брат – пустое место, – оборвал Сет. – Вот интересно, за каким чертом Брайс Картер вообще торчал в окне после полуночи? Моя версия: опасался, как бы мать не учуяла, что он косяк смолит.

– Говорят, его отчислят со дня на день, – добавила Бритт.

Сын – оболтус и бездарь, то есть полная противоположность одаренной сестры; сын, сквозь дым косяка наблюдающий, как эта сестра исчезает в лесной чаще.

– Брайса никто в грош не ставит, просто других свидетелей нет, – продолжал Сет.

– То есть вы в эту версию не верите? Что Аннализа в лес отправилась?

– После полуночи-то? С дамской сумочкой? – съязвила Бритт.

– Зачем тогда вы согласились искать ее в лесу?

Сет пожал плечами, зашуршал конфетным фантиком.

– Да просто нам выходной за это положен.

Бритт, кажется, правильно поняла мою гримасу.

– Вертолеты задействованы. Если Аннализа здесь, ее и без нас найдут.

Я взглянула вверх, на густые кроны; вниз, на бурлящую воду; понадеялась, что Бритт лжет сама себе, потому что ей очень страшно. Ложь – просто защитная реакция.

В лесу потеряться – легче легкого. Потеряться и потерять себя. Здесь можно целую тайную жизнь прожить, десять лет без единого свидетеля.

* * *

Сюда, к реке, я пришла в ту, первую после отъезда, зиму. В первое свое возвращение.

Я выбрала колледж в сотне миль к востоку от Кули-Ридж, на деньги Дэниела сняла квартиру – дешево, потому что там еще три девчонки жили. Устроилась регистраторшей – в учебный год на почасовой основе, на каникулах – на полный рабочий день. Приехала домой под Рождество. Думала, пробуду неделю, а вышло две – снежный буран разыгрался, заблокировал меня в Кули-Ридж.

Так вот, я надела зимние сапоги и пуховик, натянула шапку на самые уши, спрятав волосы, свежевыкрашенные в рыжий цвет. Увязая в снегу, зашагала к реке. Выбралась на простор. Ледяной воздух обжег легкие, блеск сосулек над руслом обжег глаза.

Привыкнув к ослепительной белизне, я увидела: я у реки не одна.

Медленно-медленно мы двинулись сквозь снег по разные стороны потока. Мы шли, пока не добрались до узкого места, до поваленного дерева. Тайлер балансировал на стволе; я засмеялась, когда он оступился, когда его пальцы в перчатке стали делать хватательные движения, ловить воздух.

Я улыбнулась, когда Тайлер перебрался-таки на мою сторону.

– Мне нравится цвет твоих волос, – сказал он.

– Не ври.

Его перчатки пахли шерстью, от них саднило щеки; от них и от щетины. Губы были в микротрещинках, словно Тайлер давно испытывал жажду; кожа на морозе казалась теплой. В тот день мы заключили соглашение. Молча условились, что не станем говорить о произошедшем; ни словом не обмолвимся о том, что потеряли.

* * *

Бритт и Сет дошли до того места, где река разливается на два рукава. Это была граница нашего участка поисков. Сет развернулся, а я все глядела на две тропы. Я отлично помнила, куда они ведут: одна огибает пещеру, другая вьется вокруг поля, выделенного для ярмарки, и почти упирается в мотель «Риверфолл», знававший лучшие времена.

– Слушай, Ник, – заговорила Бритт.

Разве я ей представилась? Или она просто обо мне наслышана?

– Давай поворачивай, сестричка.

– Нет, я дальше пойду.

– Черта с два. Ты что, инструкцию не читала? Мы должны держаться вместе. Вернуться вместе. И отчитаться тоже вместе.

Я поплелась за ними обратно к дороге. Отметилась у офицера Фрейза. Взяла флайер с фотографией Аннализы и поехала к мотелю «Риверфолл».

* * *

Одноэтажный мотель, выстроенный прямо на обочине, располагал двадцатью совершенно одинаковыми номерами. Перед каждой из двадцати дверей была парковка, причем земля шла под уклон. Желтые стены требовали ремонта, но парковочные места не пустовали. Возможно, из-за ярмарки. В мотеле могли остановиться рабочие. Десять лет назад здесь жила Ханна Пардо. Помню, я нарочно проезжала мимо «Риверфолла» – взглянуть, на месте ее машина или нет.

Я припарковалась возле здания рецепции, вошла. При моем появлении дежурный отвлекся от сериала, но телевизор выключить не потрудился.

– Чем могу помочь?

Я достала флайер, положила на стол. Аннализа уставилась на меня, и я развернула флайер к дежурному.

– Скажите, вы не видели эту женщину?

– Аннализу Картер? Полиция здесь уже была. Нет, не видел. Вообще никогда.

Дежурный снова уставился в телевизор.

– Спасибо, извините.

Я вышла и принялась стучаться в каждую дверь. Мне не открывали даже в тех случаях, когда на парковочном месте наличествовал автомобиль. Потому что каждому частная жизнь дорога, и у каждого свои тайны.

Наконец в третьем номере послышались шаги, в полоске под дверью мелькнула тень. Я поняла: постоялец смотрит в глазок. Дверная ручка оставалась неподвижной. Я приложила к глазку флайер и сказала:

– Я ищу эту девушку.

Щелкнул замок. Пахнуло спертым воздухом, какой-то тухлятиной, словно на ковер пролили одновременно алкоголь и молоко.

Всегда хватает тех, кто готов поделиться информацией – и даже сфабриковать пару-тройку фактов в надежде, что они, сфабрикованные, куда-нибудь да заведут следствие. Но полно и реальных свидетелей, которые на пушечный выстрел не подойдут к полицейскому участку, не раскроют тайну. Бывает достаточно всего нескольких подобных персонажей, чтобы сложилась детальная картина. Этот, из третьего номера, чуть приоткрыл дверь, но я все же разглядела его: щеки в следах от прыщей; борода. Как его занесло в «Риверфолл», я не представляла; да мне и дела до этого не было.

– Я не из полиции, – начала я. – Просто ищу свою подругу. Она пропала. Я подумала, может, она была здесь. Вы ее, случайно, не видели?

Он обвел меня внимательным взглядом, зафиксировал и лепехи грязи на кроссовках, и заношенную футболку, и растрепанный хвост. По-птичьи наклонил голову, чуть подался ко мне.

– Может, и видел, – сказал он в дверную щель. – Подруга, говорите?

Он почти вжался в притолоку своей рябой щекой, уставился мне в лицо. Я выдержала взгляд, ни шагу назад не сделала.

– Нет, не подруга. Просто мне надо ее найти.

Он улыбнулся, обнажив желтые, но ровные зубы – наверно, в детстве в брекетах маялся.

– А не та ли это девчонка, что из лесу выбежала? Не та ли, что влезла в окно крайнего номера? Право, не знаю. Не поручусь. Не мое это дело.

– Спасибо, – сказала я закрытой двери. – Большое спасибо.

Вот видишь, Аннализа – ты здесь не одна такая глазастая.

Я прошла к крайнему окну, подергала раму. Не заперто. Я залезла внутрь. Номер был пуст – никаких следов Аннализы. Я заглянула в ванную, в шкаф, под кровать. Ничего. Закрыла глаза, представила: вот Аннализа выбегает из леса, вот, подобно мне, проскальзывает в номер через окно. Зачем? Что ей понадобилось в мотеле?

Возможно, она хотела просто перевести дух. Собраться с мыслями. Составить план. Постель была не смята, полотенцами явно никто не пользовался.

Я сняла телефонную трубку, послушала длинные гудки. Информация. Я бы на месте Аннализы позвонила в справочную. Ну конечно: обычно номера сохранены в памяти мобильника, а нет его – что остается делать? Я пролистала блокнот, что лежал рядом с телефоном. На чистых листках остались вмятинки – показатель, что кто-то вел записи, а потом вырвал листок. Но вмятинки были еле заметные; если Аннализа и записывала телефонный номер, восстановить его по этим следам я не сумела.

Тогда я нажала кнопку «Автонабор последнего номера».

Послышались четыре гудка, затем сработал автоответчик:

«Вы позвонили Фареллам. Сейчас никого нет дома, но мы свяжемся с вами, как только вернемся».

Лорин голос. Аннализа звонила моему брату на дом. Аннализа была в мотеле, звонила отсюда моему брату, а потом – исчезла.

* * *

Я поехала домой и застала Дэниела за работой – из шланга он мыл бетонную площадку возле гаража. Мусор был уже свален в багажник.

– Есть новости? – спросила я, прикрыв глаза ладонью от солнца, что просвечивало сквозь водяные брызги.

– Нету.

Дэниел принялся сматывать шланг, в процессе приближаясь к дому. Я переминалась с ноги на ногу.

– Дэниел, ты чего-то недоговариваешь про Аннализу.

Он застыл на месте, уронил шланговую катушку, сверкнул на меня глазами.

– Ник, ты что, меня подозреваешь?

«Ты чего-то недоговариваешь про Коринну». Вот если бы я тогда подступила к Дэниелу – он бы раскололся? Или пичкал бы меня той же версией, которую копам изложил?

– Можешь мне довериться, – сказала я.

Дэниел нагнулся, поднял шланговую катушку. Из лесу слышались приближающиеся голоса.

– В лесу рыщут копы, Ник. Ты ела? Лора надавала мне с собой всякой всячины. Иди в дом.

Я послушалась. Разогрела рагу в горшочке. Выглянула в окно. Догадалась, откуда Дэниелу известно, что в лесу именно копы. Дэниел все это время был начеку. Специально остался в доме, следил за лесом. Слушал.

«Чего ты недоговариваешь, Дэниел?»

Мы уже давно так общались – не словами, а лакунами между слов. Что за посыл был вложен моим братом в предложение «Иди в дом»? Что Дэниел хотел сказать?


НАКАНУНЕ

День 4-й

Дождь кончился, но с листвы по-прежнему капало – редко, монотонно, словно капли отмеряли время: тик-так, Ник. Кухонные часы показывали пять утра; до сих пор не появились ни Дэниел, ни Тайлеров пикап.

– Он тебе не звонил? – спросила я, наполняя стакан водой из-под крана.

– С какой стати ему мне звонить, Ник?

Мы уставились на мобильник Дэниела. Дрожащими руками я подала Тайлеру стакан. Тайлер выпил воду залпом, оставил на стекле пыльные отпечатки пальцев. Потер затылок. Небо на горизонте начало светлеть.

– Мне домой надо, – сказал Тайлер.

Он был весь в грязи и саже, а руки – в белой пыли, как и мои.

– Надо переодеться, пока не началось. Вымыться, а то я грязный, как черт. Одолжишь машину? Я после пригоню, когда Дэн вернет пикап.

Он отдал мне стакан.

– А как это будет выглядеть – моя машина возле твоего дома? Слухи поползут.

– Слухи давно ползут, – возразил Тайлер.

– Нет, сейчас все иначе.

– Почему? Потому что ты обручена? Но мы ведь можем остаться друзьями, разве нет?

Друзьями мы никогда не были. Ни до, ни после. И не будем.

– Потому что твоя девушка пропала. Не наделай глупостей, Тайлер.

Он напрягся. «Не наделай глупостей». Откинулся на спинку стула, прижался затылком к холодильнику.

– В голове не укладывается. Скажи, что это не с нами происходит.

– Это с нами происходит, Тайлер.

– Если она не объявится, я попаду в число подозреваемых?

– Не совсем. Ты станешь главным подозреваемым.

Так уже было с Джексоном. Потому что легче всего свалить на бойфренда.

Тайлер зажмурился. Захотелось запустить пальцы ему в шевелюру, помассировать основание затылка – так я делала раньше, когда Тайлер после работы не мог сам расслабить шейные мышцы.

– Вымойся у меня, – предложила я. – Переоденешься во что-нибудь папино. Нельзя тебе в таком виде домой возвращаться.

Он оглядел свою рубашку, джинсы, ладони.

– Ты права.

Я стала мыть пол. Уничтожать малейшие следы, разводы, пятна. Потом забросила тряпки в стиральную машину. Услыхала рычание водопроводных труб, треск полиэтиленовой шторы для душа. Принялась шарить в папиных вещах. Рабочая одежда Тайлеру будет мала. Придется ему довольствоваться растянутыми трениками, которые я сочла недостойными переезда и определила на выброс; трениками и рубахой с несмываемыми пятнами – в ней папа пару раз убирал участок перед домом.

Я скользнула в ванную, сразу взмокла – Тайлер напустил пару, зеркало запотело.

– Это я, не волнуйся.

Треники с рубахой я положила на край раковины.

– Погоди, Ник, не уходи.

Я остановилась спиной к двери. Стояла и смотрела на Тайлеров силуэт за черно-серой полосатой шторой. Так, через штору, говорить было легче; так не приходилось встречаться глазами.

– У меня новое жилье, – сказал Тайлер.

– Где?

– В том же здании, что и «Келли». На втором этаже, над пабом. Обычная квартирка. В которой имеются диван и одеяло. Можешь жить у меня. Бесплатно и без всяких обязательств. Незачем тебе в этом доме оставаться.

Я усмехнулась. Прозвучало обидно для Тайлера.

– Нет, не могу. Причин – хоть отбавляй.

– Ну хоть на эту неделю перебирайся ко мне.

Я сгребла в кучу его одежду.

Открыла дверь, ощутила зябкость по контрасту с влажной духотой в ванной.

– Пойду закину твои вещи в стирку. А ты всю воду из бойлера не изводи, мне оставь, чтобы душ принять.

К тому времени, как я вернулась в спальню, Тайлер успел напялить рубаху с трениками и тер полотенцем волосы, глядя в окно, на гараж. Я встала рядом. Он обернулся ко мне, большим пальцем провел по дорожке, которую слеза оставила на моей щеке.

– Не понимаю, что происходит, Тайлер.

Слезы навернулись снова. Тайлер взял меня за подбородок.

– Не понимаю, как…

– Ник, не изводи себя, ладно? Слава богу, тут есть кому разруливать.

Я попыталась осмыслить его слова, приплюсовать к тем, прежним, знаковым. «Вот ты и попалась» в шестнадцать; «Я тебя люблю» в семнадцать; «Я буду любить тебя вечно» в восемнадцать. Но это «Есть кому разруливать» слишком далеко отстояло от последней вехи. Отказывало в надежде на возврат. Послышался знакомый шум пикапа, и он-то оказался действеннее уговоров – я взяла себя в руки.

– Дэниел вернулся.

С этими словами я бросилась вон из спальни, вниз, в прихожую. Тайлер бежал следом. Дэниел вылез из пикапа; пряча глаза, швырнул Тайлеру ключи и сразу пошел к своему внедорожнику, буркнув:

– Мне пора.

Он по-прежнему избегал глядеть на нас.

– Дэниел, подожди, – сказала я.

– Мне пора, – повторил он.

Наискось я пересекла двор, но, оказавшись перед братом, растерялась. Оглянулась на Тайлера – он загружал пикап, накрывал кузов брезентом.

– Дэниел, что ты Лоре сказал? – спросила я.

Он распахнул дверь внедорожника.

– Что был здесь. Что мы допоздна работали.

– Увидимся во время поисков, – бросил Дэниелу Тайлер, садясь за руль.

Я успела забежать в кухню, прежде чем меня вырвало. Теперь, помимо белого порошка и мыльных разводов, в раковине была блевотина.

Я навела в кухне блеск, залезла в душ, включив горячую воду по максимуму. После вымыла полы.

Когда в стиральной машине отключился режим сушки, я сложила одежду Тайлера по швам и спрятала в нижний ящик пустого комода – с глаз долой.

* * *

Мы собрались в цокольном этаже церкви. Мы – это жители Кули-Ридж. Практически все. Отпросившись с работы или просто оставив дела, толпились в комнате отдыха, в кухне, на крыльце.

Кризисные ситуации сплачивают. Трагедии будят лучшие чувства. Потеряй близкого человека – соседи целый год будут таскать тебе обеды и ужины. Исчезни – землю станут рыть, пока не отыщут тебя.

Брикс вышел вперед, влез на стул. Волосы у него сильно поредели, что было особенно заметно, потому что стригся Брикс практически «под ноль».

Пришлось изрядно потолкаться, а потом встать на цыпочки, чтобы увидеть объект, на который указывал Брикс. О чем он говорил? Вокруг шептались, мешали расслышать: «Исчезла. Коринна Прескотт. Заблудилась. Похищена чудовищами».

– …на группы.

Чья-то рука коснулась моего плеча. Я напряглась. Лора. Я смотрела на нее искоса, не поворачивая головы. Лора вскинула бровь, одними губами спросила:

– Ты в порядке?

Я кивнула. Брикс размахивал картой Кули-Ридж и окрестностей; мелькала змейка реки.

– Какая у них версия? – зашептала Лора. – Что она заблудилась, да?

Меня прошиб пот. Дэниела видно не было, но не могла же Лора явиться без него. Тайлера я тоже не видела. Брикс открыл блокнот с фамилиями волонтеров, которые еще раньше записались.

– Всех вас мы, повторяю, разобьем на группы. В каждой группе назначим ответственного.

Блокнот был ярко-лиловый.

– Сейчас я зачитаю фамилии. Каждый, кого я назову, пусть подходит к офицеру Фрейзу.

Брикс начал разбивку на группы. Лора приблизилась ко мне вплотную.

– Вы с этим домом света белого не видите. И ты, и Дэниел.

– Верно, – отозвалась я, не сводя глаз с Брикса.

– Кроме того, Дэниел до сих пор не покрасил стены в детской. А ведь я в любой момент родить могу.

Я резко повернула голову.

– Расслабься, «в любой момент» не значит «прямо сейчас».

– Тебе, наверное, лучше было бы дома остаться, Лора.

– Ник Фарелл…

Я заработала локтями, пробилась к Фрейзу. Никого из своей группы я не знала лично, только по фамилии.

– После дождя земля сырая, – наставлял Фрейз, – так что обращайте внимание на следы. Старайтесь не терять из виду товарищей, идущих слева и справа от вас. Двигайтесь шеренгой, не отставайте и не забегайте вперед. Пусть каждый будет готов дать полный отчет о поисках. Раций у нас не хватает, поэтому…

Офицер Фрейз оглядел нашу группу, вручил рацию самому старшему из мужчин. Кажется, это был отец моей одноклассницы.

– Если что-то обнаружите – немедленно сообщайте по рации.

– Послушайте, – начала я.

Фрейз, который направился было к следующей группе, сверкнул на меня глазами.

Если он меня и узнал, то виду не подал.

– Вы с отцом ее связывались? Друзьям по колледжу звонили?

– Мы этим как раз и занимаемся. На расследованиях собаку съели. Или у тебя есть что добавить? Кстати, не знал, Ник, что ты вернулась.

Волосы на затылке зашевелились.

– Я не вернулась. Просто приехала. На время.

Фрейз помолчал, пораскинул мозгами, сопоставляя.

– Ты ведь живешь в отцовском доме, Ник?

– Да.

– Может, позапрошлой ночью видела что-нибудь подозрительное? Или слышала? Не припомнишь?

Я покачала головой. «Нет, сэр; нет, сэр; нет, сэр».

Его глаза изучали меня чуть дольше, чем следовало.

– Тогда отправляйся на поиски, – произнес Фрейз.

Прежде чем перейти к следующей группе, он скользнул взглядом по собравшимся.

Я точно знала, кого он высматривал.

* * *

Мы стартовали с задворок участка Картеров. Двинулись к реке. Поиски оказались утомительнейшим делом, а все из-за одной не в меру глазастой старушенции, которая постоянно отвлекалась и задерживала всю группу. Мы и так ползли, как улитки, а старушенция, высмотрев камень, сдвинутый с места, или кучу валежника, или зарубку на дереве, останавливалась, будто нашла настоящую улику. Ответственный за группу замучился повторять ей:

– Наша цель – Аннализа. Признаки места преступления пускай полиция определяет.

Мы шли разреженной цепью. Для разговоров расстояние между нами было великовато, и вообще, предполагалось, что мы не языками треплем, а прислушиваемся – например, к крикам о помощи. Время от времени одна из наших девушек сама выкрикивала:

– Аннализа! Аннализа Картер!

Конечно, в этом лесу могла ведь пропасть и какая-нибудь другая Аннализа.

У реки мы напоролись на соседнюю поисковую группу.

– Мы не на свой участок забрели, – сказала я.

Наш ответственный, Брэд, сверился с картой.

– Нет, все правильно. Берег нам обследовать. Это они не на свой участок забрели, а не мы. Эй, там! Ребята! Вы на чужом участке!

– Чего? – отозвались «соседи».

– Я говорю, вы на чужом участке!

Они громко заспорили, подняли шум, вызвали лесное эхо. Наш старший пошел к ним, их старший, тоже с картой наперевес, двинулся навстречу нашему. Я опустилась на пень, чтобы переждать эту грызню. Мы теряли время. Теряли силы. Никто не знал наверняка, где пресловутая граница между участками двух групп. Никто этого леса толком не знал. Никто в нем толком не ориентировался.

– Кажется, я что-то нашла!

Наша главная следопытша склонилась над кучей прошлогодних листьев, футах в десяти от воды. Девушка, выкликавшая Аннализу, закатила глаза. В пальцах у старушенции сверкнула, поймав солнечный луч, какая-то мелкая штучка. Старушенция прищурилась, вгляделась.

– Что это такое?

Я поднялась, медленно подошла к ней.

– Пряжка, – сказал кто-то из наших. – Не иначе, лесной фее принадлежала. Этакая малюсенькая.

– Наверное, от браслета? – предположила старушенция.

Она так и этак вертела находку. Внутри правильного круга, запачканного землей, красовались две буквы.

– МК, – проговорила старушенция. – Инициалы, что ли? Если так, значит, вещь не Аннализина.

– Господи, – сказала я. – Что ж, нам теперь весь хлам в лесу собрать?

– Вот зря вы эту штуку в руки взяли, – заметил мальчик-подросток, явно насмотревшийся детективных сериалов.

Старушенция нахмурилась, положила пряжку обратно на землю, поворошила притоптанные листья.

– Что уж теперь стараться, когда первоначальный вид нарушен, – сказала я. Взяла пряжку, повертела на ладони. – Это от собачьего поводка. Кто-нибудь знает, у Аннализы была собака?

– Вроде не было, – отозвался мальчик-подросток.

Брэд уже махал нам издали.

– Разобрались. Возвращаемся.

Я чуть замешкалась, пропустила остальных вперед, огляделась. Пряжку незаметно сунула в задний карман. Она была не с ошейника и не с поводка. И не с браслета. Я узнала логотип. Пряжка оторвалась от дамской сумочки.

* * *

Дорога домой заняла изрядно времени. Я заехала в «Си-Ви-Эс», пробила на кассе газировку, скользнула в туалет, выбросила пряжку в мусорное ведро, на выходе помахала Люку Абердину.

* * *

Я долго стояла перед домом, разглядывала его так и эдак, пыталась увидеть глазами чужака. Ничего особенного; ничего такого, что заставит задержаться, привлечет внимание. Жирная грязь чавкнула, когда я переступила с ноги на ногу. На террасе я помедлила. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы войти в дом.

Потому что он хранил уйму тайн, в том числе моих. И Дэниеловых, и папиных. И тех, что принадлежали деду с бабушкой. Тайны были всюду – в стенах, под напольным покрытием, в фундаменте. Я представила: вот Коринна встряхивает канистру с бензином, вот я подношу спичку к выщербленной ступеньке террасы. Мы стоим слишком близко, мы слышим треск древесины. Пламя охватывает дом, превращает в руины, в пепел и дым. Перекидывается на ближайшее дерево, с него – на лес; поглощает все и вся.

– Ты чего застыла?

Я оглянулась. От пикапа шел Тайлер. Как и я, он еле ноги переставлял.

Я покосилась на дом, на свое окно под скатом крыши.

– Воображаю пожар.

– Понятно.

Тайлер встал рядом, положил ладонь мне на талию.

Как и я, он смотрел на прохудившиеся ступени террасы и на мое окно; легко было вообразить, что он тоже видит пожар.

– Ты когда в последний раз ела по-человечески?

– Не помню.

– Поехали ко мне. Я съестным разжился.

* * *

В баре было мрачно, но не безлюдно. Держа под мышкой упаковку из китайского ресторана, Тайлер собой заслонял меня от завсегдатаев. По узкой лестнице мы поднялись к его квартире. Я забрала пакет, Тайлер отомкнул замок и ногой придержал для меня дверь.

– Вот так и живу теперь, Ник.

Из крохотной прихожей я шагнула влево, прямо в кухню; шлепнула пакет на обеденный стол. Огляделась. Требовался косметический ремонт – не мешало бы освежить стены, бросить на обшарпанный дощатый пол пару ковриков, – но в целом квартира подходила Тайлеру идеально. Здесь было все необходимое – диван, телевизор, кухня, спальня. Пафос – это не про Тайлера; он не станет обзаводиться лишними, с его точки зрения, вещами только потому, что так, видите ли, принято. Тайлер выложил содержимое пакета на две керамические тарелки. Я тем временем обходила квартиру, подмечая каждую мелочь.

Кровать размером два на полтора была застелена бежевым покрывалом без рисунка. Комод, еще из родительского дома, стоял в углу. Имелся и второй, поновее, в совершенно другом стиле; странно, что вместе два комода смотрелись совсем недурно. В открытую дверь ванной я увидела крем для бритья и кусок мыла в мыльнице. Заглянула в шкаф – одежда исключительно мужская, в уголке – снаряжение для кемпинга.

Я вернулась на кухню.

– Что скажете, инспектор Фарелл? Годится?

Тайлер подвинул мне тарелку.

– Мое любимое блюдо, – сказала я.

– Знаю, – отозвался Тайлер.

Он уселся на полу, спиной привалившись к дивану, а две бутылки пива поставил перед собой на журнальный столик. Я устроилась рядышком.

– Похоже, у тебя к стульям личная неприязнь, Тайлер.

– Я здесь всего полгода. Стулья – следующие в списке.

Он набил рот жареным рисом, пожевал, произнес, указывая вилкой на мою тарелку:

– Ник, тебе нужно поесть. Хотя бы немного.

При одном взгляде на гору риса желудок скрутило. Я отхлебнула пива, прислонилась к дивану.

– Какая у Аннализы была сумочка?

Тайлер напрягся, я это плечом ощутила.

– Не хочу говорить об Аннализе.

– Это важно. Я должна знать.

– Ладно, сейчас… – Он долго напрягал память, наконец выдал: – Вроде темно-зеленая.

– А фирму не помнишь?

– Не просто не помню – не знаю. Может, объяснишь, к чему эти вопросы?

– Мы сегодня кое-что нашли. Пряжку от сумки. Фирмы «Майкл Корс». Пряжка валялась на берегу.

Я вдохнула поглубже и добавила:

– Не сомневаюсь, что сумка принадлежала Аннализе.

Тайлер поставил тарелку на столик, основательно приложился к пиву.

– И где сейчас эта пряжка?

Я заглянула в его усталые, покрасневшие глаза.

– Лежит себе спокойненько в мусорке, в супермаркетовском женском туалете.

Тайлер потер переносицу.

– Ник, зря ты это. Не надо тебе в расследование соваться, иначе у людей вопросы возникнут. Я уверен, Аннализа в полном порядке.

– А я уверена, что нет. Тот, кто в порядке, не исчезает. Живет себе дома и живет.

– Не надо, – сказал Тайлер. – Не плачь.

– Я не плачу.

Я положила голову ему на плечо, утерла слезы.

– Извини. Господи, я уже три ночи толком не спала. Да, точно – три. Крыша едет.

– Ничего никуда не едет. Ты здесь, со мной – значит, все хорошо.

Я рассмеялась.

– Не значит, Тайлер. У меня ощущение, что весь мир разбалансировался. Мне страшно. Будто я на утесе стою, на самом краешке; короче, на грани. А как меня туда занесло – представления не имею.

– Главное, что ты поняла про утес; значит, справишься.

Я покачала головой, взяла в рот кусочек свинины, с усилием проглотила.

– Ты сам как?

– Да как-то не очень.

Наши тарелки стояли на столике рядом с ополовиненными бутылками.

– Не понимаю, Тайлер, что я здесь делаю.

– Ничего особенного. Ужинаешь с другом после тяжелого дня.

– А мы разве друзья с тобой?

– Тип наших отношений полностью зависит от твоего выбора, Ник.

– Вот только не надо.

– Чего не надо?

– Врать.

– Ладно, не буду.

Тайлер положил руку на диванное сиденье за моей спиной – словно крыло раскинул. Я прижалась к нему, и рука скользнула на мои плечи. Так мы сидели, глядя в пустой телеэкран.

– Если пряжка с ее сумки, значит, Аннализа в беде. Значит, мне здесь нечего рассиживаться. Надо сумку искать.

– Ник, расслабься.

С закрытыми глазами я ощутила на лбу его дыхание. Мы молчали, но снизу доносились голоса покидавших паб.

– Не представляю, как быть с домом, Тайлер.

Зря я пробовала свинину. Теперь вот нужно делать глубокие вдохи, а то, чего доброго…

– Я там спать не могу.

– И не надо, – оживился Тайлер. – Диван раскладывается. Я на нем лягу, а ты спи на кровати. У тебя вид измученный.

– А сплетни?

– Ну хоть сегодня останься. Никто же не знает, что ты здесь.

Я снова положила голову ему на плечо. Закрыла глаза; не столько ощутила прикосновение его пальцев к затылку, сколько догадалась о нем. Тайлер чуть шевелил мои волосы, но сокровенного в этом было больше, чем в близости как таковой.

Или, может, близость как таковая – это когда человек все твои тайны знает, а не уходит. Сидит с тобой рядом, приносит тебе любимую еду, убаюкивает невесомыми прикосновениями.

– Ник, я тебе говорил, что у тебя волосы красивые?

Я улыбнулась. Отогнала мысли о завтрашнем дне. Вполне может статься, что однажды я приду сюда – а Тайлера на месте не будет. Вполне может статься, что я затеряюсь в лесу, обронив напоследок пряжку от сумочки. Вариантов для каждого из нас всего два: либо пресловутая «коробка», либо земля; и никто не задержится, не полюбопытствует, что с нами сталось, что от нас осталось.

Я оторвалась от плеча Тайлера, поменяла положение – оказалась сверху. Захватила его торс обеими ногами. Обняла за шею, запустила пальцы в волосы.

– Погоди, Ник. Ты что, думаешь, я для этого… Я ж совсем не потому…

Я стянула блузку через голову, отметила, как его взгляд скользнул к шраму на моем плече – и сразу переместился вбок. Так всегда бывало. Тайлер впился пальцами мне в бедра, зафиксировал меня. Ткнулся лбом в мое голое плечо. Задышал прерывисто. Возвращение домой связано с сантиментами, уютом, ностальгией. Для одних это мамино печенье, для других – пес или кот, что свернулся в ногах; для третьих – гамак во дворе. Для меня – это Тайлер. Это уверенность: вот живет человек, которому все версии меня известны, сколько их ни есть, одна в другую спрятанных; человек, знающий, что и из чего я выбирала, что и кому врала, что потеряла. Человек, который со мной, несмотря ни на что.

– Дожидаешься, пока я скажу «ну пожалуйста»? – спросила я.

Его дыхание щекотало ключицу, слова были как поцелуи, поцелуи – как слова.

– Нет. Не дожидаюсь.

Он взял мое лицо в ладони и запрокинул, словно чашу.

Потому что таков уж Тайлер – всегда дает именно то, что мне требуется.


НАКАНУНЕ

День 3-й

Едва открылся полицейский участок, Аннализу неофициально признали пропавшей без вести. Но в горах бушевал шторм, и это означало, что поисковые мероприятия откладываются до завтра. Двадцатитрехлетняя Аннализа отсутствовала всего сутки, однако имелись обстоятельства, насторожившие полицию: младший брат видел, как Аннализа в полночь скрылась в лесу; мать заехала за ней назавтра около полудня (еще накануне они вместе собирались в колледж, узнать насчет Аннализиной аспирантуры) – но дочери дома не застала. Ей пытались звонить – телефон оказался переведен в режим голосовой почты. И сумка куда-то делась.

А главное – наличествовало эсэмэс-сообщение полицейскому Марку Стюарту; то самое, в котором Аннализа просила о встрече, желая обсудить дело Коринны Прескотт.

Тайлер, одетый в камуфляжные штаны и рубашку, приехал сразу после завтрака. Принялся мерить шагами прихожую, наследил мокрыми ботинками.

– Из-за этой эсэмэски все и переполошились, – сказал Тайлер.

– У копов уже есть версия, почему Аннализа ее отправила?

– Если и есть, я не в курсе. Да и какая разница? По-моему, это простое совпадение.

Тайлер хотел еще что-то сказать, но тут сквозь шум дождя мы услышали шорох автомобильных шин по гравию.

– Кого там принесло? – пробормотала я, подходя к окну.

Незнакомый красный внедорожник остановился за Тайлеровым пикапом. Под дождь вышла женщина, ровесница моего отца – седая, как и он, круглолицая, с пухлыми щеками. Раскрыла зонт и направилась к террасе, глядя не вперед, а вбок, на лес. Телосложение у нее было более плотное, чем у Аннализы, но глаза – такие же огромные и беспокойные.

– Ее мать, – выдохнула я.

Шагнула к порогу, спиной вжалась в дверь. Тайлер смотрел мимо меня, на стену; точнее, как бы сквозь стену.

– Тайлер, что ты в моем доме делаешь? Что?!

Прежде чем ответить, он пару раз моргнул.

– Кондиционер чиню.

– Ну так чини! – прошипела я и открыла дверь.

Мать Аннализы смотрела на подъездную дорожку. Зонт был по-прежнему раскрыт, даром что от дождя ее теперь защищала крыша террасы. По спицам медленно стекала вода.

– Здрасьте, миссис Картер.

Я рванула экранную дверь, встала на пороге. Миссис Картер обернулась не сразу; не сразу отвлекла взгляд от подъездной дорожки, точнее, от пикапа Тайлера.

– Здравствуй, Ник. Приятно видеть тебя дома.

Такая она всегда была: что бы ни случилось – вежливость никто не отменял.

– Мне тоже очень приятно. Я слышала про Аннализу. Новости есть?

Миссис Картер покачала головой. Рукоять зонта легла ей на плечо.

– Мой сын утверждает, что вечером она пошла в лес. Ты же знаешь, Ник, какая она. Необщительная. Гуляет всегда в одиночестве. Я сама сколько раз видела, давно не удивляюсь. Но вчера мы с ней договорились на сегодня, и вот… Я звонила – только на голосовую почту нарывалась. Ну я и подумала… – Миссис Картер стиснула губы. – Подумала, что после полуночи в лес идти – перебор даже для нее. Решила заехать к тебе. Наши участки граничат. Может, ты видела Аннализу? Или не ее, а кого-нибудь… другого? Что-нибудь… подозрительное?

– Нет, к сожалению, не видела. Я вчера весь день прибиралась в доме, спать легла рано. Ничего не заметила.

Мать Аннализы кивнула.

– А это не Тайлера ли Эллисона пикап у тебя возле дома?

– Он самый. В доме полно неполадок, вот мой брат и нанял Тайлера.

– Видишь ли, у меня нет его телефона, а мне нужно с ним поговорить. Не будешь возражать, если Тайлер отвлечется от работы?

Она сделала шаг вперед, вынудив меня отступить. Вошла в мой дом, поставила на пол раскрытый зонт.

– Да, пожалуйста. Сейчас позову его. Извините, здесь ужасная духота. Кондиционер сломался. Его-то Тайлер и чинит. Тайлер! – крикнула я. – Тайлер, к тебе пришли!

Он начал спускаться со второго этажа; заговорил прежде, чем нам открылось его лицо, прежде, чем сам увидел нас.

– Мотор вентилятора полетел. Нужно купить новый, тогда я… Ой, здрасьте.

На этом «здрасьте» Тайлер замедлил шаги.

– Я тебя искала, – произнесла миссис Картер.

– Извините, работы вагон. Суперсрочный проект, заказчик задержки не потерпит. В десять совещание в окружной канцелярии. Мне, по-хорошему, надо уже отчаливать.

– Понимаю. Я просто хотела спросить: тебе Аннализа не звонила?

– Нет.

Миссис Картер сделала еще шаг от порога.

– Когда вы в последний раз виделись? Что она говорила?

Тайлер чуть потянул время: снял и снова нахлобучил бейсболку, в промежутке пригладив волосы пятерней.

– В понедельник мы вместе ужинали, потом были в кино. К десяти я уже доставил ее домой, а сам поехал к себе – назавтра надо было рано вставать.

– Она говорила о своих планах? Хоть что-нибудь?

– С тех пор я ее не видел.

– Она говорила, что собирается поступать в аспирантуру?

– Нет.

– Тебе известно, зачем она пошла в лес?

– Нет, к сожалению.

Миссис Картер так и сыпала вопросами, но и Тайлер за ответами в карман не лазил.

– Извините, – сказала я, распахнув для миссис Картер экранную дверь. – Можете нам сообщить, если будут известия об Аннализе?

– Конечно.

С видимым усилием миссис Картер отвлекла взгляд от Тайлера.

– Если к завтрашнему дню вестей не будет, полиция организует поиски…

Голос у нее сорвался.

– Понадоблюсь – вы знаете, где меня искать, – сказал Тайлер. – Впрочем, уверен, что с Аннализой полный порядок.

Миссис Картер взяла свой зонт. Пятясь к порогу, она стреляла глазами – то на меня, то на Тайлера.

* * *

Через неделю после исчезновения Коринны ко мне пришла ее мама. К тому времени мы успели обшарить и лес, и речное дно, и пещеру.

– Откройся мне, Ник. Скажи правду. Даже если считаешь, что эта правда мне не понравится. Иначе Коринну не найти.

До сих пор помню, как язык чесался. Как в голове крутилось: миссис Прескотт еще такая молодая – слишком молодая, чтобы потерять взрослую дочь.

Но я только головой качнула. Потому что не знала; ничего не знала. Это было до того, как Ханна Пардо раскусила Коринну. Что я могла сказать миссис Прескотт? Что Коринна была завистливая? Злая? Что любила и в то же время ненавидела меня, и я чувствовала к ней то же самое? Ну и у кого бы язык повернулся выдать такое? Я промолчала, потому что миссис Прескотт, стоявшая на пороге, была раздавлена горем. Потому что в кухне сидел мой отец, а Дэниел, находившийся в своей комнате, вполне мог подслушать через открытое окно.

– Ник, милая, – взмолилась миссис Прескотт. – Как ты думаешь, она жива?

Целая неделя – слишком большой срок для розыгрыша. Даже в представлении Коринны.

– Нет, – ответила я.

Миссис Прескотт ждала от меня хоть толики правды – и эту-то толику я как раз могла ей дать.

Годом позже, когда расследование стало покрываться пылью забвения (только, разумеется, не для миссис Прескотт), она развелась. Забрала детей и уехала из Кули-Ридж. Не знаю, куда. Наверное, туда, где нет ни леса, через который можно срезать путь, ни пещеры, в которой можно затеряться, ни реки, в которую можно свалиться, оступившись на скользком бревне. Туда, где миссис Прескотт никто не спихнет с лестницы, не запустит ей в голову тарелкой. В какой-нибудь другой город, где подросших Пола-младшего и Лейлу не вознесут на пьедестал, чтобы потом свергнуть.

* * *

Стоя рядом со мной на террасе, Тайлер провожал взглядом красный внедорожник миссис Картер.

– Мне пора, Ник. На совещание по топографической съемке. Буду к вечеру.

– Ладно, езжай.

Он встал слишком близко, словно собирался поцеловать меня в лоб, но вдруг передумал – тяжело положил руку мне на плечо. Так Дэниел делал.

– На работу я тебя взять не могу.

– Я и не просила.

– Тебе необязательно словами просить – по глазам все видно.

Я столкнула его руку.

– Езжай, Тайлер.

Он снова передумал – привлек меня к себе на грудь.

– Все в порядке, Ник.

Стоять бы так и стоять. До скончания времен. Ничего не в порядке, но таков уж Тайлер – умеет создать впечатление, что порядок обязательно наступит.

Я прильнула к нему; я висела на нем куда дольше, чем обрученной невесте прилично висеть на парне, у которого подруга в розыск объявлена.

– Вечером приеду, – повторил Тайлер, неохотно отстраняясь.

– Может, тебе лучше воздержаться?

– А смысл? Ее мамаша засекла у тебя мой пикап. Сплетен по-любому не избежать.

– Знаешь, по-моему, шуточки на тему твоей пропавшей подруги неуместны.

– Никакая она не пропавшая. Сдернула куда-то, и все. Как только объявится, порву с ней. Так и скажу: между нами кончено.

– Ладно тебе шутить.

Тайлер вздохнул.

– А что еще делать прикажешь, Ник?

Я стиснула его пальцы. Долго смотрела ему вслед.

Едва его пикап скрылся из виду, я вернулась в дом, вывалила содержимое кухонных шкафов прямо на пол и стала складывать пазл под названием «Последние десять лет папиной жизни».

* * *

Все надеялись, что после дождя станет прохладнее. Не стало. Это был горячий дождь, он явился из зашкаливавшей влажности, и то лишь потому, что атмосфера больше с этой влажностью не справлялась. Единственное, что сделал этот дождь, – отсрочил выход поисковых групп.

После ланча я поехала в библиотеку, выбрала компьютер в уголке, открыла сайт «Желтых страниц» и выписала телефоны и адреса всех ломбардов, что находились в пределах часа езды от Кули-Ридж. Затем я выбралась во внутренний двор. Его окружала высокая кирпичная стена, по периметру пышно зеленели кустарники, в середине стояли скамейки. Из-за дождя во дворике не было ни души. Я вжалась в стену, ища укрытия под узким выступом. В шести дюймах от моего лица срывались с выступа дождевые струи. Я набрала первый телефонный номер.

– Ломбард «Лучшая ставка», – ответил мужской голос.

– Я разыскиваю одну вещицу, – заговорила я полушепотом. – Ее могли сдать вчера. Или же сегодня утром.

– Маловато информации, мэм. Что за вещица?

– Кольцо. С бриллиантом в два карата. Который окружен маленькими алмазиками.

– У нас есть несколько помолвочных колец, но все они поступили не вчера, а гораздо раньше. Вы заявляли в полицию?

– Нет еще.

– Видите ли, если вы не заявили в полицию, а к нам вдруг принесут краденое кольцо, мы не имеем права вам его вернуть. Так что для начала напишите заявление о краже.

– Спасибо за совет.

– Может быть, оставите свой номер? Вдруг колечко объявится? Я бы вам перезвонил.

Я помедлила с ответом.

– Нет. Еще раз спасибо.

Проклятье. Я спрятала список поглубже в сумочку, чтобы не намок, и пошла к машине. Придется лично проверять. Катить сквозь дождь по скользкому шоссе, останавливаться возле каждого ломбарда. Входить. Объяснять: «Просто мимо ехала. Заметила вывеску. Любопытствую».

* * *

Часов через пять я почувствовала голод. Я не нашла кольца, разнервничалась, понимая, что отчасти виной тому – пустой желудок. А еще – внедорожник Дэниела, припаркованный возле дома. Мне требовались тишина и время для размышлений; для того чтобы составить план. Чтобы понять.

Закрываясь сумкой, как зонтом, я выскочила под дождь.

– Дэниел! – позвала я с террасы.

Ответом были стук капель по крыше, вой ветра в наружных жалюзи и отдаленные громовые раскаты.

Я вошла в дом, шагнула к лестнице, запрокинула голову.

– Дэниел!

Тишина. Перепрыгивая через две ступени, я взлетела на второй этаж, пошла коридором, выкрикивая имя брата.

Комнаты были пусты.

Я спустилась на первый этаж, потому что там остался мой сотовый; набрала Дэниела. Послышалась знакомая мелодия. Его телефон был где-то в доме. Отняв трубку от уха, я пошла на звук. Телефон лежал в кухне на столе, рядом с бумажником и ключами от машины.

– Дэниел!

Я выскочила на заднее крыльцо, откуда был виден лес. Уж конечно, в этакую непогоду Дэниелу нечего делать во дворе. Я зажгла фонарь. Долго стояла под дождем и звала Дэниела. Не выдержала. Сбежала с крыльца, обогнула дом. Пусто. Я бросилась к внедорожнику. Мокрая до нитки, заглянула в окно. На заднем сиденье лежали кое-какие инструменты – но ничего необычного в этом я не усмотрела. Гром на миг сделал передышку, и я услышала резкие звуки – будто удары молота. Стучали в гараже. Из гаражного окна сочился слабый свет. Закрываясь от дождя ладонью, я приблизилась к гаражу.

Двери-купе были закрыты, окна завешены изнутри. Я принялась стучать в боковую дверку. Стучала и вопила:

– Дэниел! Ты в гараже? Дэниел!

Грохот прекратился.

– Ник, иди в дом, – крикнул Дэниел, не открывая двери.

Я заколотила с удвоенной энергией.

– Какого черта ты не открываешь?!

Он послушался – щелкнул замком, распахнул дверь. Руки у него были в белой пыли, а гаражный пол – словно взорван: куски бетона вперемешку с землей.

– Что за черт?

Оттолкнув Дэниела, я ворвалась в гараж.

– Чем это ты занимаешься?

Он закрыл за мной дверь.

– А ты не видишь? Бетонное покрытие поднимаю.

Он провел рукой по лицу – не столько вытер пот, сколько измазал щеки.

– Ищу кое-что.

– Что ты ищешь, Дэниел?

– А как ты думаешь, Ник?

Что-то, зарытое в землю. Что-то, пролежавшее в земле десять лет.

– По-твоему, искать надо здесь? Ты точно знаешь?

Я ткнула его пальцем в грудь, он попятился.

– Откуда ты знаешь, Дэниел? Дэниел, смотри мне в глаза!

– Я не знаю, Ник. В смысле, не уверен.

– Неужели? И ты, весь такой неуверенный, все-таки решил раскурочить чертово покрытие… Сказок не рассказывай.

– Я, Ник, перерыл весь погреб и весь сад. Только до гаража не добрался. В тот день, когда пропала Коринна, мы готовили гараж, хотели наливной пол сделать. Но так и не сделали.

– Не сделали?

– В смысле, я не участвовал. Я думал, пол залили Тайлер с мистером Эллисоном; но я не знаю наверняка. Тебя это ни на какие мысли не наводит?

Его лицо скрывала тень. Меня трясло. Хотелось оказаться где-нибудь в другом месте – неважно, в каком, лишь бы подальше от этого гаража.

– Не путайся под ногами, – распорядился Дэниел. – Лучше иди, позвони Лоре, а то она волнуется. Скажи, что я занят ремонтом.

Я бросилась под дождь, вбежала в дом и стала звонить Тайлеру. Он ответил после первого же гудка.

– Привет, Ник. Я тут почти закончил. Скоро приеду.

– Дэниел свихнулся. Пол в гараже раскурочил.

Последовала пауза. Тайлер заговорил шепотом:

– Что-что он сделал?

– Разбил в гараже бетонное покрытие. Потому что не знает, кто этот бетон заливал десять лет назад.

Я вцепилась в телефон; я ждала, что Тайлер даст внятное объяснение этому безумию.

Тайлер молчал.

– Это ты сделал, да? Ты залил пол бетоном? Ты и твой папа?

– Господи, десять лет прошло. Что я, помню, что ли?

– Постарайся вспомнить. Это твоя работа?

Я слышала, как Тайлер тяжело дышит в трубку. Наконец он ответил:

– Нет, вроде не моя.

– У Дэниела – кувалда. И лопата. Он весь участок перерыл. Говорю же – свихнулся.

– Держись там, Ник. Я выезжаю.

* * *

Я прождала сорок пять минут. Успокаивала себя: вот сейчас, сейчас приедет Тайлер, и мы вместе уймем Дэниела. Идти в гараж одной, пытаться говорить с невменяемым братом, у которого в руках кувалда, нечего было и думать. Чем он там объяснял свои действия? Лгал или нет? Попробуй разберись.

Я была на террасе, когда подъехал знакомый пикап. Тайлер вытащил что-то из кузова и направился прямиком к гаражу. Я последовала за ним.

– Что это у тебя такое?

Он уже стучался в боковую дверку. Дэниел при появлении Тайлера вздрогнул, сверкнул на меня глазами из-за его плеча.

– Ник, на кой ты Тайлеру звонила?

В следующую секунду Дэниел разглядел, что у Тайлера в руках. И я тоже разглядела – отбойный молоток.

– Пусть закончит, Ник. Раз уж начал, – произнес Тайлер, входя в гараж. Обвел глазами разруху, медленно опустил веки. – Работаем, Дэн.

Я только руками всплеснула.

– Вы оба чокнутые!

– Нам нужно знать, – сказал Дэниел.

– Нет, не нужно! – крикнула я. Схватилась за голову, которую распирало от вопросов, от непонимания. – Почему это происходит? Как это вообще случилось?

Дэниел взялся за лопату, копнул землю, перемешанную с бетонной крошкой.

– Неправильно ставишь вопросы, Ник. Тебе хочется знать, почему и как. Но ты запуталась. Вконец. Ты лучше папины слова вспомни да мозгами пораскинь. «Не продавайте дом». Что, по-твоему, папа имел в виду? Да вот это самое. Пол в гараже. Это не моя работа. Я днем позже приехал, все уже было сделано.

– Ну и что? Где доказательства, что это папа? Нет их.

Я пулей вылетела из гаража. Хлопнула дверью, и тут прямо над головой прогремел гром, заглушив звук отбойного молотка.

Дэниел, прежде чем крушить пол, вынес из гаража садовый инвентарь, инструменты, тачку. Теперь все это мокло под дождем.

Я схватила тачку, покатила к двери, вполголоса кляня Дэниела, Тайлера, себя, папу, а главное, Коринну – ведь с ее исчезновения все и началось. Тайлер с Дэниелом даже работу прервали, когда я, распахнув дверь, возникла на пороге с тачкой. Я взялась собирать осколки бетона и складывать в тачку.

– Ну и куда мне их девать? – спросила я, уперев руки в бока.

Я старалась думать только о работе; только о том, что требовалось сделать в эту конкретную минуту.

Тайлер взглянул мне в глаза.

– В мой пикап, Ник. В кузов.

Я вырулила обратно под дождь, приподняла брезент, свалила осколки в кузов; оглядела свои руки, все в белых потеках. Точно такие же, как у Дэниела и Тайлера. Я повернула обратно к гаражу. Тайлер вышел, встал в нескольких футах от боковой двери.

– Езжай к Дэну домой, Ник.

С его волос текло, рубашка и брюки набухли, потемнели от воды. Между нами стоял дождь.

– Это Дэниел тебя прислал с инструкцией, да?

Тайлер шагнул ко мне. Выражение лица было словно размыто дождем.

– Да. – Еще шаг. – Может, ничего там и нет.

– Если бы ты действительно так думал, тебя бы самого здесь не было.

Второй шаг в мою сторону, рука на крыле пикапа, за моей спиной.

Тайлер повесил голову, выдохнул. Его дыхание на миг согрело мне лоб. Еще на миг он прижался лбом к моему лбу.

– Я здесь, потому что ты мне позвонила. Видишь, до чего все просто?

А потом был поцелуй под дождем. Прижатая к крылу пикапа, я запустила пальцы в Тайлеровы мокрые волосы. Я тянула его к себе с отчаянностью утопающей, пока в гараже не загрохотал отбойный молоток.

– Прости, – сказал Тайлер, оторвавшись от меня. – Вот бы все вернуть.

У меня руки тряслись.

Меня трясло всю, с головы до пят. Дождь перешел в ливень.

– Езжай к Лоре, Ник. Так будет лучше, – сказал Тайлер и, понурившись, побрел обратно в гараж.

Зря я не послушалась. А ведь хотела, очень хотела послушаться. Просто поехать к Лоре, и все.

Но это было бы нечестно по отношению к Дэниелу и Тайлеру. И к Коринне. Я должна была узнать наверняка. Засвидетельствовать факт. Заплатить по счетам.

* * *

Следующие несколько часов Дэниел с Тайлером продолжали крушить бетон, а я складывала куски в тачку и отвозила к пикапу. Мы, все трое, с ног до головы перепачкались в белую бетонную пыль.

Мы не разговаривали. Мы даже прикосновений друг к другу избегали.

Наконец Тайлер, отдуваясь, отступил в двери. Бетон был раздроблен, куски убраны. Земля – обнажена в ожидании. Тайлер сходил к пикапу за лопатой, Дэниел взял ту, что стояла в углу гаража, я притащила из общей кучи садовый мастерок. Мы начали копать с трех сторон. Земля крошилась, размягчалась, поддавалась.

Слышались только наше тяжелое дыхание да скрежет металла о землю; комья грязи глухо бились о комья грязи, рассыпались с шорохом. Да еще дождь по крыше стучал, и периодически гремел гром; вот и все.

Нет, не все. Из недр памяти явились Кориннины слова, запах мятной жвачки в ее дыхании. Потому что мой мастерок наткнулся на что-то для земли слишком твердое, для камня – слишком мягкое. Руки покрылись гусиной кожей – как тогда, на верхотуре, от прикосновения ледяных пальцев.

Я нащупала какой-то жесткий материал; отпрянула. Дрожащими пальцами разгребла землю. Синий брезент, такой же, как у Тайлера над кузовом.

Все происходило со мной, в этом не было сомнений.

Не кто-нибудь, а я сидела в гараже на корточках, с садовым мастерком в руках.

То, что именно я откопала ее, было более чем логично, более чем справедливо.

Я вскочила на ноги слишком резко, так, что в глазах потемнело. Прислонилась к стене. Тайлер с Дэниелом бросили копать, метнулись к моей находке. Нависли над тем, от чего я отшатнулась. Дэниел лопатой сбил землю с синего брезента. Сдвинул брезент в сторону, явив край одеяла.

Жадно и тяжело вдохнул. Пробормотал:

– Твою мать.

Синий в желтую клетку материал.

Мамино одеяло. То самое, которым она укутывала ноги, сидя в инвалидном кресле. И длинные, тусклые, спутанные волосы, как бы выплеснувшиеся из одеяльного кулька.

Словно того, кто закапывал ее в гараже, трясло от мысли, что ей будет холодно.

* * *

Мама умерла не дома. Ее ожидания не оправдались. Хотя они-то были не со смертью связаны, а с жизнью. Мама планировала выкарабкаться. Что плохо в планах, так это их основа. Планы по большей части основываются на надежде, а не на реальности.

Была зима, а зимой мы всегда простужались. Простудились и в тот год. Вирус принес папа, это я помню точно. Что на меня не похоже. Например, мы с Дэниелом вместе болели ветрянкой; мама купала нас в настое овса и мазала каламином, и это врезалось мне в память. Но вот кто первым заболел – я или Дэниел, – сказать не могу. А насчет той простуды помню. Папу ночами бил сухой кашель, мы надевали маме марлевую маску, папа спал в гостиной на диване. За папой свалился Дэниел, потом – я. Наконец, мама.

Мы трое благополучно выздоровели, а в мамином случае простуда обернулась пневмонией, отправкой в больницу, отеком легких, бесполезными капельницами и внезапной смертью.

Мама оказалась смертна. Она была смертна – и тем не менее ее смерть застала нас врасплох. Наверное, я ожидала от мамы последних, прощальных слов – исполненных мудрости, значимых, которые я могла бы передать своим детям. Которые хранила бы в сердце, как великое сокровище.

Мне казалось, меня ограбили.

А все из-за папы. Это даже ему было ясно. Конечно, если не лукавить перед самой собой, придется признать: виноват вирус, а еще – рак, опередивший этот вирус. И заразиться мама могла от любого из нас. Но, если учесть все ниточки, если по каждой из них вернуться в исходную точку (что папа, без сомнения, и проделал, потому что такой уж он человек – ни единой кроличьей норы не пропустит); так вот, все ниточки привели бы именно к нему.

Возможно, он даже и знал, от кого подцепил тот вирус. От конкретного студента; от коллеги в преподавательской комнате отдыха. Или в кофейне перед ним кто-то чихнул. Или неместная тетенька дорогу спросила. Возможно, папе тоже есть кого винить. Возможно, он видел того вирусоносителя после – с подругой; или в машине, смеющегося; или застывшего в рассеянности у окна – и думал: «Ты убил мою жену». А вирусоноситель про свое преступление – ни сном ни духом. Сколько вообще людей несут ответственность за ту или иную трагедию – и не догадываются об этом?

* * *

Вот о чем я заставила себя думать, увидев край одеяла. Вот что сделала ради самозащиты. Получить хоть миг отсрочки. Сфокусироваться на собственном гневе, на маминой смерти, на поисках крайнего. Раздуть чужую вину, упиться непредсказуемостью последствий самых незначительных событий… Лишь бы не сразу понять, что там завернуто в одеяло.

Хруст брезента под лопатой. Осознание – как удар под дых: в одеяло завернута Коринна.

Я бросилась вон из гаража. Рухнула на колени, заблевала мокрую траву. Утерла рот рукой.

Надо мной навис Дэниел, погладил по плечу. Я дернулась, сбросила его руку. Через минуту он уже волок от дома шланг, чтобы напором воды – даром что ливень бушевал по-прежнему – смыть мою блевотину. Впервые мне захотелось обсудить произошедшее. Или хотя бы упомянуть о произошедшем. Признать вслух факт произошедшего. Что нам делать? Что? Это «что» готовилось сорваться с моих губ – но не сорвалось.

Дэниел уже начал составлять список важных дел. Первый пункт: «Уничтожить улики».

– Мы это сожжем, – сказал Дэниел.

– С чего вообще, – заговорил из гаража Тайлер, – копов сюда принесет? Они же не знают, где тело.

В дверном проеме, при тусклом освещении, вырисовывался его силуэт. Тайлер все еще смотрел на одеяло – личную вещь кого-то из Фареллов. Он смотрел на синий брезент – точно такой, как на его пикапе. Он смотрел на развороченный бетонный пол – «Элиссон констракшн» производила и производит работы по бетонированию полов.

Тайлер выругался, пнул инструмент. Выскочил из гаража, содрал брезент с кузова. Швырнул его на синий сверток, подоткнул с боков лопатой. Я оставалась под дождем. Дэниел помогал Тайлеру.

Вот он выглянул из-за двери, шагнул под дождь. Как и я, рухнул в траву, на колени.

– Это Коринна? – спросила я.

Дэниел сначала вытер губы, затем выплюнул то, что оставалось во рту. Вполне исчерпывающий ответ. Тело с длинными волосами, зарытое в нашем гараже. Кто, если не Коринна?

– Одежда – ее, – сказал Дэниел и снова скорчился, содрогаясь в спазмах.

– Ник, постой на стреме, – велел Тайлер.

И я встала на стреме. Отвернулась к лесу, чтобы не смотреть, как Дэниел с Тайлером тащат к пикапу синий сверток: брезент, под брезентом – одеяло, в одеяле – Коринна. Как они грузят Коринну в кузов. Гнала из памяти образ Коринны – живой и отчаянной; старалась не считать в уме, сколько раз стояла на этом самом месте и в скольких дюймах от поверхности покоилась истина.

Дэниел положил руку Тайлеру на плечо. Забрал у него ключи от пикапа. Бросил:

– Не тебе это разруливать.

Тайлер вытер лицо ладонью.

– Можно на стройплощадке, Дэн.

– Нельзя. О себе подумай. Ты и так достаточно сделал.

– Дэниел… – начала я.

– Ник, я разберусь. Я по работе всю округу объездил. Чего-чего, а пепелищ здесь хватает.

Мы это делали. Наяву. Вывозили мертвое тело, понятия не имея, каким образом оно попало к нам в гараж. Я подумала о полиции и об адвокатах – как бы они стали объяснять этот факт? А еще я подумала об Эверетте, не сумевшем отследить телефонные звонки в деле Парлито.

– Не бери с собой сотовый, – сказала я. – В нем навигатор.

– Сотовый на кухне, – отозвался Дэниел и указал на изуродованный гараж. – Приберешься здесь?

Он обращался к Тайлеру – от меня ведь толку не могло быть по определению. Тайлер кивнул.

Дэниел отъехал. Я заплакала, надеясь, что слезы будут смыты дождем.

– Одолжи мне машину, Ник, – сказал Тайлер, притворяясь, что не видит моих слез.

Говоря со мной, он смотрел строго на гараж.

– Для чего тебе машина?

– Чтобы привезти гравий и бетон. Чтобы заново залить пол в гараже.

– А до утра подождать нельзя?

– Нельзя. К утру здесь должен быть порядок. Справишься?

Он поставил передо мной задачу. Конкретную и внятную. Выполнимую.

– Да. Справлюсь.

Утереть слезы.

Сосредоточиться на осколках бетона. На пыли. На водяной пушке. На громе небесном.

Не упустить ни единой мелочи.

Не думать о главном.

Возьми себя в руки, Ник.

Соберись и сделай шаг.

Тик-так.


НАКАНУНЕ

День 2-й

Пробило полночь. Я еще подумала: вот и новый день. Позади – долгая дорога домой. Впереди – очередное медленное привыкание меня к Кули-Ридж и наоборот. Сейчас посплю, а на рассвете взгляну на ситуацию свежим взглядом, разговорю папу, заставлю его вспомнить, что он такое видел. Зайду с другого боку. Проберусь с тыла. Отыщу то, что вот уже десять лет как зарыто в землю. Может, тогда Кориннин призрак перестанет мутным пятном маячить на задворках сознания.

«Мне нужно с тобой поговорить. Об этой девушке. Я ее видел».

Я выключила свет в прихожей, и дом погрузился во тьму. Провела рукой по стене, по углам, где краска давным-давно облупилась. Отсюда до лестницы ровно пять шагов. Дорогу я знала наизусть.

Черт, кольцо. Снова я о нем забыла. Оставила на кухонном столе, в самой середине, чтобы не потерять среди бутылок с моющими средствами.

Два шага назад, к выключателю; подгнившая доска перед кухонным порогом, секундный промельк света за окном, в ночи. Не щелкнув выключателем, я приблизилась к окну.

На холме шевелилась тень. Ее было видно, потому что «тень» имела при себе фонарик. Узкий луч мелькал по древесным стволам. Я прижалась лбом к стеклу. «Тень» шла вниз с холма, и на долю секунды сердце защемило, потому что я подумала: это Тайлер. Это в его стиле.

Но нет. «Тень» была слишком мала. Слишком субтильна. Вот она оказалась в нашем дворе, и лунный свет упал на ее белокурые волосы, и она выключила фонарик своими тонкими длинными пальцами. Уставилась на темные окна. Внезапно пришло осознание: она не видит меня, прильнувшую к стеклу. Под мышкой она держала желтоватый конверт. Наклонилась, исчезнув из поля зрения, – и практически сразу возле задней двери послышался шорох бумаги, проталкиваемой в щель, явно узковатую для такого объема. После нескольких неудачных попыток шорох прекратился, зато дверная ручка стала медленно поворачиваться, движимая снаружи. Что еще за чертовщи…

Инстинктивно я схватилась за ручку, дернула, распахнула дверь. В следующую секунду щелкнула выключателем, и невыносимо яркий свет захлестнул нас обеих. Она вздрогнула, прижала к груди свой конверт, расширила и без того огромные, невинные глаза. Медленно опустила и вновь подняла веки. После первого изумления лицо стало непроницаемым.

– Аннализа, – произнесла я, отступая, впуская ее в дом. – Так-так.

Фразы «Тебе чем-нибудь помочь?» и «Что случилось?» казались равно неуместными, учитывая время суток и тот факт, что Аннализа пыталась тайно проникнуть в мой дом.

Она шагнула внутрь довольно робко, еще крепче, до побеления костяшек, вцепившись в конверт.

– Это мне? – спросила я.

Потому что на конверте печатными буквами, шариковой ручкой, было написано мое имя. Без фамилии. Просто «Ник».

– Это что, отречение от бывшего парня мне на подпись? Зря ночью из дома выходила. Между мной и Тайлером все кончено. Пользуйся.

Она кашлянула, чуть ослабила хватку.

– Нет, это кое-что другое.

Аннализа достала из заднего кармана мобильник и положила на кухонный стол.

Уселась к столу без приглашения, ногу на ногу закинула. Руки подрагивали на колене.

– Тайлер здесь совершенно ни при чем.

Огромные глазищи поймали мой взгляд, улыбка поползла к ушам. Я растерялась. Эта Аннализа совсем не походила на тринадцатилетнюю девочку, которая осталась в моей памяти. Эта Аннализа сломала печать на конверте и вытряхнула содержимое на стол.

Сначала я увидела что-то вроде прейскуранта: лист бумаги с цифрами. Стоимость молчания, стоимость флешки и условие: оставить деньги в заброшенном доме Пайпера. Веером легли остальные листки – темные, как бы размытые.

– Ничего не понимаю, – произнесла я.

Мои пальцы заскользили по листкам. Твердый глянец. Фотографии. Черно-белые. Сильно увеличенные – до того, что изображение распалось на точки. И все во тьме. Во мраке. Я всмотрелась пристальнее. Различила намек на прямоугольник тоном светлее – не иначе, свет из окна; и тени от древесных веток в этом прямоугольнике. Ничего не понятно. И все же я знала: на фото – наш дом.

– Я не… Что это? – спросила я.

– Это – наше соглашение, – ровным голосом ответила Аннализа.

Я склонилась над снимком, сосредоточилась на заднем свете. Явно он исходил от фонаря, падал на крыльцо. Но что было на крыльце? Какой-то сверток. Вроде ковра. Или одеяла? С самого краю снимка над свертком нависала чья-то тень. А из самогó свертка, из этого одеяла, словно вылилось нечто бронзовое, длинное, гибкое. Волосы. Это же волосы. Бронзовый оттенок никуда не делся даже в темноте. Я швырнула снимок обратно на стол, отдернула руку.

– Что…

– Вопрос неправильный, Ник. Не «что», а «кто». Лично я считаю, очень похоже на тело Коринны Прескотт. Ты ведь в курсе, что на убийства срока давности не существует?

Я вдруг все поняла, и, наверное, это отразилось на моем лице. Нашелся ответ на давний вопрос; ответ, который мы все так долго искали. Тело Коринны Прескотт – возле моего дома.

– Думаешь, это я…

Аннализа отмахнулась от меня, как от мухи.

– Я ничего не думаю. Собственно, за это – за то, чтоб я и дальше не думала, – ты и будешь мне платить.

Двумя пальцами я вновь взяла снимок, напрягла зрение. Чья, чья это тень? Удалось вычленить руку… и только. На миг я подумала: Дэниел. Потому что на крыльце, завернутая в одеяло, лежала бронзоволосая девушка. Но с тем же успехом тень могла принадлежать и папе. И вообще кому угодно. Или, может, мое сознание просто противилось, не желало принять очевидное.

– А это уже полиция решать будет, – сказала Аннализа, постукивая ноготком по другому снимку.

– Где ты их взяла?

В полупустой кухне мой голос прозвучал жалко и словно издалека.

– Сама нащелкала, только не сразу сообразила, что там у меня запечатлелось.

Слова Аннализы ускользали, как дым. Приходилось делать над собой усилие, чтобы улавливать их.

– Где-то за неделю до пропажи Коринны мне подарили новый фотоаппарат. С функцией ночной съемки. Вот я и щелкала напропалую. А ваш дом всегда жуть на меня наводил. Когда помладше была, думала, там призраки кишмя кишат. Как погляжу в вашу сторону, сквозь деревья… – Аннализа передернула плечами. – Может, это потому, что твоя мама умерла. Но потом ведь все цветы в палисаднике зачахли. Мне представлялось, что смерть – она вроде заразы…

Словно от укуса смерти, яд пошел распространяться из сердца дома дальше – в палисадник, во двор.

– Ну и вот, я сделала эти снимки после ярмарки, но ничего на них разглядеть не могла. Засунула куда-то в стол, а уж потом, в выпускном классе, мне купили новый компьютер, весь такой навороченный, и тогда я занялась старыми снимками. Пришлось повозиться, зато и результат налицо.

Как на поляроидном снимке, от ее слов тени начали оживать.

– Гляди-ка – аж позеленела! Ник, ты не знала, что ли? Не подозревала даже?

Позеленела я оттого, что чувствовала – сейчас меня стошнит. В кухне воздуха не хватало. Снимки открылись Аннализе в восемнадцать лет – а это опасный возраст. В восемнадцать парни одержимы неконтролируемыми эмоциями. Они импульсивны, они напряжены, как змеи перед выпадом и смертельным укусом. В восемнадцать неодолимой становится тяга девчонок ко всему смутному и неуловимому. Ко всему потустороннему.

– Нет, – ответила я и попыталась выхватить снимок. – Убирайся отсюда ко всем чертям, Аннализа.

Она по-птичьи склонила голову.

– Думаешь, Ник, я помалкивать буду?

С мерзкой улыбочкой она взяла сотовый, забегала по клавишам длинными, тонкими пальцами.

– Ты что делаешь? А ну-ка, прекрати!

Аннализа повернула телефон ко мне экранчиком, чтобы я могла прочесть имя абонента.

– Помнишь брата Байли Стюарт? Сейчас он – офицер Марк Стюарт. Так вот, мы с Марком в школе вместе учились.

В поле моего зрения наметились те же изменения, что на старой фотографии – изображение с краев поблекло, расплылось. Я видела только экранчик сотового. Только текст эсэмэски, набранный Аннализой: «У меня есть вопросы по делу Коринны Прескотт. Готова обсудить их в любое время».

– У тебя времени – до утра. Потому что утром Марк Стюарт проснется и прочтет мое сообщение.

В горле пересохло. Взгляд снова упал на фотографии. Со мной и наяву. В ушах звенело, воздух искрил.

– Откуда мне знать, что ты эту гадость копам не отнесешь?

– Ну не отнесла же пока.

– Пока?

– Видишь ли, несколько лет назад я оставила снимки твоему отцу. С такой же точно запиской. – Аннализа подвинулась ко мне. – И он заплатил. Он продолжает платить. Как думаешь, Ник, почему?

Папа платил ей за молчание. Других причин я не видела. Каждый должен долги отдавать.

«Прейскурант» трепетал в моей руке.

– Откуда у меня такие деньги?

Десять тысяч за молчание. Двадцать – за флешку.

– Тайлер сказал, что ты выходишь замуж. Что твое кольцо стоит дороже, чем этот дом. И что ты работаешь психологом в пафосной частной школе. И что у тебя отпуск до осени.

– Аннализа, у меня нет денег. И собственность на мое имя никакая не записана. Я беднее тебя.

Закатив глаза, она поднялась. Но из-за ее субтильности все равно выходило, что я смотрю на нее сверху вниз.

– Ты ведь приехала, чтобы дом продать, верно?

Я кивнула.

– В таком случае предоставляю тебе отсрочку платежа.

Она сунула мобильник обратно в карман.

– Ты, Аннализа, на голову больная. Тайлер в курсе, что с психованной связался?

Аннализа инстинктивно подняла руки. Тем же самым жестом я отреагировала на нее – невидящую меня из темного двора за темным окном.

– Надо же мне на что-то жить.

– А работать не пробовала? – съязвила я.

И сразу вспомнила: у меня-то был стартовый капитал. У меня были отец и брат. У меня была поддержка.

– Подумаю на досуге, – сказала Аннализа и шагнула к двери. – Две недели, Ник. У тебя две недели.

– Но я не могу…

– А ты постарайся.

Внезапно она метнулась к столу и схватила кольцо.

– Полагаю, колечко как раз и тянет на всю сумму. Да, Ник?

Ответить я не могла. Просто не знала стоимости кольца. Аннализа надела его на указательный палец.

– У себя колечко подержу, пока ты не заплатишь.

– Ты совершаешь ошибку. Оставь кольцо.

Аннализа успела открыть дверь.

– Ну что ж ты в полицию не звонишь? Давай, Ник, вызови копов! А я пошла. Колечко послужит гарантией платежа.

Она меня проверяла. «Что выберешь, Ник? Прошлое или будущее? Снова сбежишь или заплатишь уже, наконец, по счетам?»

В голове не укладывалось. Почему она так со мной поступила? С чего взяла, что прокатит? Она ведь была такой тихоней. Робкий, одинокий олененок, а не девочка.

По крайней мере, этот образ складывался из осколков моих воспоминаний.

А какой запомнилась ей я?

После маминой смерти миссис Картер взялась по-соседски посылать нам обеды. Приносила их Аннализа. Должно быть, ей в память врезалась пришибленная девочка, открывающая дверь; девочка, молчаливо принимающая судки с «домашним». Девочка, сломленная горем. Или в Аннализиной голове сохранился другой эпизод: потрясенная Ник на заплеванном ярмарочном пятачке; Ник, которую прилюдно ударил старший брат.

Печальная и безответная тихоня, которой можно помыкать.

Такой я виделась Аннализе.

Просто ей не все мои стороны были открыты. Просто она меня не знала. От слова «совсем».

* * *

Сначала я остановила пикап Тайлера возле пещеры, и Тайлер надел мне на палец колечко, а я пересела к нему на колени. И только потом увидела Коринну. Поверх Тайлерова плеча разглядела, как автомобиль Джексона остановился за деревьями, на краю парковки перед пещерой.

– Что там такое? – спросил Тайлер.

– Ничего, – ответила я. – Коринна с Джексоном прикатили. Не отвлекайся. Им нас не видно.

Зато мне было видно, как Коринна распахнула дверцу, выскочила, закричала на Джексона. Мне был слышен его ответ – неразборчивый, приглушенный стенами пикапа. Затем Джексон газанул – только шины взвизгнули. Коринна могла бы пойти через лес, быстро добралась бы до моего дома. Но она исчезла за выступом скалы – значит, направилась к шоссе.

– Может, подхватим ее? – Повернувшись на сиденье, Тайлер успел увидеть, как уходит Коринна.

Но у меня в ушах все звучали ее слова, ее приказ: «Прыгай»; я все еще видела Коринну с моим братом, и в моем понимании это было самое настоящее предательство – обжиматься с Дэниелом после того, как он меня ударил. Коринна побежала его утешать – его, а не меня. Все знала – и приняла Дэниелову сторону. «Пусть себе уходит. Забудь», – сказала я Тайлеру, взяла его лицо в ладони и повернула обратно к себе. Тайлер с радостью повиновался.

Вскоре мы поехали домой. Я вывела пикап на шоссе; я включила дальний свет и в этом свете любовалась блеском кольца. Только мы миновали первый поворот на проселок, как на обочине – большой палец поднят, юбку треплет ветер – возникла Коринна.

Сумочки у нее не было, сумочку Коринна оставила у меня дома. Она всегда так делала. Рассчитывала, что кто-нибудь за нее да заплатит. Либо она лоточника уболтает, раскрутит на дармовщинку, либо кого-нибудь из нас заставит раскошелиться. За билет на чертово колесо платила я. Я вообще за все платила. Потому что с Коринниного языка готова была сорваться моя тайна; потому что у Коринны имелся козырь. Потому что Коринна знала толк в эмоциональном шантаже. И знала, что я всегда выбираю вызов.

Байли стащила из отцовского бара несколько миниатюрных бутылочек виски. В кабинке чертова колеса, на верхотуре, она откупорила бутылочку, сделала глоток, передала Коринне, а Коринна – мне, вскинув при этом бровь. Я взяла бутылочку из ее вытянутой руки, поднесла ко рту. Алкоголь обжег язык и небо. Именно в тот момент в моей голове начало формироваться решение, и я незаметно выпустила виски обратно в бутылочку, вместо того чтобы проглотить.

Коринна усмехнулась.

– Вон Тайлер, – произнесла она, указывая вниз, на толпу.

Вместе с ней я высунулась из кабинки и крикнула:

– Тайлер!

Коринна выпила еще виски, зажевала мятной жвачкой.

– Правда или вызов, Ник?

И принялась медленно раскачивать кабинку. Байли захихикала.

– Вызов, – выпалила я.

Слишком много было у нее козырей. Слишком близко к поверхности лежала моя тайна.

– Велю тебе вылезти из кабинки. Так вниз и поедешь – снаружи, за ограждением.

И вот она стоит на обочине, подняв большой палец, и телепатирует сквозь лобовое стекло: «Велю тебе ехать прямо, не останавливаясь. Велю притвориться, что не видишь меня. Такова моя воля».

Аннализе было невдомек, что я всегда выбираю вызов.

* * *

Номер Тайлера я помнила наизусть. Тайлер ответил сразу, и по приглушенному гулу на заднем плане я поняла, что он в пабе.

– Это ты, Ник! Что случилось?

Блики света на глянцевых снимках ослепляли, и я закрыла глаза.

– Ты в курсе, что твоя подруга шантажировала моего отца?

– Что?

– То!.. Интересуешься, откуда я знаю? Она только что была в моем доме. Пыталась шантажировать меня.

– Успокойся. Тише. Тише. Что конкретно случи…

– Твоя подруга! Эта гадина! Тайлер, у нее фотографии…

Взгляд снова упал на них, и я почти прорыдала в трубку:

– Фотографии девушки. Мертвой девушки. Мертвой, так ее и так…

– Господи. Ник, я еду.

Я всматривалась в фотографии до помутнения в глазах. Убеждала себя, что отображено на них вовсе не то, что отображено. Что тут поймешь, с таким-то разрешением? Да ничего! И все же крыльцо было наше. А на крыльце лежала девушка, завернутая в одеяло.

Этого было вполне достаточно.

* * *

В полном мраке я ждала на террасе. Наконец пикап вырулил на подъездную дорожку. Я сразу повела Тайлера в кухню.

– Вот, полюбуйся.

Он взял один снимок, поднес к глазам, повертел так и эдак.

– Ничего не понимаю. Это Аннализа тебе дала?

– Они у нее уже пять лет!

– И это…

– А как ты думаешь? Конечно, оно и есть. – Я всхлипнула. – Откуда она взялась у нас на крыльце?

Разве не так папа на мой вопрос ответил? «Она была на заднем крыльце, но всего секунду…»

– И вообще, чья это тень? – продолжала я.

Кто положил ее на крыльцо? Папа? Или папа сам узнал об этом, взглянув на снимок? Потому что, если это сделал не папа, тогда, значит, это…

– Ник?

Парадная дверь распахнулась. Я бросилась к столу, мигом сгребла снимки в кучу. Вошел Дэниел.

– Что здесь происходит, черт возьми?

Тайлер потер лицо, взглянул на меня, затем на Дэниела.

– Твой брат сидел рядом со мной в пабе. Прости, Ник.

– Уходи, – сказала я, встав спиной к столу, отчаянно пытаясь заслонить снимки.

– Ник. Отступи от стола, – распорядился Дэниел.

У меня из головы не шла тень; тень, что могла принадлежать только одному человеку из двух.

– Езжай домой, к Лоре, – сказала я.

Вот он, момент истины. Точнее – его порог. Еще чуть-чуть – и все разъяснится.

Морщинка между Дэниеловых бровей стала глубже. Он двинулся к столу – медленно, на нетвердых ногах, словно не был уверен, что хочет увидеть то, что на столе лежало. Дэниел обошел меня, взял верхний снимок; прищурившись, принялся вертеть перед глазами.

– Это еще что? – спросил он и повторил, повысив голос: – Это еще что?

Словно я была виновата.

В следующую секунду Тайлер отталкивал от меня Дэниела, а я висела на Тайлере – потому что нужно же мне было что-то делать.

– Это – фото Коринны! – взвизгнула я.

В глазах закипели слезы.

Дэниел уставился на снимок. Рука у него задрожала, взгляд стал медленно, очень медленно перемещаться со снимка на меня. Так мы смотрели друг другу в глаза над затемненным углом проклятого снимка. И даже в такой момент я не могла выдавить из себя полноценный вопрос. Губы кое-как сформировали слово:

– Ты?

Дэниел качнул головой. Всего один раз.

Тайлер обернулся, поверх плеча взглянул на Дэниела, затем – на меня и спросил, тыча пальцем в тень:

– Кто это?

– Папа, – ответил Дэниел.

Конечно. Потому что если не папа, значит, он сам.

– Ты об этом знал? – спросила я.

– Нет. – Дэниел мрачно всматривался в остальные снимки. – Не знал. Клянусь.

«Наш лес – он с глазами».

– Откуда у тебя снимки? – спросил Дэниел.

Тайлер молча глядел в окно, на газон и дальше, на лес.

– От Аннализы Картер, – ответила я.

Дэниел заиграл желваками.

– Сожги их, Ник.

– У нее есть флешка. Папа ей платил. А сейчас она требует платы от меня. Отправила эсэмэс офицеру Стюарту, просит встречи – хочет поговорить о Коринне. Сказала, у меня времени на размышления – до утра. Пока Стюарт эсэмэс не прочтет. Я согласилась – а что было делать?

Слезы снова подступили, но я подавила их. Дэниел потер лоб, тряхнул головой, заговорил размеренно:

– Ладно, Ник, успокойся. Расскажи мне все. Чего она хочет, Ник?

– Десять – за молчание. За двадцать обещает отдать нам флешку.

– Это в смысле – тысяч? – вскипел Дэниел. – Она в своем уме? Где нам взять двадцать тысяч долларов?

Тайлер опустил глаза, не выдержав моего взгляда.

– Мы готовим к продаже дом. Это все знают, Дэниел.

– Эти деньги нам самим нужны. Их не хватит, чтобы откупиться от нее и чтобы платить за папино лечение.

– Знаю.

– Неужели?

Супер. Мы на грани ссоры, которая ни малейшего отношения не имеет к фотографиям мертвой Коринны Прескотт. У нас другие поводы: непонимание мною основ планирования семейного бюджета; мое упорное неучастие в делах семьи в последние десять лет; наконец, моя всегдашняя готовность всю ответственность взвалить на Дэниела.

– Это всего лишь снимки, – заговорил Тайлер. – Притом очень мутные. Такими ничего не докажешь.

– Да, но их достаточно для того, чтобы начать копать, – возразила я.

– Тише вы, оба!

Дэниел забегал по кухне.

– Время еще есть. Если даже покупатель на дом найдется прямо завтра, понадобится еще несколько месяцев, чтобы завершить сделку. Таким образом, мы имеем место для маневра. Я сам поговорю с ней. Мы поговорим с папой. Что-нибудь придумаем.

Меня разобрал смех. Грудная клетка заходила ходуном. Брызнули слезы. Я продемонстрировала левую руку.

– Аннализа дала мне две недели. И забрала мое кольцо.

– Что? – вскинулся Тайлер.

– Что видишь. Сказала, кольцо будет гарантией платежа. Воображает, что так я скорее деньги ей отдам. Уверена, что я не заявлю о краже.

– Сколько стоило кольцо? – спросил Тайлер.

– Даже не думай. Нельзя просто так отдать его Аннализе – пускай продает и деньги себе оставляет. Кольцо оценено кем надо и где надо и вдобавок застраховано. Уж будь уверен: Эверетт его пропажу на тормозах не спустит.

– Эверетт, – пробурчал Тайлер.

– На самом деле, – заговорила я, – это ты, Тайлер, навел Аннализу на мысль, что у меня водятся деньги.

– Бред какой-то. Это на нее совсем не похоже, – произнес Тайлер.

– Не похоже? А что на нее похоже? Что, Тайлер?

У каждого из нас – два лица. Это мне еще от Коринны известно.

– Позвони ей, – велел Дэниел.

– Что?

От страха мое «Что?» получилось больше похожим на писк.

– Пусть Тайлер ей позвонит, – повторил Дэниел. – Пусть вызовет ее сюда. Хватит с нас этого дерьма.

– А, ну да. «Привет, крошка. А правда, что ты Фареллов шантажируешь? Давай-ка об этом потолкуем», – съязвила я.

Тайлер, впрочем, уже держал возле уха сотовый. Взгляд его был устремлен на меня.

– Привет, – сказал Тайлер. – Я тебя не разбудил?

Он отвел глаза и вышел из кухни.

– Знаю, знаю, что ночь на дворе. Извини. Я хотел попросить тебя об одном одолжении.

Тайлер помедлил. Во время паузы слышалось, как он меряет шагами прихожую.

– Понимаешь, я пригнал пикап к дому Фареллов. К старому дому, в смысле. Просто утром Дэну надо кое-что отвезти на свалку. Ключи я ему оставил. А теперь вот бумажник никак не найду. Хорошо, если в кабине его позабыл.

Судя по звукам, Тайлер прошел в гостиную, прижался лбом к оконному стеклу.

– Ну и вот, я тебя хотел попросить. Можешь сбегать к Фареллам, забрать мой бумажник? Что? Подумать надо? Хорошо. Я на линии подожду. Ну, сбегаешь? Отлично. Спасибо.

Тайлер нажал «отбой». Чтó вот-вот произойдет, я не знала. Но процесс уже начался – необратимый, безучастный к нашей готовности или неготовности. Мы, все трое, собрались в кухне; объединились. Стали сообщниками.

– Нужно выключить свет, – сказал Дэниел.

Тайлер повиновался, в темноте встал за моей спиной. Шепнул:

– Прости.

– Идем, – скомандовал Дэниел.

* * *

Я увидела ее из своего укрытия, из-за угла: трикотажные штанишки, на плече сумочка болтается, волосы собраны в хвост – словно только что с постели поднялась. Аннализа освещала себе путь фонариком. Вот она пересекла наш двор, стала обходить дом, направляясь к подъездной дорожке. Я зафиксировала тот миг, когда она все поняла: когда увидела, кроме пикапа, еще и внедорожник Дэниела. Аннализа замедлила шаг; вовсе остановилась. Я прямо чувствовала, как она ведет с собой внутренний спор. Он был недолог – Аннализа попятилась.

– Стой, – сказала я, шагнув ей наперерез.

В ту же секунду Тайлер вышел из-за пикапа. Открыл дверь, включил в кабине свет, чтобы мы оказались в световом прямоугольнике. Впрочем, я видела только Аннализин силуэт – но не лицо. Не могла сказать, удивлена она или испугана, сердита или обижена. Дэниел все еще прятался. Аннализа переводила взгляд с меня на Тайлера и обратно.

– Какого черта?.. – начала она.

Впрочем, она уже все поняла.

– Ты плохо поступила, забрав кольцо, – сказал Тайлер. – Верни его.

Аннализа поправила сумочку на плече, сложила руки на груди.

– А про снимки она тебе рассказала? Рассказала или нет, Тайлер?

– Ты плохо поступила, – повторил Тайлер.

– Неужели?

Аннализа покосилась назад.

– А где Дэн? Впрочем, удивляться нечему. Эй, Дэн! Ты тоже караулишь, да? – Она повысила голос. – Вы, трое! Сказать вам, чтó я поняла? Что вы тогда лгали. Вы все. И я хочу, чтобы вы об этом знали. Я догадалась, что вы кого-то выгораживали.

Тайлер по-змеиному дернул головой, напрягся, как для выпада.

– Эти твои снимки – фуфло. Ими ничего не докажешь. Зато шантаж преследуется по закону, – сказала я.

– Для этого и существуют анонимки, – возразила Аннализа. – Неподписанный конверт с фотографиями мертвой девушки, которая лежит на фарелловском заднем крыльце, можно кому хочешь подбросить.

– Верни кольцо, отдай флешку – и я не стану припоминать тебе, что ты из моего отца жизнь по капле высасывала.

– Да что ты, Ник? Неужели так все спустишь? Интересно, почему.

– Аннализа, твою мать, заткнись! – рявкнул Тайлер. – Верни чертово кольцо и не лезь больше в нашу жизнь.

«В нашу жизнь».

Она рассмеялась коротким, злобным смешком.

– Разуй глаза, Тайлер. Кто-то из Фареллов – убийца.

– Чушь, – заговорил Тайлер. – Ты своими мутными фотками ничего никому не докажешь. Может, это вообще фотошоп. Вдобавок на них дата не проставлена. Ты только одного добьешься. Сказать, чего именно? Сама сознаешься в шантаже. В том, что несколько лет вымогала деньги у пожилого человека, страдающего помутнением рассудка. Подумай, Аннализа, что тебе за это будет.

– Это вы ничего не докажете – именно потому, что мистер Фарелл с головой не дружит. А я – докажу. Доказательство – не снимки. Доказательство – труп. Вот и подумайте, ребятки, на досуге.

Я похолодела. «Она была на заднем крыльце, но всего секунду…» Куда она делась? Куда он ее утащил?

– Ты украла мое кольцо, и это-то я элементарно докажу.

За спиной Аннализы послышался шорох. Из леса вышел Дэниел.

– Мы с этим разберемся. Другим способом.

Рассудительный, ответственный Дэниел.

– Ой, какие мы самоуверенные!.. Лицемер несчастный, вот ты кто!

– Верни кольцо моей сестре, тогда и будем разговаривать, – отрезал Дэниел.

Аннализа застыла. Мы зашли в тупик. Два преступления – а в полицию ни об одном не заявишь, иначе второе всплывет.

– Кольца при мне нет, – сказала Аннализа, крепче впиваясь в ремешок дизайнерской сумочки.

Дэниел качнул головой.

– Ну так пойдем, заберем его.

– Ладно, – сказала она и стала медленно пятиться.

Несколько шагов она сделала чуть впереди Дэниела. Мы с Тайлером шли следом, Тайлерова ладонь лежала у меня на талии – как обещание: «Все хорошо, мы все разрулим, все под контролем». Не знаю, что стало причиной. Может, Аннализа запаниковала, потому что мы трое в темноте шли за ней; или же сообразила, что выбора у нее нет, что она влипла. Мы пересекли двор, перед нами была лесная чаща, кроны нависли черным пологом, хрустнул под ногой сучок – и Аннализа бросилась бежать.

Тайлер выругался и рванул за ней.

– Ник, жди здесь, – распорядился Дэниел.

Несколько прыжков – и мой брат тоже исчез в лесу. Я поняла его план: зайти с другого боку, взять в кольцо.

С холма отлично просматривались оба дома – наш и картеровский. Два силуэта: один совсем темный, другой – с подсветкой из кабины пикапа. Я встала так, чтобы лучше видеть картеровскую входную дверь. Смотрела на дверь, а слушала – лес. Потому что в нем водятся чудовища и призраки и потому что он – с глазами. Я стояла, готовая ко всему – к звукам борьбы, к шепоту, к воплю.

Но я услышала шаги. Обычные человеческие; медленные. Они приближались. Я присела на корточки, напружинилась, как перед броском.

– Ник?

Голос Тайлера. Можно выдохнуть.

– Я здесь. Ты ее нашел?

– Нет. А ты – ты видела ее?

Я покачала головой. Тайлер присел со мной рядом, тоже уставился на картеровский дом. Еще минут через двадцать с другой стороны подошел Дэниел.

– Упустил, черт возьми, – сказал он и для наглядности вытянул вперед руку, словно ловя призрак. – До самой реки вел, а на берегу – упустил.

– Она вернется, – сказал Тайлер.

– Дэниел, езжай домой. Лора волнуется, – сказала я.

Дэниел взглянул на часы, помрачнел.

– Позвоните, когда она объявится.

Сунул руки в карманы и зашагал к дому.

– И ты тоже, – сказала я Тайлеру. – Езжай домой. Я покараулю.

– Вот уж нет.

Тайлер уселся на землю.

– Никуда я отсюда не поеду.

* * *

Мы просидели на холме до рассвета. Аннализа так и не появилась.

Потом, уже дома, я взялась варить кофе. Я отслеживала кофейник, а Тайлер мерил шагами кухню и матерился.

Я стала глядеть в окно, грызя ноготь. Густой воздух казался наэлектризованным. От предчувствий стучало в висках: вот-вот что-то случится. Завоет сиреной, подруливая к дому, полицейский фургон; или тишину вскроет звонок Аннализы. Неважно, чтó это будет. Важно, что этого события мы как раз и дожидаемся. Я зажгла огонь в камине, швырнула туда снимки, досмотрела до конца, как они, запузырившись, скукожились; мысленно заклинала их: быстрее сгорайте, быстрее. Ничего не происходило. Когда Дэниел заехал по дороге на работу, я подумала: может, обойдется.

– Есть новости? – спросил Дэниел.

– Она не вернулась. Что ты Лоре сказал?

– Ничего. Возможности не было. Я задержался, и Лора уехала. Не иначе, к сестре. Господи. Мне бойкот объявлен.

– Скажи ей, что здесь был.

– Вот интересно, что такое ужасное с тобой случилось, Ник, что мне пришлось тебя караулить?

Я вздохнула.

– Наверняка ты сумеешь сочинить правдоподобную историю.

– Как меня все это достало, – пробормотал Дэниел, ероша волосы.

Последовало несколько нецензурных выражений, выданных вполголоса; затем Дэниел до боли вцепился в столешницу, часто и глубоко задышал; наконец взял себя в руки.

– Нужно поговорить с папой, Ник.

– Я поговорю.

– Будь осторожна, – сказал Дэниел, и я его поняла.

Нельзя заострять на этом папино внимание; нельзя, чтобы папа запутался; нельзя, чтобы стал себя накручивать. От меня требуется упоминание вскользь, как бы невзначай, что называется, «к слову»; от меня требуется выудить правду по фрагментам.

– Уезжайте, оба, – велела я. – На работу опоздаете. Все нормально. Будут новости – звоните.

За пустой Аннализиной квартирой я наблюдала до полудня. Видела, как долго стучалась к дочери миссис Картер. Не добившись толку, она достала из кармана запасной ключ и вошла. Я не сводила глаз с двери. Дождалась, пока миссис Картер вновь появилась на крыльце, с телефоном в руке, с потухшим взглядом. Зафиксировала момент, в который до миссис Картер дошло: ее дочь пропала.

* * *

Всю дорогу до «Больших сосен» меня трясло. Мышцы непроизвольно подергивались – вероятно, от избытка энергии, даром что я всю ночь не спала. Ног я не чуяла, так они отекли и отяжелели.

На стойке регистрации я назвалась и получила в провожатые молодого медбрата. Он довел меня до пустой папиной палаты.

– Ваш отец вышел прогуляться в сад, – сказал медбрат. – Погода отличная. Правда, прогноз обещает на завтра грозовые дожди.

Медбрат оперся на подоконник рядом со мной, и я заметила, что он пялится на мое отражение в стекле. Затем его взгляд скользнул к моему безымянному пальцу.

– Кстати, – он протянул руку для пожатия, – меня зовут Эндрю. Я здесь работаю.

Глаза – голубые, улыбка – лучезарная. Перед такой трудно устоять. А лет этому Эндрю явно меньше, чем мне.

– Очень приятно. Николетта. Вообще-то, я живу в Филадельфии.

– Жаль. Здесь, значит, временно?

– Да. – Я указала на скамейку в уголке сада. – Вон он, папа.

Упершись локтями в колени, обтянутые коричневыми штанинами, папа горбился над книгой, словно в каждом прочитанном слове искал дополнительный смысл.

– Спасибо за помощь, Эндрю.

Я заставила себя улыбнуться медбрату – и вышла.

В саду папа был не один. Группка женщин уселась за столик кафетерия, намереваясь перекусить содержимым пластиковых коробок. Двое мужчин играли в шахматы. Еще несколько пациентов мерно шаркали по дорожке, которая огибала сад по периметру. Я села рядом с папой.

– Привет, пап.

Он оторвался от книги, глянул на меня.

– Что ты читаешь?

– Набокова. Понадобится в следующем семестре.

Папа прикрыл книгу, чтобы показать мне обложку.

Понятно. Он не в нашей реальности. Но и недалеко. Я кашлянула, покосилась на него.

– Вчера, – начала я, – ты мне сказал, что видел мою подругу Коринну. Только это было давно. Ты видел ее на нашем заднем крыльце.

– Я так сказал? Не припоминаю.

Большим пальцем папа придерживал стопку страниц, потихоньку отпуская их, создавая эффект рисованного мультика.

– Да, ты так сказал. Вот я и подумала… я подумала, может, ты знаешь, как она туда попала?

Папа не ответил, только ниже склонился над книгой. Но его взгляд не перемещался по строчкам – папа смотрел в никуда.

– Я слишком много пил, – наконец, произнес он.

– Да. Ничего, забудь.

– В смысле, я поехал за тобой. Мне позвонили, сказали: с вашей дочерью инцидент на чертовом колесе. Я сказал, что не могу приехать. А сам поехал. Разозлился очень. Вскочил в машину, нажал на газ. Давно назревало – и вот назрело.

Он отложил книгу, прищурился.

– Ты нарывалась, Ник, потому что я тебя не одергивал. Никогда. Вот я и решил ехать. Решил вести себя как нормальный отец.

Я покачала головой. Направление, которое приняла беседа, мне совсем не нравилось. Я уже знала, куда мы так зайдем. Границы переступим. И спрятаться негде будет – ни мне, ни папе.

– Я доехал до поворота к пещере и подумал: никудышный из меня отец. Хорошие отцы в пьяном виде за руль не садятся. Я свернул с шоссе и заглушил мотор.

– Где это было, папа?

Прозвучало, как сдавленный хрип.

– Как раз перед пещерой. Там еще подъездная дорожка и тупик. Я туда зарулил и остановился.

Папа взглянул на меня и добавил:

– Не плачь, милая. Папочка был пьян. Папочке нужно было протрезветь. Воздухом лесным подышать.

Папочке нужно было остановиться.

– Я опустил оконные стекла. Подумал: вздремну, хмель и пройдет.

Он сложил руки на коленях так, что пальцы одной руки барабанили по костяшкам другой.

– Но уснуть не получилось. Послышались крики…

Время пришло.

– Папа, что ты сделал?

Он напрягся всем телом, руки задергались.

– Ты о чем?

Прищурившись, папа огляделся по сторонам.

– Это настоящая кроличья нора, дочка.

А Коринна – кролик. Мы пытались угнаться за ней, и вот куда она нас завела.

– Ник, мне здесь не нравится. Уходи. Ты должна уйти, Ник, я так хочу.

Я встала со скамейки. Воздух был густой, папины слова – как электрические разряды. Мы трое на старом фото – неразделимы; мы – смазанный, многорукий призрак, этакий вихрь, воронка шторма. Так же вихрились, не давая четкой картинки, и мои воспоминания. Я пошла прочь, не посмев напоследок взглянуть папе в глаза.

* * *

Пикап стоял на подъездной дорожке, однако самого Тайлера в доме не было. Он сидел на заднем крыльце, вытянув ноги, пачкая травой брюки.

– Есть новости? – спросила я.

– Нет. С отцом говорила?

Я села рядом. Подтянула колени к груди, уткнулась в них подбородком, чтобы видеть только травинки в собственной тени.

– Не могу понять, что случилось. Что на этом снимке. Неразбериха полная. Папа сказал, что ехал мимо пещеры. Что свернул к пещере. И все. Больше ни слова.

Тайлер взял меня за руку.

– Ты мне тогда соврал, да, Тайлер?

– Нет, Ник. Я никогда тебе не вру.

– Но… что, по-твоему, случилось с Коринной?

Я представила ее на этом самом крыльце, в дюймах от того места, где мы сидели. Волосы вылились из одеяльного свертка; над ней, едва помещаясь в кадр, нависла тень. По спине побежали мурашки.

Тайлер сверкнул на меня глазами, крепче стиснул мою руку.

– Как ты не понимаешь, Ник? Мне параллельно, что там с ней случилось.

– По-моему, пора уже этим заинтересоваться. – Я глубоко вдохнула. – Имеются фотографии; Коринна мертва. Расскажи мне. Расскажи мне все.

– Клянусь, ты ничего плохого не сделала. Забудь.

Я кивнула. Он обнял меня, и я не стала сопротивляться. Позволила себе поверить Тайлеру.

* * *

Целостной картины не получится. Получатся фрагменты, но иначе я не могу рассказывать. А так, по фрагментам, пожалуй, прослежу всю историю – до точки отсчета. И прежде, чем перейти к кошмару, я должна показать хорошее.

Чтобы стало понятно: Коринна вконец запуталась. И она была пьяна.

И еще: клянусь, я ее любила.

Итак, Коринна приплясывала на обочине, выставив большой палец – голосовала. Я и не подумала притормозить.

– Ты что, не остановишься? – спросил Тайлер.

– Нет.

Наши с ней взгляды скрестились; в следующий миг она опустила руку и попятилась с дороги. Я сильнее надавила на газ; подумала: «А не пошла бы ты…» И моргнула. Всего единожды. Но Коринна успела снова шагнуть на шоссе – прямо перед пикапом.

Тайлер выбросил руки вперед, я нажала на тормоза. Изо всех сил крутнула руль, зажмурилась. Услышала визг шин по асфальту. Ремень безопасности едва не рассек меня надвое, дыхание перехватило. Раздался звон стекла, глухой стук металла. Пикап остановился.

Я пыталась сделать вдох. Все вдруг представилось слишком ясно, но количество деталей зашкаливало, и разум с ними не справлялся. Пикап развернуло на сто восемьдесят градусов, боком он уперся в заграждение, за которым зияла пропасть. Прямо передо мной в разбитое окно ткнулась ветка, распорола мое плечо – шрам виден до сих пор. Я смутно слышала голос Тайлера, но не понимала слов. Не могла шевельнуться. Не ощущала боли.

И вдруг чувства ожили – все разом.

Приступ тошноты, резкая боль в животе, отдающая в поясницу. Руки, отчаянно и безуспешно пытающиеся расстегнуть ремень безопасности. В итоге его расстегнул Тайлер. Со стороны водительского сиденья шагнуть можно было только в пропасть, и Тайлер дернул меня к себе, вытащил наружу через пассажирскую дверь.

В ушах звенело; казалось, что земля кружится или я сама кружусь, ищу Коринну. Я положила руку на капот и поняла: мотор еще работает.

– Где она? – прошептала я.

Тайлер тоже держал ладони на капоте. Предплечья у него дрожали. Казалось, еще миг – и Тайлера разорвет на куски.

– Коринна! – закричала я. – Отзовись! Что с тобой, черт возьми?

В панике Тайлер шарил под пикапом. Меня вывернуло. На шоссе было темно и пусто, в лесу – еще темнее. Фары пикапа светили в сторону пещеры.

– Коринна! – снова крикнула я.

Тайлер заглянул за ограждение, пробежал вперед по шоссе, вернулся.

– Ее нигде нет.

– Я ее сбила, да? Я ее сбила? Нет, нет, нет, – бормотала я, упав на колени, шаря вокруг себя.

Одни только острые холодные камни – под коленями, под ладонями. Темень; крутой спуск; в черноте леса ни зги не видно.

– Перестань, Ник. Не надо, – уговаривал Тайлер, следуя за мной, спотыкаясь на камнях.

Коринны нигде не было.

– Зачем она это сделала? Она же прямо под колеса прыгнула!

– Знаю. Сам видел.

Тайлер схватил меня за плечи, развернул к себе.

– Дальше не ходи, Ник. Смотри, ты поранилась.

Он притронулся к моему плечу. Однако боль пульсировала не в плече, а в животе, стреляла в спину. Руки тряслись.

– Она сама под колеса прыгнула. Мне ведь поверят, правда?

На миг Тайлер разъял объятие, изменился в лице.

– Позвони 911, – сказала я.

Потому что я не могла найти Коринну. Потому что Коринна не отзывалась.

Неповрежденной рукой Тайлер достал телефон. Заглянул мне в глаза, в самую глубь. Накатила очередная волна боли.

– За рулем был я, – произнес Тайлер.

– Что? Нет. Я вела. Посмотри на свою руку. Как ты мог вести с такой рукой?

– Ты пила. Тебе нельзя было за руль.

– Я только во рту виски подержала, но не проглотила. Клянусь.

– От тебя пахнет спиртным. Так что машину вел я.

– Да как ты можешь? Как ты вообще можешь… об этом… сейчас? Я вела. – Я перешла на крик. – Не ты, а я! Не смей говорить, что ты! Вдобавок меня видели за рулем. Или забыл?

Тайлер качнул головой. Сунул телефон обратно в карман. Среди деревьев что-то зашевелилось, я повернулась, закричала:

– Коринна!

Ответа не последовало. Движение не повторилось. Тайлер прищурился, всмотрелся.

– Это ветер, Ник.

– Тайлер, где она?

Его глаза были как два островка стабильности. Весь остальной мир продолжал вращаться.

– Ты ее не сбивала, Ник. Ей, как всегда, вздумалось позабавиться. Достала уже своими идиотскими розыгрышами.

– Если так – где она?

– Спряталась. Сидит где-нибудь, слушает, как мы ее зовем, и хихикает. Сама знаешь, какая она дрянь.

Я закрыла глаза, чтобы яснее представить. Картинка мигом нарисовалась. Потому что такое было вполне в духе Коринны. Ну конечно, она бы так и поступила. Уж постаралась бы, испоганила бы мое счастье.

– Пикап я на раз починю, – одними губами произнес Тайлер.

Вдохом я подавила волну боли. Кивнула. В эту секунду мы приняли решение. Заключили пакт. Мы стронули пластинку домино, запустили процесс.

– Будь здесь, – сказал Тайлер и протянул мне ключ от пещерных ворот. – В смысле, иди в пещеру, жди меня там. Я – за папиной машиной. Скоро вернусь, заберу тебя.

– Не надо. Отсюда напрямик до дома близко. Я помню дорогу.

Но я уже знала: домой попаду не скоро. Живот – нет, все тело – свело спазмом.

Тайлер покосился на пустое шоссе.

– Ты уверена, Ник?

– Да.

Я дождалась, пока он сядет в пикап, и побежала. Я спешила к пещере, потому что оттуда легко могла найти дорогу домой. Но была и другая причина. Мне все мерещился Кориннин голос («Ну, давайте же, ловите нас!»); голос, звучавший из подземелья. Коринна любила прятаться; мы прятались вместе. И вот я повернула ключ в замке, и то обстоятельство, что замок был закрыт, меня не смутило. Без сомнения, Коринна, вздумай она разыграть нас с Тайлером, вздумай скрыться в пещере – заперлась бы, изнутри просунула бы сквозь прутья свои тонкие руки. Я вошла в пещеру, стала звать «Коринна! Коринна!»; я продвигалась темным коридором, цепляясь за веревку. Я звала, а темнота в ответ безмолвствовала.

– Коринна, хорош прикалываться!

Я отпустила веревку, посветила телефоном; я поклясться могла, что слышу ее дыхание. Но ее самой не было. Никого не было.

Снова нахлынула боль, и страх сменился во мне яростью. Коринна, глазом не моргнув, пустила мою жизнь под откос.

Я нашарила веревку, по ней выбралась из пещеры.

И лишь поздно ночью обнаружила, что потеряла колечко с синими камешками.

* * *

Наверняка она успела отскочить. Наверняка спряталась. Наверняка погибла как-нибудь иначе – угодила под другую машину или сорвалась в пропасть. Быть не может, чтобы папа слышал нас с Тайлером; чтобы понял: это я ее сбила. Быть не может, что папа нашел тело, увез и спрятал, боясь, как бы меня не вычислили.

Тайлер поклялся, что я ничего плохого не сделала. Значит, в сме