Питер Чейни - Мрачная комедия

Мрачная комедия [Dark Interlude ru] 658K, 139 с. (пер. Гюннер, ...) (Темная серия [Чейни]-6)   (скачать) - Питер Чейни

Питер Чейни
Мрачная комедия

Peter Cheyney: “Dark Interlude”, aka “The Terrible Night”, 1947

Перевод: Э. А. Гюннер, Н. А. Крапин


Глава 1
Шон О'Мара

Шон Алоис О'Мара прошел под невысокой стеной, окружавшей маленькую церквушку. Он нетвердо перешагнул через ограду и, пересекая небольшое кладбище, направился к тиссовой роще.

Было жарко. Безжалостно палило солнце, не было ни ветерка. О'Мара споткнулся о невысокое надгробие, выругался; увидел через плечо невысокую фигуру кюре, его выцветшую, изношенную, засаленную сутану, худое бледное лицо. И начал смеяться. Он смеялся над священником. Затем запел непристойную песню на бретонском наречии. Кюре пожал плечами и исчез в прохладной темноте церкви. О'Мара услышал, как затихают его шаги. Стук изношенных туфель по каменным плитам показался ему почему-то необычным.

Он был полупьян. Впрочем, он всегда был полупьян — в лучшем случае. Пинты и галлоны спиртного — дешевого пива, бразильского рома, «настоящего» коньяка, который на самом деле был натуральным подкрашенным этиловым спиртом, — умертвили в нем все человеческие процессы. Галлоны суррогатного вина, подкрашенного и с дешевыми добавками, наполнили его вены отравой, налили зрачки желтизной, сделали мышцы дряблыми.

О'Мара был высоким и крупным мужчиной. Когда-то он выглядел как породистый бык — хорошо ухоженный, яростный и прекрасный бык. Теперь кожа под его голубыми глазами увяла и оттянулась мешками, когда-то свежее лицо приобрело сероватый оттенок пьяницы третьей стадии. Светлые блестящие волосы, спадавшие волнами от высокого лба и вызывавшие зависть у большинства женщин, были сейчас сальными и грязными.

Он перешагнул через низкую ограду на дальнем конце кладбища. Здесь не было тени. Солнце безжалостно жгло его обнаженную голову, коричневую и грязную кожу на шее.

Он был одет в голубые вельветовые штаны, мешковатые вверху и узкие около разбитых туфель. Носков не было. Когда он шел, штанины задирались и можно было видеть его грязные лодыжки. Его широкая загорелая грудь выпирала через открытый ворот некогда голубой, заскорузлой от пота и грязи рубашки.

Он вошел в тиссовую рощицу. Прохладная темная квадратная площадка, ограниченная густыми, развесистыми тиссами, была похожа на ледяной ящик. «Вне ее жарко, как в аду, — думал он. — Здесь же, в роще, холодно, как в могиле».

Он споткнулся о корень, упал; он слишком устал, чтобы подняться. Так и лежал, бормоча, жалея себя. Последняя здоровая частичка его мозга говорила: это третья стадия — жалость к себе, слабость, тошнота, дрожь в левой руке и ноге, чувство приближающегося паралича ночью, невозможность что-либо вспомнить.

О'Мара подумал: «Ты мог бы сыграть в эту игру достаточно хорошо. Мог бы пустить в ход все средства. Выпивка была явно переоценена как способ времяпрепровождения».

«Пока последняя частица твоего мозга еще работает, ты в порядке» — так говорил Куэйл. Куэйл говорил, что с ним все будет в порядке, потому что он был О'Мара, который мог делать все, всегда выйти сухим из воды.

Он думал: «Черт побери Куэйла». Куэйл всегда знал все. Все тайны их прошлой работы. Он был тем человеком, который всегда знал, на что ты способен, а на что нет.

О'Мара лежал на влажной земле, проклиная Куэйла, подбирая самые ужасные и неприличные выражения.

Иногда он забывал кое-что. Это было чудесно. Ему было бы совсем хорошо, если бы он забыл, где спрятал корамин и шприц с героином. Это было бы очень хорошо.

Он начал читать стихи. Если могу вспомнить стихи, все в порядке. Это значит, что мозги еще работают — более или менее. Затем он решился подумать о себе логически. Он был О'Мара, хотя это был факт, важный только для него самого. Он был Шон Алоис О'Мара, который родился и воспитывался в графстве Кларэ. Он умел играть на пианино, и ездить верхом. Был хорошим спортсменом, мог ходить на яхте, говорил на четырех языках.

Теперь он Филиппе Гареннс. Не слишком хороший Филиппе. Грязный, вечно пьяный бродяга, который работает на Воланона в «Гараже Воланона» по другую сторону устья реки. Через минуту он встанет и выйдет из рощицы, затем поднимется на холм и посмотрит на залитый солнцем залив. И там, на другой стороне, будут видны дома рыбаков, деревенский отель, вечно пустой, и кинотеатр, разрушенный немцами. А справа, около бухты, где причалены лодки, будут «Гараж Воланона» и «Кафе Воланона» рядом с ним. И вшивый Воланон будет стоять у двери кафе, куря свою изогнутую трубку, наполненную рядовым «Кейпорелл», размышляя, куда же делся никчемный, пьяный Филиппе… Черт побери Воланона… к черту! Вместе с «Кафе Воланона»… вечное проклятье «Гаражу Воланона»!

Он поднялся, поднялся очень медленно. Затем постоял в прохладной роще, думая о дергающей боли в левой руке.

Боль уходила и обычно возвращалась. Скоро, очень скоро. Но это будет уже не сегодня. Она возвратится завтра. Она всегда возвращалась на следующий день.

Потом он вспомнил Эвлалию. Его лицо изменилось, стало мягче. Синьорита Эвлалия Гуамарес… Восхитительная, прекрасная и соблазнительная синьорита Эвлалия Гуамарес, которая жила в великолепном доме в Эдифацио Ультраморе, в Копакабане, Рио-де-Жанейро. В его памяти проплыла картинка… Казалось, это было так давно.

Он увидел себя. Он выходил из ванной, и солнце вливалось через открытые окна комнаты и сияло на белоснежном ковре, на выкрашенных в бледно-желтый цвет стенах. На нем был махровый халат в широкую бледно-серую и черную полоску. Настоящий халат. У него ничего не было одето под халатом, и он прошелся по белоснежному ковру босиком. Хорошей формы ноги ступали по ковру, как кошачьи лапы. Он подошел к радиоле и поставил пластинку. Нежная музыка танго казалась нагретой солнцем.

Он стоял перед радиолой, покачивая головой в такт музыке и куря маленькую черную сигару, запах которой он мог чувствовать еще сейчас… а когда повернулся, Эвлалия стояла в дверном проеме маленького зала, который вел из ее комнаты. На ней был кружевной пеньюар, из-под которого можно было видеть маленькие вельветовые домашние туфли. Волосы ее были темными, удлиненное лицо бледным, на нем выделялись ярко-вишневые губы. Большие карие глаза были очень красивы. Когда она улыбалась, солнце становилось ярче, и вы чувствовали, что вам немедленно хочется ее поцеловать, что вы просто обязаны это сделать.

Она оперлась рукой о стену, улыбнулась ему и сказала:

— Говорят, что можно быть слишком счастливым, но это счастье чересчур сладкое, чтобы быть долгим, мой Шон.

Она вышла. Он засмеялся, потому что она говорила ерунду — сладкую ерунду.

Он стоял перед радиолой, слушая потоки жаркого, нежного танго, пританцовывая под музыку.

И звонок зазвенел.

Звук дверного звонка был подобен входу в тиссовую рощу, о которой он тогда еще ничего не знал. Было такое ощущение, как если бы кто-то положил мертвую холодную руку на твою грудь. Именно таким показался ему звук дверного звонка.

Он быстро подошел к двери и открыл ее. За дверью стоял, улыбаясь, с запиской в руках Виллис — курьер английского посольства. О'Маре продолжал слышаться голос Эвлалии: «Это счастье чересчур сладкое, чтобы быть долгим, мой Шон»…

Он взял записку, и Виллис ушел. Это была расшифровка письма, вероятно посланного дипломатической почтой Куэйлом. В ней коротко сообщалось:

«Возвращайся немедленно. Игра закончилась.

Куэйл».

Вот так было.

И он оделся и написал записку Эвлалии в то время, как она была в ванной. Он написал: «Извини, Эвлалия… но есть еще кое-что в моей жизни. И довольно давно. Я должен идти. Шон». И выскользнул из комнаты, оставив все свои вещи, оставив все. Потому что это был самый легкий путь уйти. Самый легкий для нее, для него, и это предотвращало множество упреков. Пусть даже справедливых.

Это был мистер Куэйл, это был… Возвращайся… игра закончилась… Проклятый Куэйл.

А теперь он стоял в тиссовой рощице, где было холодно в жаркий день. Он стоял и размышлял, и пытался хоть что-то понять в этой жизни, понять разумом, который на три части оцепенел от дрянной выпивки, а оставшаяся часть не очень-то и хотела что-то понимать.

Но выпивка была необходима. Во всяком случае, так казалось. И кто, черт возьми, был он, чтобы спорить… Никто никогда не спорит с мистером Куэйлом. Ну… не более двух раз. И ни о чем серьезном.

Это было несправедливо. Потому что, когда тебе захотелось быть чем-нибудь и когда для этого пришло время, у тебя уже не было мозгов, не было принципов, ничего не было. Ты был уже просто пьяница. А если бы ты не был горьким пьяницей, то время бы и не пришло. Поэтому, так или иначе, ты оказался в аду. Спасибо, мистер Куэйл… большое спасибо… Черт возьми тебя, мистер Куэйл, и я надеюсь, что это исполнится и ты попадешь под автобус в туманный день, и черт с тобой.

Его затошнило. Он стоял, наклонившись к дереву, ожидая, чтобы прошла дрожь.

Кто-то сказал… кто-то… он думал, это был Рикардо Керр: «О'Мара очарует вас, будет пить и есть с вами, беседовать с вами, играть в карты с вами, выиграет деньги у вас, уведет девушку, будет клясться в верности к вам и, если необходимо, убьет вас». Вот что говорил Рикки Керр. Интересно, что сказал бы Рикки, если бы увидел его сейчас.

О'Мара понимал, что ему нужно выпить. Выпить хоть чего-нибудь, хотя бы той вшивой водки, которую Воланон гнал в задней комнате. Вам тоже захотелось бы выпить, если бы вы чувствовали себя так же, как и он. Это бесспорно.

А это означало, что он должен обойти залив и вернуться к гаражу Воланона, и есть всякую дрянь, и говорить Воланону, что сожалеет о вчерашнем вечере, когда он плюнул в лицо Тиршу, рыботорговцу. Воланон был очень раздражен этим. Но вообще-то, какого черта он мог ему сделать. Воланону нужно было иметь кого-нибудь для помощи в гараже, и даже пьяный О'Мара был лучше, чем ничего. Три дня в неделю он мог работать так или иначе… иногда.

Ему нужно было обойти залив, и ходьба выгнала бы выпивку вместе с потом, и ему стало бы лучше. Возможно, что-нибудь случится сегодня… Возможно. Ничего не происходило уже в течении нескольких месяцев и, вероятно, не произойдет. Так или иначе еще через пять недель он дойдет до четвертой стадии, а это та стадия, когда начинаешь видеть чертиков на стенке.

О'Мара выбрался из рощицы и медленно пошел вдоль зеленой ограды, идущей по краю крутого обрыва. Отсюда он мог видеть Воланона, стоящего у двери кафе.

О'Мара осторожно двигался вдоль обрыва. Он подумал, что было бы смешно сейчас сорваться с обрыва, хотя это могло бы избавить его от множества забот. Но он не упадет. Нет, сэр… не сегодня, сэр… Нет, мистер Куэйл… не сегодня… и будь ты проклят, мистер Куэйл.

Кюре в поношенной сутане вышел из церкви и направился к краю кладбища. Он наблюдал за О'Марой, когда тот двигался по дорожке вдоль обрыва.

«Бедный Филиппе, — подумал он, — бедный Филиппе».


Глава 2
Танга

О'Мара лежал на земле, спиной опираясь о белую стенку, ограждавшую «Гараж Валанона». Казалось, что он с интересом изучает разбитый ботинок на правой ноге, но он не видел ботинка. Когда ящерица выскользнула из освещенной солнцем щели и исчезла в другой щели, О'Мара судорожно вздрогнул. Он расслабился только тогда, когда понял, что действительно видел ящерицу.

В этот день не было работы. После вчерашней ночи, когда Воланон обругал его похабными словами, О'Мара решил, что было бы неплохо оставаться, по возможности, хотя бы несколько дней трезвым.

Он пришел к выводу, что ему не нравятся ящерицы. И подумал, что жизнь всегда будет продолжаться так же, как идет сейчас, и с каждым днем он будет становиться все пьянее — и глупее. А затем, зимой, будут идти дожди и он, вероятно, умрет от воспаления легких.

О'Мара, который никогда не думал о возможности смерти, слегка удивился этой мысли. Для него было ясно, что нет никаких надежд на то, что что-то произойдет; он был частью неизменной картинки, картинки, которая будет существовать вечно. Это была довольно-таки мрачная картина в прекрасном мире, созданным солнечным светом, падавшим на эту сторону залива и освещавшим красную крышу и белые стены гаража.

А затем… «Тайфун» выскочил из-за угла узкой главной улицы маленькой рыбацкой деревушки. Водитель был опытный и вел свою длинную машину на большой скорости, на крутых поворотах вводя ее в заносы.

Он крутнулся вокруг угла на добрых тридцати пяти, разогнался по грязной дороге, ведущей к рукаву устья, притормозил и остановился прямо перед гаражом.

О'Мара не двигался. Боль вошла в его левую руку, затем свело левую ногу. Это были обычные симптомы для этого времени дня. Их называли по-разному. Доктор из соседнего города был достаточно деликатен и описывал их как вид ложной ангины. В действительности же это была выпивка и еще раз выпивка, и сигареты «Кейпорел» — это, а не нервы.

О'Мара рассматривал свой разбитый ботинок на правой ноге с большим интересом. Теперь он почувствовал, что ему немного холодно. Предположим, что это так. Был ли он в порядке? Остался ли у него разум? Боковым зрением он наблюдал за машиной. Дверь открылась и появилась женская нога — прекрасная нога, в чулках из тончайшего шелка. О'Мара узнал эту ногу. Он подумал: «Господи… случилось! Танга!»

Итак, это была она. Танга де Сарю, которую он однажды встретил и часто вспоминал. Вспоминал медленный тихий голос, восхитительный французский акцент.

Она вышла из машины и пошла к гаражу, где скрылась за открытыми раздвижными дверями в прохладной тени. Она шла с изумительной грацией, которая была как бы частью ее макияжа. О'Мара подумал: «Черт возьми, какая женщина!» Он почувствовал легкую дрожь.

День был очень спокойным. С моря не дуло ни ветерка. Раздавались гудение и жужжание мух — звуки, характерные для жаркого лета и только подчеркивающие тишину. Из гаража до О'Мары доносился холодный ясный голос Танги, требующий от кого-то внимания. Он посмотрел на машину. Левая шина была почти спущена. Вот в чем дело.

Прошло несколько минут. Танга вышла из гаража и пошла к машине. За ней шел Воланон. Воланон был жирный, сальный и потный, его заляпанные полотняные штаны были подвязаны вокруг талии куском веревки. Живот свешивался над штанами.

— Если это все, мадам, — сказал он, — мы это быстро сделаем. Если только я смогу заставить этого пьяного дебила работать.

Он посмотрел на О'Мару.

— Эй, Филиппе, иди сюда, пьянчуга. Поменяй это колесо. Запасное, в багажнике. — Танга взглянула на О'Мару.

— Вы думаете, он сможет заменить колесо? — холодно сказала она. — По-моему, он пьян. — Воланон пожал плечами.

— Мадам имеет все основания так думать. Он пьян. И никогда не бывает трезвым. Тем не менее, он всегда может работать.

— Почему бы вам самому не заменить шину? — спросила Танга.

Воланон ответил с достоинством:

— Но, мадам, я — хозяин.

Танга рассмеялась. Воланон, нахмурившись и напоследок обругав О'Мару, повернулся и пошел, к гаражу. В дверях он остановился.

— Просьба к мадам заплатить мне, — обратился он к Танге, — а не отдавать деньги пьяному Филиппе.

Танга кивнула. О'Мара мог слышать, как туфли Воланона на веревочной подошве простучали в глубине гаража. Он собрался встать. Чтобы сделать это, ему потребовалось перевернуться на живот, встать на колени и, опираясь двумя руками о низкую стенку, подтянуться. С трудом он достиг вертикального положения. Какое-то время он стоял, опершись о стенку, затем медленно пошел к машине. Она смотрела на него с отвращением.

— Домкрат в багажнике, — сказала она. — Запасное колесо закрыто на замок. Вот ключ. Кроме того, я спешу. Мы можете сделать все быстро?

— Понятно, — сказал О'Мара и продолжил более официально, — мадам, скорость — это девиз нашей работы в этой превосходной, высокого класса организации. Мне потребуется совсем немного времени, чтобы заменить колесо.

— Хорошо, — ответила она. О'Мара продолжал:

— Но мне кажется, что камера проколота. И если вы хотите, чтобы она была заклеена, — а я советовал бы вам отремонтировать ее, — потребуется совсем немного времени.

— Сколько? — спросила она. Он пожал плечами.

— Примерно полчаса.

Танга посмотрела через залив. Она смотрела на другую сторону, на зеленый холм с маленькой церковью и кладбищем наверху.

— В этой местности, — сказала она, — где-то есть вилла, называемая Коте д'Ажур. Я думаю, недалеко. Я могла бы пойти туда и вернуться через час, чтобы забрать машину. Надеюсь, вы заклеите камеру к этому времени?

— Обязательно, — ответил О'Мара. И оперся о капот «тайфуна», глядя на Тангу. Он смотрел на неё голодным взглядом, но без оскорбления. Он смотрел на нее так, как прежний О'Мара мог смотреть на женщину: не раздражая ее, со странной смесью смирения и наглости, восхищения и сомнения.

Он искал то, что вспоминалось ему долгое время. И понял, — как он никогда не понимал раньше, даже до того, как выпивка стала потребностью, — что она обладала всем — красотой, разумом и, что особенно важно, здравым смыслом, который был существенной принадлежностью той странной профессии, к которой она принадлежала и к которой принадлежал он. Принадлежал ли еще?

Она была одета в крепдешиновые блузку и юбку лютикового цвета. Ее лицо было прекрасно. Янтарные серьги в форме цветка украшали ее одежду. Черные волосы с прической в виде конского хвоста, удобной при вождении машины, были завязаны желтой ленточкой. Туфельки были сделаны из белой оленьей кожи, И она носила желтые автомобильные краги из той же кожи.

О'Мара подумал, что, если бы вы увидели эту женщину один или два раза, вы навсегда забыли бы об Эвлалии. Для него Эвлалия теперь окончательно уйдет в прошлое, это уж точно.

— Я думаю, это прекрасная мысль, мадам, — сказал он, — и мне не придется спешить с ремонтом.

Он подошел к багажнику и через пару минут вернулся с домкратом. Сел на землю, подставил домкрат под переднее крыло и начал крутить ручку. Он крутил ее медленно, очень медленно.

— Меня интересует этот прокол, — сказала Танга. — Это прокол или, может быть, в камере дефектный вентиль, как вы думаете?

— Давайте проверим это, — ответил О'Мара. Теперь колесо лежало на земле. Он стал на колени, прополз и сел перед ним. Дрожащими пальцами начал откручивать колпачок вентиля.

— Очень туго идет, мадам, — сказал он, — или, возможно, мои пальцы уже не те.

Она все еще смотрела через залив на церковь. Затем сказала по-английски, мягко, со своим очаровательным акцентом:

— Послушай, мой прекрасный пьяный друг, ты просто прелесть.

Затем, более громко, по-французски:

— Вентили всегда тугие, если их долго не раскручивали. Кроме того, ваша отвратительная бретонская пыль забила их.

И продолжала шепотом по-английски:

— Вы мне кажетесь просто прекрасным. Вы такой пьяный и становитесь таким жирным и с брюшком. Что случилось, что произошло с моим прекрасным О'Марой?

О'Мара пробормотал ругательство. Его пальцы все еще возились с вентилем.

— Некий Тодрилл, — медленно продолжала она, — будет звонить точно в шесть часов. Понятно? Вот так, мой друг. Точно в шесть часов Тодрилл будет звонить. Понятно?

Он кивнул и сказал:

— Да. Воланона не будет здесь в шесть часов. Я поговорю. Надеюсь, он знает номер.

— Конечно, мой милый мальчик.

Она улыбалась и все еще смотрела через залив в сторону церкви. Она бросала ему слова, и он старался не смотреть на нее.

— А затем? — спокойно спросил он. — Она пожала плечами почти незаметно.

— Потом решать вам. Дела начинают двигаться. Ты-то в порядке, мой великолепный, умный, пьяный Шон?

— Бог знает, — сказал он, — я не знаю. Но у меня есть бутылка корамина. Когда я принимаю двойную дозу, я чувствую себя нормально некоторое время.

Она улыбнулась. Теперь ее взгляд гулял по заливу. Казалось, что ее интересовала игра солнечного света на воде.

— Тебе это не требуется, мой дорогой, — сказала она. — Тебе потребуется что-нибудь, чтобы дать тебе толчок, особенно, — она мягко засмеялась, — если Тодрилл не сможет прибыть вовремя.

— Черт побери, — сказал О'Мара, — что это значит? — Она пожала плечами.

О'Мара мог слышать стук веревочных туфель Воланона. Теперь вентиль был выкручен.

— Мадам, — сказал он, — дело не в вентиле. У вас прокол.

Он встал, подошел к багажнику машины и достал инструменты. Затем взялся за колпак колеса и начал раскручивать гайки.

Воланон подошел к двери гаража и стоял, наблюдая за О'Марой.

Танга собралась уходить.

— У меня здесь есть друзья, — сказала она Воланону, — на вилле Коте д'Ажур. Это далеко? Я хочу навестить их. Вернусь через час. К этому времени вот этот обещает мне, что камера будет заклеена.

— Великолепно, мадам, — сказал Воланон. — Через час, нет сомнения, этот бездельник Филиппе сделает все. Но поскольку меня не будет здесь, когда вы вернетесь, вам лучше бы заплатить сейчас. Потом я скажу вам, где находится Коте д'Ажур.

Уголком глаза О'Мара видел, как она передала деньги Воланону. Они еще поговорили несколько минут, пока он объяснил ей дорогу к вилле. Затем она ушла. Воланон наблюдал за ее удаляющейся фигурой, после чего подошел и встал над О'Марой.

— Вот это женщина, — сказал он. — Давно я не видел таких красавиц. У тебя бегут слюни?

— Мне все равно, — ответил О'Мара. Воланон кивнул головой.

— Смотри, чтобы все было сделано аккуратно. Не испорть ничего. Она может быть хорошим клиентом.

Затем он ушел в гараж.

О'Мара взял тяжелое колесо за обод, снял его. Процесс доставил ему удовольствие: он делал что-то конкретное. Он подумал: «Итак, Тодрилл будет звонить в шесть часов. Теперь, возможно, все это закончится и жизнь пойдет по-другому». О'Мара откатил колесо и прислонил его к невысокой стенке. Его удивило, что он напевает про себя песню.

Была половина четвертого.


Мистер Куэйл, профессия которого была совершенно уникальна и которому только что исполнилось пятьдесят лет, и он начал лысеть, сидел за письменным столом в своем кабинете в офисе Международной холодильной компании на Пэлл-Мэлл и размышлял о том, что жизнь просто трагически смешна, как и в годы войны. «Если бы даже, — думал он, — трагедии были не столь часты, результаты были почти такими же и даже, возможно, более серьезными, потому что в мирное время жизнь считается, по какой-то странной и необъяснимой причине, более ценной, чем во время войны».

Это заблуждение — по крайней мере мистер Куэйл считал это заблуждением, — скорее, мешало ему в его довольно необычном деле — деле, которое было связано с жизнями многих людей, а частенько и с исчезновением с лица земли отдельных личностей.

Перед ним на столе лежали два списка имен — длинный и короткий. В длинном были представлены сотрудники организации Куэйла, погибшие и пропавшие во время войны. В коротком имена тех, кто «исчез» уже после войны.

Телефон на столе зазвонил. Он взял трубку. Нежный голосок произнес:

— Мистер Куэйл, на улице стоят четыре грузовика для мебели из транспортной конторы. Кажется, они думают, что мы собираемся переезжать.

— Они совершенно правы, Мира. Мы уезжаем. Передай ответственному за это сотруднику, чтобы они начали убирать помещения в пять тридцать. Грузовики должны быть загружены к шести. Затем они поедут на Голден-сквер и остановятся на западной стороне площади. Старший из транспортной конторы встретит их там с новыми водителями для каждой машины. Он получит инструкции.

— Понятно, мистер Куэйл, — ответила Мира.

— Где сейчас находится Эрнест Гелвада? — спросил Куэйл.

— Дома. Я звонила ему сегодня утром и сказала, что, возможно, позвоню еще.

— Велите ему быть здесь в четверть пятого, — сказал Куэйл и повесил трубку.

Он взял в руки длинный список. За именами он видел живые лица людей.

Вот Эверсли — молодой человек, любящий музыку. Эверсли оказался неудачником. Он проработал недолго. Нацисты взяли его в 1944. Но в каком-то смысле ему повезло: его сразу застрелили. И была миссис Гвендолайн Эрминз — пухленькая женщина с хорошей фигурой, прекрасно говорящая на немецком и очень похожая на типично немецкую женщину. Она была такой хорошенькой и нежной.

Куэйл слышал, что миссис Эрминз не удалось умереть легко и быстро. Немцы очень жестоко обошлись с ней. И была умная француженка Маурика. Ее схватили в Париже и провели через все пытки, и она сказала много — у каждого свой предел прочности, — в результате чего немцы вышли на Майклсона и Дюбора. Он также потерял их. Это были хорошие агенты.

Он вытащил зажигалку и поджег длинный список, наблюдая, как серый пепел оседает в стеклянной пепельнице. Вот и все. Куэйл вздохнул. Ему было очень жаль, что все эти люди — многие из них очень хорошие люди — должны были вот так закончить жизнь.

Затем он взял короткий список и внимательно прочитал. Сжег и его и бросил пепел в пепельницу. Короткий список нравился ему еще меньше. Если в длинном были отражены судьбы войны, то короткий был совершенно иной.

Мистер Куэйл задумался, что же ему делать со всем этим? Он мысленно начал выстраивать шахматное поле. Но шахматными фигурами были не короли и королевы, слоны, ладьи и пешки. Фигуры были живыми людьми со своими именами. Он выстраивал новую структуру для следующей игры, подбирая своих людей по памяти, прикидывая, что должно еще произойти вследствие того, что уже произошло.

Работая над различными теоретическими положениями, прокручивая новые комбинации идей, он всегда учитывал ситуацию, которая уже сложилась и которую не стоит доводить до критической точки. Ситуация, которая уже достигла этой критической точки, была та, в которой опустившийся пьяный Филиппе Гареннс занимался поиском прокола в автомобильной камере в маленьком и ветхом гараже в устье Сант-Брие.

Существовал еще один человек, который должен был действовать в маленькой шахматной партии, задуманной Куэйлом. Человек, который был достаточно умен и достаточно простодушен, чтобы действовать должным образом.

Этим человеком был Гелвада. Эрнест Гелвада — иначе известный как Эрни — человек, которого во время войны называли Вольным бельгийцем и который, по своей службе, был теперь англичанином. Гелвада, который казался таким счастливым и чье сердце было полно ненависти к нацистам… Ненависти, которая иногда выплескивалась из него с результатом, прямо противоположным его жесткой линии.

«У Гелвады, — думал Куэйл, — достаточно ненависти, чтобы быть совершенно безжалостным в случае необходимости; достаточно ума, чтобы быть беспринципным, когда ситуация того требовала; достаточно мужества и еще раз мужества, чтобы притворяться, по крайней мере притворяться, если не на самом деле чувствовать определенную слабость, когда речь шла о женщине, привлекательной женщине, и если слабость не мешала — или, казалось, не мешала — непосредственному делу».

Предмет размышлений мистера Куэйла повернул с освещенной солнцем Пикадилли на Сент-Джеймс-стрит. Гелвада был невысок и хорошо одет. Его костюмы, сделанные высококлассными портными, часто можно было видеть в витринах модных магазинов, на которые никто — за исключением Гелвады — обычно не обращает внимания. Лицо у него было круглым, и он производил впечатление благодушного человека, впечатление, дававшее неверное представление о ее характере. В глубине души он не был особенно счастлив. Во время войны он жил в атмосфере столь необычной, столь быстро меняющейся даже для него, столь опасной, что мирная разрядка — даже если эта разрядка и не была совсем полной, как хотели бы многие, — для него была скучной.

Он был на полпути к Сент-Джеймс-стрит, когда его мысли обратились к Куэйлу. Ему казалось, что развязка близится.

Все кончилось. Министры, дипломаты и эксперты встречались в различных местах, чтобы решить судьбу мира. Уже больше не будет стрельбы на темных улицах, не будут мрачно и медленно текущие реки нести на своей груди неподвижные трупы. Не будет больше ударов ножом в темных аллеях, напряженных тайных допросов, когда людей вынуждали любой ценой говорить, потому что их признание было необходимо для спасения многих жизней. «Все это, — думал Гелвада, — медленно уходит, если еще не ушло совсем».

Ему это не нравилось — совсем. Было такое чувство, словно кто-то забирал у него из рук горячо любимую женщину, а он был бессилен что-либо сделать. Гелвада вернулся в своих мыслях назад на несколько лет — к 1940 году — к не слишком приятному воспоминанию о молодой женщине, которую любил, о том, как враги разделались с ней. Он нервно облизал губы. Он все еще сводит старые счеты, получая от этого удовольствие. А сейчас, похоже, уже не будет больше возможности делать этого. Ему казалось это несправедливым.

Он свернул на Пэлл-Мэлл. Неподалеку от учреждения Куэйла — Международной холодильной компаний — стояли два больших фургона для мебели. Гелвада вздохнул.

Его догадка, похоже, подтверждалась. Это был конец. Он вошел в здание, поднялся на лифте на второй этаж, открыл дверь в приемную и вошел. Девушка у коммутатора — незаметная блондинка — поздоровалась:

— Добрый день.

— Добрый день, — ответил Гелвада на превосходном английском. — Меня зовут Эрнест Гелвада. К мистеру Куэйлу.

— Проходите пожалуйста, мистер Гелвада.

Он пересек приемную, открыл дубовую дверь и вошел в кабинет. На другом конце кабинета, за большим столом сидел Куэйл, куря сигарету. Он поднял голову.

— Привет, Эрни, — бросил он.

— Здравствуйте или, возможно, прощайте, мистер Куэйл. Я вижу, на улице стоят грузовики для мебели.

— А вы разочарованы?

— Почему бы и нет, — Гелвада пожал плечами. — Что мне остается делать?

Куэйл улыбнулся. Его большое круглое лицо с почти лысой головой казалось добрым.

— На вашем месте, — сказал он, — я бы не очень беспокоился.

— Рад это слышать, — ответил Гелвада. — Я только соображаю… Когда я увидел мебельные фургоны…

— Не делайте поспешных выводов, — прервал его Куэйл. — Каждый может нанять фургоны для мебели. Садитесь.

Гелвада сел. Куэйл встал, погасил сигарету и начал ходить по комнате. Гелвада сидел спокойно и размышлял.

Спустя некоторое время Куэйл заговорил:

— Вот что вам, Эрнест, необходимо понять. Война официально кончилась. Официально! Неофициально же продолжают твориться странные вещи. Мир все еще сидит на бочонке с порохом. Он очень хочет мира, но слишком много в нем людей, которые думают иначе. И у них сегодня много возможностей. Понимаете?

— И это вы мне говорите. Конечно, я прекрасно понимаю.

— Очень хорошо, — продолжал Куэйл. — Вам понятно, что окончание войны должно повлиять на методы работы нашей организации. Сейчас нужно действовать по-другому, намного более осторожно. Это означает, что сотрудникам придется рисковать больше.

— Риск был всегда, — осторожно сказал Гелвада.

— Конечно, — ответил Куэйл. — Но есть риск и риск. — Он улыбнулся Гелваде. — Мне не хотелось бы видеть вас повешенным, — сказал он небрежно.

Наступило молчание, затем Гелвада сказал:

— Понятно. Раньше был риск получить пулю или нож в спину, но никого официально не повесили. Сейчас появилась такая возможность.

— Совершенно верно. — Гелвада затянулся.

— Занятно. В меня стреляли, были ножом, но меня еще не вешали.

Куэйл сел за стол.

— Вам, видимо, известно, — продолжал он, — что существуют организации, подобные той, которую я контролирую, работающие на наших врагов. Ни одна из них не пострадала. Если бы мы имели о них сведения, мы нашли бы контрмеры. Но, когда война закончилась, они ушли в подполье. Имеется лишь ряд предположений, что же с ними произошло. Об их существовании можно судить только по их действиям. Хотя ряд военных преступников был осужден и ликвидирован, те люди, о которых я говорю, не пострадали и даже сейчас являются на самом деле нашими подлинными врагами. Они, конечно, рисковали, как и мы рисковали. Это смелые люди и теперь, возможно, более отчаянные, чем когда-либо раньше.

— Конечно, — сказал Гелвада, — они должны делать что-нибудь. Если они ничего не будут делать, у них не будет и никаких шансов. Им все равно, что делать, потому что они чувствуют себя загнанными крысами.

Куэйл кивнул и сказал:

— В свое время был некто Розански — довольно оригинальный тип. В начале войны 1914-1918 годов Розански был младшим офицером в знаменитом Германском кавалерийском полку и, думаю, хорошим офицером. С ним произошел несчастный случай — он повредил левую ногу и не мог уже ездить верхом. Конечно,, он мог бы найти себе спокойное занятие и в этом полку, но его такая перспектива не прельщала, и, когда представилась возможность, перешел в один из отделов немецкой разведки. У него оказались большие способности к этой работе, и он полюбил ее. В конце концов, после окончания войны, его перебросили в одну из организаций немецкой зарубежной разведки. Он там себя неплохо показал. В конце последней войны, когда стало ясно, что гитлеровский режим идет к концу, что Германия разбита, большинство разведывательных групп, строго законспирированных, так что о них не знали ни военные, ни даже гестапо, — ушло в подполье. Союзники не получили никакой информации, потому что ее не было. Было бы бессмысленно сейчас арестовывать Розански. Мы ничего не смогли бы доказать. Понимаете? — Гелвада сказал:

— Вы знаете, но не можете ничего доказать.

— Если бы я и мог, — ответил Куэйл, — я не хотел бы ничего доказывать. Это мне не помогло бы. — Он продолжал: — С тех пор как мир официально объявлен, я потерял 37 агентов в Центральной Европе при обстоятельствах, когда я не должен был бы потерять ни одного. И никто не знает, кто за это в ответе. Союзнические правительства не знают. Немцы не знают. Никто не знает, хотя можно и догадываться.

— Вам нужен это Розански? — спросил Гелвада.

— Да. Розански активно перемещается по Европе. Он добывает фальшивые документы и паспорта с величайшей легкостью. Его хорошо снабжают деньгами, которые поступают неизвестно откуда. Может быть, когда кончилась война, у них осталась касса. Это второе, что мне хотелось бы узнать.

— Мистер Куэйл, — спросил Гелвада, — знаете ли вы, где в настоящий момент действует Розански?

— У меня есть идея, — ответил Куэйл. — Во всяком случае, я думаю, что сейчас события начнут быстро разворачиваться. Розански сейчас, должно быть, пятьдесят шесть или пятьдесят семь. Нервы человеческие не вечны, а он многое перенес.

Гелвада ничего не ответил.

Куэйл походил по комнате две-три минуты, прежде чем стал продолжать.

— Я дам вам всю информацию, — сказал он внезапно, — какая у нас есть или по крайней мере какую вы, по моему мнению, должны иметь. Я уверен, что Розански знает о вашем существовании. Многие люди знают о вас, Эрни, — он улыбнулся — в Европе, я имею в виду. Как-нибудь я попытаюсь подбросить Розански мысль, что мы охотимся на него, что я нанял вас покончить с ним, использовать ваш маленький шведский нож или еще что-нибудь, чем вы так удачно пользовались на войне. Я надеюсь, что смогу подбросить ему эту идею.

— И что дальше? — спросил Гелвада.

— Затем, — сказал Куэйл, — я хочу, чтобы вы сели ему на хвост. Совершенно очевидно, Розански будет уверен, что мы не сможем покончить с ним так просто, как сделали бы это в войну. Он знает, что мы вынуждены быть осторожнее. Другими словами, он будет ждать от вас создания такой ситуации, когда можно будет безопасно разделаться с ним. Это может быть несчастный случай или нечто подобное. То есть он будет ждать от вас попыток создания таких условий и в результате сам будет следить за вами. Если вы поведете такую игру, — а вы хороший актер, Эрни, — я думаю, Розански будет достаточно обеспокоен.

— А что дальше? — повторил Гелвада.

— Когда человек напуган, — сказал Куэйл, — он делает ошибки. Особенно, если раньше он был удачлив, пройдя всю войну и занимаясь такой опасной работой. Возможно, он считает, что жизнь еще хороша для него, несмотря на его вину перед другими людьми.

— Возможно, — кивнул Гелвада.

— Возвращайтесь к себе, Эрнест, — сказал Куэйл. — Я пошлю вам записку сегодня вечером с точными указаниями, что делать.

— Я работаю с кем-нибудь? — спросил Гелвада.

— Да. В одном отношении вам очень повезло, потому что вам предстоит работать с очень умной женщиной. Она одна из самых лучших сотрудников, которых я когда-либо знал. И к тому же красива. Ее зовут Танга. Это графиня де Сарю.

— Значит, она умна? — переспросил Гелвада.

— Очень умна. В данной ситуации обязательно, чтобы она была умна. Кстати, вы помните О'Мару?

— Помню ли я! — воскликнул Гелвада. — Как можно забыть О'Мару? Какой человек! Он тоже участвует? Какая прекрасная команда. Каждый очень красив или очень опытен… а?

Куэйл сказал серьезно:

— О'Мара участвует в этом. Вероятно, он не очень рад. — И продолжал: — Я давно уже знаю, что Розански работает во Франции. Второй отдел имеет на него данные, но я попросил их ничего не предпринимать против него. Поэтому они оставили его в покое. Он делает то, что хочет. По-видимому, он сосредотачивает свое внимание на моих людях. Розански может быть абсолютно хладнокровным, если хочет. Это один их тех людей, которые верят в то, что делают. Вам знаком, вероятно, такой тип.

— Я знаю, — сказал Гелвада, — с такими людьми трудно иметь дело. Это страшные люди — настоящие выродки.

— Совершенно верно, — сказал Куэйл. — Мне казалось довольно странным совпадением, что четверо моих людей пропали в районе около 30 миль диаметром с центром в Гуаресе в Бретани.

— Интересно, — сказал Гелвада, — довольно-таки странно…

— В некотором смысле, да, — сказал Куэйл. — Как я понимаю, вы имеете в виду, что они были неосторожны.

Бельгиец пожал плечами.

— Это или отсутствие настоящей организации. Между прочим… только что вы сказали, что, по-видимому, этот Розански в своей организации специализируется на агентах. Мне кажется это странным. Французы должны еще работать. Они обязаны. Столько много еще расчищать. Второй отдел…

— Точно, — сказал Куэйл. — Но французы не сообщают нам, что их люди делают, пока у них не возникает необходимость в контакте с нами. Мы тоже не информируем французов, если нам не требуется их помощь.

— Теперь понятно. Похоже, этот Розански что-то знает о вашей организации в этом районе и ничего не знает о французах, потому что не интересуется ими. Или, наоборот, не интересуется ими, потому что не знает о них. По какой-то причине он обнаружил что-то о нашей организации.

— Так и есть, — кивнул Куэйл. — Розански что-то обнаружил, не знаю, как. И использовал эту информацию. Возможно, за ним стоит кто-нибудь, возможно, он работает один, делая последнюю отчаянную попытку узнать нечто очень важное, прежде чем и скрыться там, где скрываются все умные нацисты.

— Конечно, вы правы, — улыбнулся Гелвада. — Я полагаю, вы всегда правы. Мне кажется, что вы никогда не делаете ошибок, мистер Куэйл.

— Я не люблю делать ошибки, — ответил Куэйл. — Когда я их делаю, кто-нибудь обычно страдает. Мне не доставляет никакого удовольствия, если кто-то другой получает по шее из-за моих ошибок.

Он посмотрел на кучку пепла в пепельнице и продолжил:

— Розански что-то узнал. С этого он начал и добился некоторых успехов. Вы помните Парласа, который работал с вами в Бельгии в начале войны?

Гелвада кивнул.

— Парласа убили. Его тело нашли под поездом примерно в 25 милях от Гуареса; потом пришла очередь другого агента, за ним последовали женщина по имени Десперес — очень приятная женщина и девушка, которую звали Лизоль, — ирландка. Мне казалось, что Розански что-то знает, и, чтобы лучше познакомиться с его методами, мне пришлось ему кое-что подбросить.

Гелвада улыбнулся.

— Я понимаю… по крайней мере мне кажется, что я понимаю. Вы отдали ему кого-нибудь.

Куэйл кивнул.

— Я отдал ему Шона Алоиса О'Мару, — сказал он с кривой улыбкой. — В мешке.

— Господи, — сказал Гелвада тихо, — зачем О'Мару!

Куэйл пожал плечами.

— Мне пришлось, — сказал он. — Это должен был быть кто-то очень серьезный.

— Понятно.

— Мы давно это просчитали, — продолжал Куэйл. — Моя идея состояла в том, что О'Мара должен сбиться с пути истинного. Было весьма вероятно, что мы заплатим ему после войны и отпустим. Они легко могли поверить в это. О'Мара поехал в Париж и начал бросаться деньгами, играл и пил, как рыба. Таковы были мои инструкции — полностью опуститься. Вы знаете, что О'Мара настолько честолюбив, что, если, выполняя задание, необходимо спиться — или даже принести себя в жертву, — он сделает это.

— Я всегда считал, — начал Гелвада, — что О'Мара был настоящим человеком. Но, определенно…

— Он попадал в передряги в Париже, — продолжал Куэйл. — Он великолепно выполнял наше задание. Два или три раза его брала полиция. Несколько высокопоставленных лиц знали, кто он и что сделал в войну для меня. Они связались со мной. Я сказал им, что О'Мара вышел из игры, что он больше не работает на меня и что они могут послать его к черту, так как мне все равно.

— Очень разумно…

— О'Мара ударился во все тяжкие. Во всяком случае, так казалось. Его выгнали с нескольких работ. Он попадал в тюрьму и после выхода начинал работать на новом месте. И всякий раз он находил работу все ближе к Бретани. Он хорошо знает страну. Случалось ему и красть. Он уже побывал в больнице с белой горячкой. О'Мара удивительный работник. Он удивляет даже меня.

— О'Мара, — сказал Гелвада тихо, — О'Мара всегда был превосходным актером. Всегда все делал хорошо. Хорошо до конца.

— Надеюсь, это еще не конец, — сказал Куэйл резко. — Во всяком случае… О'Мара нашел работу в устье вблизи Сант-Брие. Он работает у человека по имени Воланон. Воланон сам любит выпить, поэтому он не склонен избавляться от О'Мары, который, как он думает, является каким-то Филиппе Гареннсом с полукриминальным прошлым. Он практически ничего не платит О'Маре. Кое-как кормит и поит всякой дрянью, чтобы держать его в меру пьяным и годным для выполнения подсобных работ.

— Я начинаю понимать, — сказал Гелвада. — Розански знал О'Мара.

— Правильно. Розански знал О'Мару. Он должен был знать, что О'Мара работал на меня в войну. Мне казалось, что раньше или позже Розански выйдет на О'Мару — особенно потому, что часто посещает эти места, — сказал Куэйл с кривой улыбкой. — Я решил, что он выйдет на О'Мару и вступит с ним в контакт, прежде чем его ликвидировать. Он, конечно, с удовольствием расквитался бы с ним за прошлое, но слишком велик соблазн заставить заговорить О'Мару. Ведь вовсе не трудно заставить заговорить горького пьяницу.

— Господи, — произнес Гелвада тихо, — мистер Куэйл, вы очень сильный человек, но и очень жестокий.

— Это жестокая игра, — сказал Куэйл. — У нас нет времени на сантименты. Во всяком случае, я никогда не притворялся, что руковожу женской школой.

— Конечно, не женской школой… Нет, но я хотел бы задать вопрос.

Куэйл ждал.

— Это Розански, очевидно, не дурак, — продолжал Гелвада, — и если он придет к выводу, что О'Мара — просто пьяница, который когда-то работал на вас, я не вижу причин, по которым он захочет заставить говорить такое ничтожество. Очевидно, что О'Мара, будучи никчемным человеком, вышвырнутым вами, просто может ничего не знать. Проще сразу ликвидировать его. Что может он сказать… даже под самыми изощренными пытками… что мог бы он сказать? Наверняка, Розански не может ожидать, что при данных обстоятельствах О'Мара знает что-нибудь.

— Розански уверен в одном — сказал Куэйл небрежно, — что О'Мара точно знает, кто я.

Гелвада тихо присвистнул.

— Теперь понятно. Вы выводите Розански на себя. Вы рискуете. Вижу. Вы думаете, что Розански выйдет на О'Мару и заставит его говорить; что О'Мара сломается и скажет им, кто вы — вы центр организации, пульс всего. О'Мара скажет им, кто вы и где находитесь…

— Верно, — сказал Куэйл. — Я надеюсь, так и произойдет, и Розански придется предпринять какие-нибудь шаги, придется начать решающую игру против меня. А чтобы сделать это, ему придется засветиться — как-нибудь, кому-нибудь, когда-нибудь. Тогда мы и возьмем его.

— Да, прекрасный план. А О'Мара?

— Нельзя сделать омлет, не разбив яиц. — Куэйл взглянул на часы. — Идите домой. Я пришлю вам инструкции как обычно, вечером. Вы должны быть во Франции завтра утром. Можете хорошо провести там время, — он улыбнулся Гелваде.

Гелвада встал.

— Звучит так, — сказал он, — что у меня будет действительно интересное время. Надеюсь вас скоро увидеть.

Куэйл все еще улыбался.

— Увидимся, — сказал он. — Я надеюсь.

— Гелвада вышел.


Было пять часов вечера. Танга вышла из ванной виллы Коте д'Ажур. На ней был крепдешиновый халатик и сандалии. Она завязала халатик, пока шла из ванной в гостиную. Иветта, служанка, — высокая, ширококостная, с серьезным интеллигентным лицом — стояла у окна, держа в руке телефонную трубку.

Танга села, скрестила ноги, взяла сигарету из ящичка на столе, зажгла ее. Каждое ее движение было очаровательным, наполненным грацией.

— Ну что, Иветта? — спросила она.

— Секунду, мадам, — ответила служанка, — я разговаривала с Сюртэ. Они обещают подключить вас к местному коммутатору, чтобы защитить номер. Утверждают, что это исключит возможность подслушивания.

Танга недоверчиво улыбнулась.

— Говорят, что они перезвонят. — Иветта, закончив говорить по телефону и повесив трубку, стояла, глядя на хозяйку.

Танга выпустила из ярко накрашенного рта тонкую струйку дыма и наблюдала, как она, расплываясь в воздухе, исчезала.

— Ну… — спросила она, — расскажи мне о жизни здесь, Иветта. Что происходит? Интересно ли тебе?

Женщина пожала плечами.

— Как может быть интересно в тихом месте, мадам? В любом случае меня не слишком радует жизнь. С тех пор как эти свиньи убили моего мужа, она меня ни разу не радовала.

— Знаю, — сказала Танга. — Я очень сожалею об этом. Мужья всегда кажутся более привлекательными, когда их вспоминаешь. Вы сильно его любили, когда он был жив?

Служанка пожала плечами и улыбнулась немного печально.

— Возможно, вы правы, мадам, — сказала она. — Когда он был жив, я не любила его так, как, мне кажется, я люблю его сейчас, когда его нет со мной. — Она держала руки перед собой — худые, сильные руки.

— Я приехала сюда и поселилась на вилле, — продолжала она. — Для всех я была экономкой мсье Шервази и его жены. Это внушили соседям, когда он и она приехали сюда на две недели. Как вы помните, мадам, это была ваша идея.

Танга кивнула.

— Когда они уехали, я осталась хозяйкой виллы. Здесь ничего интересного, только сплетни. Рыбаки недолюбливают горожан. Я познакомилась с синьором Тирше, местным рыботорговцем. Он любит поговорить и часто останавливает свою тележку с рыбой возле моего дома. Я выношу ему стаканчик пива, и мы болтаем. От него я и узнала о Филиппе Гареннсе.

— И что же о нем говорят, Иветта? — небрежно спросила Танга.

— Говорят, окончательно спивается. Это похоже на правду. Я видела его. Когда-то, должно быть, он был приятным человеком, но сейчас вызывает жалость. Его часто находят на улицах вдрызг пьяным. Воланон, его хозяин, сам любит выпить.

— Вот как? — удивилась Танга. Зазвонил телефон. Служанка взяла трубку.

— Звонок из Англии, мадам, — сказала она через несколько секунд.

Положив трубку на столик, она вышла.

Танга пересекла комнату и взяла трубку.

— Добрый день, графиня, — произнес голос Куэйла. Танга тихо засмеялась.

— Здравствуйте.

— Какая погода у вас? — спросил Куэйл. — Как вы думаете, погода ожидается летной?

Танга засмеялась снова.

— Наоборот, я думаю, что надвигается шторм, правда, не могу сказать — сильный или нет.

— Это предположение основано на каких-то фактах, я полагаю? — быстро спросил Куэйл. — Возможно, вы слышали это от специалиста-метеоролога?

— У меня есть некоторая информация от джентльмена, которого можно было бы назвать метеорологом, — мистера Эппса из Парижа. Мне кажется, мистер Эппс слышал это еще от кого-то.

— Может быть, от Тодрилла? — предположил Куэйл.

— Совершенно верно, — ответила Танга. — Мсье Тодрилл считает, что может быть небольшой шторм, он может разразиться сегодня вечером часов в шесть, и хорошо было бы, если бы кто-нибудь обязательно позвонил по телефону.

— Вы уверены, что человек, который примет этот телефонный звонок — если он будет — находится в подходящей форме?

— Да. И должна сказать, учитывая все, что восхищаюсь этим человеком.

— Мы все восхищаемся. Вы уверены, что он выдержит любой шторм, который может разразится?

Она пожала плечами.

— Я думаю, все зависит от силы шторма.

— Прекрасно, — сказал Куэйл. — Кажется, все продвигается очень хорошо. А у вас все в порядке?

— Да, — ответила она. — Я здесь нахожусь на вилле Коте д'Ажур с Иветтой, моей служанкой. Мсье и мадам де Шервази сдали мне виллу, кажется, на месяц. Я здесь с машиной. У меня оказалась проколота камера, но прокол был мгновенно отремонтирован в «Гараже Воланона» в заливе. Я скоро туда вернусь и заберу машину, если она готова.

— Дайте мне знать, если сможете, — сказал Куэйл, — что произойдет после шторма.

— Я сама хотела бы иметь какие-нибудь сведения о том, что может случиться после этого шторма. Я не уверена в состоянии атмосферы.

Куэйл засмеялся.

— Я тоже, но считаю вполне возможным, что после хорошего шторма атмосфера может быть чрезвычайно душной и влажной и вероятны другие шторма.

— Понятно, — сказала она тихо.

— Я надеюсь, — продолжал Куэйл, — вы ожидаете гостя, которого пригласили в Коте д'Ажур?

Танга подняла брови.

— Значит, я пригласила гостя? Как интересно, — она засмеялась журчащим смехом.

— Да, — сказал Куэйл. — Человека, которого вы когда-то встретили в Париже — в прошлом году, мне кажется. Возможно, вы забыли, что пригласили его провести неделю или две на вилле. Помните, вы говорили мне, что он чрезвычайно интересный человек. Конечно, вы помните его имя — Эрнест Гелвада.

Танга снова удивленно подняла брови, улыбнулась и сказала:

— О, спасибо, что вы мне напомнили. Я очень рада, что мистер Гелвада сможет приехать. Это великолепно.

— Очень хорошо. Он подходящий человек, чтобы быть рядом в плохую погоду. Ну, до свидания, графиня. Мои добрые пожелания.

— Спасибо. Вам тоже, — она повесила трубку и пошла в спальню. Иветта стояла у туалетного столика.

— Принесите мне, пожалуйста, полотняную куртку и юбку, Иветта, — попросила Танга. — Я пойду в гараж за машиной.

— Сейчас, мадам. Я могу узнать, что происходит? — Танга пожала плечами. Хотя она и улыбалась, глаза были отсутствующими и почти равнодушными. Она вынула изо рта сигарету и погасила ее в пепельнице. Пальцы у нее были длинные, белые и сильные.

— Я не знаю, что произойдет, — сказала она так тихо, как если бы говорила сама с собой. — Бог знает… и, вероятно, он сейчас не удостоит нас своей информацией.

Иветта пожала плечами.

— Нет… Но если бы это был человек, мадам… вы бы нашли способ заставить его говорить. Я не сомневаюсь.

— Я тоже, — сказала Танга сухо. Она села за туалетный столик.


О'Мара сидел на краю ветхой кровати, стоявшей у стенки маленькой и грязной комнаты, расположенной над главным входом в «Гараж Воланона», в которой он спал. С места, где он сидел, можно было видеть хвост «тайфуна», стоявшего за гаражом, где он оставил его после ремонта камеры. Он сидел, глядя на машину, и размышлял, каким будет следующее движение. Боль в левой руке ушла. Но ноги были не совсем устойчивы. Он встал и попробовал их. Шаги были более твердыми, чем он думал. О'Мара вспоминал, каким он был, прежде чем начались его приключения в этом заливе. И думал, сколько ему потребуется, чтобы вернуться к прежнему состоянию. Он подошел к окну, оперся о стену и замер, глядя через грязное оконное стекло.

Танга, идущая по узкой дорожке, попала в поле его зрения. О'Мара наблюдал, как она шла. Ему казалось, она движется с очаровательной уверенностью, как если бы ее совсем не интересовал процесс хождения в этом мире.

Она обошла вокруг «тайфуна», глядя на шины. Затем подошла к машине сзади и вытащила ключ из замка багажника, где О'Мара его оставил. Села за руль, развернулась и поехала в сторону главной улицы деревни.

О'Мара подумал, что Куэйл чертовски хорошо подбирает людей. Всегда он умудрялся найти нужных для дела. Его интересовало, какое положение занимала эта женщина в схеме Куэйла, что она должна была делать и что должна была сделать с ним. Это роковая женщина, — женщина, которая могла бы вызвать массу бед.

Он подумал, что, кроме жен рыбаков, довольно-таки странной служанки, которая присматривала за заведением Тирша, и Иветты дю Клосс — экономки де Шервази в Коте д'Ажур, с которой он разговаривал один или два раза, он не встречал ни одной женщины в течение последних месяцев, которая бы представляла для него хоть какой-нибудь интерес. Во всяком случае, можно долго бродить по всем странам мира и не встретить такой женщина, как Танга.

О'Мара отошел от окна, вышел из комнаты и по небольшому коридору прошел в комнату Воланона. Небольшие часы, стоявшие на стуле в углу и бывшие единственной целой вещью в комнате, показали, что было без двадцати шесть. Он стоял, глядя на часы и размышлял: если бы он сейчас, на пустой желудок, принял двойную дозу корамина, эффект наступил бы через 15 минут. Двойная доза корамина обычно стимулирует его разум и придает координацию движениям. Это означало, что он будет на ногах к шести часам. Но действие корамина длится на больше трети часа. Он думал, будет ли этого достаточно. Ему казалось чертовски несправедливым заниматься делами, смысл которых ему непонятен, взвешивать возможности, о которых почти не имеешь представления. В то же время он понимал, что с этим придется смириться.

Он вернулся в свою комнату, налил холодной воды из разбитого кувшина в еще более разбитый умывальник, умылся и вымыл голову. Вытерся не слишком чистым полотенцем, пошел к кровати, поднял туго набитый матрац и начал рыться под ним, вытащил бутылку корамина и шприц с иглой. Затем вернулся к умывальнику, вылил из бутылки остатки жидкости в чашку, взял ее в руку и, сказав с мрачной улыбкой: «Удачи тебе, О'Мара», — выпил снадобье, запив его водой.

Затем наполнил шприц из ампулы и, держа его в левой руке, порылся в карманах в поисках спички, зажег ее о свою брючину и прокалил иглу. Закатив левый рукав, медленно ввел иглу в руку повыше локтя и опустошил шприц. Затем положил шприц вместе с пустой бутылкой из-под корамина под матрац. Одел рваный и грязный пиджак, сел на краю кровати, сцепив пальцы и глядя на стену перед собой.

На него нахлынули воспоминания об Эвлалии Гуамарес, которая, казалось, была так далеко и так давно. Ему было трудно восстановить в памяти ее лицо. И только немного подумав, он понял, что эта трудность возникла потому, что лицо другой женщины — Танги — настойчиво возникало в его памяти. Он криво улыбнулся. Ему казалось странным, что в такое время мужчина может заниматься сравнением двух женщин.

Но было ли это действительно странным? Было ли вообще что-либо странным? Он, казалось, просидел так долгое время. Разум его начал проясняться. Сказалось действие корамина и укола. О'Мара глубоко вздохнул. Он испытывал приятные ощущения силы, полного контроля над собой, координации движений, которые неизбежно приходили к нему, когда корамин начинал действовать. Некое удовлетворение, ни на чем не основанное, ни от чего не зависящее.

Внизу зазвонил телефон. Почти сразу же он испытал реакцию, внезапную умственную депрессию, которая пришла с пониманием, что этот звонок означает. Он сидел на кровати, глядя прямо перед собой.

Внизу телефон продолжал звонить. О'Мара подумал, что у него много времени. Не нужно спешить, коммутатор будет звонить, пока кто-нибудь не ответит. Так всегда бывает. Он вспомнил вечера, когда и он, и Воланон были слишком пьяны, чтобы двигаться, а телефон продолжал раздражающе звонить, как мрачное сопровождение его собственных алкогольных снов.

«Это, должно быть, Тодрилл», — подумал он. Затем задумался о Тодрилле, пытаясь представить себе, какой он. Наконец пожал плечами, оттолкнулся руками от кровати, пересек комнату, спустился по грязной деревянной лестнице в гараж. Там он прошел к ветхой конторке в углу и взял трубку.

— Здравствуйте, — произнес он, — это гараж Воланона… Филипп Гареннс.

— Мсье Гареннс, — ответил чей-то голос, — меня зовут Тодрилл. Вы, возможно, слышали обо мне?

— Да. Мне сказали, что вы позвоните в шесть часов.

— Я всегда пунктуален.

— Ну и что?

— Положение, мсье Гареннс, достаточно напряженное в настоящий момент. Думаю, очень скоро у вас будут посетители. Полагаю, у вас есть уже представление о человеке, который придет к вам.

— Да, некоторые предположения есть, — ответил О'Мара.

Он облокотился о деревянный стол, его прошиб пот.

— Я не думаю, — продолжал голос, — что у вас есть причина очень уж беспокоиться. Понимаете, что я имею в виду?

О'Мара цинично ухмыльнулся.

— Да, но я не могу совсем не беспокоиться.

— Конечно, — отозвался Тодрилл. — В данный момент я нахожусь в 40 милях от вас, но у меня превосходная машина и дорога хорошая. Я буду у вас максимум через 45 минут. Не думаю, что наши друзья успеют досадить вам.

— Надеюсь, вы правы. — Наступило молчание.

— До свидания, мсье Гареннс, — попрощался Тодрилл.

— До свидания, — ответил О'Мара и повесил трубку.

Он сидел на деревянном стуле, глядя прямо перед собой. Вот так, — подумал он. Ему вспомнилось несколько случаев времен войны, когда он попадал в тяжелые ситуации, когда дела шли очень плохо, но это его не слишком тревожило в те дни. Он был О'Марой тогда — тем самым О'Марой. Теперь… Он вытянул правую руку — она дрожала. Его бросало то в жар, то в холод. Боль в ноге возобновилась.

Он ухмыльнулся и прочитал про себя: «О, какой дурак он был, мой соотечественник». Да, Шекспир явно обладал чувством юмора. И о любой ситуации, которая могла возникнуть в жизни, у Шекспира можно было найти соответствующее высказывание.

Он встал со стула и подумал, что сказал бы Шекспир обо всем этом.

Вскоре он покинул конторку, пересек гараж, вышел наружу и сел, глядя через залив. Был теплый вечер, садилось солнце. «Все вокруг, — подумал О'Мара, — выглядело очень красиво». Сначала он вспомнил Тангу. Затем его мысли переключились на Эвлалию Гуамарес. Он размышлял, почему в таких ситуациях, как сейчас, лица женщин неизменно стоят у него перед глазами. Спустя некоторое время, он отошел от ворот гаража и сел на землю, опершись спиной о низкую белую стенку. Так он сидел ожидая.

Была половина седьмого, когда пришла машина. Она выехала с главной улицы деревни, на скорости промчалась по дороге к заливу и с визгом тормозов остановилась у гаража. Это был видавший виды «опель». Человек на пассажирском сидении открыл дверцу и вышел. Закрыв ее, он прислонился к машине, глядя на О'Мару. Это был высокий, худой человек с оливкового цвета лицом, на котором выделялись тонкие черные усики. Судя по его одежде, он мог быть кем угодно.

Водитель вышел с другой стороны, обошел капот и встал в нескольких футах от машины, глядя на О'Мару. Он был примерно пяти футов и шести дюймов роста, очень худой. У него была мощная выдающаяся вперед челюсть и впалые щеки. Казалось, будто кто-то натянул мертвенно-бледную кожу на череп скелета. Глаза были узкие. Дешевый французский костюм был слишком велик для него. Мягкая черная шляпа сдвинута на бок. Он был похож на мелкого чикагского гангстера из фильмов 30-х годов, но было и отличие.

Разница была в том, что лицо этого человека ничего не выражало. Оно было мертвым. Неподвижные, мертвые глаза напоминали тусклые фары. Он стоял, свесив руки вдоль туловища, и равнодушно смотрел на О'Мару. Казалось, его мертвая голова существует отдельно от тела, делающего движения, неподвластные ему самому.

О'Маре показалось, что этот человек вообще был мало похож на живое существо.

— Добрый вечер, господа, — сказал О'Мара. — Чем я могу вам помочь?

Коротышка произнес тихим голосом с металлическими нотками:

— Кажется, что-то не в порядке с бензопроводом. Сначала я подумал, что туда попал пузырек воздуха. Вы ведь знаете, качество бензина просто ужасно в наши дни. Но сейчас я думаю, что бензопровод засорился где-то между бензобаком и карбюратором; не полностью — бензин все же поступает, хотя и плохо. Вы понимаете?

— Понятно, — сказал О'Мара. — Это обычное явление, когда машиной долго не пользуются, хотя, — он слегка улыбнулся, — не похоже, что вашей машиной долго не пользовались.

Его слова остались без ответа. О'Мара медленно встал, подошел к машине и поднял капот.

Осмотрев двигатель, он понял, что тот в полном порядке. Недавно его чистили. Он открутил соединительный вентиль бензопровода в шести или семи дюймах от карбюратора. Пальцы слушались его великолепно.

Пассажир, который стоял, прислонившись к двери, отошел. Посмотрев на узкую дорогу, ведущую к деревне, он повернулся к О'Маре и сказал:

— На вашем месте я не ломал бы над этим голову.

О'Мара глянул и увидел в правой руке у парня короткий «люгер». Ствол пистолета находился в нескольких дюймах от живота О'Мары.

— Согласен, — сказал О'Мара. Он улыбнулся. — Я не буду лезть в это. Но я думаю, мне лучше прикрутить этот вентиль на место. — Сделав это, он спросил: — Что дальше?

Коротышка приказал бесцветным голосом:

— Садитесь на сиденье рядом с водителем. Не сопротивляйтесь и не пытайтесь делать глупости. Иначе вам не поздоровится.

О'Мара ухмыльнулся. По причинам, которые он не мог объяснить, и несмотря на опасность создавшейся ситуации, он чувствовал приятное возбуждение.

— Благодарю вас, — сказал он, — смею надеяться, что если я не буду спорить и делать глупости, со мной все будет в порядке?

Парень пожал плечами:

— Не трать время на пустую болтовню, поехали.

О'Мара сел на переднее сиденье. Боль в левой ноге ушла, и он чувствовал себя сносно. Он внутренне улыбнулся при мысли, что наконец произошло что-то, что могло «вывести его из себя». Эта двусмысленность пришлась ему по вкусу.

Коротышка занял водительское место. Его приятель с «люгером» сел сзади.

Машина тронулась и медленно пересекла деревню. Выехала на грязную дорогу, ведущую вокруг залива, и набрала скорость. Мимо церкви с тиссовой рощицей она уже мчалась.

О'Мара смотрел в окно и через залив видел «Гараж Воланона», освещенный заходящим солнцем.

Сидящий сзади приказал ему:

— Не обязательно смотреть по сторонам. Смотри в пол.

— Черта с два, — сказал О'Мара сначала по-английски, потом еще крепче по-французски.

Человек на заднем сиденье вдруг поднял руку и сильно ударил рукояткой «люгера» О'Мару по голове. О'Мара упал головой на приборный щиток, разбив лоб и потеряв сознание. Струйка крови потекла на пол.

Водитель оглянулся.

— Грубо работаешь, — равнодушно сказал он, — как мы будем объясняться, если нас остановит жандарм. И к тому же это бессмысленно, совершенно неважно, видел он, куда мы его везем или нет.

— Возможно, — ответил второй, пожав плечами, — но мне этот тип не нравится. Я получил удовольствие, врезав ему.

Дом стоял в стороне от дороги. Он выглядел запущенным. Когда машина свернула к нему по подъездной дороге, заросшей сорняками, О'Мара открыл глаза и выпрямился.

Одна сторона дома была повреждена каким-то взрывом. Упавшая кирпичная стена наполовину загораживала дорогу. Другая сторона дома была вся в трещинах, окна разбиты, и везде чувствовалось запустение. О'Мара попытался представить, кто там жил раньше и что с ним могло случиться.

Солнце зашло, и пошел дождь. Человек с худощавым лицом осторожно вел машину и, объезжая кучи мусора, обогнул дом. Дорога перешла в узкую грязную тропинку. Машина остановилась у задней стороны дома перед дверью веранды, полностью скрытой плющом.

Парень с заднего сиденья вылез из машины и стоял, глядя через стекло на О'Мару.

— Вылазь, — сказал он через минуту.

О'Мара вышел. Он чувствовал слабость, но не волновался. С внутренней ухмылкой он подумал, что чувствует себя лучше, чем все последнее время. Началась настоящая жизнь. Он поразмышлял над тем, что потребовались крупные неприятности, чтобы отвлечь его от более мелких.

Он стоял в нескольких шагах от двери, глядя, как парень с «люгером» открывал ржавый замок, не спуская глаз с О'Мары. Другой в это время отгонял машину.

Дверь открылась.

— Входи, иди прямо, — скомандовал парень с пистолетом, — и жди, пока я зажгу свет.

О'Мара пошел по проходу. Через мгновение услышал щелчок, и, к его удивлению, свет зажегся.

— Я хотел бы знать, кто вы, — спросил О'Мара. — Думаю, что в данной ситуации я должен знать ваши имена. — Он улыбнулся позади идущему.

— Стой, — сказал человек с пистолетом. Он открыл дверь слева по ходу и продолжал: — Входи. Стул в противоположном конце комнаты. А зовут меня Мороск, но это не принесет тебе никакой пользы.

— Возможно, — сказал О'Мара, — но все же интересно.

Он пересек комнату и сел. Мороск зажег еще одну лампу. Вскоре вошел водитель. И застыл в дверях, глядя на О'Мару.

В комнате почти ничего не было, кроме нескольких стульев, не было даже окон. Электрическая лампочка была грязной, тем не менее свет ее не скрывал того, что комната не убиралась долгое время. — О'Мара отмечая все это автоматически.

Голова у него раскалывалась, время от времени начинались спазмы в животе. Он подумал, что это следствие того, что он давно не пил, а организм его не привык к такому воздержанию. Теперь неизвестно, когда ему удастся еще выпить.

Парень с пистолетом пересек комнату и встал над О'Марой. Рукава его пиджака были коротки, и видны были часы на кожаном ремешке. О'Мара смотрел на часы с необычным циферблатом и пытался понять, сколько времени. Вскоре он понял, что было без пяти семь и подумал о Тодрилле. Он смутно вспоминал, как Танга говорила, что будет очень плохо, если Тодрилл не сможет приехать вовремя. Судя по времени, они не могли далеко уехать от залива, и О'Мара подумал, где сейчас может быть Тодрилл.

Человек, стоявший у двери, подошел, и они оба уставились на О'Мару.

Наступило недолгое молчание. Затем коротышка сказал по-французски с акцентом:

— Тебе придется ответить на ряд вопросов. И будь уверен, ты на них ответишь. После того как ты расскажешь нам все, что нужно, с тобой будет покончено. Это произойдет в любом случае. Но так это будет быстрее. Надеюсь, у тебя хватит ума отвечать на наши вопросы. Иначе мы найдем способ заставить тебя говорить, и мой приятель здесь — когда придет время стрелять — сделает так, что ты будешь мечтать о смерти. Понимаешь?

Кончив говорить, он улыбнулся О'Маре. Это была странная, жалкая улыбка. Казалось, что его лицо не привыкло улыбаться, что улыбка требовала огромного усилия его воли.

О'Мара посмотрел на него и произнес очень грубое и короткое слово по-французски. Бандит с пистолетом вдруг резко выбил ногой стул из-под О'Мары. Когда тот упал, второй ударил его ногой в живот.

О'Мара с трудом встал. Высокий ударил его в лицо пистолетом. О'Мара упал на бок и так и остался возле стены — полусидя, полулежа.

Коротышка сказал ласково:

— Не все сразу, Мороск. Не увлекайся слишком. — Затем он обратился к О'Маре. — Мы уже давно следим за тобой. Ты пьяница и доходяга. Однако ты еще достаточно чувствителен к тому, что мы собираемся с тобой сделать. Поэтому ты скажешь мне имя и место… пребывания в настоящий момент человека, который руководил вами в операциях в Лиссабоне и Южной Америке. Кто он? Как его зовут, как он выглядит, где он?

О'Мара повернулся, чтобы видеть говорящего. Он попытался подняться, но у него не хватило сил, и он снова прислонился к стене, он облизал разбитые губы и еще раз выругался.

Коротышка сказал насмешливо:

— Продолжи, Мороск.

Мороск присел возле О'Мары, захватил его безжизненную руку и сильно зажал ее под мышкой. Затем отдал пистолет коротышке, вытащил правой рукой зажигалку из кармана, зажег ее и поднес к пальцам О'Мары.

Через несколько минут О'Мара взвыл тонким голосом и Мороск убрал зажигалку.

— Ну?.. — спросил коротышка.

О'Мара попытался говорить, но его двигающиеся губы не издали ни звука. Коротышка полез в карман и достал фляжку. Он передал ее Мороску, который все еще стоял, склонившись над О'Марой и держа его руку под мышкой.

Мороск положил зажигалку на пол, взял фляжку и, вставив горлышко в рот О'Маре, наклонил ее. О'Мара закашлялся.

— Ну?.. — повторил коротышка.

О'Мара думал. Это было трудно. Жгучая боль растекалась от пальцев по всей руке. Ему очень нужно было вспомнить разговор с Куэйлом. Если бы он его вспомнил, он мог бы не слишком спешить. Если бы он вспомнил…

— Ну… — сказал Мороск нетерпеливо, — ты собираешься говорить?

О'Мара взглянул на него отсутствующими глазами. Он вспоминал слова Куэйла: «Вы должны убедить их, что они вынудили вас говорить. Не раскрывайтесь слишком быстро, иначе они почувствуют туфту. Они очень умны… слишком умны. Вам придется дать им возможность поистязать вас, прежде чем вы заговорите. Они знают все. Они знают, что вы очень сильный человек, и, даже допуская ваше нынешнее состояние, будут ждать от вас сильного сопротивления. Вам придется сыграть трудную роль».

Он с трудом повернул голову ближе к Мороску. Тот наклонился. О'Мара плюнул ему в лицо.

Коротышка засмеялся.

— Продолжай, Мороск, — сказал он. — Он все еще дерзок. Он хочет показать свою храбрость.

Мороск снова щелкнул зажигалкой. По щекам О'Мары побежали слезы. Его голова свалилась набок, изо рта вырвался придушенный стон.

— Достаточно, Мороск, — сказал коротышка, — думаю, что он заговорит. Расскажет ему, что мы с ним сделаем, если он не заговорит. Расскажи про иголки…

И Мороск рассказал О'Маре. Он рассказывал ему свистящим шепотом, почти касаясь его лица, испытывая при этом явное удовольствие.

И О'Мара заговорил. Он говорил тихим монотонным голосом, больше похожим на стон. Одна сторона его лица была в крови, губы разбиты. Он говорил с трудом.

— Этого человека зовут Куэйл… он из Международной холодильной компании… небольшого роста, голубо… глазый…

Он замолчал, так как дверь внезапно открылась.

Коротышка, который теперь держал «люгер» в руках, резко повернулся. Мгновенно после этого последовал выстрел от двери. Мороск захрипел и упал лицом вниз. Одновременно коротышка бросил пистолет в вошедшего и попал ему в лицо. Тот отпрыгнул, в этот момент коротышка бросился к дверям и исчез. В комнате был слышен грохот его шагов по голым доскам.

Гость быстро пересек комнату и стал, глядя на О'Мару. Последний тупо смотрел на него.

— Меня зовут Тодрилл. Впервые я жалею, что не пунктуален.

Тодрилл вел машину на большой скорости. Это была спортивная машина с поднятым верхом и боковыми стеклами. Стрелка спидометра колебалась между пятьюдесятью пятью и шестидесятью милями в час. О'Мара обратил внимание на то, что, хотя машина была иностранного производства, а номер французский, приборная панель была английской. Это его удивило.

Тодрилл был крепким, хорошо сложенным мужчиной где-то между тридцатью пятью и сорока. Он излучал добродушное веселье, и казалось, что ничто, кроме землетрясения, не может вывести его из себя. Лицо у него было круглое, глаза большие, карие, широко поставленные. Волнистые темно-русые волосы выбивались из-под коричневой вельветовой шляпы. Руки у него были необычными — с короткими плоскими пальцами. О'Мара заметил, что эти пальцы слишком коротки для широкой ладони. Рука настоящего работяги.

Интересный тип этот Тодрилл. Где его нашел Куэйл? Если это Куэйл нашел его. Возможно, Танга открыла Тодрилла… Никогда ничего не знаешь с Куэйлом. Люди приходят и уходят, но их тщательно отбирают для конкретной работы: всегда так, как надо. «Никогда, — подумал О'Мара, — Куэйл не ошибался, подбирая людей для определенной работы».

Он сидел рядом с Тодриллом и наблюдал за ним. Он подумал, что хотя Тодрилл и не был пунктуален вечером, сейчас он компенсировал потерянное время. Он умел водить машину. Он сидел, склонившись к рулю, как обычно сидят автогонщики, не отрывая глаз от дороги, и незажженая сигарета торчала у него изо рта.

«Практичный человек Тодрилл», — подумал О'Мара. Он посмотрел на свою поврежденную руку, которая висела на перевязи, сделанной из галстука. Тодрилл смазал ему обожженные пальцы моторным маслом из запасной банки и перевязал руку двумя носовыми платками. О'Мара надеялся, что масло было чистым.

Боль в руке бешено пульсировала, поднимаясь от кисти к плечу. За исключением этого, О'Мара чувствовал себя неплохо. Прохладный вечерний воздух, который проникал через боковое стекло, и фляжка неплохого бренди, которую он держал в здоровой руке, были причиной его хорошего настроения в данный момент.

Тодрилл сбавил скорость на крутом повороте.

— Я бы догнал его, — сказал он, — если бы не знал некоторых обстоятельств и этого человека. Я знаю его. Это Наго. Он работает на «вервольф» с тех пор, как нацисты решили, что они больше не будут существовать как партия.

Я знаю все о нем. Он употребляет наркотики — и сильно. К тому же пьет. Он не в форме ни умственно, ни физически. Его упрямство, иногда поражает. — Он передвинул окурок в другой угол рта. О'Мара при этом сделал еще один глоток из фляжки.

Тодрилл продолжал:

— Сейчас только четверть восьмого. И это очень хорошо. У Наго нет машины. Если бы я не задержался, чтобы испортить у него карбюратор, я появился бы раньше. Но это было необходимо. А что может сделать Наго? Все, что он может, это поехать в Сант-Лисс и ждать там поезда. До восьми поездов нет, а мы там будем, раньше. Наго не сможет найти никакого транспорта отсюда до Сант-Лисса, кроме попутной машины. Но он не осмелится сделать это, потому что ему нужно держаться вдали от больших дорог. Резонно?

— Звучит резонно, — ответил О'Мара. — Но он может позвонить кому-нибудь и передать информацию, которую они выбили из меня, по телефону.

Тодрилл промолчал, пока они делали поворот, затем прибавил ход. Машина рванулась вперед.

— Нет… Наго не рискнет. Побоится, что переговоры здесь контролируются. А телефонов-автоматов между этим местом и Сант-Лиссом нет. Наго будет двигаться к Сант-Лиссу в стороне от дорог. Он будет вынужден делать это, особенно, если считает, что информация, которую они получили от вас, действительно ценная. Он не рискнет передавать это по телефону. И есть еще одна причина, почему он не позвонит.

— Какая? — спросил О'Мара.

— Человека, которого я застрелил, звали Мороск. Он известен Второму отделу. Наго, конечно, подумал, что я, зная Мороска, немедленно попробую взять и его, Наго. Он будет ждать западни в каждой телефонной будке. Единственное, что ему остается, пешком добираться в Сант-Лисс. Он почувствует себя в безопасности, только сев в поезд.

— Вы правы, — сказал О'Мара. — Сколько нам еще нужно времени, чтобы доехать туда?

— Если будем ехать так, как сейчас, минут двадцать, — он снял руку с руля, достал из кармана пиджака несколько сигарет и протянул их О'Маре. — Курите и зажгите одну мне. Зажигалка в бардачке. Курение помогает.

О'Мара зажег сигареты, отдал одну Тодриллу, откинулся назад и, затянувшись, расслабился. Он подумал, что вечером, когда все уладится, ему может стать хуже.

Действительно, с момента прибытия Танги он чувствовал подъем. Все, что произошло, было хорошо для О'Мары, потому что он перестал думать о себе, о выпивке, об общей депрессии последних месяцев. Он думал о более важных вещах. Сейчас он работал. Он был снова О'Марой.

Тодрилл остановил машину около маленького бистро в пригороде Сант-Лисса уже в сумерках. Он закурил еще одну сигарету, склонившись над рулем, а затем внезапно повернулся к О'Маре.

— У меня есть план, — он весело улыбнулся. — Думаю, вам стоит сейчас пойти в бистро, взять выпивку и что-нибудь поесть и дождаться моего возвращения. Машину я оставлю здесь. Я пойду на станцию и поищу нашего друга. Если найду его, отведу его в какое-нибудь укромное местечко и прикончу.

— Так просто? — удивился О'Мара. Тодрилл пожал плечами.

— Не должно быть никаких трудностей, если уж я найду его, — сказал он задумчиво. — Не забывайте, что этот Наго сначала работал на нацистов, а затем на «вервольф». Но никогда не был хорошим профессионалом — всегда выполнял черную работу. Возможно, вы для него первое серьезное дело. Они вынуждены были нанять его, потому что у них не было лучших кандидатур. Их подпольный штат, как вы знаете, далеко не тот, что был раньше.

О'Мара кивнул.

— Итак, — продолжал Тодрилл, — в этот момент он, вероятно, чувствует себя в безопасности. Он сейчас уверен, что я потрачу все свое время, чтобы заняться вашим лечением. И никак не может подумать, что вы достаточно крепки, чтобы сразу продолжать работу. Другими словами, он рассчитывает, что у него в запасе час или два, чтобы добраться до Сант-Лисса, сесть в поезд и уехать, я думаю, в Париж. Все всегда едут в Париж.

Тодрилл ухмыльнулся, взглянув на О'Мару.

— И еще одно, — продолжал он. — Наго, я знаю, наркоман. Не забывайте, что он и раньше выступал против французов — как против Сопротивления, так и против маки. А маки все еще неравнодушны к военным преступникам. Как я уже сказал, он — наркоман, периодически страдает от депрессии и боится за свою жизнь, Думаю, что после событий сегодняшнего вечера, когда его товарищ был убит — вероятно, кем-то из маки, — Тодрилл хмыкнул, — для всех это будет выглядеть именно так, — он явится сюда до смерти напуганным. Особенно он будет испуган, если встретит на станции человека, который, как он знает, был в Сопротивлении и знал его. И несомненно, сочтет, что наилучший выход из этого положения — покончить с собой. Я попробую… если я найду его.

— Со мной все в порядке, — сказал О'Мара и вышел из машины, — Я подожду, пока вы вернетесь.

— Счастливо, — сказал Тодрилл. Он вышел из машины и пошел, насвистывая, в город.

О'Мара вошел в бистро. Там было всего несколько человек, которые жарко обсуждали свои проблемы.

О'Мара прошел к оцинкованной стойке. Жирный хозяин — его волосы свисали космами — удивленно посмотрел на него.

— Что поделаешь, — О'Мара пожал плечами. — Эти проклятые автомобили. Сначала этот дурак сбивает меня — это свиное отродье, черт побери его. А потом, когда я пытаюсь встать на ноги, он несомненно сознательно, разворачивает машину и переезжает мои пальцы.

О'Мара заказал стаканчик пива и два рогалика.

— Ну и ну, — сказал хозяин. — Вам повезло, что вы живы. Вы должны получить хорошую компенсацию. Вы выглядите далеко не лучшим образом.

Действительно О'Мара выглядел довольно жалко: одна сторона его лица — от переносицы до подбородка — представляла собой сплошной синяк. Кожа под глазом начала приобретать коричневый оттенок. Обе губы были разбиты. На одной щеке был рваный порез от рукоятки пистолета Мороска.

Он положил рогалики в правый карман, взял пиво и пошел к столику в углу зала.

Положив больную руку на стол, вытащил рогалики и стал есть. У него было сухо во рту, и болели сожженные пальцы. Он надеялся, что не потеряет ногти, не из-за боли, а потому что это будет крайне неудобно; сейчас сама мысль стать хоть чуть-чуть беспомощней была для него невыносимой. Мысли его текли в этом направлении, потому что, несмотря ни на что, он был в великолепной форме и его ждала масса дел,

О'Мара чувствовал себя счастливым. Он был практичным человеком, и с этой практичностью сочетался талант разведчика, что делало его наиболее выдающимся агентом Куэйла.

Для О'Мары, сидящего за столиком в маленьком бистро, события последних шести месяцев и этого дня и вечера были просто ходами в игре, которая, насколько ему было известно, только началась.

Что бы не думал об этом Куэйл.

Он подумал о Куэйле. Куэйл, вероятно, решил бы, если бы знал о событиях этого вечера, что О'Мара кончился. Он считал бы себя вправе думать, что О'Мара достаточно натерпелся, что ему пора отдохнуть. Возможно, он так и думал. А может быть, и нет?

О'Мара ухмыльнулся, прикончил пиво, отнес стакан на стойку, заказал еще один, рассказал анекдот хозяину и вернулся за столик.

Он, сидел там, ел и пил, смотрел из маленького окна, наблюдал за наступающими сумерками и думал о Тодрилле.

О'Маре казалось, что прошло довольно много времени. В бистро не было часов, у него тоже, а спрашивать у хозяина не хотелось. Он решил, что в данный момент время не имеет значения.

Он подумал о Танге. Эти мысли позволяли забыть ему о боли в руке, об усталости, о своем недомогании. Он пытался вспомнить все связанное с ней.

Они встретились однажды — в Аргентине. Он уже знал, что она работает на Куэйла и является первоклассным агентом. И что побывала в нескольких переделках, из которых с блеском вышла.

Он вспоминал. Это было в Рио, и О'Мара, работая с Майклом Келси, интересовался человеком по имени Паскуале Пунта — человеком со многими именами и говорящим на многих языках.

Пунта появился на некоторое время на сцене, а затем однажды ночью исчез, и его нашли неделю спустя на городской свалке. Вполне обычная история в те дни.

Тангу в то время видели с синьором Эльвадой Интасисом — важной персоной, который, как полагали, был тесно связан с руководством гитлеровской резидентуры, в этом районе. О'Мара пошел на вечеринку — у него было дело, связанное с Пунтой. Танга принимала гостей, выступая хозяйкой Интасиса.

О'Мара знал, кто она, что делает здесь. И когда они здоровались, он бросил на нее быстрый оценивающий взгляд, пытаясь составить о ней впечатление.

Он вспоминал теперь, что она показалась ему слишком надменной. Красивая, но холодная и отстраненная. Он думал, что теперь, возможно, мог бы о ней сказать больше. Но теперь это уже не имеет значения.

Теперь он вспомнил Мороска и узколицего Наго…

Он очень устал.

Было чуть позже 9 вечера, когда Тодрилл вошел в бистро. Потухшая сигарета торчала у него изо рта. О'Мара подумал, что он чем-то озабочен; когда он концентрируется на чем-нибудь, забывает про свою сигарету. Его интересовало, о чем думает Тодрилл.

Его левая рука очень болела. Боль непрерывно пульсировала во всей руке до локтя. Он размышлял, когда же заживет рука и когда же он сможет обратиться к врачу. Мысль о заражении крови пугала его — ему очень нужны были руки, и он понимал, что ему недели, а то и месяцы придется бегать по врачам. Он тихо выругался.

Тодрилл вошел и сел напротив О'Мары. Он вспотел, чтобы заметить это, нужно было присмотреться, но влажный лоб бросался в глаза. Лицо было довольным.

— Ну как… — спросил О'Мара. — Выпьешь?

— Обожди немного. Скажи, как твоя рука? Очень болит?

— Бывало и хуже, — усмехнулся О'Мара. — Видел ли ты нашего приятеля?

Тодрилл негромко засмеялся. Смех был булькающий и немного циничный. Он вытащил окурок изо рта, бросил его на пол и растоптал.

— Приятеля… — сказал он тихо. — Вот как. — Он посмотрел на растоптанный окурок.

— Ну, как дела? — спросил О'Мара.

Тодрилл улыбнулся О'Маре, встал и пошел к бару. Громким голосом заказал двойной вермут и вернулся с выпивкой в руке.

— Как раз то, что я и думал, — сказал он. — Точно так, только немного более грустно, если ты меня понимаешь. Этот Наго… — Тодрилл пожал плечами, взял вермут и выпил его одним глотком.

— Продолжай, — сказал О'Мара. — Ты любишь театральные эффекты, не так ли? — В голосе О'Мары было восхищение.

Тодрилл засмеялся и кивнул.

— Я люблю все рассказывать подробно и действительно очень доволен всем, что произошло. Было все так, как я и думал. Я пошел прямо на станцию. Там, в конце платформы, есть небольшой зал ожидания — ветхое здание. На путях стоял поезд, отправляющийся в Париж в двенадцать минут девятого.

— Он был там? спросил О'Мара.

— Он был там, — повторил Тодрилл. — Сидел на скамейке, вжавшись в угол, и выглядел очень подавленным и больным. В зале ожидания больше никого не было.

О'Мара ухмыльнулся.

— Должно быть, это было то, что ему нужно.

— Нет, — сказал Тодрилл, — ему это не очень нравилось, потому что когда я вошел и показал ему пистолет, он посмотрел на меня глазами собаки, которой собираются перерезать горло. Впрочем, с такой безнадежностью, что, казалось, его ничего не волновало.

— Думаю, что он просто устал, — сказал О'Мара.

— Это верно, — кивнул Тодрилл. — Я думаю, ему был нужен наркотик. Прошло слишком много времени с тех пор, как он принимал его в последний раз. Ему явно была нужна доза. Я поговорил с ним почти по отечески.

О'Мара ухмыльнулся снова. Он подумал, что Тодрилл был хорош в этой роли.

— Я сказал ему, что меня он может не опасаться. Все равно ему конец. И ему нужно принять это безропотно. Я сказал, что могу сделать одно из двух. Могу передать его маки, которые в районах Сант-Лисса, Гуареса и Понт-Лароша все еще охотятся за военными преступниками и нацистскими прислужниками. Он хорошо знал, что, если бы я передал его в руки маки, от него мало бы что осталось к тому моменту, когда они бы с ним покончили. Если же он доверится мне, я выслушаю все, что он захочет сказать, а затем сдам его местной полиции и прослежу, чтобы его отправили в Англию, во Второй отдел для допроса. Я сказал, что, если он будет вести честную игру и произведет на них хорошее впечатление, они, возможно, захотят использовать его для контактов с людьми, на которых он работал. И, возможно, он останется жить.

— И как он это воспринял? — спросил О'Мара.

— Ему это понравилось. Он рассказал мне все, что мог. Но он мелкая сошка и ничего ценного не знал. Он работал с Мороском, который был судетским немцем, и никого не знал, кроме него и еще какого-то невзрачного субъекта, которого он мне описал. Они потратили много времени, чтобы выйти на тебя. О тебе знали, что во время войны ты работал на англо-французский синдикат контрразведки и много сделал против немцев в Лиссабоне и Аргентине. Знали, что ты важный агент. Кто-то следил за тобой, когда ты был в Париже. А когда ты прибыл в Сант-Брие, им приказали серьезно заняться тобой, так как считали, что ты созрел. Они считали, что ты ушел из разведки и топишь свои воспоминания в вине, что часто случается со многими агентами, — Тодрилл дружески улыбнулся, — хотя и не всегда удачно.

— Что дальше? — спросил О'Мара.

— Я увел его из зала ожидания. Он думал, что я собираюсь сдать его в полицию Сант-Лисса. Казалось, у него появилась какая-то надежда. В бистро я взял ему двойное бренди, что ему очень понравилось. Отобрал у него смешной маленький «маузер» 25 калибра, один из тех, которыми Гиммлер снабжал агентов-женщин службы наружного наблюдения для ношения в сумочках.

О'Мара зевнул. Он очень устал.

— Потом предложил пойти в жандармерию кратчайшим путем, — продолжал Тодрилл. — Мы пошли по тропинке, огибающей станцию. Тропинка проходила по полям и небольшому леску. Я провел его через лес и, когда мы скрылись с поля зрения кого-либо, я заговорил снова. Мы сели под деревом, и я сказал, что убью его. Но, если он сделает то, что я прошу, гарантирую ему легкую смерть, И также показал ему, куда я выстрелю, если он не сделает того, что мне нужно.

— А… — сказал О'Мара, — должно быть, ему понравилась эта идея.

— В конце концов он сделал все, что мне нужно было, — небрежно сказал Тодрилл. — Он написал предсмертную записку и подписал ее. Когда он это сделал, я дал ему сигарету, и пока он ее прикуривал, сунул в ухо ствол его «маузера» и выбил из него то, что он считал своими мозгами. Затем вытер рукоятку пистолета и вложил ему в руку. Так все и кончилось.

О'Мара удовлетворенно вздохнул и спросил:

— А что было в его записке?

— Я все продумал, — ответил Тодрилл. — И снял копию для вас.

О'Мара взял записку и прочитал:

«С меня достаточно. Меня знают как человека, работавшего против Франции и союзников. Рано или поздно маки или кто-нибудь еще найдет меня. Я устал и хочу умереть».

— Превосходно, — сказал О'Мара. — Это должно связать концы с концами. Пойдем отсюда.

Тодрилл сунул записку в карман, затем встал и сказал:

— Я в вашем распоряжении. Жду инструкций. Вероятно, вы знаете, что нас ждет.

— Не имею ни малейшего представления. Но что-нибудь обязательно произойдет. Мои люди будут ждать, чтобы действовать. Я выясню.

— Париж? — спросил Тодрилл.

— Нет. Я хочу вернуться в Сант-Брие. Но меня не должны видеть там. Я лягу на дно. Это нетрудно, у меня там есть друзья.

— Прекрасно, — сказал Тодрилл. — Я всегда был поклонником вашей английской организации. Она совершенна.

О'Мара грустно улыбнулся. Он посмотрел на свою забинтованную руку.

— Она всегда была чертовски хороша для меня, — он вытащил сигарету и встал со своего места.

— Отвезите меня обратно в Сант-Брие, — сказал он, — на другую сторону залива. Там есть маленькая церквушка и тиссовая роща. Там вы меня высадите, и я покажу вам, где вы встретитесь с моими друзьями. Я не рискну появиться в Сант-Брие даже в машине, я останусь в тиссовой роще. После того как вы встретитесь с моими людьми, вы сможете вернуться, взять и отвезти меня куда-нибудь, где я смогу показать врачам руку.

— Великолепно, — сказал Тодрилл.

Они попрощались с хозяином, вышли и сели в машину. Тодрилл завел двигатель. Он сказал, как только выжал сцепление:

— Неплохой день. Надеюсь, вы простите меня, если я скажу вам, что считаю вас очень храбрым человеком.

О'Мара улыбнулся. Он достал фляжку бренди из бардачка, удобно устроился на сиденье и закрыл глаза.

Часы на приборной доске показывали четверть одиннадцатого. Тодрилл остановил машину в тени тиссовой рощицы у маленькой церквушки.

Он посмотрел на О'Мару, сидевшего рядом с ним с закрытыми глазами. Какое-то время Тодрилл думал, что он спит. О'Мара открыл глаза.

— Сверните с дороги на обочину, — сказал он. — Оставьте машину. Мы можем пройти через церковный двор и дальше по тропинке.

Тодрилл выполнил указания О'Мары. Они вышли из машины. О'Мара шел впереди через тиссовую рощу, обогнул низкую церковную ограду, где он не так давно споткнулся и упал.

Ночь была прекрасной, и свет полной луны отражался в водах залива, достигая моря длинной серебристой полосой.

Жизнь, — подумал О'Мара, — чертовски интересна. В Лондоне, Париже и везде в этот момент люди пьют свой вечерний аперитив или сидят в театрах. Мужчины проводят время в клубах на Сент-Джеймс-стрит, вспоминая о войне, поздравляя друг друга с ее окончанием, вспоминая о налетах «Фау» и бомбардировщиков. Молодые офицеры, только что демобилизованные, прощаются с войной — некоторые из них с сожалением.

Прощаются с чем? — О'Мара сардонически улыбнулся при этой мысли. — Прощаться-то не с чем. Мир все еще бушует. А вокруг уже ходят слухи, что японские тайные общества готовятся взять реванш».

Он мысленно пожал плечами.

Они подошли к крутой тропинке. Тропинка вилась узкой лентой вдоль края обрыва, затем переходила в проселочную дорогу, огибавшую залив и заканчивавшуюся в рыбацкой деревушке. Именно на этой тропинке О'Мара споткнулся сегодня утром. Он вспомнил свои чувства, свою злость при мысли о возвращении в гараж, о том, что увидит Воланона и будет продолжать свое унылое существование.

Столько всего произошло с тех пор. За его спиной Тодрилл тихо насвистывал что-то. О'Мара остановился, и Тодрилл подошел к нему. О'Мара показал через залив.

— Прямо, — сказал он, — в лунном свете видна белая стена. Видите ее? А справа от нее белое здание. Это «Гараж Воланона». А рядом, где свет в окне, — «Кафе Воланона». И кафе, и гараж находятся у дороги.

Тодрилл кивнул. О'Мара прошел дальше и остановился на краю обрыва, выглядывая другие приметы.

— Езжайте по дороге, пока не проедете все дома. Там начинается главная дорога, она проходит через весь городок. Следуйте по ней. Теперь слушайте внимательно и запоминайте.

— Я весь внимание, — ответил Тодрилл.

— Здесь есть вилла под названием «Коте д'Ажур», — продолжал О'Мара. — Выезжайте по главной дороге из города и слева увидите три дерева. Они находятся примерно в полутора милях от города. Еще в миле от деревьев увидите проселочную дорогу, уходящую налево. Сворачивайте на нее. Она покажется вам узковатой для машины, но не опасайтесь, дальше она расширяется.

— Я понял, — Тодрилл повторил. — Дорога вдоль залива от «Гаража Воланона» через город, полторы мили до группы деревьев и первый поворот налево.

— Все правильно. По проселку еще полмили и увидите белые ворота, на которых будет надпись «Коте д'Ажур». Зайдете и спросите его хозяйку. Когда выйдет женщина, отдайте ей записку.

О'Мара оглянулся, затем подошел ближе к Тодриллу и, склонившись к его уху, прошептал:

— Скажете, что это от О'Мары… — Он быстро отступил назад, поднял ногу и ударил Тодрилла в спину. Ударил так сильно, как только мог.

Тодрилл покачнулся и упал с края обрыва. О'Мара слышал шум падающего тела и удар его о камни на дне обрыва.

Он стоял, изнемогая от усилий, которые ему пришлось затратить, чтобы убрать Тодрилла. «Тодрилл, — подумал он, — был настолько удивлен, что даже не закричал. Интересно, что он думал те несколько секунд, пока продолжалось падение?». Наверно, если бы Тодрилл мог связно думать, ему пришлось бы изменить свое мнение об О'Маре.

Он отступил назад, вытащил сигареты, которые Тодрилл дал ему. Закурил от зажигалки, которую взял в машине.

Прикрыв пламя зажигалки, а затем и кончик горящей сигареты правой рукой, он стоял, глядя на залив.

Простоял так несколько минут, наслаждаясь курением, затем затоптал сигарету и сбросил ее в обрыв. Потом пошел к месту, где, как он знал, можно спуститься вниз и посмотреть, что осталось от Тодрилла.

Он очень устал. На левой ноге у него появился мозоль, разбитые губы болели даже от прикосновения холодного воздуха.

Ему потребовалось много времени, чтобы добраться до камней у подножья высокого обрыва. Он осторожно шел по камням, понимая, что неверный шаг станет для него гибельным.

Прошло добрых полчаса, прежде чем он достиг места, где разбился Тодрилл.

Тело лежало как полупустой мешок.

Некоторое время О'Мара постоял, глядя на труп. Затем обыскал его. Нашел записку, копию предсмертного письма Наго, которую Тодрилл давал ему читать в бистро в Сант-Лиссе. Он прочитал ее снова:

«С меня достаточно. Меня знают как человека, работавшего против Франции и союзников. Рано или поздно маки или кто-нибудь еще найдут меня. Я устал и хочу умереть».

О'Мара подумал, что было очень предусмотрительно со стороны Тодрилла снять копию записки. Он расстегнул запачканный кровью пиджак и засунул записку в верхний карман жилета. Затем застегнул пиджак и ушел.

Сил у него не было, и он двигался только усилием воли. Ему нужно было добраться до виллы Коте д'Ажур до рассвета. Рассвета был еще не скоро, но и дорога была длинной. Уже на вершине обрыва ему нужно пойти в сторону от Сант-Брие через пригороды и подойти к вилле кружной дорогой. Это будет пятнадцать миль, и пройти их нужно за шесть часов.

На полпути к вершине он упал и пролежал несколько минут, прежде чем смог подняться. Рот снова начал кровоточить. Он чувствовал себя полумертвым.

На вершине обрыва он немного отдохнул. Затем медленно пошел по тропинке через церковный двор и тиссовую рощу. Он чувствовал себя лучше на ровном месте. Прошло полчаса, прежде чем он добрался до заброшенного дома, узнал разрушенные взрывом стены и окна, груду камней на дорожке. Он вошел через железные ворота и направился к дому. В конце дорожки, в открытом сарае, стоящем в заброшенном саду, он нашел машину Наго. Он поднял капот, проверил двигатель. Порылся в карманах в поисках сигарет и обнаружил, что у него их нет. Вернулся к дороге и медленно пошел в сторону Понт-Лароша. Он хотел как можно дальше обойти Сант-Брие. Нога болела, он хромал. Его левая рука от пальцев до плеча горела от боли. Пот заливал лоб.

Он начал размышлять о Куэйле, о том, чем тот занят в настоящий момент, о чем думает.

«Куэйл, — думал он, — мог предполагать, что О'Мара так поступит».

Черт возьми, и он сделал это!..

В четверть шестого, когда утренний туман начал рассеиваться, О'Мара» проковылял по вымощенной плитами дорожке, которая вела от задней калитки виллы Коте д'Ажур.

От тяжело опустился на порог, поискал кнопку звонка и позвонил. Через некоторое время дверь открылась. Сквозь густой туман, застилавший его усталые глаза, О'Мара смог различить на пороге фигуру Танги. Она пошла ему навстречу. Он видел, что губы у нее движутся, но ничего не слышал.

Огромным усилием он поднялся со ступеней и пошел, спотыкаясь, к дверям. Шатаясь, прошел мимо нее и упал в коридоре, с трудом перевернувшись на спину.

Она осторожно закрыла дверь, быстро прошла к лестнице на второй этаж и позвала Иветту. Потом вернулась к О'Маре и стояла, глядя на него. Одна сторона его лица представляла из себя один огромный синяк. Губы его были разбиты и кровоточили. Подметка ботинка отсутствовала, и была видна грязная, кровоточащая нога. Повязка на обожженной руке также отсутствовала, и пальцы, покрытые коркой застывшего моторного масла, представляли собой ужасное зрелище.

Она встала перед ним на колени и мягко сказала:

— Мой дорогой пьянчужка, ты просто великолепен. Потерпи немного.

Появилась служанка. Она остановилась на середине лестницы и с интересом наблюдала за этой сценой.

— Мой Бог! — воскликнула она.

— Иветта… — велела Танга. — Сначала бренди, затем аптечку. Быстрее.

Иветта исчезла.

О'Мара открыл один глаз, затем второй. Посмотрел на Тангу. Затем осторожно, с большим напряжением, подмигнул ей.

Глаза его закрылись.

Она наклонилась над ним, закатала грязный рукав и манжет рубашки. Ее длинные белые пальцы казались неуместными на его грязном запястье, когда она считала пульс. Через боковую дверь в зал вошла Иветта.

— Иветта… Дай мне шприц и морфий, — попросила Танга.

О'Мара открыл глаза и посмотрел на нее.

— Я думаю, тебе нужно немного поспать. Сейчас тебе это просто необходимо.

Она вытащила ножницы из аптечки, разрезала рукава рубашки и пиджака, протерла руку над локтевым сгибом спиртом и ввела морфий.

Затем встала и отдала шприц служанке.

Зазвонил звонок. Звук его показался очень громким.

Танга запахнула шелковый халатик, подошла к двери и открыла ее.

Эрнест Гелвада с летней сумкой в руках стоял на пороге.

Он улыбнулся ей. Взгляд его перешел на Иветту, затем на О'Мару, которого в данный момент уже ничего не интересовало.

— Графиня де Сарю? Эрнест Гелвада к вашим услугам. Кажется, я прибыл в неподходящий момент.

— Входите. Я рада видеть вас.

Гелвада вошел в зал и осторожно закрыл за собой дверь. Перевел взгляд с Танги на служанку, увидел медицинскую аптечку, шприц, пузырек с морфием и быстро взглянул на О'Мару.

Он поставил сумку и положил шляпу на стул. На его лице была такая улыбка, которая смутила всех.

— Похоже, вы неплохо провели время. Военные действия начались. Может, кто-нибудь скажет мне, где должен спать этот выдающийся ирландец? — он указал на О'Мару.

Иветта пошла к лестнице. Гелвада снял пиджак и склонился над О'Марой.

Одним движением, используя прием опытных пожарных и свою недюжинную силу, он взвалил О'Мару на плечо.

Затем выпрямился, подошел к лестнице и оглянулся. Он нес двести фунтов О'Мары с легкостью.

Обернувшись, хитро улыбнулся:

— Враждебные действия начались. Но не нужно забывать, что Гелвада равен армейскому корпусу. Я не сомневаюсь, что победа будет за мной.

И начал подниматься по лестнице.

Танга наблюдала за ним, пока он не исчез за поворотом. Затем подошла к маленькому столику, нашла сигарету и закурила. Собрав аптечку, она тоже поднялась по лестнице.

На верхней площадке было слышно, как Гелвада напевает бельгийскую любовную песенку.


Глава 3
Эрнестина

О'Мара очнулся, открыл один глаз, облизнул пересохшим языком сухие губы. Увидел тени на белом ковре и, подняв глаза, увидел Тангу.

— Вы проспали больше суток, — сказала она. — Вы спали, как усталый медведь.

О'Мара подумал, что у нее очаровательный акцент.

Танга отошла от тумбочки к окнам, которые выходили на холм и на море. Дернув за шнур, закрыла бледно-зеленые шторы, затем включила свет. Комната наполнилась мягким светом настенных бра.

Спальня представляла собой длинную комнату с окнами, выходившими на залив. Стены и потолок были выкрашены в белый цвет. Шторы и покрывала на кровати были из бледно-зеленой кисеи в белый горошек. На полу лежал белый с зелеными пятнами толстый ковер.

На низкой широкой кровати, на бледно-зеленом постельном белье О'Мара выглядел нелепо. Он заполнил всю кровать и, казалось, сейчас перельется через край. Его поврежденная нога была подвешена над постелью, забинтованные левая рука и плечо торчали из рукава алой шелковой пижамы, взятой у Гелвады. Одна сторона его лица была заклеена пластырем, открытый глаз и половина рта другой выражали капризную надменность, почти скуку.

Танга подошла и встала у края кровати.

О'Мара наблюдал за ней своим единственным глазом. На ней было красное шелковое платье с белыми цветочками. На ногах замшевые сандалии, темные волосы были схвачены красной лентой.

— У вас страннейший вид, — сказала она. — Сейчас вы похожи на недовольную морскую свинку, которая неизвестно как попала в мою постель. Глаз, который я вижу, — красный и очень злобный. Однако, мне кажется, вы даже живы. Гелвада прибыл вчера вечером, — закончила она. О'Мара хрюкнул.

Она подошла к туалетному столику в углу комнаты. Наполнила мензурку бренди с содовой и принесла ему. Сев на кровать, приставила горлышко мензурки ему ко рту. О'Мара сделал энергичный глоток. Танга отнесла мензурку, вернулась и с любопытством стала рассматривать его.

— Я помню вас в Рио. В то время вы с еще одним типом охотились за неким Пумтой, вы помните, конечно. Вы пришли на прием, где я выполняла роль хозяйки для Интасиса, которому в то время платили, большие деньги нацисты. Этого Интасиса в конце концов застрелил Майкл Келси. Келси рассказывал мне о вас, о ваших подвигах, и я мечтала вас встретить. Очень хотела увидеть знаменитого Шона Алоиса О'Мару. Мне казалось, что вы должны быть похожи на большого и очень красивого быка. Затем я увидела вас и была поражена, потому что вы выглядели так, как я вас себе и представляла, хотя в глубине души надеялась, что вы выглядите по-другому — стройным, красивым, слегка зловещим, смотрящим на меня хищными глазами.

Она печально покачала головой и вздохнула.

— Прошло уже столько лет, — сказала она. — А теперь вы лежите у меня в кровати и выглядите так, как если бы вас переехал на Стренде в Лондоне автобус.

О'Мара произнес уголком рта:

— Прекрасно… пользуйтесь временем, пока я тут привязан за ногу. Скоро… очень скоро… я встану и тогда…

— О господи, — сказала она холодно, — как я боюсь этого!

О'Мара улыбнулся ей.

— Дразните меня, издевайтесь надо мной, сколько хотите. Но я хочу кое-что сказать вам. Когда я сидел там у залива, прислонившись к стене, и видел, как пришла ваша машина, — для меня это было как послание небес. Это было прекрасно, особенно когда вы вышли из машины. Мне кажется, что прекраснее вас я ничего не видел в жизни. Вы были как глоток кислорода для больного воспалением легких. Я понял, что стоит жить несмотря ни на что…

— Льстец… — пробормотала она.

Глаз О'Мара блеснул.

— Конечно. Я тогда не понимал, что все познается в сравнении. То, что я тогда был ослеплен великолепной фигурой, божественной походкой, неземным очарованием, — ничего не значит теперь. Сейчас… когда я лежу здесь и вспоминаю действительно чудесных женщин, которых встречал в Рио, я могу, слава Богу, отвести вам достойное место в своей памяти.

— Какое место? — спросила она резко. О'Мара потянулся.

— Без всяких сомнений, — сказал он с довольной улыбкой, — вы приятная, добрая, домашняя и уютная женщина. Нельзя ли еще бренди?

Она подошла к столу и налила еще мензурку. Повела своими изящными плечами.

— Господи… домашняя… и уютная!

Зазвонил телефон. Танга вышла из комнаты, и он услышал ее смех. Через минуту зазвонил параллельный телефон на тумбочке у кровати. О'Мара взял трубку.

— Привет, Шон, — раздался голос Куэйла. — Ты можешь спокойно говорить. Линия не прослушивается. Танга рассказала мне, что ты выжил, что они были грубы с тобой, но ты все еще О'Мара. Я был уверен, что ты выдержишь.

— Приятно слышать это от вас. Очень приятно. Нужно сказать, я был очень рад, когда прибыл Тодрилл. Они как раз собирались заняться моими ногтями.

— Ужасно… Между прочим, что ты подумал о Тодрилле?

— А ничего. Я столкнул его со скалы. Вам нравится это?

— Да. Я предполагал что-нибудь подобное. Кстати, Гелвада прибыл?

— Он приехал вчера вечером, — ответил О'Мара. — Сейчас он здесь.

— Ты можешь продолжать? — спросил Куэйл уже серьезно.

О'Мара мрачно пробормотал в трубку:

— К чему эта чушь собачья — могу ли я? Вам приходилось когда-нибудь сталкиваться с тем, что я не могу чего-нибудь? Правда, лицо у меня разбито, одна рука и одна нога не будут действовать несколько дней, но в остальном все прекрасно. Мне повезло. Между прочим, кто знал об этом Тодрилле. Откуда он появился?

— Эппс привел его. Эппс был связан с нацистами и попал к нам еще в первые дни войны. Он выложил все, чтобы спасти свою шкуру. Думаю, что и они знали это. Когда война уже подходила к концу, немцы забросили Тодрилла, который был опытнейшим разведчиком Гиммлера, в концентрационный лагерь. По легенде он был французским разведчиком, схваченным немцами. Эппс верил в это, и я не стал его разочаровывать. Мне хотелось понаблюдать за Тодриллом и выяснить его цели.

— Понятно, — сказал О'Мара, — что дальше?

— Вы разоблачили Тодрилла, — сказал Куэйл… — А получили ли вы от него какую-нибудь информацию? В данный момент не ждите от меня помощи. Действуйте, если у вас есть хоть чуть-чуть информации — неважно сколько — лишь бы можно было ее использовать. Есть ли у вас зацепка?

— Есть, и очень хорошая. Четкая, как волнорез в море.

— Что вам нужно? — спросил Куэйл. — У Гелвады есть деньги и неограниченный кредит. Танга сделает все, что вам потребуется. Она прелестна, не правда ли, Шон, и умна.

— Ничего не могу сказать о ее уме. Она домашняя и уютная.

— Я скажу ей это, — засмеялся Куэйл. О'Мара ухмыльнулся:

— Я уже сказал, — и продолжал: — Мне нужен контакт со Вторым отделом. Дайте мне парижского резидента и кого-нибудь для черной работы. И попросите дать мне хорошую связь здесь или где-нибудь поблизости с человеком из маки или Сопротивления. Мне все равно, кто он, лишь бы он был нашим человеком. Я хочу использовать его для поддержки, когда это будет необходимо. Можете ли вы это устроить?

— Договорились, — ответил Куэйл. — Через час я позвоню и дам имена.

— Хорошо, — сказал О'Мара.

— Вы проделали огромную работу. Вы уверены, что чувствуете себя хорошо?

— Какая чепуха! Не думаете же вы, что эти ублюдки могли действительно что-то сделать со мной?

— Нет, — сказал Куэйл задумчиво, — конечно, я не думаю так.

— Питер, — спросил О'Мара тихо, — где, черт побери, вы нашли эту Тангу. Я никогда не видел ничего подобного.

Он закашлялся в телефон, так как в этот момент Танга вошла в комнату.

— А, значит, она вошла, — догадался Куэйл. — Не потеряйте ее, она бесценна — да вы и сами скоро узнаете это. Удачи, Шон.

— Вам тоже, — ответил Шон, повесил трубку и сказал:

— Еще немного бренди, пожалуйста. Позовите сюда Гелваду, садитесь возле меня и слушайте.

Она принесла бренди и сказала:

— Сегодня вам больше не нужно пить. Лучше поспите. Я домашняя женщина и могу быть хорошей няней.

— Это смешно, — улыбнулся О'Мара, — но женщина предпочтет, чтобы ее назвали безобразной, но не домашней. — Он внимательно посмотрел на нее одним глазом и продолжил: — Действительно, в вас что-то есть. Когда-нибудь я вам это скажу. А сейчас позовите Гелваду.

— К вашим услугам. Я здесь для того, чтобы прислуживать вам. — И она вышла из комнаты.

О'Мара сбросил простыню, спустил ноги с кровати и сел, рассматривая забинтованную ногу. Он встал сначала на одну ногу, затем осторожно на вторую и попытался идти. Вскоре он отказался от этой попытки и вернулся в кровать.

Танга и Гелвада вошли в комнату. На Гелваде был хорошо сшитый смокинг, шелковая рубашка, муаровый шелковый галстук. Он выглядел шикарно.

Гелвада принес и поставил два стула к тумбочке. Подвигая стул Танге, он сказал:

— Поздравляю, О'Мара. С благополучным выздоровлением, я надеюсь.

— Мы будем поздравлять друг друга, когда закончим дело. Я связан ногой на несколько дней, но и так сделать можно многое. Есть у кого-нибудь сигареты?

Гелвада достал сигареты и прикурил их. Затем О'Мара сказал:

— Одно из двух обстоятельств совершенно ясно. Я скажу вам, каковы эти обстоятельства. Этот Тодрилл был нацистским агентом, достаточно опытным, должен сказать. Куэйл знал об этом и хотел узнать, каковы намерения Тодрилла. Очевидно, у Куэйла были подозрения, что между гибелью агентов в районе Гуареса и Тодриллом была какая-то связь. Но он искал подтверждения этому. И воспользовался мною, чтобы найти эту связь.

— Думаю, что я и нашел, — продолжил О'Мара, ухмыляясь. — Танга была с Эппсом в Париже. Эппс вне подозрений, но он дурак. Он принимал все, что говорил Тодрилл, за чистую монету. Он верил ему, потому что Тодрилл был освобожден из немецкого концлагеря, куда его специально посадили — старый трюк, — и Тодрилл ему много порассказал о своей работе на французское Сопротивление. Во всяком случае, не имея, возможности проверить, Эппс все это принял на веру. Понятно?

— Понятно, — сказал Гелвада, а Танга кивнула.

— Куэйл выбрал сложный путь, — продолжал О'Мара. — Он пристроил меня здесь под именем Филиппе Гареннса — опустившегося пьяницы, прекрасно зная, что нацистам известно, кто я. И ждал, что произойдет. Я приехал сюда и начал работать на Воланона. Пил всякую дрянь и опускался все ниже. Кто-то решил, что нужно попробовать заставить меня говорить и узнать, кто мой хозяин. Эппс узнал об этом и передал Куэйлу через Тангу.

Танга кивнула.

— Я очень возмущена. Я верила в Эппса. Куэйл заставил меня верить.

О'Мара засмеялся.

— Вы должны знать, что Куэйл никогда не допустит, чтобы его левая рука знала, что делает правая. Вполне очевидно, Эппс получил эту информацию от Тодрилла. При этом он верил Тодриллу. Почему бы и нет? Разве Тодрилл не пришел и не рассказал ему, что, как он узнал, два нацистских агента — Мороск и некий Наго — собираются приехать в Сант-Брие и заставить Филиппе Гареннса, на самом деле, как им известно, О'Мару, говорить. Разве он не сделал этого? И глупый Эппс поверил ему.

О'Мара затянулся.

— Тодрилл просит Эппса не слишком беспокоиться, потому что он, Тодрилл, не спустит глаз с этой парочки и, когда они прибудут в Сант-Брие, чтобы заняться Гареннсом, он также появится там, чтобы сыграть свою партию и расстроить планы Мороска и Наго. Эппс сообщил об этом Танге, а она Куэйлу. Так ведь?

— Совершенно верно, — ответила Танга.

— Прекрасно, — продолжал О'Мара. — Куэйл очень доволен, потому что теперь он знает, что Тодрилл так или иначе проявит себя. Он присылает сюда Тангу, чтобы предупредить меня, что наступает время действовать, что эти парни охотятся за мной и что Тодрилл будет мне звонить.

О'Мара бросил сигарету в пепельницу. Он чувствовал себя очень усталым.

— Тодрилл позвонил мне, как и было условлено. Он был в трудном положении, поскольку нужно было тщательно скрывать свои истинные намерения. Он сказал, что прибудет вовремя, чтобы помешать бандитам зайти слишком далеко. И не прибыл. А когда прибыл, сказал, что задержался, чтобы испортить карбюратор Наго, с тем, чтобы машина не могла тронуться с места. Он солгал. Машина была исправна. Я проверил. К ней даже не прикасались. Когда Тодрилл появился, он фактически разоблачил себя. Он появился в тот момент, когда Мороск как раз вошел во вкус, пытая меня. Застрелил его и дал возможность Наго сбежать.

— Ха, — сказал Гелвада, — старый прием. Наго должен был уйти с информацией.

— Правильно — сказал О'Мара. — Тодрилл — или как там его настоящее имя — отпустил Наго. Он думал, что я так занят своими переживаниями, что едва ли буду способен хорошо соображать и не замечу этого. Я выразил опасение, что Наго может передать кому-нибудь полученную от меня информацию. Но он опроверг это, уверив меня, что Наго не сможет воспользоваться телефоном, не сможет подъехать на попутной машине в Сант-Лисс, что ему придется проделать весь путь туда пешком и что мы будем там раньше него. Тодриллу пришлось играть такую роль. Он должен был позволить Наго добраться до железнодорожной станции, где он, Тодрилл, раньше уже договорился встретиться с ним, и где Наго должен был передать ему сведения, которые они выудили из меня.

— Похоже, — сказал Гелвада с легкой улыбкой. — И после этого наш мсье Тодрилл разделывается с несчастным Наго.

— Верно, — сказал О'Мара. — Когда мы доехали в Сант-Лисс, я чувствовал себя совершенно обессиленным, что было весьма удобно для Тодрилла. Он оставил меня в бистро и ушел, очевидно, искать Наго. Потом вернулся и сообщил, что нашел его и убил.

Но он не сказал мне, что автором всей этой затеи был он, Тодрилл, и что он теперь избавился и от Наго, и от Мороска и является единственным владельцем полученной информации.

О'Мара протянул руку еще за одной сигаретой. Прикурив, он сказал:

— Если бы этот дурак, вернувшись в бистро, объяснил мне, что нашел Наго на станции, куда тот попал на попутной машине, я был бы склонен поверить ему. Но когда он вернулся и не объяснил, каким образом Наго приехал так быстро, я понял, что он окончательно запутался.

— И что дальше? — спросила Танга.

— Мы вернулись в Сант-Брие, но на другую сторону залива, оставили машину и пошли к обрыву с тем, чтобы я мог показать ему дорогу до виллы. И я столкнул его с обрыва.

— Прекрасно, — сказал Гелвада. — Более чем адекватная реакция. Думаю, что падение было очень долгим.

— Долгим, — согласился О'Мара. — Затем я спустился по тропинке, нашел то, что осталось от Наго, убитого им же в лесу возле станции Сант-Лисс. Это все.

— Итак, — сказал Гелвада, — в этот момент слишком предприимчивый Тодрилл лежит у подножья скалы где-то на другой стороне залива.

— С ним нужно что-то сделать, — кивнул О'Мара. — Я думаю, что тело еще не обнаружено. Оно находится в уединенном месте, под скалой. Если же тело обнаружено, то найдена и предсмертная записка, и тогда гибель Тодрилла может быть объяснена самоубийством. Так или иначе никого особенно не заинтересует смерть почти никому не известного человека в это бурное время. Но я надеюсь, что тело еще не нашли. У меня на этот счет свои соображения.

— Вот как? — удивился Гелвада. О'Мара зевнул.

— Эрнест, — спросил он, — есть ли у тебя с собой чистые бланки удостоверений личности со всеми полагающимися штампами?

Гелвада кивнул.

— У меня есть дюжина. Куэйл снабдил меня ими.

— Хорошо. Заполни один бланк на имя Тодрилла. Придумай какое-нибудь христианское имя.

— В этом нет необходимости, — вмешалась Танга, — я помню его имя — Жюль Франсуа Тодрилл.

— Хорошо, — сказал О'Мара. — А теперь, что касается вас, Танга. Через час или около того позвонит Куэйл с некоторыми сообщениями. Сейчас он связывается со Вторым отделом. Кроме того, он должен дать нам имя руководителя Сопротивления — человека, на которого мы можем положиться в случае необходимости. Когда вы свяжетесь со Вторым отделом, сделайте запрос. Выясните, кто был на самом деле Тодрилл, если они располагают такой информацией. Обычно нацистским агентам, засылаемым в концлагеря, давали имена реально существовавших и казненных французов — участников Сопротивления. Видимо, это же произошло и с Тодриллом.

— Это действительно так, — сказала Танга. — Когда Эппс впервые рассказывал мне о Тодрилле, я попросила дать его описание. Эппс дал мне маленькую фотографию Тодрилла. Такие фотографии с характеристикой и описанием личности на обороте имели все участники Сопротивления.

Эти маленькие документы обычно вклеивали под марки на старых конвертах и носили с собой, когда их перебрасывали из одной группы в другую. Эппс дал мне такую. Я как раз увеличила ее, прежде чем ехать из Парижа в Сант-Брие. У меня она с собой. Согласно этому документу, Тодрилл был одним из руководителей Сопротивления и даже служил во французской армии, в контрразведке, и в одной из первых групп маки.

— Хорошо, — повторил О'Мара. — Тодрилл был оформлен как надо. Держу пари на последний шиллинг, что настоящий Тодрилл был схвачен и ликвидирован, а наш Тодрилл взял его удостоверение и с тех пор живет под этим именем. Почему бы и нет? После войны это даже легче, чем во время войны.

Он повернулся к Гелваде.

— Возьми у Танги увеличенную фотографию Тодрилла. Положи ее в старый конверт, адресованный Тодриллу по парижскому адресу. Наклей погашенную марку, чтобы он выглядел правдоподобно. И впиши имя Тодрилла в удостоверение личности. Подожди, пока не стемнеет, после полуночи здесь самое безопасное время — никого не встретишь. Обойди залив и примерно в сотне ярдов от церкви, по той же стороне, увидишь что-то вроде спуска, образованного упавшей скалой и камнем внизу. Спустись вниз, поверни направо и на плоском камне найдешь то, что осталось от Тодрилла. Тело находится вне досягаемости прилива, поэтому ты его там найдешь, если его, конечно, никто не убрал. Обыщи тело — лучше взять резиновые перчатки — и положи удостоверение личности и фотографию во внутренний карман. Я не думаю, что ты найдешь что-нибудь интересное на теле. Он был слишком умен. Но кто знает?

— А потом? — спросил Гелвада.

— Оставь Тодрилла там, где он есть. Но тебе следует взглянуть на его машину. Она припаркована за оградой с дальней стороны церкви. Она должна стоять там. Там тоже, скорее всего, ничего нет. Хотя, может быть, что-нибудь и найдется, но я сомневаюсь. И быстрее возвращайся, чтобы ни на кого не наткнуться. Завтра Танга сможет нанять лодку у Понтенна. Она наймет его и лодку для катания по заливу. Днем прилив поднимается к церкви и Понтенн, возвращаясь, повернет здесь. Танга увидит тело с лодки, если воспользуется биноклем. Она скажет об этом Понтенну и, взобравшись на берег, последний немедленно позвонит в полицию в Сант-Лисс. Полиция прибудет в Сант-Брие для проведения расследования, и пойдут разговоры. Я хочу этого.

— Можно ли поинтересоваться, почему? — спросила Танга.

— Тодрилл работал с кем-то, — ответил О'Мара, — кто знал район Сант-Брие — Сант-Лисс. Этот кто-то должен существовать. И этот кто-то не мог быть ни Мороск, ни Наго, потому что Тодрилл намеревался убрать их обоих, что он и сделал. Это должен быть еще кто-то. Возможно, этот человек и подвез Наго в Сант-Лисс, после того как тот сбежал от Тодрилла.

— Простите за вмешательство, — сказала Танга, — но почему Наго не мог воспользоваться своей машиной, если она была исправна?

— Потому что так распорядился Тодрилл. Ему нужна была вторая машина здесь. Догадываетесь, зачем?

Она отрицательно покачала головой.

— Тодрилл собирался покончить со мной, узнав от меня, где находятся мои люди, то есть найдя виллу. К сожалению для него, я подумал об этом решении и избавился от него. Если бы он ликвидировал меня, ему пришлось бы позаботиться о трупе Мороска, который лежит в разрушенном доме на дороге Сант-Брие — Сант-Лисс. Он дождался бы темноты, затем отвез бы тело Мороска к церкви, положил бы мой труп на пассажирское сидение, завел бы двигатель и столкнул машину с обрыва.

— Точно, — сказал Гелвада.

— Запомни, — сказал О'Мара, — если бы наш Тодрилл сыграл свою роль правильно от начала до конца, он был бы великим игроком. Не забывайте, что его считают хорошим французом, участником Сопротивления. Эппс верит в это, Танга верила, и я не вижу причин, почему бы ей не верить в это. У него удостоверение и характеристика честного француза. И он был уверен, что все так и будет, если он сумеет чисто избавиться от тел Мороска, Наго и так называемого Филиппе Гареннса.

Он протянул руку еще за одной сигаретой, прикурил и продолжал:

— В конце концов, станет известно, что Наго и Мороск — нацистские агенты. Станет известно, что они прибыли в «Гараж Воланона» днем, и что там никого не было, кроме придурка Гареннса, который был, как обычно, полупьян. Наго и Мороск знали, что Гареннс был не кем другим, как О'Марой, бывшим агентом Британской секретной службы, от которого они надеялись получить информацию. Они увезли Гареннса — или О'Мару — с собой и привезли его в заброшенное здание на дороге между Сант-Брие и Сант-Лисс, чтобы заставить его говорить. Они заставили его говорить, а затем убили.

— Все логично, — сказал Гелвада. — Обычная работа нацистов.

— Точно, — продолжал О'Мара. — Впоследствии между Наго и Мороском начались бы трения. Это очень правдоподобно. Наго был наркоманом, и у него было плохо со здоровьем. Они оба с Мороском работали в стране, где уже больше не шла война и где маки все еще разыскивали своих старых врагов. И Мороск уже осточертел Наго. К тому же плата за информацию, которую они вытянули из О'Мары, была бы вдвое больше, если бы не пришлось делиться с Мороском. Таков примерно мог быть ход размышлений Тодрилла.

— Понятно, — сказал Гелвада.

— Итак, предположим, что Наго застрелил Мороска. Он видит, что дорога к заливу и далее к обрыву пуста, какой она всегда и бывает. Он сажает трупы Мороска и О'Мары в машину и едет к обрыву, затем выпрыгивает из машины, и она летит с обрыва. Вот и покончено с Мороском и О'Марой.

Он затянулся сигаретой.

— Теперь Наго отправляется в Сант-Лисс. Добирается он туда уставшим и в состоянии депрессии. Ему нужна доза привычного наркотика, а у него ее нет. Он ждет развития событий после обнаружения тел и приходит к выводу, что с него достаточно. Он уходит в рощицу за станцией Сант-Лисс и, написав предсмертную записку, стреляется.

— Примерно вот так, — продолжил О'Мара, — я представляю себе план Тодрилла. Могла получиться неплохая история. Если бы Тодрилл прибыл на виллу и рассказал эту историю Танге — объяснил бы ей, что он опоздал и бандиты увезли О'Мару, что, когда он добрался до разрушенного дома, то нашел там только пятна крови, свидетельствующие о происшедшей трагедии, а затем, осматривая окрестности, обнаружил разбитую машину с телами Мороска и О'Мары, она бы поверила ему. Она поверила бы, что виноват во всем Наго.

— Все это верно, — сказала Танга. — У меня не было оснований подозревать Тодрилла.

— Конечно, нет, — сказал О'Мара. — Затем, когда нашли бы труп Наго и его предсмертную записку, история, рассказанная Тодриллом, подтвердилась бы, и он был бы вновь вне подозрений. Он был бы, вероятно, единственным из оставшихся в живых, кто знал, кто такой Куэйл и где он находится. При этом он находился бы внутри организации, рядом с Тангой, ожидая возможности ударить. Ну, как?

— Конечно, вы правы, — сказал Гелвада, — все складывается. Похоже, что Тодрилл все так и запланировал. Он убил бы вас и устроил все именно так. Это была бы великолепная история.

— Есть одна неувязка, — сказала Танга. — О'Мара, вы говорите, что Тодрилл считал бы себя единственным человеком, имеющим информацию, полученную от вас. Это было бы, конечно, так, если бы Наго не мог сообщить что-то человеку, ждавшему его, чтобы отвезти в Сант-Лисс.

О'Мара кивнул, улыбнулся Танге и сказал:

— Мадам умеет думать. Вот почему мы будем играть так. Я думаю, есть еще кто-то. И я думаю, что и Тодрилл знал об этом. Я не удивился бы, если бы не он сам организовал, чтобы Наго подвезли.

— Мне все понятно, — бодро сказал Гелвада. — Необходимо и как можно быстрее найти этого человека.

— Завтра, после того как Эрнест найдет тело, вы, Танга, позвоните Понтенну. Скажете, что, если погода будет хорошая, вы хотите покататься на лодке по заливу, и что хотите отправиться примерно в два часа дня. Скажите ему, что обращаетесь к нему по рекомендации Филиппе Гареннса из «Гаража Воланона». Возьмите с собой бинокль и, когда будете возвращаться, поищите в него упавшую скалу, слева от нее увидите тело Тодрилла. Сообщите об этом Понтенну и заставьте его подплыть ближе, чтобы рассмотреть труп.

— Мадам, — сказал Гелвада, — похоже, нас ждет интересное занятие.

— Да, — улыбнулась она, — интересное, даже скорее, захватывающее.

Они посмотрели на О'Мару. Он крепко спал.

— Он может быть очень занудливым, — сказала Танга. — Спокойной ночи.

Гелвада наслаждался.

Когда часы на церквушке пробили час, он завел «тайфун» в тень тиссовых деревьев подальше от дороги. Он стоял, молча рассматривая длинную и мощную машину, куря сигарету и раздумывая, что ему сначала осмотреть — тело Тодрилла или его машину.

Он решил, что машина может обождать. Отбросил сигарету, прошел через дворик к тропинке, ведущей над обрывом. Он двигался быстро, тихо насвистывая что-то.

Подойдя к обрыву, начал спускаться. Луна была высоко в небе и только легкий бриз, шелестя листвой деревьев, нарушал тишину прекрасной ночи.

Гелвада начал думать о Тодрилле. Он размышлял, кем был Тодрилл, какое у него было настоящее имя, что он был за человек. Скорее всего, рядовой сотрудник делающий обычную для людей Гиммлера работу. «Однако, — подумал Гелвада, — даже эти почти роботы нацистской системы должны иметь некоторую индивидуальность, какую-то личную жизнь». Гелвада, мысли которого часто отвлекались на посторонние предметы, развлекал себя размышлениями о личной жизни Тодрилла: о его воспитании, его доме, его женщинах — если таковые у него были.

Теперь он был внизу. Воды залива накатывались на песчаный берег в пятидесяти ярдах от него. Вправо уходила каменистая тропинка с плоскими камнями и расщелинами, опасная для хождения. Гелвада, который шел осторожно, как кот, повернул направо и начал двигаться вдоль основания скалы, держась в тени.

Внезапно он натолкнулся на тело. Оно лежало на плоском камне, полускрытое большой скалой. Гелвада подошел к скале, закурил, глядя на тело, распростертое перед ним.

Итак, это был Тодрилл. А мог бы быть О'Мара. Это было то, что Тодрилл хотел сделать с О'Марой. Но этого не произошло, потому что О'Мара был удачлив и по многим другим причинам. Гелвада начал вспоминать истории, которые он слышал об О'Маре. Большинство из них были правдивыми. О'Маре только не случалось быть убитым. Он бывал почти убитым, приходилось подвергаться нападениям, бывать избитым и его даже пытали. Он испытал все, кроме смерти. О'Мара остался жив после всего этого потому, что, по мнению Гелвады, был очень умен. А в тех случаях, когда природный ум бывает бессилен, на помощь приходил верный компаньон ума — удача.

Гелвада вспомнил середину войны, когда он действовал в Лиссабоне, сначала с Кейном, затем с Майклом Келси — одним из самых способных агентов. Гелвада слышал много рассказов в то время об О'Маре. Он был легендой среди англичан, тайно боровшихся против нацистской угрозы, которая распространялась почти открыто в этой части мира. Он вспомнил, как О'Маре дали снотворного, избитого заперли в водонепроницаемом подвале и включили воду. Девяносто девять человек из сотни погибли бы, но не О'Мара. Пришел сто первый шанс. Загорелся соседний дом. Пожарники с гидрантами искали утечку воды и обнаружили О'Мару без сознания, всего под водой, кроме кончика носа. Это была та удача, которая всегда была с О'Марой.

И было еще одно: беспристрастность в сочетании со стальными нервами, хитрым изворотливым умом и интуицией, которая срабатывала тогда, когда уже ничего не работало. Кто-то однажды сказал об О'Маре, что он обладает храбростью льва, хитростью змеи и интуицией женщины.

Гелвада усмехнулся. Он подумал, что это великолепное сочетание. Оно должно сработать.

Он взглянул на светящийся циферблат часов. Было двадцать минут второго, и пора было приступать к работе.

Он снял пиджак, одел резиновые хирургические перчатки и приступил к неприятной работе. Пяти минут было достаточно, чтобы убедиться, что О'Мара был прав. Ничего существенного обнаружить не удалось. Зажигалка, портсигар и авторучка — все разбитое в результате падения, пачка окровавленных стофранковых и пятисотфранковых банкнот.

Гелвада сунул пальцы в верхний карман жилета под испачканным пиджаком, в карман которого О'Мара положил записку о самоубийстве. Записки не было, карман был пуст.

Гелвада выпрямился, снял перчатки, вывернул их и положил в карман пиджака. Одел пиджак и встал, глядя на тело.

Итак, одно уже случилось. То, чего опасались. Это небольшое происшествие разрушило все замыслы и расчеты. Кто-то был настолько заинтересован в покойном Тодрилле, что даже обыскал его тело — весьма неприятное занятие — и забрал записку. И что могло быть за всем этим?

Только одно. Тот, кто обыскал труп, не хотел, чтобы смерть Тодрилла посчитали самоубийством.

«Чрезвычайно неудобная личность», — подумал Гелвада. Мысль О'Мары была совершенно очевидной. Предсмертная записка на теле Тодрилла прикрыла бы множество грехов. Если бы тело было осмотрено полицией Сант-Лисса, приглашенной Понтенном, который должен был обнаружить его позднее вместе с Тангой, по плану О'Мары, — находка записки дала бы возможность полиции закрыть дело без дальнейшего расследования. Если бы они проявили рвение в расследовании и связались с Парижем для тщательной проверки личности предполагаемого Тодрилла, они послали бы в Центральное управление фотографию и удостоверение, которые Гелвада намеревался оставить на теле в старом конверте. Центральное управление лично бы узнало через Второй отдел, что погибший был не настоящим Тодриллом, действительно погибшим французским агентом. После этого полиция прекратила бы дело, не поверив, разумеется, в самоубийство, а посчитав, что Тодрилла убрали маки или одна из групп Сопротивления, знавших правду и ликвидировавших с конца войны уже многих предателей. Таким образом, цель О'Мары — не привлекать внимания публики к убитому Тодриллу — была бы достигнута.

Но теперь? Гелвада стоял, держа в руках конверт: документ, подтверждающий участие Тодрилла во французском Сопротивлении. Обнаружение трупа без предсмертной записки могло бы дать совершенно другой результат, не тот, которого ожидал О'Мара.

Гелвада на минуту задумался, а затем решился. Он оставит конверт. Если О'Мара будет против этого, его можно будет успеть забрать, пока полиция не обнаружила труп.

Гелвада наклонился над телом, сунул конверт во внутренний карман пиджака и пошел обратно по камням к тропинке в обрыве. Взбираясь наверх, он напевал про себя. Это была старая бельгийская мелодия, и слова ее, если их грубо перевести, говорили, что то, что должно произойти, произойдет, и что бы ты ни делал, что бы ни думал, ничто не имеет значения.


Небольшие слоновой кости часы на камине показали Куэйлу, что уже двадцать минут второго. Он протянул руку к тумбочке за сигаретами, закурил и продолжал лежать, глядя в потолок и думая. Кровать прогибалась под тяжестью его тела. Он лежал неподвижно, пытаясь представить себе Розански.

Сделать это намного легче, когда знаешь, как человек выглядит — черты лица, форма подбородка, глаза, губы. Если знать, как человек выглядит, уже что-то известно о нем, о чем-то можно было догадаться. Можно себе представить тот тип женщины которая могла бы привлечь его или которую он мог бы привлечь. Вы могли бы представить его реакцию в определенных условиях, его темперамент. При удаче, вы можете даже себе представить, — тут Куэйл даже слегка улыбнулся, — его кровяное давление, его умение пить и его умственные способности.

Но он не имел представления о внешности Розански и очень мало знал о нем самом. Он знал только о делах Розански. И, как подумал Куэйл, тот действовал очень хорошо.

Розански, считал Куэйл, обладал холодной яростью. Для него не было ничего святого. И сейчас ему некуда бежать. Война окончилась, мир прочесывается в поисках нацистов, все время вытаскиваются все новые военные преступники, которым уже казалось, что они в безопасности, и Розански должен понимать, что его песенка спета, у него нет будущего. Потому сейчас он намерен наилучшим образом использовать настоящее.

Ему удалось уже «ликвидировать» — это слово любили немцы — не менее четырех наиболее ценных агентов Куэйла, работавших в районе Гуареса. Но он не мог знать, что последний из погибших — Маллсли, ирландец с хорошим чувством юмора, прежде чем холодная рука смерти схватила его, нацарапал на конверте: «Марион, Эварт, Хьюго, Патрик плюс Розански равно Этому».

Куэйл посмотрел тогда на грязный конверт и все понял. Имена принадлежали Марион Дорадел, Эварту Франсису, Хьюго Майну и Патрику Маллсли. Плюс Розански они означали Это — то есть смерть.

Куэйл начал искать все, связанное с Розански. Узнал мало. Мысленно он проследил жизнь Розански. Сначала — молодой немецкий кавалерийский офицер, полный жизни, восторга, духа товарищества и, возможно, галантности. Затем несчастный случай, который вынудил его покинуть полк, озлобил его. Затем его жизнь как разведчика в войне 1914–1918 годов — последней джентльменской войне, когда разведка была только разведкой и в основном занималась сбором и систематизацией информации, затем мир и приход к власти нацистов.

Куэйл задумался, как воспринял Розански новый режим. Вначале, видимо, отрицательно. Большинству кадровых немецких офицеров режим не понравился. Впоследствии они стали поддерживать его, потому что жизнь при этом режиме сулила большие возможности. И почти невольно они начали верить в него. Розански был среди них. В конце концов его, как и многих других, захватила идея владычества германского оружия над всем миром. И затем, вначале почти невольно, а в дальнейшем и осознанно, он принял своеобразную этику разведки СС; затем еще более своеобразные и циничные взгляды гиммлеровских агентурных учебных центров. В конце концов он стал Розански — и за этим именем стояли метод, система и в итоге мгновенная смерть для любого глупца, осмелившегося противостоять ему.

«Розански, — подумал Куэйл, — будет продолжать борьбу. У него нет будущего. Ему только остается мстить врагам системы, частью которой был сам. Тем врагам, которым, по странной прихоти судьбы, удалось уничтожить эту систему. Лишь случайно удалось…»

Куэйл потянулся, погасил недокуренную сигарету, сел на край кровати, глядя на незажженую электрическую лампочку.

Он забросил наживку с таким жирным червячком, которую Розански, даже не желая этого, должен схватить. Уж очень соблазнительной была наживка.

И какая наживка! Во-первых, О'Мара — лучший агент, когда-либо работавший в разведке его страны. Во-вторых, О'Мара на тарелочке; затем, если удар не достигнет цели, — О'Мара, Гелвада и Танга де Сарю, три великолепно обученных, опытных, матерых разведчика и контрразведчика, которые во время войны наносили удар за ударом прямо в сердце Германии и каждый раз пускали ей кровь. Розански не сможет упустить такую наживку.

Куэйл подумал об этой троице и пожал плечами. Он надеялся, что им и на этот раз повезет. Нельзя сделать омлет, не разбив яиц. И если уж необходимо, чтобы они были разбиты, то уж эти три экземпляра не так-то легко и разбить.

Для Куэйла было характерно, что себя он не включал в этот омлет, хотя Розански уже мог знать о его существовании и мог принять меры, чтобы уничтожить его.

Зазвонил внутренний телефон. Куэйл подошел к столику и взял трубку.

— Мистер Куэйл, — раздался голос Миры, — я только что получила сообщение Второго отдела. Ваши соображения о подлинном Тодрилле были верными. У меня здесь описание и имя руководителя группы маки в районе Гуареса. Кроме того, с вами хотят связаться из одного из отделов «М». Они позвонили по контактному номеру.

— Хорошо, — ответил Куэйл, — я подойду.

Он прошел через спальню, коридор, гостиную, еще один коридор и вошел в кухню. Открыл дверцу кухонного шкафа, толкнул заднюю стенку и прошел в смежную комнату. Комната была большая, оборудованная двумя столами и дюжиной стальных несгораемых шкафов. Стены были увешаны крупномасштабными картами побережья Бретани. На камине стояла дюжина телефонов. Мира сидела за своим столом, трубка коммутатора была в ее правой руке.

— У вас усталый вид, — сказал Куэйл.

— Я действительно очень устала, — ответила она, — это дежурство не было интересным. Но через полчаса придет Элеонор.

Куэйл кивнул и спросил:

— Кто из «М» хотел меня видеть?

— Полковник Мейзон. Он звонил дважды. Первый раз, я думала, вы еще спите. Да он и не настаивал на важности разговора.

— Позвоните ему, — кивнул Куэйл.

Она набрала номер, вставила штекер в гнездо коммутатора и сказала: «Номер три».

Куэйл взял одну из трубок на камине.

— Привет… Мейзон? — он немного послушал. Наконец сказал:

— Нет… он не сможет. Они никогда не говорят. И нам нельзя идти работать на них. Надеюсь, что они повесят его вовремя.

Он положил трубку и стоял, прислонившись к камину и держа руки в карманах халата. Через некоторое время он сказал:

— Мы выбрались с Пэлл-Мэлл вовремя.

— Что-нибудь случилось, — спросила Мира, приподняв брови.

Он кивнул.

— Парень, который занял после нас наш офис, — поляк. Он задержался в помещении до ночи. Я думаю, переставлял что-то.

— Да? — спросила она, глядя на него с беспокойством.

— Он вышел из здания где-то около полуночи и повернул на Сент-Джеймс-стрит. Его застрелили в двадцати ярдах от входа в здание. Мейзон сказал мне, что внешне он очень похож на меня.

— Он умер? — спросила она. Куэйл кивнул.

— Полиция уже взяла стрелявшего. Утверждает, что он югослав или что-то в этом роде. У него нет документов, и он не может объяснить, почему он в Англии. Он даже не пытается это сделать, и вообще ничего не хочет говорить. У него нашли пистолет и, если стреляли из него, его повесят.

— Они нацеливались на вас. Вам нужно быть осторожней.

— Почему?

Она не ответила.

— Позвони графине, — сказал Куэйл, — и передай ей материалы, полученные от Второго отдела, а также имя и адрес парня из маки в Гуаресе. С сегодняшнего дня, разговаривая с ними, используйте позывные. Это будет цифра, которая является суммой числа месяца и числа дня недели. Графиня, разговаривая с вами, должна назвать число месяца плюс число дня недели плюс три, Гелвада — все это плюс два, О'Мара — плюс один.

— А как насчет служанки Иветты? — спросила Мира.

— Не думайте о ней. С этого момента она не будет пользоваться телефоном. А им я через минуту сообщу, что они находятся на прямой связи. Спокойной ночи.

Он вышел.

Она начала звонить по парижскому номеру. Дверь на дальнем конце комнаты открылась. Вошла Элеонор Фрайн, ее сменщица. Это была высокая блондинка, внешне выглядевшая глуповатой. Своим друзьям она говорила, что она дизайнер по интерьеру и очень интересуется балетом. Элеонор была одной из четырех секретарей Куэйла, дежуривших при нем круглосуточно.

— Звонок из отдела «М» был, — сказала Мира. — Какой-то поляк, который занял наш офис и внешне похожий на Куэйла, был убит выходящим из здания ночью.

Элеонор вытащила зеркальце из сумки и начала приводить в порядок волосы.

— Папе Куэйлу нужно быть осторожным, — сказала она, — не так ли?

— Я сказала ему то же, но он только спросил: «Почему?»

— Точно.

Мира встала из-за коммутатора, подошла к вешалке и начала одеваться, сказав:

— Что ты имеешь в виду, говоря «точно»?

— То, что я и сказала. — Она немного картавила — очень мило. — Если ты занят такой работой, как у Куэйла, как ты можешь быть осторожным?

Мира одела шляпу и попрощалась.

— Спокойной ночи, дорогая, — ответила Элеонор. — Иди прямо домой, мое солнышко.

— Думаешь, — сказала Мира, усмехнувшись, — что кто-то может убить меня?

— Нет, дорогая, я имею в виду бродячих волков мужского пола. Ты выглядишь достаточно привлекательно, чтобы тебя съесть.

— Чепуха, — сказала Мира не без удовольствия и продолжала: — Через несколько минут дадут Париж. Они передадут сообщение. Имеется прямая линия связи с номером в Сант-Брие. Все в блокноте. Вилла Коте д'Ажур. О'Мара, Гелвада, де Сарю. Позывные — это число месяца плюс число дня недели, плюс один для О'Мары, плюс два для Гелвады, плюс три для графини. Поняла?

— Раньше тебя, — ответила Элеонор.

Мира тихо закрыла за собой дверь. Элеонор переставила штекер в коммутаторе — привычка, взявшаяся у нее неизвестно откуда, открыла ящик стола, достала детектив и начала читать.

Часы на церкви пробили два, когда Гелвада добрался до тропинки в обрыве. Он все еще пытался понять мотивы, заставившие кого-то украсть предсмертную записку Тодрилла. И когда успели убрать записку? Он прошел по тропинке через двор церкви, через тиссовую рощу и пошел вниз по дороге. Нашел травянистый склон, скрытый кустами, где все еще стояла машина Тодрилла.

Он зашел за кусты, осмотрелся. Никого не было. Он вернулся к машине, сел в нее, вытащил из кармана фонарик и начал осматривать пол машины.

Тихий дрожащий голос произнес:

— Грязная свинья. Наконец-то я нашла тебя. — Гелвада вздохнул. «Очень некстати, — подумал он, — что происходит что-то непредвиденное». Он выпрямился, вылез из машины на обочину. Прямо перед ним, в тени обочины, стояла молодая женщина — очаровательная молодая женщина, подумал Гелвада, несмотря на то, что он был крайне раздосадован, что автоматический пистолет в ее руках смотрел ему прямо в живот.

— Мадемуазель, — сказал он тихо, — может быть, я и свинья, хотя я в этом сомневаюсь, но уж точно не грязная. Я моюсь каждый день.

— Грязная свинья, убийца. Я хотела бы убить тебя. Убить тебя мне доставило бы огромное удовольствие. Но я не сделаю этого. Я передам тебя полиции. И буду наслаждаться при мысли о том, что тебя повесят или гильотинируют — предпочитаю повешение.

— Очень жаль, — Гелвада пожал плечами. — Я предпочел бы быть гильотинированным. — Он говорил медленно, спокойно, совершенно бесстрастно, но взгляд у него был настороженный. «Девушке, — подумал он, — лет 28». Он поднял узкий луч фонарика, чтобы получше рассмотреть ее. Она была весьма привлекательной. У нее было овальное светлое лицо, а сердитые глаза, зло смотревшие на него, были карие. «Спокойными, — подумал он, — черты ее лица были бы восхитительными». И как бы в подтверждение, они вдруг исказились яростью.

«Очень зрелая и энергичная женщина», — подумал он.

— Мадемуазель, — сказал он, — хотелось бы знать, кого это я убил. Вы знаете, легко сделать ошибку, особенно имея такой плохой характер.

— Я знаю о вас. Я могу догадаться, кто вы. Вы один из этих грязный нацистов, еще не пойманных, которые бродят по кашей стране, пытаясь даже теперь, несмотря на все, причинить нам еще больше горя. Жюль рассказывал мне о таких людях, как вы.

— Понятно, — сказал Гелвада. — Итак, Жюль говорил вам. Жюль Франсуа Тодрилл. Мадемуазель, а могу я спросить, кем он был вам?

Она почти прошипела:

— Узнаешь. Он был человеком, которого я любила, за которого я хочу отомстить. Прежде чем он приехал сюда, в Сант-Брие, он говорил мне обо всем, что с ним может случиться. Говорил мне об опасностях своей работы, предупреждал меня, что может ожидать от людей вроде вас.

Гелвада увидел слезы в ее глазах. По какой-то причине, которую он не мог объяснить даже себе, у него появилась мысль, что эта молодая женщина получает какое-то удовольствие от этой сцены — как если бы это была роль в пьесе. Его живой ум сообразил, что эта девушка была профессиональной актрисой и, несмотря на то, что она действительно решила за него отомстить, несмотря на все это, она была увлечена главной ролью в этом спектакле.

— Я был бы очень благодарен вам, — сказал Гелвада, — если бы вы позволили мне закурить сигарету, и убрали пистолет. Я не вооружен и полностью в вашей власти.

Он мягко улыбнулся ей, вытащил из кармана сигарету и закурил.

— Мадемуазель, не будете ли вы настолько добры и не скажете ли мне, почему вы думаете, что это я убил вашего возлюбленного?

— Почему я должна отвечать на вопросы сына свиньи? И почему я должна делать это, когда мне не терпится выстрелить вам прямо в живот, а затем, когда вы будете еще корчиться, ударить вам в лицо рукояткой пистолета? Вы думаете, что выиграете время, задавая глупые вопросы?

Почти лукаво Гелвада сказал:

— Мадемуазель, вы согласитесь со мной, что желание любого человека оттянуть момент, когда ему выстрелят в живот и разобьют лицо пистолетом, оправдано. Но вы не сделаете ничего подобного. Вы не сделаете этого потому, что такое действие было бы полностью чуждо вашей природе. Напротив, скажите мне, почему у вас ложная уверенность, что я убил Тодрилла?

— Зачем я спорю с вами — самодовольной свиньей? Мне вполне ясно, почему вы убили Жюля. Мы должны были встретиться в Сант-Лисе. Он обещал мне, что вернется, закончив работу в Сант-Брие. Я знала, что это очень опасно. Когда он не вернулся, я забеспокоилась. Я знала, что, выполняя задание, он должен находиться где-то в районе церкви. Поэтому сегодня вечером я приехала сюда на велосипеде. Я приехала, потому что не могла больше ждать, ужасно беспокоилась. И я нашла машину. И долго ждала его, надеясь, что он вернется. Но мотор был холодный, и я догадалась, что машина давно стоит здесь.

Гелвада поднял брови и сказал:

— Из вас вышел бы великолепный детектив.

— Молчите и не прерывайте меня, потому что я легко могу убить вас.

— Я не сомневаюсь. Но уверяю вас, что это не принесет ни мне, ни вам никакой пользы. Итак, вы приехали сюда и нашли машину. А затем?

— Затем я пошла вдоль обрыва. Я шла по тропинке и нашла место, где скала упала. Я спустилась вниз к камням.

Гелвада видел слезы, бегущие по ее лицу.

— И я нашла его… моего бедного Жюля. — Гелвада сказал с сожалением:

— Мадемуазель, позвольте сказать, что я вам глубоко сочувствую. Если вы выслушаете меня, я вам за минуту докажу, что я никоим образом не виноват в смерти Тодрилла. Я уверен, что смогу доказать это.

Его лицо выражало такую доброжелательность, такая очаровательная улыбка играла на его губах, что невольно тень сомнения появилась на лице у девушки,

— Позвольте задать вам пару вопросов, мадемуазель, — сказал Гелвада. — Я полагаю, что когда вы спустились к камням и обнаружили тело своего возлюбленного, у вас хватило храбрости обыскать его?

— Да, — ответила она, — я обыскала. Он обещал, что если он по какой-либо причине не сможет вернуться в Сант-Лисс, чтобы встретиться со мной вечером…

Гелвада быстро спросил:

— После окончания спектакля?

— Итак, — сказала она, — итак… вы себя разоблачили. Вы следили за нами. Жюль сказал, что за ним все время следят глаза врагов и никогда не оставляют его в покое. Если это неправда, то как вы узнали, что я актриса? Ответьте мне на этот вопрос.

— Мадемуазель, — сказал Гелвада, — в вас видна актриса. Я думаю, что вы великолепны на сцене. Нельзя не увидеть что-то от искусства в вашем лице, в каждом вашем движении. Я догадался об этом… Но простите меня, что я вас прервал. Итак, мсье Тодрилл обещал вам, что если он не вернется и не встретится с вами в Сант-Лиссе после спектакля… тогда что?

— Он обещал, что пришлет мне записку и укажет на что-то, что даст мне возможность узнать, кто убийца. Я знаю, что его сбросили со скалы. Он был очень умный и смелый. Он не мог бы упасть случайно. Он обладал превосходным чутьем. Я знаю, что его убили.

— Несомненно, мадемуазель, — сказал Гелвада, — вы совершенно правы. Итак, вы обыскали тело, потому что надеялись найти записку, которую он, возможно, написал, но не смог передать вам. И вам не удалось найти ее?

Она кивнула. Теперь она держала пистолет в руке опущенным. Гелвада подумал, что хотя она и очень поддается эмоциям, ему было бы легко ее обезоружить. Но он решил, что в этом нет необходимости.

— А затем? — спросил Гелвада.

— Затем я нашла нечто, что убедило меня, что его убили. В верхнем кармане его жилета я нашла записку, в которой говорилось, что он боится маки и ищет спасения от своих страхов в самоубийстве.

— Конечно, очень смешная идея, мадемуазель, — сказал Гелвада. — Но скажите мне, разве это невозможно, что мсье Тодрилл мог бояться маки?

Она сказала свистящим шепотом:

— Вы дурак. Почему он должен бояться маки — он, прекрасный агент в разведке Франции, — кто был одним из первых организаторов групп маки в этой стране, кто боролся зубами и ногтями против немцев? Мой смелый… смелый… Жюль… Почему бы он должен был бояться маки?

— Конечно, — сказал Гелвада, — вы совершенно правы. Несомненно, он был убит кем-то, кто работает на нацистов.

— Верно. Но почему этим убийцей не можете быть вы?

Гелвада сел на откидное сиденье «тайфуна» и закурил. Он чувствовал себя очень уверенно.

— Уверяю вас, мадемуазель, что это был не я. Я докажу это очень легко. Мы выяснили, что вы нашли записку о самоубийстве и забрали ее, потому что знали, что ее положили, чтобы скрыть убийство. Ее положили, чтобы ввести в заблуждение полицию, когда тело в конце концов обнаружат. Надеялись, что записка заставит их поверить в то, что Тодрилл был одним из тех предателей, которого настигло возмездие от рук одного из патриотов Франции, пострадавших в годы войны. Вы так думали, не так ли?

— Конечно, — ответила Она.

Гелвада посмотрел на нее. Ее голубые глаза были широко раскрыты, лицо было исключительно искренним.

— Мадемуазель, я прошу вас внимательно выслушать меня. Я знаю, что все, что вы говорите, правда. Я знаю это, потому что был помощником Жюля Тодрилла, его коллегой. Я также ждал его возвращения в Сант-Лисс, где он должен был встретиться со мной. Я также знал опасности, с которыми он столкнется здесь, в Сант-Брие. Как и вы, я приехал сюда сегодня вечером, зная, что у него было назначено свидание около церкви и пытаясь найти причину происшедшего.

— Это правда? Могу я вам поверить?

— Я легко докажу вам это, мадемуазель. Вы должны понимать, что, как ни велика была ваша уверенность в моем дорогом друге Жюле, были вещи, о которых он не мог вам говорить, — тайны, которые принадлежали только ему и Франции, — секреты, о которых я — его друг, компаньон и коллега — только догадывался. Как и вы, я страстно желаю найти убийцу, которого убью собственными руками. — Гелвада театрально встал на ноги.

— Мадемуазель, я докажу вам, что то, что я говорю, — верно, и то, что я сказал, — правда. Когда, как и вы, я нашел тропинку вниз к камням сегодня вечером, когда я понял, что это место внизу там — защищенное со всех сторон — было идеальным местом для тайной встречи, которую, как я знал, Жюль собирался провести с кем-то, о ком я мало знал, я спустился к камням. Я нашел его тело. Как и вы, я обыскал его, но, — Гелвада встал во весь рост, — я ничего не взял с тела, мадемуазель. Напротив, я оставил кое-что на нем. Я оставил нечто такое, что, без сомнения, докажет, что я был другом вашего возлюбленного. Я оставил кое-что для полиции, что заставит их более усердно искать убийцу.

Гелвада замолчал. Он чувствовал, что его последняя речь произвела большое впечатление.

— Что вы оставили? — спросила она. — Скажите мне.

— Мадемуазель, вы, возможно, и не знаете, но каждый агент французской службы безопасности должен носить с собой свою микрофотографию. На оборотной стороне этой фотографии записываются его данные, так что в случае необходимости он может подтвердить свою личность. Я видел эту микрофотографию моего друга Тодрилла. Я сам увеличил ее — сделал увеличенную копию микрофотографии, хранящейся в Париже. Я оставил эту фотографию на теле, мадемуазель. Если вы спуститесь со мной, вы найдете ее.

Она взглянула на него. Рот у нее слегка приоткрылся. Гелвада понял, что она проглотила историю, проглотила крючок и наживку.

— Мсье, я начинаю верить вам. Я хотела бы видеть эту фотографию.

— Пойдемте со мной.

Он повел ее через церковный двор к тропинке с обрыва. Когда они немного прошли, он протянул руку и забрал у нее автоматический пистоле. Она охотно отдала его. Он видел слезы, бегущие по ее лицу. Положив пистолет в карман пиджака, он молча пошел рядом с ней. Подул легкий бриз с моря, и Гелвада глубоко вдохнул свежий воздух. Он думал, что Тодрилл, должно быть, был очень хорош.


О'Мара проснулся. Лежал моргая, пытаясь привыкнуть к яркому солнечному свету, лившемуся через высокие окна. Он лениво потянулся.

«Жизнь, — подумал О'Мара, — является цепью тесно связанных между собой событий, вызываемых малейшим толчком. А иногда и без толчка». Не так давно в прошлом он играл роль того, что американцы называют «плейбой» в Капакабане и Рио-де-Жанейро. Он сказал сам себе, что пока дело в руках Куэйла, он может — пока кто-нибудь снова не решится начать войну — распрощаться с заботами.

А затем Куэйл решил прислать сообщение, и все стало непрочным, зыбким — все, что казалось важным. «А было ли все вообще важным», — подумал О'Мара. Имели ли значение Рио, прекрасная Эвлалия или что-нибудь еще? Действительно ли это было ему важно? Он понимал, что не может уверенно ответить на этот вопрос.

В любом случае, это было прощанием со всем. Сейчас он лежал в постели другой женщины — что сказала бы Эвлалия на это, подумал он, — с обожженными пальцами и с нерешенными проблемами. Он позволил себе поразмышлять. Было бы чертовски смешно, если бы Эвлалия — по известным ей одной причинам — решила бы приехать в Сант-Брие и нашла бы его на прекрасной вилле, построенной на собственной земле, и с роскошной женщиной рядом. Что подумала бы Эвлалия? О'Мара ухмыльнулся. Уж на этот вопрос он знал ответ. Мог быть большой скандал. Что бы натворила Эвлалия… и поскольку этого не случилось и, вероятно, никогда не случится, об этом не стоило и думать.

Он вернулся к настоящему и начал обдумывать сложившуюся ситуацию.

Его левая рука была забинтована. Она его не беспокоила, бинты были свежие. «Танга де Сарю приходила ночью, — подумал он, — и сделала это, когда я спал». Он встал с кровати и попробовал идти. И нашел, что может двигаться без особых неудобств. Потом снова лег в кровать.

«Наступило время, — подумал О'Мара, — когда нужно сделать что-то определенное. Что-то, что могло бы подтолкнуть поток событий, чтобы начать действовать, надо делать что-то конкретное».

Он немедленно подумал об Эрнесте Гелваде. Любопытно, почему мысли о действии немедленно ассоциируются с Гелвадой. Он пожал плечами. Вероятно, потому, что Гелвада был необычайно ловок в обращении с любым смертоносным оружием.

«Где угодно, любым способом, но Розански нужно найти и избавиться от него», — подумал О'Мара. Ведь Розански сейчас где-то затаился и планирует очередные смерти и несчастья — зловещее празднование собственного конца. О'Мара был согласен с Куэйлом, что Розански имел причины ожидать конца своего пребывания на этой земле, но он был уверен, что покинет этот мир в блеске славы, прихватив с собой как можно больше врагов. Плюс еще пару людей, которые встанут на его дороге.

Раздался стук в дверь.

— Войдите, — сказал О'Мара.

Танга вошла в комнату и поставила принесенный завтрак на тумбочку. Затем подвинула стул, села и начала наливать О'Маре кофе.

— Доброе утро, О'Мара, — сказала она. — Хорошо ли вы спали?

Он кивнул. Его удивило, почему она называет его О'Марой. Ему казалось забавным, что многие женщины, по какой-то непонятной причине, известной только им, обходились без его имени, называя его только О'Марой. Он подумал об этом и не нашел ответа.

Он взял у нее чашку, обратив внимание на ее длинные изящные пальцы, украшенные прекрасными кольцами.

— Вы хорошо поработали над моей рукой, — сказал О'Мара. — Я, должно быть, крепко спал. Сейчас я чувствую себя намного лучше.

— Вы были в забытьи, — сказала Танга. «Этим утром, — подумал он, — ее акцент был сильнее и совершенно очарователен». — Вы слишком устали. Я была этому рада, потому что не хотела беспокоить вас. — Она внезапно улыбнулась. — Кроме того, — продолжала она, — я подумала, что это было прекрасной возможностью рассмотреть вас близко и составить впечатление о вашей личности и вашем характере.

О'Мара выпил кофе и отдал ей чашку. Она наполнила ее снова.

— И каковы ваши впечатления? — Она посмотрела на него шаловливо.

— Личность, думается, привлекательная. Могла бы быть. Характер плохой, определенно плохой. Беззащитной женщине нельзя вам доверяться.

— Верно, — сказал О'Мара. — Вы получили информацию, которую я жду?

— Конечно, — ответила она. — Может ли так случиться, что такой наблюдательный человек, как вы, мог не заметить, что, кроме того, что я домашняя и уютная, я очень трудолюбивая женщина и, к счастью, могу обходиться почти без сна.

О'Мара улыбнулся.

— Да, в вас еще кое-что есть. Я в этом не сомневаюсь. — Он посмотрел на нее, увидел льняное зеленое платье, изящные, в тонких чулках ноги, зеленые сандалии, распущенные черные волосы. Он увидел также овальное лицо, прозрачные глаза, алые губы, за которыми виднелись маленькие белые зубы.

— Но это не имеет значения. Эти качества почти лишние для такой красивой женщины, как вы.

Он взял сигарету.

— А как насчет контактов со Вторым отделом и руководителями местной организации маки?

Она посмотрела на него. О'Маре показалось, что он заметил дерзость в ее глазах, затем она скромно опустила глаза. Когда она вновь их подняла, в них была только деловитость.

Он подумал: «Куэйл действительно находит их. Бог знает как и где, но находит».

— Вашим связником во Втором отделе является Гай Варин. Настоящий Тодрилл работал в его отделе. Я подумала, что вы захотите узнать что-нибудь о делах настоящего Тодрилла. У меня есть сведения о них. Сейчас их печатает для вас Иветта. Руководитель местных маки, имеющий большие заслуги в войне и дважды награжденный самим де Голлем, — Жан Мари Ларю. Он живет на Рю-де-Пекю в Гуаресе. Ларю — фотограф по профессии и лично убил шесть немцев во время оккупации, кроме других замечательных дел. Этому маленькому темному бретонцу можно полностью доверять. Мсье Варин посылает фотографию и копию удостоверения личности, которые маки используют в этой части страны. Все будет здесь сегодня.

— Вы поговорили с Лондоном? — спросил О'Мара. Она кивнула.

— Я говорила с Элеонор Фрайн. Кто-то, похожий на югослава, пытался застрелить Куэйла. Поэтому штаб-квартира переехала. Когда будет необходимо, мы узнаем адрес. Телефонный номер остается тот же, кроме того остается прямая линия между нами через Париж, наши позывные — это число месяца плюс день недели плюс единица для вас, плюс два для мсье Гелвады и три для меня.

Танга внезапно улыбнулась.

— Мсье Куэйл имеет очаровательную манеру давать понять, кто главный и кто должен отдавать приказы, — сказала она ехидно.

— Вам это было бы ясно в любом случае, — сказал О'Мара небрежно и закурил сигарету, — Где Гелвада? — спросил он.

— На кухне. Он вернулся, думаю, часов в пять утра. Не зашел в дом сразу, а занялся чисткой двигателя. Затем поспал два часа, гулял в саду и обсуждал рододендроны с Иветтой. А в данный момент он правит лезвие своего шведского морского ножа на оселке. Вы знаете, почему он это делает?

— Он носит свой нож в шляпе. Там есть специальный зажим для него. Лезвие, выбрасываемое пружиной из ножа, три с половиной дюйма длиной. Эрнест всегда держит его отточенным до блеска. Он бросает нож, как никто другой. С десяти ярдов может попасть в центр игральной карты. И очень любит свой нож. Гелвада утверждает, что он очень точный быстрый и избавляет от мучений.

— Да? Но почему он так настроен? — спросила она. О'Мара пожал плечами.

— Они что-то сделали с его подругой, и она умерла. Ему это не понравилось.

— Понятно. Видимо, по этой причине он все время выглядит таким печальным. Он устал от ненависти. Похоже, он может подавлять свою ненависть с помощью этого маленького ножа.

О'Мара улыбнулся.

— Не удивился бы, — сказал он. Наступило молчание. Затем О'Мара сказал:

— Вы лучше поспали бы. Сегодня утром я уйду. Спасибо за приют. Мне нужна одежда.

— Мсье Варин уже высылает одежду из Парижа. Я организовала это. Два костюма, рубашки, белье, туфли и туалетные принадлежности. Я сняла размеры с вашей одежды и дала ему.

— Отлично, — сказал О'Мара. Он погасил сигарету. — Было бы хорошо, если бы вы сегодня поехали к заливу и поговорили с Воланоном. Вы можете сказать ему, что когда мы встретились здесь, я пообещал вам заняться вашей машиной. Вы увидите, интересуется ли он, где я и что со мной происходит. Вы можете узнать также, что говорят в деревне. Воланон — местный сплетник. Он любит поболтать. А позже, прежде чем лечь отдыхать, позвоните Варину и попросите его сообщить в полицию Гуареса о теле лже-Тодрилла. Это избавит вас от поездки по лагуне со старым Понтенном.

Она встала с кресла и сказала:

— Идея катания на лодке по заливу привлекала меня. Я не очень хочу отдыхать сегодня днем.

— Возможно, — сказал О'Мара, — но вы должны отдохнуть. Вам, возможно, придется работать поздно. Поэтому выберете время поспать.

Она улыбнулась ему. Ее улыбка была всегда неожиданна, и это ему нравилось.

— Благородно с вашей стороны заботиться о моем здоровье.

— Я не забочусь о вашем здоровье. Но сейчас я забочусь о вашей работоспособности. Когда все закончится, я буду заботиться о вашем здоровье. А сейчас мне хотелось бы увидеть Гелваду.

— Очень хорошо, — сказала она и пошла к двери. Затем остановилась, повернулась, посмотрела на него и сказала: — Иногда вы ведете себя по-свински. Надеюсь, другие женщины вам об этом говорили?

О'Мара кивнул. Он смотрел на нее невозмутимо.

— Да… говорили.

— И вам это нравится? — Он пожал плечами.

— Почему я должен быть против. — Он дерзко улыбнулся ей. — Они обычно меняют свое мнение.

Танга удивленно подняла брови.

— Всегда? — спросила она.

— Всегда, — сказал О'Мара. И достал еще одну сигарету.

Она стояла без движения, глядя на него, держась одной рукой за дверную ручку. Это было великолепное зрелище.

— А Эвлалия изменила свое мнение? — мягко спросила она.

О'Мара посмотрел на нее сузившимися глазами. На какой-то момент хладнокровие почти покинуло его. Он пытался выиграть время, доставая зажигалку и прикуривая.

— Я думаю, что с уверенностью могу сказать, что синьорита Эвлалия Гуамарес никогда не считала, что я «веду себя по-свински». — Он подчеркнул выражение, которое она использовала.

— Я уверена, вам очень приятно так думать, О'Мара.

— Действительно, приятно, — сказал О'Мара и продолжал, изменив тон. — Попробуйте поговорить с Воланоном. Узнайте по возможности больше, что местные жители думают по поводу моего исчезновения и думают ли они, что я исчез.

— Понятно, — сказала она. — Надеюсь, что одежда для вас прибудет через час. Варин сказал, что он пошлет все в Квимперс, а оттуда вещи доставят машиной. Она может прибыть в любой момент. Вы хотите видеть Гелваду немедленно?

— Нет, я подожду одежду. Увидимся с ним после завтрака.

— Хорошо, я передам ему. — Она открыла дверь. — Вы ошиблись насчет Эвлалии Гуамарес, — сказала Танга небрежно. — Вы совершенно неправы. — Она послала ему притворно застенчивую улыбку.

— Действительно… было бы интересно узнать, в чем я не прав, графиня. — Тон его был слегка кислым.

Она пожала плечами почти незаметно.

— Эвлалия думала, что временами вы были похожи на свинью. Она мне так говорила. Она говорила, что вы обладаете многими качествами действительно хорошей свиньи. — Затем она сказала невинным голосом. — Конечно, она могла это знать, она держала свиней на своей прелестной ферме около Хуарьо… Надеюсь, вы помните. Завтрак в час тридцать. Иветта покажет вам вашу комнату и расположение дома. Она принесет вам халат.

Танга осторожно прикрыла за собой дверь. О'Мара погасил сигарету и сказал сам себе: «Да… будь я проклят!»


О'Мара стоял перед зеркалом в спальне, в которую его привела Иветта. Он с трудом завязывал голубой шелковый галстук. Гелвада, сидя у окна, смотрел на подъездную дорожку, которая бежала вокруг виллы, курил и наблюдал за О'Марой.

— Ваша вчерашняя подруга, — сказал О'Мара, — должно быть очень интересная особа.

— Да! — сказал Гелвада. — У графини хороший вкус, эта одежда будто сделана специально для вас. И хорошо сшита. У нее точный глаз на детали.

— Даже крем для бритья высшего качества. И откуда она все это знает? Она замужем?.. Или была замужем? Вы знаете что-нибудь о ней?

Гелвада улыбнулся.

— Я консультировался со справочным бюро Куэйла — Мирой. Она знает ее и отзывается о ней очень хорошо.

— Как все-таки насчет мужа? — спросил О'Мара. Гелвада развел руками.

— Знаете, — сказал он, — было что-то вроде фиктивного брака. Я думаю, де Сарю был моложе ее на три или четыре года и у него было много неверных представлений о жизни.

— Каких неверных представлений? — спросил О'Мара. Он закончил завязывать галстук и отступил от зеркала, изучая картину, которую он из себя представлял.

— Неверные представления о женщинах, выпивке, картах и деньгах, а также о графине де Сарю. Определенно у него было неверное представление о ней. Брак был неудачным. Это один из тех случаев, который при самом богатом воображении нельзя даже представить успешным. Я думаю, ей было очень скучно.

О'Мара порылся на дне дорожной сумки, в которой находились его новые вещи. Вытащил коробку сигар, взглянул на нее, открыл и улыбнулся. Пятьдесят маленьких черных южноамериканских сигар, которые он любил, смотрели на него из коробки. Он вытащил одну, обрезал кончик пилочкой для ногтей и закурил.

Он подумал о сигарах. Видимо, Танга поинтересовалась у Элеонор Фрайн, какой сорт он предпочитает. Во всяком случае, она как-то это узнала. Определенно, Гелвада был прав, говоря, что у нее цепкий взгляд и память на детали.

— А затем? — спросил он.

Гелвада пожал плечами и сказал, стряхивая пепел с сигары:

— Она не развелась с ним, потому что он католик и его семья — действительно хорошие люди — не одобрили бы этого. Так все и шло, а затем началась война.

— Его убили? — спросил О'Мара. Гелвада кивнул головой.

— Он не подходил для армии или другой какой-либо службы. Но она начала обрабатывать его после того, как уже казалось, что Франция должна потерпеть поражение. Ей удалось наполнить его таким пылом, что просто удивительно. Он вступил в одну из первых групп Сопротивления. Немцы взяли его, и он погиб в Дахау.

— А что делала она? — спросил О'Мара.

— Она работала на Куэйла с тех пор, как поняла, что ее замужество неудачно и что она действительно не любит де Сарю, — ответил Гелвада и лениво потянулся.

— Мне нравится смотреть на нее, — продолжал он. — Мне нравится смотреть, как она ходит. Она ходит с большой грацией, и у нее музыкальный голос. У нее вкус, и она красива и мила. — Он зевнул. — Она славная женщина. И очень жаль, что я знаю английский недостаточно хорошо, чтобы описать ее достойным образом.

О'Мара усмехнулся и сказал:

— У вас это неплохо получается. А что вы сделали еще, кроме наблюдения за графиней?

— Я разговаривал с Иветтой. У нее тоже было несчастье. Ее мужа убили немцы, и, похоже, она только сейчас полностью осознала его достоинства. Такое случается с женщинами, — добавил он.

Он снова зевнул.

— Я читаю старый номер английского «Обсервера». Там я выяснил, что в 1941 году греческий министр «оскандалился», отправив всю греческую армию в отпуск в момент нападения немцев. Я считаю такое отношение уж очень наивным. Особенно мне понравилось слово «оскандалился». Мне кажется, что у англичан склонность уж очень деликатничать.

Наступило долгое молчание. О'Мара медленно ходил по комнате, тренируя ногу. Он чувствовал себя лучше. Обожженные пальцы беспокоили уже меньше. Он горел желанием приступить к работе.

— Расскажите об Эрнестине, — попросил он.

— Она очень милая, моя Эрнестина, — сказал Гелвада. — Мне очень понравилась. Она великая актриса, и никогда не перестает играть. И все идет ей на пользу. Даже когда ее возлюбленного сбросили со скалы, она продолжала играть. И у нее это очень хорошо получается. Эрнестина должна быть в Голливуде. Она была бы великолепна в славном «Текниколоре».

— Что вы сделали после того, как спустились с ней вниз и увидели то, что осталось от Тодрилла? — спросил О'Мара. — После того как увидели фотографию и приметы Тодрилла, которые вы оставили на теле?

— Мы поднялись наверх. Она предложила мне взять ее велосипед и поехать в Сант-Лисс. Я сказал, что об этом не может быть и речи. Я предложил положить ее велосипед на крышу машины и отвезти ее. Она сначала засмущалась, но затем ей эта идея понравилась.

Он осторожно поправил свой коричневый шелковый галстук.

— Я думаю, мы с ней договоримся. Кажется, несмотря на ее любовь к покойному Тодриллу, ее немного заинтересовал Эрнест Гелвада, — возможно, потому что она считает, что он был другом ее покойного возлюбленного, но, возможно, и немного из-за меня самого. Вот и все.

— Примем это за основу, — сказал О'Мара. — Что потом?

— Я отвез ее на машине в Сант-Лисс. Это была приятная поездка. Она рассказала мне все о себе и о человеке, которого считала Тодриллом. Каким патриотом он был! Каким героем он был! Мне хотелось смеяться. Когда мы прибыли в Сант-Лисс, она попросила меня подъехать к красивому коттеджу примерно в полумиле от маленького леска за станцией, где все еще лежит тело нашего друга Наго, как я думаю. Она сообщила мне, что это ее дом, где ее обычно навещал Тодрилл. Я думаю, он был не дурак.

— У него хватало ума, — сказал О'Мара.

— Она спросила меня, хочу ли я кофе, и я сказал, что да. Мы вошли в дом. Гнездышко было очаровательным и хорошо обставленным. Она готовила кофе на кухне, а я помогал ей. Кухня была роскошной. Эрнестина рассказала мне, как она встретила Тодрилла и как она влюбилась в него из-за его опасной работы для Франции. Какой он был добрый и как интересовался ее работой.

— Держу пари, интересовался, — сказал О'Мара. — Тодрилл был достаточно умен и понимал, что эта девушка дает ему хорошее прикрытие в Сант-Лиссе и окрестностях. Я думаю, он использовал ее как марионетку, а девушка так и не догадалась, чем он занимался.

— Думаю, вы правы, — сказал Гелвада. — Однако, вот что было дальше. Мы пили кофе, было очень поздно. Она рассказала мне о театре, и мы договорились, что я приду сегодня в театр, посмотреть на ее вечернюю игру. Она играет в маленьком театре в Сант-Лиссе. Это театр с постоянной труппой. Вы знаете, что это такое. Сегодня вечером она играет главную роль, и я обещал ей честно высказать свое мнение.

Он улыбнулся О'Маре.

— Затем я сказал ей, что мне нужно идти, и у нас произошло волнующее прощание. Я сказал ей, что поскольку она была другом Тодрилла, она теперь и мой друг. И так же, как Тодрилл умер за Францию, я мог бы умереть за нее. Это была волнующая сцена, — продолжал он. — Затем она подошла ко мне и сказала, что верит мне и была бы очень благодарна, если бы я отогнал машину Тодрилла к его дому в Гуаресе и оставил бы ее там в гараже. Она дала мне ключ от гаража, который Тодрилл оставил ей, и адрес.

— Хорошая работа, Эрнест, — сказал О'Мара, — а затем?

— Затем мы обнялись еще более трогательно, и я вернулся сюда.

О'Мара перестал ходить по комнате и сказал:

— Руководитель местной организации маки — фотограф по имени Жан Мари Ларю, живущий на Рю-де-Пекю, 13 в Гуаресе. Вам надлежит взять напрокат машину — не здесь — и встретиться в ним, прежде чем вечером вы поедете в Сант-Лисс. Попросите его приехать сюда завтра вечером примерно в десять часов. Я хочу поговорить с ним. Он может знать что-нибудь — хотя я сомневаюсь в этом. Затем продолжайте работу с Эрнестиной. Между прочим, как ее фамилия?

— В театре она называет себя Эрнестиной Дювалье. Но настоящее ее имя Эрнестина Румянска. Ее отец поляк, а мать школьная учительница в Нанте. Ее отец, которого она обожала, командовал батальоном русской пехоты. Он умер в лагере для военнопленных. Вот почему она не любит нацистов. Свою мать, которую не видела уже много лет, она очень не любит. Именно из-за плохого характера матери отец вернулся в Россию.

— Понятно, — сказал О'Мара, — продолжайте работать с ней. Войдя к ней в доверие, Тодрилл, возможно, рассказал ей что-нибудь, и даже если он ей только лгал, мы постараемся тоже извлечь из этого пользу.

— Часто полезно обнаруживать вранье, — сказал Гелвада. — Также интересно было узнать о том, какова ее роль в приезде Наго в Сант-Лисс. Она была искренна, рассказывая об этом.

— А что она сказала? — О'Мара сел на кровати и пристально посмотрел на Гелваду.

— Тодрилл сказал ей, что он поедет в Сант-Лисс по очень секретному и важному делу. Он рассказал ей, что его помощник по имени Наго будет ждать на дороге между Сант-Брие и Сант-Лиссом в определенное время, и спросил ее, сможет ли она организовать, что бы его довезли до Сант-Лисса. Это она сделала. Очевидно, она в дружеских отношениях с оптовым покупателем рыбы, который вечерами объезжает побережье. Они договорились, что этот человек заберет Наго на перекрестке дорог, где тот будет ждать рыбный фургон. Наго подобрали и высадили где-то возле станции Сант-Лисс. Она узнала это потому, что когда Тодрилл не появился, она подумала, что, возможно, он послал ей записку через водителя фургона. Расспросила его, и он рассказал ей о Наго.

— Понятно, — сказал О'Мара. — Головоломка постепенно начала решаться. Головоломки, действительно, всегда решаются сами, если у вас хватает терпения ждать.

Он подошел к окну и встал возле Гелвады, глядя в окно.

«Тайфун» выехал из-за дома и медленно поехал по аллее к главным воротам. Солнце сияло на полировке машины.

О'Мара видел руки Танги в белых перчатках, свободно лежавшие на руле.

— Я вложил много труда в эту машину, — сказал Гелвада. — Как вы видите, я хорошо помыл ее. Я не знал, что есть человек, который делает это.

— Какой человек? — спросил О'Мара.

— Его зовут Дезаре. Он выполняет подсобные работы и помогает садовнику. Это приятный седой старик, любитель поговорить. Он очень забавен. — Гелвада закурил. — Вы чувствуете себя лучше?

— Все в порядке, — ответил О'Мара. — Я перестал пить гнусное пойло Воланона. А вам следует поторопиться, Гелвада. Садитесь в дневной автобус до Кулона, а оттуда идите к церкви у залива в Сант-Брие — это недалеко. Возьмите машину Тодрилла, поставьте ее в гараж и заприте. Затем, когда вы увидите вечером Эрнестину, скажите, что вы заперли машину в гараж и верните ей ключ. Встретьтесь с ней после спектакля и напроситесь на ужин, при этом постарайтесь не расставаться с ней до часу или двух ночи.

— Понятно, — улыбнулся Гелвада. — Это не представит трудности. Дом Тодрилла примерно в двенадцати милях от Сант-Лисса — на главной дороге между Гуаресом и Сант-Брие. Вы хотели бы, чтобы я взглянул на него?

— Нет, — сказал О'Мара. — Просто оставьте машину в гараже.

Гелвада встал. Он взял свою мягкую вельветовую шляпу со стола и сказал:

— Я рад, что вы чувствуете себя намного лучше.

— Спасибо, — сказал О'Мара. Он улыбнулся. — Ничто так не помогает больному человеку, как работа.

— Да, — сказал Гелвада. Он вытащил шведский нож и нажал пружину. Лезвие выстрелило. Он осторожно провел пальцами по лезвию ножа. Затем снова спрятал его в шляпу.

— Нет ничего лучше работы, — повторил Гелвада. — До встречи.

Он вышел.

О'Мара докурил сигарету, положил окурок в пепельницу и спустился по лестнице на лужайку позади дома. Через некоторое время он нашел Дезаре, работающего в сарайчике садовника. Ему было около шестидесяти. Он был худ и болтлив. Лицо у него было как печеное яблоко, а постоянная улыбка демонстрировала отсутствие зубов.

О'Мара угостил его сигаретой. Затем прислонился к двери сарая, и они начали разговаривать.


Было около десяти часов. О'Мара на одном конце стола курил одну из своих маленьких сигар и дружелюбно смотрел на Тангу де Сарю, которая сидела на другом конце стола.

— Приятно, — сказал он, — что кто-то позаботился об этих сигарах. Это Элеонор Фрайн сказала вам?

— Да, я спрашивала ее, — ответила Танга, — я также говорила с мсье Барином в Париже. Он сказал, что может достать их.

— Вы предусмотрительны.

— Стараюсь быть полезной, — скромно сказала она.

— Вам это удается. И все великолепно. Великолепный обед в прекрасной обстановке, добрая и красивая хозяйка. Я думал…

Он остановился посреди фразы.

— Что вы думали? — спросила она. — Или это не для моего слуха?

— Я думал о том, что такая жизнь может быть просто прекрасной. Атмосфера здесь очаровательна.

— Вы мне льстите, — она одарила его одной из своих улыбок. — Могу я сказать вам, что ваша одежда смотрится прекрасно?

— Спасибо, — сказал О'Мара и подумал, что они выражаются как члены общества взаимного восхваления. Затем продолжал: — Я всегда считал, что женщины, столь прекрасные, как вы, редко бывают хорошими организаторами. А вот вы хороши и в этом. — Он улыбнулся ей сквозь дым сигары.

— Великолепная речь, О'Мара. Вы ее репетировали? — Он покачал головой и спросил:

— А что?

Она начала чистить персик.

— Очень похоже, что отрепетирована.

Танга разрезала персик и начала его есть. Он наблюдал за ней. Ему нравилось смотреть, как она ест.

— Иногда, когда вы говорите со мной, мне кажется, что вы предварительно репетируете свои речи. Я знаю, почему…

О'Мара поднял брови.

— Вот как? Тогда скажите мне, почему вам так кажется.

Она положила еще один кусочек персика в рот. Ела его медленно, глядя на О'Мару. В ее глазах был озорной блеск.

— Вы очень боитесь дать волю своим чувствам, правда, О'Мара? Вы оказываетесь за одним столом с женщиной, которую, мне приятно это сказать, вы не находите ни отталкивающей, ни скучной, и вы можете сделать одно из двух: вы можете быть либо осторожным, либо смелым. Будучи осторожным, вы осторожно подбираете слова. Довольствуетесь комплиментами. Вы надеетесь, что это безопасно. Так, О'Мара?

Он улыбнулся ей.

— Почти правда. И если то, что вы говорите, правда, — а я не допускаю этого, — я думаю, вы мне объясните почему.

— Это правда, — сказала она, — допускаете вы это или нет. А причина вот в чем. Вы думаете, что было бы неразумно, если бы вы мне сказали что-нибудь, что могло бы создать между нами нечто, мешающее в нашей работе. Вы болеете за работу. Мне кажется, она идет не очень хорошо, и вы, что называется, «засветились».

О'Мара все еще улыбался.

— Вы что, думаете я «засветился»?

— Мне так кажется. Вы обеспокоены. Во-первых, вы — не в форме. Рука ваша еще не зажила. И вас беспокоит, как вы справитесь с делом. Вы знаете, что Куэйл ждет, что вы справитесь в любой ситуации. Вы думаете о своей репутации.

— А почему и нет? — спросил О'Мара. Она пожала плечами.

— Почему нет? — спросила она мягко. — У вас репутация человека умного и совершенно безжалостного. Вы бываете совершенно безжалостны — даже сами с собой. Точно так же, как и Куэйл бывает безжалостен с вами. Эти двое, которые жгли вам руку, вполне могли и убить вас.

— Все в порядке, — сказал О'Мара. — Будем считать это доказанным. Ну…

— Вы могли бы быть столь же жестоким и безжалостным со мной, как бывает Куэйл с вами, как вы бываете с собой — если бы ситуация потребовала этого. Вы, вероятно, думаете, что скоро ситуация потребует этого, и решили, что на данный момент лучше держать меня под рукой, говоря мне комплименты, а не рисковать и не раздражать меня, не портить то, что вы называете «атмосферой». Вам не нужно беспокоиться, — она снова улыбнулась, — я вполне готова пожертвовать собой.

О'Мара подумал: «Чертовски умная женщина. Столь же умна, сколь и красива».

— Великолепно, — сказал он и улыбнулся ей.

— Вы прекрасно знаете, что все, что я говорю, правда. Что же происходит сейчас? Можно мне узнать?

— В данный момент ничего не происходит. И я думаю, что вы делаете все, что нужно. У меня нет к вам претензий.

— Это так, — сказала Танга, — но до настоящего момента мои действия были довольно ограниченными, верно ведь? Несколько телефонных звонков в Лондон, Варину в Париж, домашние дела, сделать которые не представляло труда, потому что де Шервази предусмотрел все. Но ни одно из этих дел не является ни трудным, ни важным.

Она достала сигарету из серебряного ящичка на столе. О'Мара встал и дал ей прикурить.

— Куэйл обычно находил более интересную работу для меня, — добавила она.

— Не сомневаюсь.

— Мне это не нравится. Выпьете еще кофе?

— Нет, спасибо, — сказал О'Мара и продолжал: — Меня не будет здесь вечером. Могу вернуться поздно. И, наверное, Эрнест Гелвада тоже вернется поздно. На вашем месте я бы использовал эту возможность, чтобы выспаться.

— Сегодня утром вы уже говорили об этом. Но я всегда хорошо сплю и не устала. — И добавила: — Я, надеюсь, встану, когда вы вернетесь, — она засмеялась. — Надеюсь, что, кроме кофе, мне не потребуется еще и аптечка на этот раз.

— Искренне надеюсь, — серьезно ответил О'Мара, — что не потребуется.

Наступило молчание, а затем она спросила:

— А не думаете ли вы, что вам не стоит влезать в неприятности, пока вы не вполне здоровы?

— Я никогда не лезу в неприятности без особой на то необходимости. И ничего особенного со мной не случится сейчас. Но все равно, спасибо за заботу.

— Это естественно, — сказала она и, опершись локтями на стол, продолжала: — Интересно, почему вы проводите большую часть времени, препираясь со мной?

О'Мара поднял одну бровь.

— Разве? — спросил он.

— Да. Вы немного не уверены в себе, говорите много банальностей. — Она улыбнулась. — Вам совсем не нужно бояться меня.

О'Мара улыбнулся.

— Вы говорите забавные вещи. Почему это я должен вас бояться, как вы это называете?

— Возможно, «бояться» не то слово. Но я не знаю слова в английском, которое мне нужно.

— Неважно, — сказал О'Мара. — Пусть будет «бояться». Ну, так почему я должен бояться вас?

— Не знаю. Возможно, потому, что Эвлалия была моей подругой и рассказывала мне о вас.

— О, это. Но почему я должен этого бояться?

— Конечно, для этого нет никаких оснований. Мне не нужно было использовать слово «бояться». — Она наклонилась вперед. — Скажите, вы находили ее очень интересной?

О'Мара почувствовал себя несколько неуютно и сказал:

— Вы правы. Нужно было использовать не слово «бояться», а выражение «чувствовать себя неуютно».

— Да, именно это я и хотела сказать. Иногда, разговаривая со мной, вы чувствуете себя немного неуютно.

Она улыбнулась. Он увидел блеск ее белых зубов.

— Так была ли Эвлалия столь же интересной, как и красивой? — повторила Танга. — И знала ли она, что вы делали в Рио перед вашей встречей?

— Она была столь же интересна, как и красива. И, естественно, ничего не знала о моей работе. А почему она должна была знать?

Он добавил резко:

— Еще вопросы?

Она покачала своей темной головкой.

— Нет. Однако я вижу, вы снова несколько напоминаете свинью.

— Бывают моменты, когда мне нравится быть свиньей, — О'Мара переменил тему разговора. — Расскажите, что произошло сегодня днем. Вы видели Воланона? Мы с Гелвадой видели из окна спальни, как вы поехали на машине.

— Какие вы оба молодцы! Да, я ездила в «Гараж Воланона» и говорила с ним. Он стоял, прислонившись к двери гаража, и выглядел немного пьяным. Сигарета, которую он курил, ужасно воняла.

— Понятно, — сказал О'Мара. Он легко мог представить себе эту сцену.

— Я спросила его, можно ли будет выполнить работу с машиной, о которой я договорилась с его помощником. Он удивленно посмотрел на меня и сказал, что не знает, что я имею в виду.

— А что было потом?

— Я сказала ему, что, когда я приезжала сюда на днях, я попросила его помощника, Гареннса, помыть двигатель «тайфуна». Гареннс согласился и сказал, что, если я пригоню машину достаточно рано днем — часа в три, — он сделает это.

— И что Воланон на это сказал?

— Он сказал, что Гареннс куда-то исчез. Что он запойный пьяница и нестоящий человек, что он совершенно бесхарактерный тип. Он также сказал, что в более трезвые моменты Гареннс может бегать за женщинами в деревне или отсыпаться после пьянки. Я сделала вид, что очень удивлена всем этим, и спросила, почему бы ему не взять более трезвого помощника; как мне показалось, здесь есть молодые люди, которые были бы рады получить эту работу. Он задумался на некоторое время. Затем сказал, что, несмотря на все свои недостатки, Гареннс вполне ему подходит. Когда он бывает трезв, он работает достаточно хорошо. И что он сам, Воланон, понимает человека, который пьет.

— Я не знал, — сказал О'Мара, — что он столь гуманен. А что вы сказали на это?

— Я сказала ему, что, как мне кажется, не стоит нанимать на работу человека, пьющего большую часть времени. На это он ответил, что у человека всегда есть причина для выпивки, что у Гареннса какое-то тайное горе, что он пытается забыть женщину или что-нибудь подобное. — Она посмотрела на О'Мару с вызовом. — Вы пытаетесь?

О'Мара засмеялся.

— Мне не нужно пить, чтобы забыть женщину.

— Не нужно? — переспросила она.

— Говорил он что-нибудь еще?

— Нет. Больше ничего. Он сказал, что, возможно, Гареннс вернется через день или около того. Он сказал, что, когда у вас сильный запой, вы обычно бродите по тиссовой роще вокруг церкви. И были случаи, когда вы спали по несколько дней. Однажды, сказал он, вы спали во время бури. Вас нашли там лежащим головой на могильном камне. Жизнь, должно быть, была очень несладкой у вас.

— Была, — сказал О'Мара. — Итак, факты таковы. Воланон вовсе не обеспокоен моим отсутствием. Он думает, что я либо где-то брожу пьяный, либо бегаю за какой-нибудь женщиной. Полагаю, вполне нормально, что он так думает. Все это случалось и раньше, по крайней мере до того, как я перестал бывать трезвым. Большое спасибо.

— Надеюсь, — сказал Танга, — вы получили информацию, которую хотели. — Она встала из-за стола. — Теперь я пойду почитаю. Надеюсь, вы интересно и с пользой проведете вечер.

— Я тоже надеюсь, — он открыл дверь перед ней и сказал: — Я хотел бы воспользоваться «тайфуном» сегодня вечером. Я думаю, вам не потребуется машина.

Она посмотрела на него с удивлением.

— Конечно, нет. Я буду ждать, как хорошая хозяйка, возвращения своих гостей. И я даже не буду задавать вопросов.

О'Мара посмотрел на нее. Одного взгляда было достаточно, чтобы увидеть белую кружевную блузку с вырезом в форме сердца и бриллиантовой брошкой, длинную прямую черную юбку с разрезом до икры, через который можно было видеть маленькие, украшенные бриллиантами атласные туфельки и стройные лодыжки.

— Не только красива, но и эффектна, — сказал он, широко улыбаясь.

Она улыбнулась в ответ.

— Два основных женских качества, до сих пор незамеченных вами. О'ревуар, О'Мара.

Он закрыл за ней дверь, вернулся к столу, налил стаканчик бренди и выпил. Затем вышел на лужайку позади дома через открытую веранду. Пересек ее и встал, глядя в сторону устья Сант-Брие, где уже начали зажигаться огни. Слева он видел освещенное окно «Кафе Воланона», а выше комнату Воланона в гараже, в которой тоже горел свет.

Он пошел по мощеной тропинке в дальний конец лужайки. Тропинка бежала к холму, петляя между деревьями. О'Маре чудилось что-то таинственное в этом месте, которое в другое время могло быть очень приятным.

Среди деревьев было темно. Полная луна сияла над морем. О'Мара взглянул на ручные часы — была половина двенадцатого.

Он подумал о Дезаре — старом помощнике садовника на вилле, — который был очень удивлен, узнав в госте графини де Сарю Гареннса — вечно пьяного подсобного рабочего из «Гаража Воланона».

«Это, — подумал О'Мара, — было слишком много для Дезаре». К данному моменту он уже, видимо, рассказал новость компании зевак в кафе Нуво — самом людном местечке рыбацкого поселка Сант-Брие.

Сейчас эта история должна быть у всех на устах. «Дошла ли она до Воланона?», — подумал О'Мара.

Ночь была теплая, идеальная для поездки. О'Мара вернулся к лужайке, пересек ее, прошел к гаражу на восточной стороне дома и открыл ворота. Он завел «тайфун», вывел машину из гаража, закрыл ворота и стал, прислонившись к машине, ожидая, пока прогреется двигатель. Он думал о Розански, размышлял, где он мог быть, что делать и много ли мог знать о событиях в Сант-Брие.

Он должен много знать. Связники Розански были достаточно оперативными, и информация, полученная от О'Мары Мороском и Наго, должна быть уже у него. Всего несколько часов потребовалось, чтобы несчастный новый владелец конторы Куэйла был застрелен, принятый за Куэйла. Розански имел хорошую организацию — до настоящего момента.

О'Мара сел в машину и по дорожке выехал через задние ворота. Он свернул налево и через лес проехал мимо фермы Гура. Машина шла плавно, и О'Мара, хотя и не водил машину несколько месяцев, чувствовал себя за рулем как дома.

На холме за фермой он свернул налево, проехал три мили по боковой дороге, затем повернул направо и поехал по главной дороге Квимпер — Гуарес, которая проходила за Сант-Брие и от которой боковая дорога вела к церкви и тиссовой рощице на дальнем конце устья Сант-Брие.

Дорога перед О'Марой серебрилась лунным светом, то там, то тут затененная группами деревьев. Он нажал на акселератор, и стрелка спидометра ушла за шестьдесят миль в час.

Он сидел за рулем, наслаждаясь скоростью, и ветер раздувал его волосы. Почти десять миль он мчался со скоростью шестьдесят миль в час, слегка уменьшая скорость на плавных поворотах и резко тормозя на крутых.

Затем сбавил ход, остановил машину под группой деревьев, полез в карман и вытащил одну из своих маленьких сигар. Закурил и сидел, наслаждаясь ночью и радуясь тому, что почти десять месяцев дрянной выпивки и еще худшей еды не повлияли на его водительские навыки.

Он снова завел машину. Спустя две мили свернул на боковую дорогу. Теперь он спускался с холма. Сант-Брие остался внизу и сзади. Дорога становилась все уже, пока не слилась с проселком, проходящим мимо церкви.

Он увеличил скорость, затем сбавил ее, когда увидел в миле впереди свет. Свет, казалось, исходил откуда-то с края обрыва. О'Мара уменьшил скорость до тридцати миль в час, остановил машину, вышел и направился к краю обрыва, к одинокой фигуре, стоявшей с фонарем.

Полицейский из жандармерии Сант-Лисса подошел к нему.

— Что-нибудь случилось? — спросил О'Мара. — Не могу ли я помочь?

Полицейский покачал головой.

— Слишком поздно, мсье. Кто-то решил упасть с обрыва. Или ему помогли. — Он пожал плечами. — Ему ничто уже не поможет — кроме морга.

— Местный? — спросил О'Мара.

— Никто не знает. Шеф полиции Сант-Лисса был тут и сам проводил расследование. — Полицейский ухмыльнулся. — Он не оказал мне чести обсуждать этот вопрос со мной. Они обещают забрать его утром.

— Здесь далеко падать. Ну… Спокойной ночи. — Значит так, Варин сообщил сант-лисской полиции, и тело Тодрилла уже найдено. О'Мара подумал, что теперь дела закрутятся. Пришло время.

Он вернулся к машине, проехал мимо церкви на дорогу в Гуарес, затем пятнадцатью милями дальше объехав Гуарес, повернул на главную дорогу на Сант-Лисс. На перекрестке примерно в восьми милях от Сант-Лисса остановил машину на обочине и пошел пешком. Пятнадцать минут ходьбы привели его к дому Тодрилла.

Коттедж с белыми стенами и красной крышей представлял собой весьма приятную картинку в лунном свете. Дом стоял в стороне от пустынной дороги на хорошо ухоженной лужайке, окруженной белой стеной, в конце которой были видны ворота.

О'Мара прошел в ворота, затем по ухоженной тропинке справа от дома и остановился у черного входа. В нескольких ярдах находился гараж и на гравийной дорожке можно было видеть свежие следы шин там, где Гелвада загонял в гараж машину.

В нескольких футах от двери было окошко, забранное проволочной сеткой. О'Мара исследовал его. Оно не было заперто. Он открыл его, влез внутрь и закрыл окно за собой. Комната, в которую он попал, похоже, была кухней. О'Мара открыл дверь и оказался в коридорчике, ведущем от черного входа к парадному. Слева находилась просто обставленная спальня, а гостиная впереди была во всю ширину маленького коттеджа.

На окнах висели бархатные портьеры, но лунный свет, все же проникавший в комнату, давал возможность увидеть, что она обставлена гораздо лучше, чем спальня. Это была чистая, удобная комната с диваном, двумя креслами с обеих сторон камина и маленьким книжным шкафом, который был почти пуст. Обстановка была старомодной.

О'Мара посмотрел на наручные часы. Был почти час ночи. Он вернулся на кухню и начал систематические поиски, используя маленький фонарик в виде карандаша, которым его снабдил Гелвада. Он обыскал кухню, спальню, перешел в гостиную и внимательно обыскал ее. Искать, не зная что, было трудно. Он стоял перед книжным шкафом, глядя на две книги, занимавшие голые полки. О'Мара вытащил одну из них, оказавшуюся «Жизнью Наполеона» Чарльза Дюрока. Это была старая книга, в хорошем переплете и на хорошей бумаге. Большинство страниц не было разрезано. О'Мара поставил «Жизнь Наполеона» на полку и взял другую книгу. Это был перевод на польский пьес Шекспира, сделанный Юлианом Корсаком в Вильно в 1840 году.

О'Мара понес книгу к столу, поставил ее корешком на стол, держа обложки книги рукой. Затем он отпустил руку, и книга открылась на страницах 410–411. Страницы были чистыми, кроме одного места.

Он отнес книгу в дальний от окна угол комнаты, встал спиной к лунному свету и начал просматривать страницы, пользуясь своим фонариком. Две строчки были подчеркнуты карандашом, кто-то позаботился стереть карандаш, оставив грязь от ластика.

О'Мара прочитал по-польски подчеркнутые строчки и перевел их на английский. Он подумал, не хотел ли Юлиан Корсак улучшить Шекспира, потому что его слова в обратном переводе на английский звучали так:

«Что значит имя? Роза, как ее ни назови,
Не перестанет чаровать меня своим румянцем.»

О'Мара подумал, что оригинал Шекспира звучит проще:

«Что значит имя? Роза пахнет розой,
Хоть розой назови ее, хоть нет».

Ему было непонятно, почему он должен заострять на этом внимание. Возможно, перевод Корсака был лучше для кого-то.

Он пожал плечами. Затем закрыл книгу, пересек комнату и поставил ее на место. Он подумал, что у Тодрилла, должно быть, было мало времени для чтения. Во всяком случае, вкусы его были весьма оригинальные, если у него были только «Жизнь Наполеона» и пьесы Шекспира на польском.

О'Мара прошел в центр комнаты. Он достал из кармана последнюю сигару и обрезал ее кончик. Он чувствовал смутное разочарование, хотя и понимал, что поиски в доме Тодрилла — просто рутинная работа; все же в глубине души он надеялся что-нибудь обнаружить: что-то в общей атмосфере дома или какую-то вещь, которая подскажет направление последующих действий.

Он понимал, что, должно быть, этот дом играл важную роль в планах Тодрилла и, что более важно, в планах человека за спиной Тодрилла, человека, который более всего хотел убрать Куэйла, — нациста, называвшего себя Розански. Этот дом находился почти в центре круга вокруг Гуареса, где четыре агента Куэйла нашли себе смерть. Он должен был бы сказать что-нибудь, но ничего не сказал. Вообще ничего.

О'Маре не терпелось. Он был известен своей скоростью, удачливостью и жесткостью. Он знал это. Он знал, что Куэйл считал эти три качества способными обеспечить успех в работе, какой бы тяжелой она не была. О'Мара подумал, что он, возможно, поспешил с Тодриллом. От него было больше пользы от живого, чем от мертвого.

Если бы было можно сохранить ему жизнь…

Он пожал плечами. Достав зажигалку из кармана, закурил. Здесь ему нечего было больше делать. Он повернулся к входной двери и остановился. Он увидел, что дверь открывается.

В дверях стоял Воланон. Лицо его было темным от ярости и грязным от пота. Живот свешивался над ремнем грязных голубых штанов. Вид у него был устрашающим. О'Мара понял, что он не был даже пьян. Загорелая рука, державшая автоматический пистолет, не дрожала.

Они стояли, глядя друг на друга. Воланон попытался говорить. О'Мара понял, что француз почти задохнулся от ярости. Он затянулся сигарой и подумал, что было бы очень глупо погибнуть в чужом заброшенном доме от руки взбесившегося француза. Воланон нашел слова.

— Грязное свиное отродье… Вшивый ублюдок! Ты думал обмануть папу Воланона. Я убью тебя, Гареннс.

Он шагнул в комнату и поднял пистолет.

— Не будь круглым дураком, Воланон, — сказал О'Мара. — Не будь большим кретином, чем судьба тебя сделала. Твоя беда в том, что ты пьешь много, и твои мозги — или их остаток — оставили тебя совсем. Успокойся.

— Не пытайся разговорами тянуть время, — сказал Воланон, — это не пройдет. Я прикончу тебя. И сделаю это с удовольствием.

— Возможно, ты это сделаешь и с удовольствием, но едва ли ты получишь удовольствие, когда тебя гильотинируют.

Воланон захохотал.

— Неужели ты в самом деле думаешь, что меня гильотинируют за то, что я убью тебя? Ты уже достаточно давно в этих местах и знаешь, как маки расправляются с предателями, когда их находят? Ты думаешь, что полиция захочет меня гильотинировать, когда она узнает все о тебе? — Воланон перевел дыхание. — Ты вшивый грязный предатель. И ты смеешь разговаривать с Эмилем Воланоном, который работал с маки. Ты смеешь говорить с человеком, который помогал английским летчикам вернуться в Англию во время войны, который помогал английским и французским разведчикам во время войны? Папа Воланон помогал всем, кто попадал в эти места и кто выступал против нацистов. — Он засмеялся. — Твое тело найдут здесь. Полиция узнает, кто и что ты такое. А все мои друзья поздравят меня с тем, что я убил тебя.

— Вот как? — сказал О'Мара. — А что ты имеешь в виду, говоря, что полиция «узнает, кто я»? Я просил тебя не быть кретином, Воланон. Я повторяю свой совет.

О'Мара сунул руки в карманы брюк и смотрел на француза невозмутимо.

— Ты убил хорошего француза, — сказал Воланон. — Ты убил Тодрилла. Его тело нашли сегодня ночью. Он был сброшен со скалы недалеко от церкви. Недалеко от тисовой рощи, куда ты обычно ходишь, когда запиваешь. Я думал, ты отсыпаешься там после выпивки. Теперь я вижу, что ты продолжаешь игру, — возможно, встречаешься со своими сообщниками, остатками недобитых нацистских шпионов, «вервольфом», подонками, которые пытались осуществлять идеи Гитлера и после его смерти. И после того как его сообщники заплатили за все, ты убил Тодрилла.

— Да, я убил Тодрилла, если тебе это нравится. Но не все так просто, как кажется, Воланон. И тебе не поздоровится, если ты сделаешь ошибку. Тебе будет очень худо, если ты убьешь человека, который окажется другом Франции.

Воланон сказал глухим голосом:

— Ты — друг Франции. Не смеши меня.

— Обожди немного, прежде чем начнешь стрелять. Я хотел бы обратить твое внимание на два момента. Ты сказал, что ты работал на маки и помогал англичанам. Это должно заставить тебя подумать. Когда ты работал с маки в оккупированной Франции, разве ты не слышал о случаях, когда люди, обвиняемые в сотрудничестве с немцами, на самом деле работали на Францию? Конечно, ты слышал. И откуда ты знаешь о Тодрилле? Говорят, что Тодрилл был честным французом. А почему ходят такие слухи? Я скажу тебе. Потому что в карманах трупа нашли его фотографию и документы, подтверждающие его сотрудничество со Вторым отделом, с маки и французской армией. Откуда я знаю это? Потому что я сам положил эти документы. А если бы я убил Тодрилла, зачем бы я стал это делать? Предположим другой вариант. Что человек, найденный под обрывом, не Тодрилл, а кто-то другой.

— Зачем мне слушать тебя? — спросил Воланон. О'Мара уловил нотку сомнения в его голосе и сказал:

— Не знаю, почему ты должен слушать, но ты слушаешь.

— Ты сказал мне о двух соображениях, по которым я не должен убивать тебя, и объяснил первое. Оно мне кажется достаточно веским, но из любопытства я хотел бы послушать и второе.

Он подошел ближе. Автоматический пистолет смотрел в грудь О'Мары.

— Объясню и вторую причину, — сказал О'Мара. Он посмотрел на пистолет и увидел, что предохранитель на нем спущен. Воланону оставалось только нажать на спусковой крючок. — Ты используешь очень старое оружие, Воланон. — Затем он рискнул и продолжал: — Ты не очень хорошо разбираешься в оружии, несмотря на твою службу в маки. Предохранитель твоего пистолета поднят. Тебе потребуется пару секунд, чтобы его спустить. Подумай об этом.

Воланон сделал то, на что и рассчитывал О'Мара. Он посмотрел на пистолет.

И в этот момент О'Мара прыгнул. Он ударил коленом по руке, державшей пистолет и двинул Воланона в челюсть. Пистолет выстрелил, и пуля ушла в потолок. Воланон описал в воздухе дугу и закончил ее на полу, ударившись головой в дверь. О'Мара наступил ногой на пистолет, все еще зажатый в руке Воланона.

— Отпусти оружие, — сказал О'Мара, — или я выбью тебе зубы.

Воланон отпустил пистолет. О'Мара отбросил его ногой, наклонился, осторожно взял его больной рукой и положил в карман.

— Я добавлю его к своей коллекции в Англии, — сказал О'Мара. — А теперь, садись в кресло и расслабься. Я приведу тебя в чувство.

Воланон встал, помассировал челюсть. Глаза его зло блестели. О'Мара мельком подумал, что Воланон не такой уж и плохой человек. Несмотря на плохую выпивку, плохую еду и небольшие деньги, он оставался — подобно большинству бретонцев — хорошим французом.

Воланон сел в кресло, не отводя глаз от О'Мары. О'Мара стоял перед камином, держа руки в карманах.

— Послушай, папа, — сказал он, — если бы я был тем человеком, за которого ты меня принимаешь, если бы я убил Тодрилла, потому что он был другом Франции, ясно, я прикончил бы и тебя, чтобы заткнуть тебе рот. А то, что я не собираюсь этого делать, должно тебе что-то доказать.

Воланон ничего не ответил. О'Мара продолжал:

— Через минуту ты отсюда уберешься. Между прочим, как ты сюда попал?

— А как я добираюсь повсюду? — сказал Воланон. — На велосипеде.

— А где он?

— Я спрятал его за гаражом под кустом, где его никто не найдет.

О'Мара на минуту задумался, потом сказал:

— Ладно, ты можешь вернуться в свой гараж. И когда вернешься, я на твоем месте открыл бы бутылку какой-нибудь гадости, хорошо выпил и задал бы себе несколько вопросов. И ты поймешь, что ты немного тронулся рассудком.

— Ну, — сказал Воланон угрюмым голосом, — какие вопросы?

— Сначала спроси себя, почему я убил Тодрилла и отпустил тебя, если я тот, за кого ты меня принимаешь. Потом задай себе вопрос, нет ли тут какой-нибудь связи с личностью, которая, как я думаю, тебе известна под именем Жан Мари Ларю — 13 по Рю-де-Пекю, Гуарес?

О'Мара посмотрел на Воланона.

— Тебе это что-нибудь говорит?

— Мой бог… ты знаешь Жана? А он тебя знает?

— Нет. Он не знает. Еще не знает. Но я знаю его, — О'Мара продолжал: — Ты слышал, что я гостил на вилле Коте д'Ажур у дамы, приезжавшей в гараж несколько дней назад отремонтировать камеру. Тебя удивило, что твой пьяница помощник Филиппе Гареннс останавливается гостем на вилле у шикарной женщины, и у тебя зашевелились различные подозрения. Да к тому же ты и слышал кое-что. Потом ты услышал, что найдено тело Тодрилла, и решил разделаться со мной. Ты подумал, что маки останутся довольны тобой. — Он ухмыльнулся. — Ты подумал, что это будет не первый предатель, исчезнувший здесь со дня освобождения.

О'Мара затянулся сигарой.

— Папа, ты не прав с самого начала. Завтра Жан Мари Ларю приедет ко мне на виллу. Уже это одно должно сказать тебе все.

— Филиппе… — сказал Воланон тихим голосом, — ты хочешь сказать мне, что…

— Я ничего не хочу сказать тебе, я просто говорю тебе, что человек, которого ты считал Тодриллом, был нацистом. Я убил его. Я люблю убивать нацистов. Если ты захочешь поговорить с Жаном Ларю послезавтра, он подтвердит все, что я говорю, — О'Мара улыбнулся. — Если же не подтвердит, ты найдешь меня на вилле. Ты можешь явиться туда со своим пистолетом. Но тебе не придется этого делать.

— Я не уверен в тебе, Филиппе, — сказал Воланон, — совершенно не уверен.

— Я понимаю, — ответил О'Мара, — но ты убедишься. А теперь иди, бери велосипед и возвращайся к себе.

Воланон встал и смиренно развел руками.

— А что мне остается делать?

— Верно. Поэтому делай, что я говорю тебе. Если ты хороший француз, папа, держи рот на замке. Это не просьба, а приказ. Если ты заговоришь, ты будешь врагом Франции.

Воланон с неуместным достоинством на лице произнес:

— Я никому ничего не скажу до послезавтра. Я поеду на велосипеде в Гуарес и встречусь с Жаном Ларю. Если он подтвердит твои слова, все в порядке. Если нет — я найду тебя.

— Подходит, папа. Спокойной ночи. — Он вытащил пистолет из кармана и протянул его Воланону. — Вот твое оружие. Ты можешь его попробовать на каком-нибудь недобитом нацисте. Но на следующий раз уж ищи настоящего.

Воланон сунул пистолет в карман и сказал:

— Филиппе, я начинаю тебе верить. Странно, что у меня в гараже несколько месяцев уже работал англичанин, а я и не подозревал об этом. Очень странно.

Он подошел к двери, оглянулся через плечо и сказал:

— Но учти, если Жан Ларю не подтвердит твои слова, мы доберемся до тебя.

— Ладно, договорились. — Воланон вышел.

Через две минуты, глядя из окна, О'Мара увидел, как он отъезжает. Он подождал десять минут, затем вышел через веранду, прошел по дорожке, сел в машину и поехал в Сант-Брие. Он выбрал кружную дорогу, которая вела через холм и огибала залив. Ехал он медленно, размышляя о многом, но главным образом о Воланоне.

Было четверть третьего, когда он свернул на крутом повороте на дорогу, ведущую к заднему входу виллы. Он еще больше замедлил ход, когда въезжал в ворота. Раздался какой-то резкий звук. Лобовое стекло перед ним разлетелось.

О'Мара остановил машину, выскочил из нее. Послышался звук удаляющихся шагов. Он подождал пару минут, сел в машину и отвел ее в гараж.

Проведя рукой по лицу, увидел на ней кровь. Осколок разбитого стекла порезал ему щеку. О'Мара подошел к парадному входу и позвонил. Спустя минуту верь открылась. У входа стояла Иветта.

— Боже мой, — вскрикнула она, — мсье О'Мара… каждый раз вы появляетесь израненным. Я начинаю думать, что у вас то, что водители называют комплексом несчастного случая.

Танга показалась на верху лестницы, ведущей из коридора.

— Доброе утро, О'Мара. Я обещала, что к вашему приходу будет готов кофе. Кажется, вам нужна и медицинская помощь. — Она спустилась по лестнице и сказала: — Иветта, достань аптечку. — Иветта вышла.

— Что случилось? — спросила Танга. — Вам плохо? — О'Мара покачал головой.

— Царапина, — сказал он. — Кто-то выстрелил в лобовое стекло, когда я въезжал.

Она пожала плечами.

— Начинаешь думать, что вы не пользуетесь здесь большой популярностью. Садитесь поближе, пока я обработаю ваше лицо. — Она добавила с сочувствием: — Когда-то вы очень хорошо выглядели. Но ко времени, когда вы закончите здесь дела, ваше лицо будет в таких шрамах, что любая женщина будет рада показаться вместе с вами просто ради контраста.

— Я думаю, это будет неплохо смотреться, — сказал О'Мара.

Он поднялся за ней по лестнице.

Десять минут спустя он вышел из комнаты Танги. Пластырь на одной стороне лица выгодно оттенял синяк, приобретенный от Мороска и уже заживавший, — на другой. Он прошел к своей комнате. Увидев свет, пробивавшийся из-под двери комнаты Гелвады, подошел к ней и открыл дверь.

Гелвада стоял у раковины, держа лезвие своего маленького шведского ножа под струей воды. О'Мара удивился, увидев цвет воды.

— Вы пользовались им? — спросил О'Мара. Гелвада повернул голову, посмотрел на О'Мару через плечо. Выражение его лица было почти счастливым.

— Почему бы и нет? Я решил прогуляться сегодня вечером. Услышав вашу машину, я вернулся. Когда эта личность открыла стрельбу, я был недалеко и видел, как вы вышли из машины. Понятно было, что вы не пострадали.

— Ну и?.. — спросил О'Мара.

— Я был за деревом в шести или семи ярдах от него, когда он выстрелил. Прежде чем он выстрелил во второй раз, я бросился на него. Он был силен и молод. Было интересно.

— Как интересно? Гелвада пожал плечами.

— Мы подрались. Я думаю, что помял его немного. Ему удалось убежать, и я бросился за ним. Он споткнулся и упал. Это несколько выбило его из колеи, но он все же успел встать и выхватить нож.

Гелвада вытер лезвие ножа полотенцем и сказал:

— Глядя на него, я взвесил ситуацию. Он был немного моложе меня. Было бы глупо дать себя зарезать сейчас.

— Понятно, — мрачно сказал О'Мара. — Поэтому ты бросил нож.

— Да, это был прекрасный удар в горло, прямо в сонную артерию.

— А где он сейчас? — спросил О'Мара.

— Я положил его в кусты. Его не скоро там найдут.

— Эта местность уже нашпигована трупами. Сначала Мороск, потом Наго, затем Тодрилл, теперь еще один. Ты знаешь его?

Гелвада покачал головой.

— Спокойной ночи, Эрнест, — сказал О'Мара и вышел из комнаты.

Гелвада начал полировать лезвие своего ножа.


Глава 4
Розански

О'Мара и Гелвада прохаживались по широкой лужайке. Было восемь часов. С моря дул ветерок.

— Она довольно привлекательна, и у нее есть голова, — сказал Гелвада, — у этой маленькой Эрнестины. Вчера вечером, после представления, ходили слухи, что возле Сант-Брие найден труп. Само по себе это не вызвало бы никакого удивления. В последнее время это не впервые. У маки долгая память и длинные ножи. Но тот случай отличается. Поговаривают, что этот человек был французским агентом, занимающимся поиском нацистских преступников, спрятавшихся во Франции. В театре ходили разговоры. Одна из костюмерш услышала новость во время антракта. После спектакля я встретил Эрнестину. Она была озабочена. Я видел, что она на что-то решилась. Мне она сказала, что у нее есть дела, и я ждал ее в кафе в городе.

— Я думаю, она пошла в полицию. — Гелвада кивнул головой.

— Да, она пошла в полицию. У нее там есть знакомый сержант. Там она узнала, что они нашли тело Наго и на нем была предсмертная записка. Она сказала, что текст записки был точной копией записки, найденной на Тодрилле. Поэтому она уверена, что и Наго, и Тодрилл убиты одним и тем же человеком.

— Она это сказала в полиции? — спросил О'Мара.

— Нет, — сказал Гелвада, — она сохранила информацию для меня. Она считает, что теперь мне будет легче найти убийцу Тодрилла. Она сказала, что это был кто-то, кто знал их имена, знал, где найти его и Наго. Она полна ненависти к убийце.

— Тебе бы лучше глядеть в оба там, где дело касается Эрнестины. Тебе не приходило в голову, что она продолжает подозревать именно тебя в убийстве Тодрилла и Наго? Может быть, она просто подыгрывает тебе.

Гелвада пожал плечами.

— Всегда есть риск. Но я не согласен с вами. Она вполне искренна и просто наслаждается драматизмом ситуации. Я думаю, она начинает забывать о Тодрилле.

— Ты думаешь, что она начинает влюбляться в тебя? — спросил О'Мара.

— Другие женщины делали это достаточно легко.

— А как насчет Жана Ларю? — спросил О'Мара.

— Он будет здесь сегодня вечером, — ответил Гелвада, — в десять тридцать, когда стемнеет. Кажется, он приятный тип. Приедет велосипедом через ферму Гура с тем, чтобы его не видели в Сант-Брие. Он попадет на виллу через заднюю калитку, пересечет лужайку под прикрытием деревьев сада и постучит в окно веранды. Он утверждает, что в этой местности нацистов гораздо больше, чем считается.

Наступило молчание. Затем О'Мара сказал:

— Меня беспокоит Эрнестина. Мне кажется, она что-то задумала и скоро что-нибудь выкинет. Когда у нее будет время задуматься о странном совпадении записок, найденных на Наго и Тодрилле, она решится на что-нибудь. Она может пойти в полицию снова.

— У нее уже была такая мысль, — сказал Гелвада, — но я отговорил ее. Я сказал, что это может здорово мне помешать. Но я обдумаю все это и вечером, при встрече, дам ей какой-нибудь совет.

— Нужно тянуть время, — сказал О'Мара. — Когда вы встретитесь сегодня вечером, скажите, что вы уже связались со штаб-квартирой в Париже и что они займутся этим делом. Договоритесь встретиться с ней попозже, пообещав сообщить ей новую информацию. А пока пусть она ничего не предпринимает.

Гелвада кивнул.

— Я смогу удержать ее еще день или два, но больше будет трудно. И не потому, что она уж очень любила Тодрилла, а потому, что она считает его смелым французским разведчиком, погибшим от рук нацистов. Она думает, что вся страна кишит ими.

— Может, она и права, — сказал О'Мара.

Танга де Сарю появилась в открытом окне гостиной и сделала знак О'Маре. Он пошел к ней через лужайку.

— Мистер Куэйл, — сказала она, — только что звонил по телефону. Я сказала, что вы разговариваете с Гелвадой, и он велел мне не беспокоить вас. Но он просил вас позвонить ему по телефону сегодня вечером.

— Что-нибудь еще?

— Он дал мне свой новый адрес. Я должна сообщить его вам, а также Гелваде — на случай каких либо непредвиденных обстоятельств. Это Мелиссанд-Хаус, Сант-Джонс-Вуд, Лондон.

— Это все? — спросил О'Мара. Она покачала головой.

— Застрелили Элеонор Фрайн. Куэйл сказал, что за ней шли со старого места на Пэлл-Мэлл, что они следили за ней в надежде, что она приведет их к новому штабу. Очевидно, у нее было дежурство поздно вечером. Она поняла, что за ней следят, и бросилась к первому встречному полицейскому. В этот момент преследователь и застрелил ее. Он пытался застрелить и полисмена, но его разоружили.

— О нем что-нибудь узнали? — спросил О'Мара.

— Да, — ответила она. — Обнаружили шифрованную записку. В ней говорилось, что он должен действовать по своему усмотрению. Куэйл считает, что он был, вероятно, последним агентом в Англии, что они полагались на него и сделали последний отчаянный шаг в попытке добраться до него, Куэйла.

— Согласен, — сказал О'Мара. — У них осталось немного людей. Возможно, он был и последним. Мы должны проследить, чтобы никто больше туда не пробрался.

— Бедная малышка Фрайн. Такая хорошенькая. — Затем Танга спросила: — Вы пообедаете?

О'Мара кивнул.

— Гелвада отправляется в Сант-Лисс. Он собирается посмотреть пьесу снова, а потом поужинать со своей новой подругой.

Он пошел за ней в гостиную.

За обедом они почти не разговаривали. Но, когда Иветта принесла кофе и ушла, О'Мара сказал:

— Вам лучше не выходить из дома после темноты. Возможно, на вас попытаются напасть. Я не хочу, чтобы вы погибли так глупо.

Она улыбнулась ему и сказала:

— Я буду осторожной. Я тоже не хочу глупо погибнуть. Вы думаете, что человек, который стрелял в вас вчера вечером, может напасть на меня?

— Нет. Он мертв. Гелвада покончил с ним своим знаменитым ножом. Это было не очень кстати.

— Не очень кстати? — она удивилась. — Вы этим недовольны?

— Да, — сказал О'Мара. — Я думаю, что человек был из маки.

Она подняла брови.

— Из маки. Но как?..

— Действительно, — сказал О'Мара. — Но как?.. — Нотки плохого настроения исчезли из его голоса. Он улыбнулся ей.

— Было бы очень неприятно после шести лет войны быть убитым человеком из маки. Поэтому не выходите.

— Прекрасно, — сказала она. — Я налью вам еще чашку кофе.

Она наполнила его чашку

— Вам не везет, О'Мара. — О'Мара встал и начал ходить по комнате.

— Мне ужасно не везет. Я не могу ни за что зацепиться. Мне не везло с самого начала. Мне не нужно было убивать Тодрилла. Мне нужно было гадать и наблюдать за его ходами. Но я вынужден был это сделать. Я вынужден был прикончить его, иначе он прикончил бы меня. Это было плохое начало. Я похож на человека, пытающегося найти в темной комнате негра, одетого в черное. И сейчас я не знаю, откуда начать.

— Да, вам не повезло. О'Мара. Но все изменится.

— Надеюсь на это, — он встал, дал ей сигарету, закурил сам. — Они убили человека, приняв его за Куэйла, они убили Фрайн. Если дать им возможность, они пришлют кого-нибудь в Англию, и он убьет Куэйла. Если они доберутся до него, это будет потеря, равная потере армейского корпуса. Нам нужны такие люди, как Куэйл. Сейчас они нужны не меньше, чем в самые тяжелые дни войны.

— Что-то произойдет, О'Мара, — мягко сказала Танга.

— Я думаю, произойдет то, что нужно. Надеюсь, в нужное время. Но вообще-то это не поможет мне. Обязано что-то случиться. Не даром же я 10 месяцев ел и пил в «Гараже Воланона» всякую дрянь, существовал как собака.

Он засмеялся. Она увидела злой блеск в его глазах.

— Ну, кое-что уже произошло. Они убили бедного поляка, и Элеонор Фрайн больше не интересуется декорацией интерьеров. Вот и все, что мы получили.

Он встал и сказал:

— Самое трудное в этом мире ничего не делать. Полная бездеятельность — мне это не подходит.

— Как можете вы говорить о ничегонеделании? Вас уже изрядно потрепали, и вы ни на секунду не прекращали работать и думать. А разве Гелвада ничего не обнаружил… Эта девушка, Эрнестина…

— Тупик, — бросил О'Мара. — Эта девушка Эрнестина… а что мы знаем о ней? Гелвада думает, что она может быть кем угодно. Она может быть честной француженкой, одураченной Тодриллом. А может быть, и нет? И откуда мы это можем узнать? Ничего не делая, а только ожидая. Наблюдая, что произойдет. А может быть, напротив, очень скоро все узнаем. Возможно, Гелвада со всей его прыткостью и умом скоро будет найден на дне ущелья. Тогда все и узнаем.

— Все равно ничего сделать нельзя, — сказала Танга. — Остается только ждать.

— Я не могу себе этого позволить. Они-то не ждут.

— Вам нужно расслабиться, О'Мара. Если вы, конечно, сможете. Вы похожи на нетерпеливого тигра.

О'Мара встал, посмотрел на часы и сказал:

— Девять часов. Через несколько минут Воланон запрет гараж. А потом, если в его кафе нет посетителей, он пойдет в кафе Нуво. Я хочу перехватить его, прежде чем он уйдет из гаража.

— А потом? — спросила она.

— Он с удовольствием мне расскажет кое-что. Он должен знать что-то. Как эта информация ни мала и ни незначительна, она может помочь.

— Возможно, вы правы.

— Не выходите из дома, — сказал О'Мара. — И пусть Иветта тоже не покидает виллу. Никакого риска. Жан Ларю будет здесь в половине одиннадцатого. Он приедет из Гуареса на велосипеде по дороге мимо фермы Гура, не проезжая мимо Сант-Брие. Когда он прибудет, он пройдет через заднюю калитку, со стороны огорода, пересечет лужайку под прикрытием садовой стены и постучит в это окно. Когда войдет, вам лучше не включать свет. Я вернусь к тому моменту.

— Понятно, — кивнула она. — Удачи вам, О'Мара.

— Спасибо, — сказал он и вышел через веранду. Быстро пошел к гаражу, завел машину и выехал через главные ворота. Он поехал по дороге от фермы к Сант-Брие — обычно пустой в это время. Набрал скорость до пятидесяти. Через две мили свернул на проселочную дорогу, которая огибала рыбацкий поселок и вела к левому берегу устья.

Он размышлял о Воланоне. Воланон, возможно, проводит свое собственное расследование, а, возможно, уже и провел. Если нет, тогда его встреча с О'Мара в доме Тодрилла была чистой случайностью. И, возможно, он знает что-нибудь. Две трети рыбацкого населения Сант-Брие были в маки. Во время войны они была как заноза для немцев. Они были непримиримы к предателям и коллаборационистам. Кое-кто из них, возможно, и знал что-то. Если бы это было так, кое-что дошло бы до ушей Воланона. Обычно Воланон знал все. Он умел как говорить, так и слушать.

О'Мара остановил машину под прикрытием стены примерно в сотне ярдов от дороги к заливу. Он пошел по дороге, держась тени, не отводя глаз от последней из оставшихся рыбачьих лодок. Дорога была пустынной. Ярко светила луна, и волны мирно разбивались о причал.

Дорога сузилась. Теперь О'Мара был лишь в пятидесяти ярдах от «Кафе Воланона». В окнах не было света, и оно было заперто. Он прошел мимо кафе. Двери гаража также были заперты, но из окна комнаты Воланона над гаражом падал свет.

Осторожно ступая, О'Мара обошел гараж, толкнул деревянную дверку на боковой стене гаража — дверь, которую редко запирали, — и вошел, закрыл за собой дверь, затем в темноте прошел к конторке Воланона и включил мутную лампочку. Конторка была пуста. На столе лежала обычная груда газет, каталогов, ручек, которые не писали, огрызков карандашей.

Он вышел из конторки и поднялся по лестнице. Пройдя по коридору, заглянул в свою комнату, потом в комнату Воланона, где горел свет. Зашел в крохотную кухню, оттуда в чулан, забитый старыми покрышками и другим хламом.

Все было пусто. Но, так как свет горел, надо было ждать скорого возвращения Воланона. Он был слишком жаден, чтобы жечь свет впустую.

О'Мара спустился, вышел через боковую дверь и пошел вдоль устья к морю.

Он был зол, так как ему не хотелось добавлять новые загадки в дело, которое и так было полно загадок. Но не видел другого выхода. Его интуиция говорила, что что-то нужно срочно предпринимать.

Теперь дорога сузилась до тропинки, доходящей до края воды. Тропинка круто спускалась к воде, находящейся в нескольких футах ниже. Вокруг были кусты, свисавшие над водой деревья и железные сваи, к которым немцы причаливали свои катера.

О'Мара пробрался через гущу кустов и, стоя на травянистом берегу, глядел на спокойные воды залива. Подумал, что, когда он вернется в гараж, Воланон, видимо, будет уже там.

Он повернулся, посмотрел вниз и понял, что спешить нет необходимости. Мертвое лицо Воланона смотрело на него с мелководья. Его глаза были открыты, и маленький черный берет, мокрый от воды, плотно обтягивал голову.

О'Мара подумал, что Воланон приобрел достоинство после смерти. Глаза были открыты и смотрели пристально, но даже их застывшее выражение и положение головы, странно свесившейся на бок, не могли уничтожить выражения того благородства, которого никогда не было у него у живого.

О'Мара вздохнул. Он подтянул брючины, нащупал спуск в травянистом берегу и вступил в воду. Схватил Воланона за ворот мокрой и грязной рубашки и вытащил его на берег. Стоя в воде, глядел на мертвое лицо.

Бретонца убили ударом ножа в шею. Рана была большая и неровная — работа любителя. Горло было порвано там, где нож вышел и повернулся, с другой стороны шеи было видно ровное входное отверстие.

О'Мара выпрямился и огляделся. Он пошел по воде залива, держась ближе к берегу. Пройдя несколько ярдов, он остановился, увидев место, где убили Воланона. На берегу были выдолблены ступеньки, спускавшиеся к воде, скользкие, но могущие служить опорой. Над этим местом стояло дерево, одна из веток которого свешивалась над водой. Воланона столкнули, или он сам подскользнулся. Да и толкнули его, возможно, случайно. Он подобрался к дереву, ухватился за ветку и попытался выбраться. Кто-то, стоящий над ним на берегу, позволил ему почти добраться до верха, а затем, когда Воланон уже вставал, ударил его ножом в горло. Воланон снова упал в воду и умер там.

О'Мара также добрался до ветки, вылез и осмотрел травянистый берег. Не было никаких следов борьбы, только один-два нечетких отпечатка ног на траве.

Его взгляд остановился на чем-то белом. Он наклонился и поднял этот предмет. Это был маленький бумажный конвертик размером в квадратный дюйм. На нем по-французски были напечатаны слова: «Таблетки от головной боли доктора Веньо». О'Мара стоял на берегу, держа конвертик в руке и осматривая окрестности. В нескольких дюймах ближе к воде он увидел серебряный карандаш, наклонился и поднял его. О'Мара подумал, что карандаш и лекарство, возможно, выпали из кармана убийцы, когда он наклонился, чтобы нанести удар.

О'Мара снял пиджак, подвернул рукава и полез в воду. Он отошел от берега, и вода доходила ему до колен. Затем полез рукой в воду напротив спуска и стал шарить по дну, натыкаясь на веточки, камешки, водоросли.

Вскоре его пальцы на что-то наткнулись. Это была маленькая книжка в черном кожаном переплете. О'Мара посмотрел на нее и положил в карман. Он продолжал поиски еще пять минут, затем выбрался на берег, одел пиджак, вытряхнул воду из туфель и пошел к гаражу.

Впервые за последнее время безнадежность овладела О'Марой. Ощущение было для него новое, и ему не понравилось. Все шло не так, как надо. Ничего не срабатывало. О'Мара, который всегда был деятелем, сейчас оказался в роли зрителя, в то время как действовали другие. Всякая попытка создать ситуацию, из которой логически могло вытекать какое-нибудь действие, тут же пресекалась еще более быстрым действием противника.

Он вошел в гараж через боковую дверь и запер ее за собой. Затем тщательно обыскал первый этаж. Ничего нового он не нашел. Поднявшись наверх, быстро осмотрел комнаты и выключил свет в комнате Воланона. В темноте спустился обратно, вышел в конторку и включил свет.

Он вытащил из кармана книгу в кожаном переплете и открыл ее. Несмотря на то, что книга побывала в воде, слова на титульном листе легко читались: «Карманное издание сочинений Вильяма Шекспира».

О'Мара начал просматривать книгу. Уголок одной из страниц был заломлен. Это была «Ромео и Джульетта». Он тщательно просматривал страницы, затем начал читать, пробегая глазами плотный шрифт, затем остановился. И сразу вспомнил увиденную строчку:

«Что значит имя?
Роза пахнет розой,
Хоть розой назови ее, хоть нет».

Итак, убийца Воланона интересовался произведениями Шекспира и страница была заломлена на уже знакомой ему строчке.

О'Мара вспомнил польский перевод, который он прочитал в доме Тодрилла. Польский перевод Корсака, сделанный в Вильно в 1840 году, который в буквальном переводе на английский звучал так:

«Что значит имя? Роза, как ее ни назови,
Не перестанет чаровать меня своим румянцем».

Не очень хороший перевод, далекий от оригинала, но все же перевод.

Перевод отражал вкус польского переводчика, художника слова. Он почему-то предпочел сказать про румянец розы, а не про ее нежный, запах. Возможно, ему не нравилось слово «запах», но нравилось выражение «чаровать свои румянцем» — выражение, любимое поэтами.

О'Мара задумался о слове румянец. По какой-то таинственной причине слово вертелось у него в памяти… румянец… румянец. Что же было в этом слове?

О'Мара сидел в пыльной, заваленной газетами конторке под тусклой лампой, держа книгу в руках и глядя прямо перед собой. Он порылся в карманах, вытащил сигарету и закурил ее. Была ли какая-нибудь связь между Шекспиром Тодрилла — нациста, читавшего только «Жизнь Наполеона» и польское издание Шекспира в переводе Корсака, и английским карманным изданием, потерянным убийцей Воланона, — и какова она?

Если эта связь вообще была.

Но она должна быть. Длинная цепь совпадений не может быть случайной!

О'Мара повторил строчки Корсака — Корсака, который предпочел говорить о розах, «чарующих своим румянцем», вместо роз, «нежно пахнущих».

И вдруг он воскликнул: «Господи!» Он засмеялся и оскалился по-волчьи.

О'Мара сунул книжку в кожаном переплете в карман.

Затем взял телефонную трубку и сидел ожидая, глядя на мусор на столе, но не видя его.

В трубку послышался голос Иветты.

— Иветта, — сказал О'Мара. — Попроси мадам подойти к телефону и побыстрее. Это О'Мара.

— Сейчас, — ответила она.

Он нетерпеливо ждал, постукивая ногой о пол. Танга взяла трубку.

— Мне повезло, — сказал О'Мара. — Нам нужно немедленно действовать.

— Я рада.

— Ларю у вас? — продолжал О'Мара.

— Да. Он здесь уже десять минут.

— Ваше мнение о нем?

— Мне он понравился. Он бретонец. Я думаю, вы найдете его очень жестким — то, что вы называете «крутой».

— Почему он приехал так рано?

— Ему нужно кое-что сделать в Сант-Лиссе. Он фотограф, работает также и для полиции. Удивительно, но, очевидно, он делал фотографии наших «друзей», — Тодрилла и Наго, которого, кажется, нашли в лесу. Поэтому он должен был быть в Сант-Лиссе. Он приехал прямо оттуда на велосипеде.

— Интересно, — сказал О'Мара, — не оставит ли меня удача. Камера с ним?

— Обождите минуту. Я узнаю.

Он подождал. Вернувшись, она сказала:

— Да, все у него на багажнике велосипеда.

— Хорошо. Это сохранит нам много времени. Приезжайте с Ларю сюда. Я говорю из «Гаража Воланона». Как вы сюда сможете добраться?

— У Ларю есть велосипед. У Иветты другой. Я могу ездить на велосипеде. Я этого не люблю, но в случае необходимости могу это сделать.

— Эта необходимость наступила. Приезжайте на велосипеде.

— Слушаюсь, мсье, — засмеялась она.

— Оденьте пиджак и юбку, — продолжал он. — Измените свою внешность, но не сильно. Измените прическу. Оденьте блузку или что-нибудь, что вы обычно не носите. Я хочу, чтобы вы выглядели по-другому, но чтобы вас можно было узнать. Понятно?

— Вполне.

— Езжайте по дороге мимо фермы Гура. На ней никого нет. Воланона здесь тоже нет. Я оставил машину у стены в конце этой дороги. Оставьте там велосипеды. Попросите Ларю взять с собой фотоаппарат. Идите сюда пешком и постарайтесь, чтобы вас не видели. Войдете в боковую дверь гаража.

— Хорошо, — сказала она и вздохнула. — Нас ожидают приключения?

— Много, — сказал О'Мара.

— Я рада. А то я уже начала скучать.

— Жаль слышать это. Возможно, вам надоели ваши гости.

— Вовсе нет. Наоборот — лишь ситуация. Действительно, я подумала… — она помедлила.

— Что вы подумали? — спросил О'Мара.

— Я думала, — сказала она беззаботно, — что если бы ситуация немного развивалась, возможно, мои гости, как вы их называете, могли бы лучше показать себя. О'ревуар!

О'Мара повесил трубку. Он сидел в пыльной темноте, куря сигарету, и размышлял о Розански, пытаясь представить, как тот выглядит.

Было десять тридцать. Гелвада, прислонившись спиной к стене напротив входа на сцену в маленьком театре в Сант-Лиссе, наблюдал за Эрнестиной, быстро идущей по проходу из-за кулис. Он пошел ей навстречу.

— Моя малышка, — сказал он, — каждый раз, когда я вижу вас, вы выглядите все прекрасней. Вы изумительная женщина. Вы полны энергии, излучаете радость. Вы околдовали меня.

Она улыбнулась и сказала:

— Забавно, что ваше имя Эрнест, а мое Эрнестина. — Она говорила мягко, с дикцией профессиональной актрисы. Его восхищал ее голос.

Они медленно пошли к ее дому. Позади театра толпились люди, вышедшие со спектакля.

— Им есть о чем поговорить, — сказала она. — Сейчас все говорят о двух найденных трупах: Наго и моего бедного Жюля. Все связывают эти убийства между собой.

— Странно, почему они это делают, — удивился Гелвада. — Какая связь между этими событиями?

Она посмотрела на него и сказала:

— А вы разве не считаете, что их убил один и тот же человек?

— Конечно, это может быть, но ни в чем нельзя быть уверенным. Это то, чему я научился много лет назад, когда начал работать там, где работаю и сейчас. Никогда нельзя ни в чем быть уверенным, пока не имеешь точных доказательств. Выводы делать легко.

— Эрнест, уверяю вас: предчувствие меня не обманывает. Убийца один и тот же.

— Почему вы так думаете?

— Это очевидно. Две предсмертные записки. Записка на теле Наго была написана, очевидно, его почерком. Мой знакомый сержант полиции говорил мне, что при нем была найдена записная книжка. Почерк в записной книжке и в записке один и тот же или кажется одним и тем же. Вам понятно?

Гелвада кивнул.

— Очень хорошо, — продолжала она. — Предположим, что записка, найденная на Жюле, была также написана тем же почерком, но, возможно, и почерком Жюля…

— Вы думаете, что Тодрилл сам не писал записку? — спросил Гелвада. — Или вы думаете, что кто-то подделал его почерк а также почерк Наго? Или кто-то заставил Тодрилла написать записку?

Она покачала головой.

— Нельзя было заставить Жюля делать что-нибудь против его воли. Он был превосходным человеком. Я думаю, что кто-то подделал его почерк. Мне кажется, что убийца знал Наго, а также его почерк и почерк Жюля. Возможно, он был эксперт-графолог или специалист по подделыванию документов — может быть, шпион. Известно, как хорошо обучены нацистские разведчики.

— Вы действительно думаете, что это работа нацистского шпиона? Вы что, считаете, их еще много осталось?

Она взяла его под руку и ответила:

— Конечно. Вы сами должны это знать. Их особенно много в этой части страны. Подумайте о сотнях и тысячах людей, завербованных в это мерзкое гестапо, о сотнях и тысячах людей, работавших на подонка Гиммлера, — людей, вся жизнь которых была связана с этим грязным делом! Разве вы не понимаете, что тысячи этих людей еще на свободе, тысячи из них верят, что режим, при котором они жили и работали, вернется? Обманывают себя, что могут вернуть его. Вы знаете, что немцы говорят: «Однажды наци — всегда наци».

Гелвада кивнул головой.

— Все верно.

— И не кажется ли разумным развернуть террор в этой части страны? Такие пустынные места, вроде Сант-Брие и окрестностей, просто созданы для них. Они здесь легко могут прятаться и плести свои заговоры. Мой бедный Жюль работал здесь и знал об этом. Вы также должны знать это.

Гелвада подумал, что почва под ним стала зыбкой, и нужно быть очень осторожным.

— Я не сказал бы, что Жюль действительно знал, что они здесь. Он подозревал это и пытался найти их.

— Я считаю своим долгом, — сказала Эрнестина, — пойти в полицию и рассказать о Жюле. Я должна сказать им, что первая нашла тело и забрала записку. Я должна показать им идентичность записок.

Гелвада сделал вид, что задумался. Они вышли на поляну, окруженную живой изгородью, за которой стоял маленький домик.

— Возможно, — сказал он, — это и нужно будет сделать, но не сейчас.

— Вот как? — она подняла брови. — А почему?

— Я скажу вам. Хотя, возможно, мне и не стоило бы говорить это потому, что моя работа, как и работа моего бедного друга Тодрилла, секретна, но мне кажется, что я могу найти убийцу. Поэтому я не хочу, чтобы полиция или кто-нибудь другой вмешивались в это дело. Мне достаточно двух или трех дней. А потом я ударю. Нужно обождать.

— Хорошо. Я подожду, — она вытащила ключ, открыла дверь. Он последовал за ней в дом, включил свет.

— Почему я делаю все, что вы говорите мне? — она нежно посмотрела на него.

— Я скажу вам — или, скорее, не буду говорить. Я хотел бы сказать вам, но… — он пожал плечами. — Если бы я сказал вам, вы бы не поверили.

Она улыбнулась.

— Скажите мне, Эрнест. А я скажу, верю я вам или нет.

Гелвада придал своему голову интимность. Его глаза увлажнились, и он сказал:

— Причина проста. В вашем сердце, моя дорогая Эрнестина, мало чувств ко мне — совсем мало. И, к сожалению, вы не даете волю этим чувствам. Вы не даете им волю потому, что всегда помните вашего мертвого возлюбленного. — Гелвада выглядел очень грустным. — Я помню его тоже. Он был моим другом, моим компаньоном. Мы жили и работали вместе. Но это и плохо для меня. — Он вздохнул. — Мне хотелось бы, чтобы вы не вспоминали его так часто. Я предпочел бы, чтобы вы больше думали обо мне.

— Странно, что вы так говорите. Я много думаю о вас. Я поняла это вчера вечером. — Она опустила глаза. — Я поняла, что слишком много думаю о вас.

Гелвада воспользовался намеком. Он подошел к ней ближе. Она обняла его за шею. Они стояли в прихожей, обнимаясь, затем губы их слились.

Гелвада подумал, что она хорошо целуется. И что бывают моменты, когда он получает компенсацию за свою работу.

Часы на церкви на другой стороне залива пробили одиннадцать. Звуки растеклись над спокойной водой, подчеркивая тишину ночи.

О'Мара, сидя в конторе Воланона с потухшей сигаретой во рту, услышал тихий стук в боковую дверь гаража. Он встал, потянулся, прошел через гараж и открыл дверь.

Танга и Жан Ларю вошли. О'Мара запер за ними дверь.

— Мсье Жан Мари Ларю, — представила Танга.

— Я рад видеть вас, — сказал О'Мара, протягивая руку. — Гай Варин из Второго отдела говорил мне, что я могу рассчитывать на вашу помощь.

— Я в вашем распоряжении, — сказал Ларю. — Мсье Варин сообщил мне о вас. Меня попросили сделать все, что я могу. Мне доставит удовольствие сделать что-нибудь против этих свиней.

О'Маре понравился внешний вид Ларю. Это был невысокий, темноволосый, интеллигентного вида человек. У него был быстрый взгляд. Ножевой шрам пересекал все его лицо.

— Пойдемте со мной, — сказал О'Мара. Он повел их через темное помещение к конторке в углу. Сел на стул, закурил и посмотрел на Тангу.

Она была одета в темный жакет, юбку и блузку с маленьким бантиком на шее. Ее волосы в мелкой завивке были собраны на затылке. Подкрашенные синей тушью глаза казались большими и удлиненными к вискам. Форма рта ее была немного изменена умелым использованием другого оттенка помады. Удачно положенные тени под глазами делали их глубже, саму ее старше и испорченней. Она наложила на лицо грим, который сделал ее ноздри больше и слегка изменил форму носа.

— Ну, — сказала она, — что мне делать?

— Хорошо сделано, — сказал О'Мара. — Вы похожи на себя и все-таки смотритесь по-другому.

Он встал, дал закурить Танге и Ларю, принес два стула из гаража, и они расселись.

— Ларю, — сказал О'Мара, — Тодрилл, найденный мертвым под обрывом у церкви, был нацистским агентом. На нем была его увеличенная фотография. Она в полиции. Вы можете достать ее?

Ларю улыбнулся.

— У меня она есть. Конечно, вы не знаете, что я полицейский фотограф. Во время оккупации мне удалось сфотографировать большинство руководства СС и армии в нашем районе. Эти фотографии помогли предать их суду. Я сфотографировал Тодрилла в полицейском морге в Сант-Лиссе. А также сфотографировал Наго.

— Очень удачно, — сказал О'Мара. — А не смогли бы вы подделать фотографию? Взять мою фотографию и приделать к ней голову Тодрилла с вашей фотографии так, чтобы все выглядело правдоподобно?

— Ню не с фотографии, найденной у Тодрилла, — сказал Ларю. — Мы воспользуемся другой фотографией. Я сделал в морге три фотографии Тодрилла — одну в полный рост и два снимка лица. Один из них можно использовать для монтажа. Половина лица была в хорошем состоянии, а другая половина разбита. Я возьму снимок целой половины лица и наложу на ваше туловище. Это легко.

— Хорошо. Сделайте это. Мы дадим вам фотографию, которая вам нужна, через минуту. Когда вы получите ее, «поменяйте» мою голову на голову Тодрилла. У нас более или менее похожие фигуры, и такая замена будет незаметна. Затем уменьшите эту фотографию до размеров микрофотографии. Затем сфотографируйте описание, которое я вам сейчас дам, и перенесите его на заднюю сторону микрофотографии. Понятно?

— Вполне, — сказал Ларю. — Вы хотите иметь такую же фотографию, которыми мы пользовались в маки? Что-то достаточно маленькое, чтобы спрятать, и достаточно большое, чтобы можно было увидеть невооруженным глазом. Это несложно.

— Хорошо. Можете ли все это сделать к завтрашнему утру?

— Да, если я поработаю вечер. А я с удовольствием это сделаю.

— Великолепно, — сказал О'Мара. — Я надеюсь, что готовая микрофотография будет передана на виллу Коте д'Ажур завтра к трем часам дня. И помните, что это вопрос жизни и смерти.

Ларю кивнул.

— Будет сделано. Слово Жана Мари Ларю. — О'Мара закурил. Он подумал, что это действительно вопрос жизни и смерти. Жизни или смерти. Интересно, чьей жизни и чьей смерти?

— Возьмите камеру, Ларю. Начнем работать.

Ларю взял камеру и начал ее готовить. О'Мара расставлял потрепанную мебель в конторе. Он поставил стул возле стола напротив окрашенной в белый цвет стены. Пара реклам шин, фотография машины создавали фон. Он пошел наверх, взял там два высоких стакана и несколько пустых винных бутылок. Он принес их вниз, захватив пепельницу, и расставил все это на столе.

О'Мара быстро докурил сигарету, положил еще дымящийся окурок в пепельницу. Он собрал окурки с пола и тоже положил их в пепельницу. Одну винную бутылку он положил на стол, как если бы кто-то ее опрокинул.

— Подойдите сюда, — позвал он Тангу. Он сидел на стуле, пристально глядя на нее. Затем положил руки ей на талию.

— Вы прекрасно выглядите.

Она посмотрела на него сверху вниз. Тон, которым были произнесены эти слова, противоречил им. Лицо О'Мары было мрачным.

Слегка улыбнувшись, она сказала:

— Благодарю вас, О'Мара.

— Но, — сказал О'Мара, — вы недостаточно порочны. Нужно это как-то исправить. Дайте вашу помаду.

Она достала пудреницу и губную помаду из кармана жакета. О'Мара взял помаду и подчеркнул ямку в верхней губе. Отойдя от нее, он посмотрел на свою работу.

— Так лучше. — Он подошел к ней и слегка растрепал ее волосы. Он расстегнул ей жакет, убрал бантик с ворота блузки, расстегнул две верхние пуговицы.

— Я, должно быть, выгляжу порочной женщиной, О'Мара, — сказала она.

Он улыбнулся и сказал:

— Как ни удивительно. А теперь оба садитесь и слушайте меня.

Они сели на табуретки, которые он поставил в другом конце конторки. О'Мара стоял лицом к ним.

— История такова, — начал он. — Я — Тодрилл. С видной на снимке верхней частью моего тела и головой Тодрилла это будет убедительно. Женщине — Танге де Сарю — известно, что я немецкий агент, поэтому она пытается принять какие-нибудь меры. Она хочет заполучить фотографию, где она заснята вместе с Тодриллом, где и он, и она могут быть опознаны. Эту фотографию мы и должны сделать. Мы сделаем фотографию в этой конторе, потому что эти картинки на стене укажут место, где сделан снимок. Кто-нибудь, кто уже бывал в этой конторе, если он достаточно наблюдателен, узнает эту стенку. Они узнают эту сцену и, узнав, поймут, что фотография фальшивая. Поймут, что она сфабрикована специально для них. Вы понимаете?

Танга кивнула.

— Да, — сказал Ларю. — Фотография должна быть очень хорошей. Все в ней должно быть совершенно, кроме того, что кто-то узнает сцену и сразу поймет, что фотография фальшивая.

— Верно, — сказал О'Мара. — Вы готовы, Ларю?

Ларю встал и взял свою камеру, установил фотовспышку. — Здесь очень плохое освещение, — сказал он. Мне придется использовать вспышку. Считаю до пяти. На счет «пять» буду снимать. Будете готовы?

— Танга, идите сюда, — сказал О'Мара. — Смотрите на стол. Смотрите на еще дымящуюся сигарету, на окурки. Мы с вами находимся здесь. Я — Тодрилл, и вы хотите заставить меня говорить. Вы и я уже немного выпили. Вы понимаете, что уже пришло время для удара. Я сижу на стуле, а вы наклоняетесь над столом. Потом вы встаете и садитесь мне на колени. Обнимаете меня за шею. Вы целуете меня, но так, что лишь немного прикрываете мое лицо, чтобы во мне можно было узнать Тодрилла. — Он улыбнулся. — Постарайтесь, чтобы это выглядело естественно.

Танга вздохнула. На лице появилась гримаска.

— Это я делаю для Франции.

Она села на колени О'Мара и обняла его за шею. Ларю навел камеру и начал считать: «Один, два, три…».

— Давай, Танга, — сказал О'Мара.

Их губы слились в тот момент, когда Ларю включил вспышку.

— Все в порядке, Ларю? — спросил О'Мара.

— Думаю хорошо. Но лучше повторить.

— Еще раз, Танга, — сказал О'Мара. Он посмотрел на нее лукаво. — Мне очень жаль.

Она подняла брови.

— Да… Почему?

Был сделан второй снимок. Затем О'Мара сказал:

— Ларю, возвращайтесь в Гуарес. Постарайтесь, чтобы вас не видели. Это будет нетрудно. Не так-то много людей здесь ночью. И идите лучше сейчас. Не забудьте, что мне нужна эта фотография к трем часам завтрашнего дня.

— Я дал слово. А как насчет текста на обратной стороне?

— Сейчас сделаю, — сказал О'Мара. Он прошел к шкафу в дальней стороне конторы и принес ветхую пишущую машинку. Поискал листок бумаги в грязном ящике стола, вставил его в машинку, начал печатать:

«Фотография Жюля Франсуа Тодрилла. Нацистский агент. Действовал в районе Гуарес — Сант-Лисс — Сант-Брие. Взята у сотрудника отдела британской спецслужбы для сравнения с реальным именем и описанием во Втором отделе».

О'Мара вынул лист, перечитал и передал Ларю.

— Я не смогу воспроизвести этот текст на обратной стороне микрофотографии. Это будет нехорошо. Я сделаю вторую микрофотографию и скреплю ее с первой перфорацией. Это то, что мы обычно делаем. Это будет выглядеть хорошо.

— Отлично, — сказал О'Мара. — Вы хорошо проделали свою работу. Благодарю.

Они пожали друг другу руки.

— Что бы вы ни делали, мсье… удачи вам. И наилучших пожеланий.

Ларю положил камеру в сумку и повесил ее на место.

— Минутку, — сказал О'Мара. — Вчера вечером слишком добросовестный член маки стрелял в меня, когда я входил в виллу. Он думал, что я нацист. Ему об этом сказали. С сожалению, его убил мой помощник.

Ларю пожал плечами.

— Это, должно быть, молодой Дюпон — Гастон Дюпон. То же было и в войну. Он всегда слишком торопился убить кого-нибудь. Не хотел думать, как вы говорите, «к сожалению». В конце концов, он был уверен, что умирает за Францию.

О'Мара закурил. Он стоял, прислонившись к стенке.

— О'Мара… — сказала Танга. — Я думаю, вам стало лучше.

Он улыбнулся ей и сказал:

— В нашем деле есть свои радости — даже если они сводятся «на нет» обстоятельствами. Я предпочел бы поцеловать вас не перед камерой.

— Не сомневаюсь, — сказала она.

— Вам лучше уйти сейчас. Берите велосипед и возвращайтесь на виллу. Входите лучше через парадный вход.

— А вы?

— Я скоро вернусь.

— Я думаю, — сказала она, — что мне придется с трудом крутить педали в гору, в то время как вы будете с удобством ехать на моей машине…

— В дорогу, — сказал О'Мара коротко.

Она вышла, подумав, что какие бы мысли ни были в голове у О'Мары, это были очень мрачные мысли.


Был час ночи. О'Мара расхаживал по спальне, держа руки в карманах халата. Во рту у него была незажженная сигара. Большой серебряный кофейник, стоявший на столике, был пуст.

Он думал, что жизнь частенько приносит неприятные сюрпризы. И уж, если они случаются, они чертовски неприятны. И вы вынуждены что-то предпринимать, а вам не с кем обсудить свои действия или действующих лиц. Вот так обстояли дела. Вспомнил свою встречу с Мороском и Наго. Он вспомнил пламя зажигалки между пальцами…

Это были неприятные воспоминания. Но так и должно было случится, таковы были правила игры.

Танга постучала в дверь и тихо позвала:

— Шеф на линии. Будете говорить из моей комнаты или спуститесь вниз? Я вам нужна еще?

— Нет, ложитесь спать, — кратко сказал О'Мара. Он вышел в коридор, спустился по лестнице. Когда прошел в комнату Танги, услышал ее бормотание: «Такая свинья…».

Он взял трубку. В ней послышался голос Куэйла.

— Послушайте, Питер, — сказал О'Мара. — Это будет слишком жестоко.

— Да? — спросил Куэйл.

— У меня наконец-то есть определенный план действий. И единственное, что я могу придумать в связи с этим — забросить крючок.

— Понятно. Какова наживка и насколько ценна рыба?

— Рыба очень ценная. Поэтому и наживка должна быть очень хорошей. Мне это не нравится, но выхода нет. Я должен отдать им Гелваду и женщину… — голос его был тоскливым.

— Если нужно, значит нужно, — сказал Куэйл. — Мы все в одной лодке. Они оба хорошо знали, на что шли. Если вы считаете нужным, делайте это.

— Будьте вы прокляты, — хрипло сказал О'Мара. — Вы думаете, я хочу этого?

— Успокойтесь, Шон, — голос Куэйла был спокоен. — Делайте то, что считаете правильным. Последствия всегда непредсказуемы. Мы все рискуем. Вам что-нибудь нужно?

— Многое. Слушайте внимательно. Больше нам не удастся поговорить. Вы должны подготовить самолет во Францию, в Париж, до завтрашнего утра. Четырехместный самолет с хорошим пилотом. Сможете вы это сделать?

— Да, — сказал Куэйл. — А потом?

— Пилот должен пойти в посольство в Париже и достать там два подписанных армейских пропуска. Это должны быть чистые бланки. Фамилии будут вписаны позже. Также он должен раздобыть пару чистых паспортов с визами в Великобританию, оформленных так, чтобы оставалось только вписать имена и наклеить фотографии. Понятно?

— Понятно, — сказал Куэйл. — Продолжайте.

— Необходимо дать пилоту запечатанное письмо, когда он отправится в Париж. Вы должны написать мне личное письмо. В этом письме вы должны сообщить мне, что с арестом убийцы Фрайн с их агентурой в Англии покончено, что все «о'кей». Вы прикажете мне вернуться и взять с собой коллегу. Вы потребуете нашего немедленного возвращения. Понятно?

— Понятно, — сказал Куэйл.

— Хорошо, — продолжал О'Мара. — Таким образом, ваш человек летит в Париж, достает там пропуска и бланки паспортов в посольстве. Пусть он там покрутится несколько часов, а затем летит в Гуарес и садится на летное поле в двух милях к северу от города.

— Я знаю это место. Мы использовали его с первыми диверсионными группами во время войны. Прекрасная площадка.

— Хорошо, — сказал О'Мара. — Пилот приземляется там не позднее, чем в шесть часов завтра вечером с документами, которые я перечислил. Нет смысла повторять, что он должен быть смышленым.

— Не беспокойтесь. Он будет очень сообразительным. Я возьму Джонни Сагера.

— Хорошо. Еще одно. На взлетном поле всегда присутствует пара человек из обслуживающего персонала. Пусть кто-нибудь даст им указание не слишком совать свой нос во все, что происходит. Пусть занимаются своим делом.

— Взлетное поле Гуареса сейчас не используются по назначению. Обслуживающий персонал только присматривает за ним. Они не будут вмешиваться. Гарантирую. Это все?

— Достаточно, — сказал О'Мара. — Пока, Питер.

— Минутку, Шон. Что касается Гелвады и Танги, если вы собираетесь использовать их в качестве приманки, не говорите им об этом. Людям легче, если они не знают, что их ждет.

— И не собираюсь, — сказал О'Мара мрачно. — Вообще нехорошо говорить людям, что…

— Знаю. Делал это сам и не раз. Это довольно неприятно.

Наступило молчание, а затем О'Мара попрощался:

— До свидания.

— До свидания, — ответил Куэйл. — Удачи.— О'Мара повесил трубку и поднялся в свою комнату.

Сел на кровать и уставился в стену перед собой.

Он подумал, что ему крупно не повезло, когда он начал работать на Куэйла. И начал ругаться. Он ругал всех и все.

Ему было все равно. Наконец он остановился и замер, жуя незажженную сигару и глядя в стену.


Яркое послеполуденное солнце проникло через высокие окна, расчертило комнату золотыми и черными полосами. Танга де Сарю ухаживала за цветами, когда О'Мара вошел в дверь. Он уже дошел до окон, когда она заговорила.

— Доброе утро, О'Мара… или, скорее, добрый день. Думаю, вам не удалось поспать этой ночью.

— Вы правы, — сказал О'Мара. Он стоял, щурясь на солнечный свет.

— Однажды в Англии, — продолжала она, — я видела пьесу «Человек под бременем несчастий». Вы напоминаете мне этот персонаж. Вы выглядите, словно на вас свалилось тяжелое горе.

— Разве? — О'Мара хотел что-то сказать, остановился, а затем продолжал: — Если Ларю придет, пошлите его ко мне. Я буду в саду.

— Хорошо. — Она наблюдала, как он шел по лужайке.

О'Мара ходил по гравийной дорожке, которая проходила по границе лужайки и рощицы. Насколько он мог видеть после восьми часов размышлений, план был хорошо отработан — насколько вообще любой план может быть отработан. Конечно, всегда существовал человеческий фактор. Ему не хотелось об этом думать.

Он ходил по тропинке взад и вперед, как загнанный зверь. И удивлялся сам себе. Удивлялся, что О'Мара — человек, в течении многих лет бродящий по миру, распоряжающийся не только своей собственной жизнью, но и жизнями других людей и, когда это требовалось, отдающий жизни этих людей, как отдал бы и свою собственную, без малейших колебаний, — теперь оказался в затруднительном положении перед проблемой, которая имела только одно решение — работа должна быть сделана, любой ценой.

Он остановился и закурил. Жан Ларю вышел из столовой на лужайку. В руке он держал папку для документов. Он улыбался.

— Все в порядке, мсье О'Мара, — сказал он. — Вы будете довольно работой. Я вам покажу сейчас.

Они пошли по тропинке под деревьями. Ларю открыл сумку и вытащил конверт. Из него он достал маленькую фотографию площадью в один с четвертью квадратный дюйм, скрепленную перфорацией с другой карточкой того же размера.

— Поверните ее к свету, — сказал Ларю. — Фотография превосходная. Если хотите, посмотрите через лупу.

О'Мара повернул фотографию к свету и сказал:

— Превосходная работа, Ларю.

Фотография в самом деле была превосходной. О'Мара мог хорошо видеть пыльную конторку, плакаты на стене, другие детали и самого себя с женщиной в объятиях, целующихся. Все это было хорошо, за исключением того, что это было не его лицо. Это было лицо Тодрилла. Он взял у Ларю лупу и внимательно рассмотрел фотографию.

— Вы превосходный фотограф, Ларю. Хорошая работа. Дайте мне конверт.

Он положил карточку в конверт, а конверт сунул в верхний карман пиджака.

— Давайте присядем, — сказал О'Мара. — Я хочу поговорить с вами. Сначала я хочу сказать вам вот что. Вас не подключили бы ко мне, если бы вы не были хорошим человеком. Вы честный француз — патриот из маки. Помните, все что я прошу вас сделать — на пользу Франции. И не забывайте, что жизни настоящих друзей Франции будут зависеть от того, насколько тщательно вы будете выполнять мои инструкции.

— Мсье О'Мара, вы знаете мою биографию. Мой сын погиб, сражаясь против немцев. Я боролся с ними все годы войны. Люди знают, что я сделал для Бретани. Я не подведу вас.

— Верю, — сказал О'Мара. Они сели на траву под деревьями. — Послушайте меня, Ларю, — продолжал О'Мара, — вот что вам нужно делать…


Было семь часов, когда О'Мара вернулся на виллу. Он въехал через главные ворота и поставил машину в гараж. Потом прошел через лужайку, вошел в маленькую дверь и далее в гостиную.

Танга и Гелвада пили коктейли.

— Вы как раз вовремя, — сказала она. — Эрнест сделал превосходный коктейль, делать который он научился в Лиссабоне. Хотите попробовать?

— Нет, спасибо. Предпочту виски с содовой.

Она налила ему выпивку и принесла. Затем сказала:

— Почему вы такой невеселый? Все же в порядке.

— Я не знаю, с чего бы мне веселится. Во всяком случае, не буду пытаться этого делать. Это тяжелее, чем просто быть невеселым. — Он выпил виски одним глотком. — Эрнест, я хочу поговорить с вами.

— Мне уйти? — быстро спросила Танга.

— Нет. Если бы я хотел, чтобы вы ушли, я бы сказал об этом.

Она пожала плечами. О'Мара вышел на лужайку.

— Прости меня, — сказал Гелвада, — если я покажусь тебе дерзким. Я встречал тебя в трудных ситуациях, но никогда не видел таким взволнованным. Неужели все так плохо?

— Полагаю, да — сказал О'Мара. — Но я вовсе не взволновал, как ты считаешь. Просто мне все это не нравится.

— Мне кажется, я понимаю.

— Что ты понимаешь? — сказал О'Мара резко. Гелвада улыбнулся. Это была одна из самых мягких его улыбок.

— Я никогда не предполагал, что ты так беспокоишься за себя. Если ты беспокоишься, то, вероятно, за кого-то другого. — Он стоял, улыбаясь О'Маре. Он выглядел очень счастливым.

— Возможно, да, а возможно, и нет. Это имеет какое-нибудь значение?

— Нет. Никакого значения.

Они пошли по тропинке. Когда они оказались под покровом деревьев, О'Мара вытащил конверт из кармана. Достал микрофотографию, смял конверт и выбросил его. Протянув фотографию Гелвада, сказал:

— Посмотри.

Гелвада внимательно осмотрел снимок.

— Господи. Это великолепно. Кто сделал это — Ларю?

— Хорошая работа, — кивнул О'Мара. — Надеюсь, она пригодится.

— Что мне делать?

— Сейчас скажу. Сегодня вечером ты должен встретиться с Эрнестиной. У тебя во внутреннем кармане пиджака будет незапечатанный конверт с документами. Сейчас я их дам. Понятно?

— Почему бы и нет. Это очень просто.

— Хорошо. Теперь опиши мне план дома Эрнестины. Ты должен его хорошо знать.

— Я знаю его достаточно хорошо, — улыбнулся Гелвада. — Входишь через парадную дверь. Дом маленький. Когда закрываешь дверь и становишься к ней спиной, видишь коридор, ведущий через весь дом — обычное расположение. Дверь в конце коридора ведет в кухню. Справа будут две комнаты. Первая гостиная. Следующая перед кухней — ванная. Справа одна дверь. Она ведет в спальню. Чуть дальше видны ступеньки лестницы, ведущей на чердак — подсобное помещение, используемое для хранения, как я полагаю, всякого хлама.

— Понятно, — сказал О'Мара. — Когда вы приезжаете после театра с Эрнестиной домой, вы идете сразу в гостиную?

— Верно. Мы идем в гостиную. Затем она обычно идет в спальню и раздевается. Пока она этим занимается, — он улыбнулся, — я, будучи воспитанным человеком, зажигаю спиртовку под кофейником. Обычно, она возвращается через одну — две минуты.

— Очень хорошо, — сказал О'Мара. — Запоминай, когда вы придете к ней домой сегодня вечером, одна пуговица твоего пиджака должна быть почти оторвана, висеть на одной нитке. Когда войдешь в дом, оторви пуговицу, пусть она упадет на пол. Изобрази раздражение и подними ее. Ты аккуратный человек и желаешь иметь пуговицу на месте. Она предложит, я полагаю пришить ее.

— Конечно, — сказал Гелвада, — если она не предложит, я попрошу ее сам.

— Будет намного легче, если бы по дороге к дому ты ухитришься упасть и испачкать руки. Когда обнаружишь, что пуговица оторвана, и попросишь пришить ее или, наоборот, она предложит пришить ее, отдашь ей пиджак, — во-первых, для того, чтобы она пришила пуговицу, а во-вторых, потому, что хочешь пойти в ванную помыть руки. Когда будешь отдавать ей пиджак, сделай так, чтобы конверт с микрофотографией упал на пол, и постарайся этого не заметить. Иди прямо в ванную и мой руки. И не спеши.

— Ты имеешь в виду, что я должен дать ей хорошую возможность посмотреть фотографию?

— Совершенно верно, — ответил О'Мара.

— И конверт с документами?

— Он будет находиться в кармане пиджака, когда отдашь его ей.

— Понятно, — сказал Гелвада, — Если она захочет посмотреть их, когда я буду ванной, — все в порядке.

— Да, если она захочет посмотреть их, все будет в порядке.

Гелвада немного подумал, а затем сказал:

— А если нет? Предположим, я возвращаюсь из ванной и нахожу ее занятой пришиванием пуговицы. Предположим, что она нашла фотографию и возвращает ее мне, ничего не говоря и делая вид, что она ее не смотрела. Что мне тогда делать?

— Она посмотрит на нее. Она женщина, а женщины любопытны. Если она исключение, которое подтверждает правило, и вернет фотографию, спроси, смотрела ли она ее. Если же она ответит отрицательно, попроси посмотреть.

— Думаешь, мне придется делать это? — спросил Гелвада.

— Нет, не думаю. Я думаю, что она все же посмотрит карточку.

— Что дальше? — спросил Гелвада. О'Мара пожал плечами и сказал:

— Решай это сам, Эрнест. — Он посмотрел на Гелваду. — Вот женщина, которая любила Тодрилла. Она утверждает, что он был честным французом. Она любит его, потому что он служил Франции. И вот она видит фотографию. Видит человека, которого она любила, в объятиях другой женщины. Она узнает место, где сделала фотография.

— А где она была сделана? — спросил Гелвада. — Я могу узнать?

— В конторе «Гаража Воланона».

— Но как она узнает место? Разве она была в конторе?

О'Мара улыбнулся.

— Вот это я и хочу узнать. Если она посмотрит фотографию, если она узнает место, а, я думаю, она узнает, она вынуждена будет что-то предпринять.

— Понятно, — сказал Гелвада, — ты думаешь…

— Неважно, что я думаю, — прервал О'Мара. Его голос был почти грубым. — Неважно, что я или ты думаем. Нам нужно знать. И это поможет нам узнать. — Гелвада пожал плечами и сказал:

— Хороший способ, — его голос смягчился, и он продолжал: — Итак, я вернулся из ванной. Предположим, что Эрнестина подняла фотографию, посмотрела ее, узнала своего возлюбленного в объятиях графини. Она также узнала место, где была сделана фотография. Она знает, что фотография сделана в гараже Воланона. Что же она предпримет?

— Я не знаю, — сказал О'Мара. — Это следующее, что я хочу выяснить.

Наступила пауза, а затем Гелвада сказал:

— Кем только я ни был в своей жизни. Но подопытным кроликом я еще, кажется, не был. — Он саркастически улыбнулся. — Итак, я должен стать несчастным животным, на котором ставят эксперименты.

— Если тебе это нравится то да, ты подопытный кролик, Эрнест.

— Хорошо понимаю, — Гелвада кивнул головой. — Что-нибудь еще?

— Да. Иди и собирайся. Поторопись. Возьми взятую напрокат машину, возвращайся в Сант-Лисс и верни ее. Иди в театр и посмотри игру своей подружки еще раз. Потом уведи ее домой. По дороге домой скажи, что скоро должен уехать, но надеешься, что ненадолго и что захочешь увидеть ее снова. И пусть это звучит убедительно.

— Это будет звучать очень убедительно, — сказал Гелвада. — Это все?

— Все.

Гелвада вытащил из кармана кожаный бумажник и положил в него фотографию. О'Мара протянул ему незапечатанный конверт из плотной бумаги и сказал:

— Положи в карман в таком виде. — Гелвада взял конверт и сказал:

— Ну, я отправляюсь. Я соберу свои вещи и оставлю сумку в спальне. Затем отправлюсь.

— Пока, Эрни.

— Пока, — Гелвада улыбнулся. — Все будет в порядке.

О'Мара наблюдал за ним, пока он шел по тропинке через лужайку.


О'Мара молча пил кофе. Затем поставил чашку и посмотрел на Тангу. Он подумал, что она выглядит очень привлекательно в приглушенном свете лампы с розовым абажуром, стоящей на столе. На ней было длинное вечернее платье из желтого шифона. Длинные рукава на запястьях были перехвачены узкими вельветовыми ленточками того же фиолетового цвета, что и пояс, завязанный спереди так, что длинные концы почти доставали до пола. На шее было ожерелье из аметистов, оправленных в золото.

— Вы замечаете, что не сказали ни слова во время обеда? — спросила Танга. — Это наводит на размышления.

— Я так не считаю, — сказал О'Мара. — Можно еще кофе? Платье очень-очень красивое, но, я думаю, вам следует переодеться после обеда.

— Ну, что же. Если вы так считаете… Что мне надеть?

— Это не имеет большого значения. Жакет и юбку или что-нибудь в этом роде.

— Почему мне нужно переодеваться? — спросила Танга. — Или я не должна знать даже этого?

О'Мара нетерпеливо сказал:

— Мне хотелось бы запомнить вас в этой одежде. Возможно, я становлюсь сентиментальным к старости. — Он улыбнулся ей. — Но мне хотелось бы унести с собой это воспоминание.

— Весьма уместная речь. Благодарю, мсье… Я переоденусь в жакет и юбку сразу же после обеда.

— Не нужно это делать после обеда, — сказал О'Мара. — Переоденетесь, когда я уеду.

— Вы уезжаете? — она подняла брови.

Он встал из-за стола, принес сигареты и дал ей закурить.

— Да, уезжаю. Я должен уехать вечером. Мне нужно быть в Париже завтра утром. — Он подумал про себя: «А прав ли Куэйл, говоря, что людям лучше не знать, что их ждет, что это влияет на их душевное состояние, их смелость». Он посмотрел на нее и подумал, что ничто не может повлиять на душевное состояние и смелость графини де Сарю. Он подумал это не потому, что хотел так думать, а потому, что действительно так думал. Он вернулся к своему стулу и закурил.

— Танга, я думаю, что вы любопытны, — сказал он. — Вы ждете, что я вам скажу что-то о происходящем. Я ничего никому не говорил по двум причинам. Первая — я ничего не знал. Вторая — я похож на вас: хороший солдат и повинуюсь приказам. Да, вы знаете методы Куэйла. Когда агент попадает в очень трудное положение, если нет абсолютной необходимости, Куэйл предпочитает, чтобы он не знал, что его ждет.

Она затянулась. Локти ее опирались о стол, длинные пальцы грациозно лежали на столе. Она посмотрела на О'Мару задумчиво и сказала:

— Я понимаю, что иногда это хорошо. Я сказала — иногда. Это зависит от агента. Когда Куэйл послал вас в Париж, когда вы начали пить в Париже, впутывались во всякие истории, попали в тюрьму, были освобождены, когда вы проделали путь через всю страну, пока не оказались здесь, в Сант-Брие, когда начали работать в «Гараже Воланона», носили отвратительную одежду, ели плохую пищу, допились до чертиков, — вы знали, на что вы шли, на так ли, О'Мара? Вы знали, что когда-нибудь Мороск и Наго — или кто-нибудь другой — появятся здесь. Вы знали, что они попытаются вас убрать. Это не подействовало на ваше душевное состояние. Я не права?

О'Мара посмотрел на нес.

— Я — О'Мара, — бодро сказал он. — Я могу все.

— Это так. Но почему я, со всей присущей мне скромностью, не могу сказать, что я — де Сарю? — Она гордо подняла голову. — Я тоже могу все.

— Вполне может быть, — сказал О'Мара, — но вы все же женщина.

Она засмеялась.

— Теперь вы становитесь несколько старомодным. И мне гораздо больше нравится, когда вы улыбаетесь.

— Нет причин для улыбок.

Он встал и начал ходить по комнате.

— Жаль, но у меня не было возможности попрощаться с Гелвадой, — сказала она. — Мне он очень понравился. Увижу ли я его еще?

— Надеюсь, увидите, Танга. Мне тоже очень нравится Эрнест. — Наступило молчание. Затем он сказал: — Позапрошлой ночью я ходил в дом, где жил Тодрилл. Он находится примерно в девяти милях от дороги Сант-Лисс — Гуарес. Думаю, что вы знаете дорогу. Я пошел туда в надежде что-нибудь найти. Но ничего не нашел, кроме двух книг в книжном шкафу. Одна из них была переводом пьес Шекспира на польский, сделанный неким Корсаком в 1840 году в Вильно. Я просмотрел книгу. Я хорошо знаю польский. И заинтересовался — и не просто заинтересовался — тем, что я посчитал плохим переводом.

— Как интересно! И что же это было?

— Это был перевод из «Ромео и Джульетты», — продолжал О'Мара:

«Что значит имя?
Роза будет пахнуть розой,
Хоть розой назови ее, хоть нет».

В переводе Корсака эти строчки звучат следующим образом:

«Что значит имя? Роза, как ее ни назови,
Не перестанет чаровать меня своим румянцем».

— Я думаю, — сказала Танга, — что перевод восхитительный. Чисто польский и романтический к тому же. Не так ли?

Он кивнул.

— Это то, что подумал и я. После того как я посмотрел книгу, в дом нагрянул Воланон. — Он засмеялся. — Папа Воланон с пистолетом. Он хотел убить меня. Кто-то сказал ему, что я нацист.

Она подняла брови.

— Интересно, кто бы это мог быть?

— Мне было тоже интересно. Кое-какие предположения у меня появились, но не было уверенности. Меня заинтересовало, как так получилось, что Воланон знал, что я нахожусь в доме Тодрилла в это время. А если же он этого не знал, то как он сам оказался здесь. Я решил спросить его. Но сначала мне пришлось отговорить его убивать меня. Он вернулся в свой гараж на велосипеде. Я пообещал ему встретиться.

В ту ночь, когда я вернулся на виллу, кто-то пытался стрелять в меня при въезде в ворота. Это был молодой боец маки по имени Дюпон, и было ясно, что его также навели на меня, как на нациста. Вы слышали, что сказал Ларю вчера вечером. Парень был слишком молод и восторжен. К несчастью для него. Сначала я подумал, что Воланон и Дюпон заподозрили меня потому, что Дезаре, помощник садовника, проболтался. Я думаю, он наболтал в кафе Нуво. Но даже если он сказал им, что Филиппе Гареннс из «Гаража Воланона» гостит на вилле, у них не было никаких оснований предполагать, что я нацист.

— Конечно, нет, — сказала она и улыбнулась ему ехидно. — Могла быть и другая причина. Я могла увидеть вас в гараже вдрызг пьяным и влюбиться в вас. Почему нет?

О'Мара засмеялся.

— Это было бы, конечно, прекрасной причиной. Меня же больше волновало то, как Воланону пришла в голову такая идея. И я пришел к выводу, что кто-то позвонил ему в гараж и сказал, что пьяница Филиппе Гареннс, работавший на него несколько месяцев, был нацистом. И что таким образом он прячется от французского правосудия, а исчез он сейчас потому, что французский агент Тодрилл напал на его след. Эта история подтверждается тем, что тело Тодрилла находят на дне ущелья вблизи тиссовой рощицы, где, как известно, часто бывал Гареннс. Поэтому Воланон берет пистолет и отправляется на поиски Гареннса.

— Логично, — сказала Танга. О'Мара кивнул.

— Вполне логично. Кое-как я смог уговорить Воланона не убивать меня. Вчера вечером я пошел в гараж, чтобы встретиться с ним. В его комнате горел свет, но гараж был пуст. Я нашел его на мелководье в заливе около берега. Его убили ударом ножа в горло.

— Понятно, — сказала она.

— Кто-то, — продолжал О'Мара, — должен был встретить Воланона в пустынном месте. Этот человек договорился с ним, и тот вышел из дома, не выключив свет. Видимо, он вышел, увидев этого человека возле гаража. Они поговорили в конторе, затем вместе вышли и направились вдоль берега залива. Спустя некоторое время эта личность как бы случайно толкнула Воланона в воду в паре ярдов от места, где росло свисавшее над водой дерево, дерево, которое может помочь Воланону выбраться из воды. Его спутник, извиняется, показывает ему на дерево. Воланон хватается за ветку и начинает карабкаться вверх.

Когда он выбирается на берег, его спутник ударяет его ножом в горло. При том он роняет серебряный карандаш и маленькую книжку, которая падает в воду.

— А для чего все эти сложности? — спросила она. — Было бы проще убить его в кустах на берегу.

— Это было бы легче для мужчины — но не для женщины. Не забывайте, что Воланон крупный и очень сильный мужчина.

— Так вы думаете, это была женщина? — Он кивнул и продолжал:

— Ключ к разгадке заключается в книге. Я нашел ее в воде. Это было маленькое, в кожаном переплете издание пьес Шекспира, книга была заложена на странице из «Ромео и Джульетты», на странице со строчками:

«Что значит имя?
Роза пахнет розой,
Хоть розой назови ее, хоть нет».

Я подумал, почему это Тодрилл так заинтересовался строчками, которые он даже подчеркнул, а затем стер в своем польском переводе, почему человек, убивший Воланона, имел у себя английское издание? И внезапно все понял. Это одна из тех вещей, которые настолько очевидны, что мы их не замечаем.

О'Мара замолчал. Тишина в комнате стояла зловещая.

— И что же это было? — спросила Танга наконец.

— Человек, которого мы ищем, называет себя Розански. Это фамилия, которую он себе взял. По-польски роза звучит как «Роза». Но в польском нет фамилии Роза, а может быть фамилия Розански.

— Понятно, — сказала она. — И что?

— Вспомните перевод Корсака на польский:

«…Роза, как ее не назови,
Не перестанет чаровать меня своим румянцем».

Женская фамилия не может быть «Румянец». И так же, как «роза» применительно к мужской фамилии превращается в Розански, «румянец» превращается в женскую фамилию Румянска.

О'Мара быстро добавил:

— Имя подружки Гелвады — Эрнестина Румянска.

Она прошептала:

— О, Боже!..

— Так вот. Это было паролем. Роза под любым другим именем будет пахнуть или румяниться, или быть нежной. Розански под любым другим именем будет тем же, что и Румянска. Другими словами, Румянска является представителем Розански. Это международный код, благодаря которому представители Розански могут быть узнаны в любой стране.

— Поэтому вчера вечером вы и сделали в гараже эти фотографии?

— Совершенно верно, — сказал О'Мара. — Я думаю, что человеком, убившим Воланона, была Эрнестина Румянска. Гелвада по ее просьбе отвел машину Тодрилла и поставил в гараж его дома. Я думаю, что она шла за своей машиной, увидела меня, входящего в дом, и спряталась. Затем нашла телефонную будку на дороге в Сант-Лисс и позвонила Воланону. Тот взял свой велосипед, подъехал на попутной машине до Сант-Лисса, а оттуда поехал на велосипеде. Он верил, что я тот, кто убил Тодрилла.

Но ее планы не осуществились. На следующий день О'Мара, он же Гареннс, все еще был жив. И ее интересует, почему же Воланон не убил его. Вам понятно?

Она кивнула.

— Поэтому она направляется в гараж Воланона, чтобы узнать, почему он не не убил меня. Воланон ей объясняет, почему.

— Очень интересно.

— Будет еще интересней, — продолжал О'Мара. — Сегодня мы поставили маленький спектакль для мадемуазель Эрнестины Дювалье на сцене и Эрнестины Румянска в жизни. Эрнест уронит фотографию. Затем он пойдет в ванную комнату. Она, конечно, поднимет фотографию и рассмотрит ее. Увидит, что она сделана в гараже. Она узнает вас и Тодрилла. И так как снимок был сделан в гараже Воланона, поймет, что это фальшивка.

— И она поймет, что это ловушка для нее?

— Да, и она вынуждена будет что-то предпринять, — кивнул О'Мара.

Снова наступило молчание. Танга положила сигарету в пепельницу, взяла другую, подтянула к себе лампу под розовым абажуром и прикурила. О'Мара видел, как свет от лампы играл на ее лице.

— Интересно, — сказала она, — что предпримет Эрнестина?

О'Мара подумал: «К черту Куэйла. Нужно играть честно». И сказал спокойно:

— Моя дорогая, я скажу, что, по моему мнению, она сделает. Видит Бог, они сейчас в панике. Когда Гелвада выйдет из ванной, она будет готова на все.

— Она убьет Гелваду, — быстро сказала Танга.

— Она, вероятно, попытается. Но есть еще один момент. Она должна будет добиться кое-чего от Гелвады — чего-то, что для нее выглядит как подарок. Ей придется это сделать. Есть только одно, что она должна сделать, прежде чем уходить. Не забывайте, что их последний сотрудник в Англии был взят, когда он преследовал Элеонор Фрайн, пытаясь узнать новый адрес Куэйла. Но Фрайн оказалась на высоте. Он ничего не узнал. И они ничего не могут предпринять, пока не узнают этого. Если мои предположения верны, она придет сюда.

— Ясно.

О'Мара отошел от камина, подошел к Танге и остановился, глядя на нее.

— Чертовски жаль, Танга. Вы знаете, я хотел бы сделать это сам, но мне нельзя. Вы должны быть тем человеком, который скажет ей. Другого пути нет.

Она затянулась и сказала:

— Это будет не первая трудная ситуация, в которую я попадаю, О'Мара. Я давно работаю на Куэйла, как вы знаете. И все мы знаем, что нас может ждать в конце.

— Верно, — сказал О'Мара. — Спектакль кончился в десять тридцать. И если она решится прибыть сюда, это случится примерно в полночь. Лучше отправьте Иветту.

— Хорошо, я уже подумала об этом. Через полчаса ее здесь не будет.

— Мне нужно уходить. У меня много дел. — Он сунул сигару в пепельницу, взглянул на нее. — Когда мы обсуждали с Куэйлом несколько месяцев тому назад эту операцию с моим появлением в Сант-Брие, он сказал мне, что когда-нибудь до меня попытаются добраться. Он сказал мне, что я должен буду сообщить им информацию, которую они потребуют от меня. Но они должны будут вырвать ее у меня силой, и я должен сопротивляться, как смогу. Иначе они легко догадаются о ловушке, если я слишком легко отдам им информацию.

Танга встала из-за стола и сказала:

— Мне все понятно, О'Мара. В профессии, к которой вы и я имеем честь принадлежать, всегда существовал негласный девиз — «Цель оправдывает средства». Я думаю, все кончится хорошо.

— Я тоже надеюсь. Пока, Танга. — Он вышел из комнаты.

Пять минут спустя она услышала, как «тайфун» проехал по гравийной дороге к главным воротам.

Она села на стол, взяла сигарету и закурила. Затем подошла к двери и позвала Иветту.


<…>убрать строчку и за счет этого сделать пробел. Эрнестина, обнимая Гелваду, сказала:

— Спектакль закончился рано. Пьеса была короткой. Сейчас только половина одиннадцатого.

— Я рад, — сказал Гелвада, — потому что я могу провести с вами больше времени. Я рад этому особенно сегодня, — голос у него был грустный.

— А почему сегодня? — спросила она и схватила его за руку.

— Завтра я должен уехать. Рано утром. Я получил инструкции. Ожидаются кое-какие события. Я не знаю какие. Все это держится в секрете.

— Жаль, — сказала она, — и долго вас не будет, мой Эрнест?

Они пересекли маленькую площадь. Полная луна ярко светила, и вид был восхитительный. Старые заколоченные дома серебрились в лунном свете, представляя собой сказочную картину.

— Недолго. Три или четыре дня. Затем я вернусь, если, конечно, меня не пошлют куда-нибудь еще.

— Я очень огорчена. Жизнь безрадостна. Я тосковала по Жюлю. Мне казалось, что я никогда не приду в себя после этого удара. Затем в моей жизни появились вы. Желая убить вас при первой встрече, я обнаружила в вас потом такие качества, которые будили во мне все женское. Надеюсь, я не выгляжу чересчур нескромной… но я искренна.

— Любимая, — сказал Гелвада. Он думал, что было бы чертовски смешно, если бы О'Мара ошибся. Если бы он взял ложный след, подозревая Эрнестину. Гелвада, опыт которого в обращении с женщинами во всех частях мира был богат, склонен был полагать, что О'Мара ошибается. Он считал маловероятным, что Эрнестина была такой уж хорошей актрисой, если О'Мара был все же прав. Несмотря на то, что она действительно была актрисой по профессии. Ему казалось, что женщине труднее притворяться в личной жизни, когда ее профессией было притворяться на сцене.

Они прошли узкой улочкой на северной стороне площади. Шли медленно, ничего не говоря. Она, казалось, очень грустит, что он уезжает.

Они подошли к узкой тропинке, ведущей к ее дому. Гелвада споткнулся и упал, выставив вперед руки.

— Черт побери! Я перепачкался. Здесь такая грязь.

— Не переживайте, — засмеялась она. — У меня дома есть очень ароматное мыло. Вы сможете воспользоваться им. Когда вы будете возвращаться от меня, запах ваших рук будет напоминать вам Эрнестину.

Он сбоку взглянул на нее и улыбнулся.

— Надеюсь, у меня останется от вас кое-что получше, чтобы вспоминать, — сказал он с жаром.

Они подошли к ее дому. Она открыла дверь и вошла. Гелвада закрыл за собой дверь, в то время как она зажгла свет.

— Черт возьми, — сказал он, стоя в узком проходе и глядя на пол.

— А теперь что? — спросила Эрнестина. Гелвада наклонился и поднял пуговицу.

— Это он моего пиджака. Сначала я падаю в грязь, затем я теряю пуговицу. Какой-то неудачный день.

— Глупый! Я пришью вам ее.

— Вы милая девушка, Эрнестина. Вы мне очень нравитесь.

Она засмеялась и пошла в спальню. Гелвада открыл дверь гостиной и вошел туда. Там он зажег свет, затем спиртовку под кофейником. Эрнестина вернулась в комнату.

— Вот мой любимый кусочек мыла. Пользуйтесь им бережно. Пока вы будете умываться, я пришью вам пуговицу.

— Что бы я делал без вас? — сказал Гелвада. Он сбросил пиджак и протянул его ей. Затем взял мыло и вышел из комнаты. Проходя мимо, он полуобнял ее за талию.

Она села в кресло у камина, положила пиджак на колени. Посмотрев вниз, увидела на полу микрофотографию. Она встала, положила пиджак на стул и подняла фотографию. Затем поднесла ее к свету и долго рассматривала. Потом сунула карточку за вырез блузки.

Быстро пошла в спальню, почти тотчас же вышла и встала, прислонившись к стене в глубине комнаты напротив двери, держа руки за спиной.

Гелвада вошел в комнату, опуская рукава рубашки. Он улыбался, тихонько что-то насвистывая.

— Ну как, мой пиджак в порядке? Вы пришили пуговицу?

Она вытащила из-за спины руки. Он увидел пистолет. Он стоял в центре комнаты, глядя на нее и все еще улыбаясь. Улыбка у него была наглой.

— Ну, — сказал он, — фройлен бош…

— Я убью тебя, — сказала она сдавленным голосом. — Я убью тебя и сделаю это с удовольствием. Ты дурак… ты считал себя очень умным. Ты считал себя очень умным и… посмотри, что ты уронил!

Своей левой рукой она вытащила фотографию и протянула ее так, чтобы он мог ее увидеть. Гелвада пожал плечами.

— Ну и что? — сказал он по-немецки. — Ты, жирная корова, от тебя воняет чесноком…

Она обозвала его неприличным словом. Затем сказала хриплым от ярости голосом:

— Ты убил человека по имени Тодрилл, который был моим любимым мужем. Ты считал себя очень умным. А теперь я убью тебя. Я убью всех вас. Я ждала своего времени. Теперь я посмотрю, как ты корчишься… а затем другие… один за одним.

Она задохнулась от ярости. Тело ее тряслось. И только рука, державшая пистолет, была неподвижна. Гелвада почти незаметно сдвинулся к дивану. Она заметила движение и сказала:

— Стой, собака! — Он пожал плечами.

— Ты ненормальная. И, как я говорил тебе раньше, от тебя воняет чесноком и плохой немецкой колбасой. После твоих поцелуев я всегда протирался одеколоном.

— Я хотела бы убивать тебя по частям, — прошипела она. — Я хотела бы видеть, как ты медленно умираешь, но у меня нет времени и ты мне не нужен. Я знаю твоих сообщников… Я знаю все… я разделаюсь с ними.

Гелвада смотрел на нее с оттенком жалости.

— Я скажу тебе, кто ты есть, ты… нацистская сука. — Она что-то пробормотала. Затем нажала на спуск пистолета и дважды выстрелила. Она стояла, прижавшись к стене и задыхаясь. Гелвада опрокинулся назад. Он упал и лежал неподвижно. Кровавая пена появилась в уголке его рта. Глаза его закрылись.

Она сунула пистолет в карман и пошла к креслу. Взяла пиджак Гелвады и начала его осматривать. Нашла конверт, села и начала просматривать содержимое. Она прочитала бумаги и остановилась на записке Куэйла:

«Арест Лейбница, человека который убил Фрайн, ликвидирует последнего агента Розански в Англии. Немедленно оба возвращайтесь. В полночь вас ждет самолет в Гуаресе. П. К.»

Эрнестина улыбнулась, а затем рассмеялась. Она смеялась тихо, почти про себя. Потом встала и стояла, глядя на распростертую фигуру Гелвады. Подняв ногу, ударила его в лицо.

Она пошла в спальню. В углу в шкафу стоял телефон. Она подняла трубку и подождала. Затем тихим голосом, по-французски, очень вежливо попросила номер.


Старинные серебряные часы на камине в гостиной виллы Коте д'Ажур пробили час. Танга, сидевшая за столом, встала, пересекла комнату, посмотрела на часы. Она вспомнила, как восхищалась ими, когда впервые приехала на виллу. Это была искусная работа. Ей показалось странным в такой момент думать о часах.

Она подошла к тумбочке, взяла сигарету из ящичка, закурила. На ней были черный жакет и юбка с гофрированной блузкой. Лицо ее было спокойно. Она двигалась легко, расслабленно. Ей уже надоело ожидание.

Вдруг она услышала лязг запора на окне веранды. Она не повернулась, рука, держащая сигарету, даже не дрогнула. Из-за портьер раздался звук закрываемого окна.

— Повернись, — раздался голос.

Танга подумала: «Вот и пришло время. Надо действовать». По какой-то причине, непонятно по какой, она попыталась представить себе первую встречу О'Мары с Мороском и Наго. И не могла понять, почему она думает об О'Маре. Она повернулась.

Эрнестина стояла перед задвинутыми шторами. В опущенной правой руке она держала пистолет. Лицо у нее было бледно, глаза сузились. Вид ее был ужасен.

— Что вы хотите? — спросила Танга. В ее голосе прозвучал страх.

— Тебя. Я хочу тебя. Одного я уже убила.

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Вы сумасшедшая? Нельзя врываться ночью в чужой дом с каким-то нелепым пистолетом.

Слова были смелыми, но на ее лице отражалось беспокойство.

— Было бы забавно, — сказала Эрнестина, — если бы я была сумасшедшей. Но в данном случае это не имеет значения. Ты сделаешь все, что я тебе велю.

Танга стояла перед тумбочкой.

— Вам легко быть смелой. У вас пистолет. Если бы он был у меня, я тоже была бы такой же храброй.

— Зачем я буду с тобой спорить, — засмеялась Эрнестина. — Ты будешь делать то, что я тебе велю, потому что я хозяйка положения. Потому что я принадлежу к расе господ.

— Довольно-таки старомодно, — улыбнулась Танга. Эрнестина обогнула обеденный стол, держа пистолет в руке. Подойдя к Танге, она левой рукой ударила ее по лицу.

— Без сомнения, мадам посчитает это тоже старомодным. Видимо, тебе не нравится все старомодное. Возможно, это тебе понравится больше, — она ударила снова.

— Вы для этого сюда и пришли? — спросила Танга.

— Нет, — сказала Эрнестина, облизав языком сухие губы. — Я пришла сюда, чтобы увести тебя, потому что в данный момент ты представляешь большую ценность для нас. Во дворе стоит машина — машина, которая принадлежала человеку, которого ты помогла убить. Человеку, которого вы считали Тодриллом, но который на самом деле был настоящим наци. Я рада, что это его машина. Я рада, что именно эта машина послужит катафалком для твоего жалкого тела.

Танга погасила сигарету на столе позади себя.

— Иди и встань у окна, — приказала Эрнестина. — Когда подойдешь, раздвинь занавески, а я выключу свет. Не забывай, что ночь лунная и я смогу тебя хорошо видеть. Если ты попытаешься сделать хоть одно лишнее движение, я выстрелю, но не убью тебя, просто искалечу — а я очень хороший стрелок. Не надейся перехитрить меня. Теперь иди к окну и раздвинь занавески.

Танга подошла к высоким окнам и раздвинула занавески. Почти одновременно погас свет. Позади нее раздался голос:

— Открой окно, выходи, сверни направо и иди по дорожке. Садись в машину на водительское место. Ты будешь вести машину, я сяду за тобой. Поедешь через главный вход, повернешь по дороге к ферме Гура, проедешь мимо фермы, затем по дороге, которая проходит вокруг Сант-Лисса и соединяется с дорогой Сант-Лисс — Гуарес. Не беспокойся, если ты не знаешь дорогу. Я подскажу. А теперь вперед.

Танга вышла через дверь веранды. Она приложила руку к лицу, где появился красный след от удара.

— Опусти руку, — раздалось сзади.

Они если в машину. Танга включила сцепление, и машина тронулась. Через минуту они были на дороге.

— А теперь, — сказала Эрнестина, — быстрее, моя прелесть… но не слишком.

Когда показался дом Тодрилла, Эрнестина сказала:

— Помедленнее. Проезжай этот дом и увидишь узкую дорогу. Поверни на нее и проезжай через маленькие ворота справа. Попадешь на лужайку за домом. Разверни машину передом к воротам, чтобы она сразу могла выехать. Потом выходи.

Танга сделала, как ей было велено. Когда они подъехали к дому и она развернула машину, они вышли. Эрнестина подталкивала ее пистолетом.

— Проходи через черный вход. Внутри увидишь свет.

Танга открыла дверь, которая вела в коридор. Она прошла по коридору и вошла в гостиную. В комнате горел свет и тяжелые грубые занавески были задернуты.

На стуле сидел человек. Ему было примерно пятьдесят лет. Он был почти лыс. У него были крупные, выступающие вперед челюсти. Подбородок был заострен. Он пристально смотрел из-под полуприкрытых, уставших век. На подлокотнике кресла лежала тонкая рука с худыми и длинными пальцами.

Он являл собой картину покоя, за исключением странного выражения лица — выражения почти садистской скуки. Его можно было бы принять за старого профессора лингвистики. Он посмотрел на них тусклыми глазами. Лицо его осталось неподвижным.

Эрнестина закрыла за собой дверь и, стоя к ней спиной, сказала:

— Вот она. Цыпленка можно ощипывать. Такой хорошенький цыпленок.

Танга стояла посреди комнаты, опустив руки.

— Могу я представить вам графиню де Сарю? — продолжала Эрнестина. — Это мсье Розански. Возможно, вы слышали о нем.

Танга промолчала.

Человек спокойно сказал Эрнестине:

— Похоже, ты снова дала волю своим эмоциям, Карла. — Его голос был сухой и ломкий. — Я вижу, ты ударила эту женщину в лицо. Полагаю, что в этом не было необходимости. Я уже говорил тебе, что мне это не нравится.

Наступило молчание. Затем Эрнестина сказала кислым голосом:

— Извини, но почему я должна скрывать свои чувства? Я полна ненависти. Чего ты от меня ждешь?

— Это не та ненависть, — сказал Розански. — Настоящая ненависть всегда холодна и расчетлива. Но не будем тратить время впустую. Дай стул мадам. Наручники на столе. — Он улыбнулся. — Мадам должна быть польщена. Мы наденем на нее стальные наручники, которые мы надевали на ее соотечественника. Он был, без сомнения, очень смелым, но в конце концов сделал то, что сделает и мадам. Он сказал нам все, что мы хотели узнать. Стул, Карла…

Эрнестина принесла стул и сказала:

— Садитесь. Руки назад. Быстро.

Танга повиновалась, и ее запястья были схвачены наручниками. Она была скована.

Розански достал маленький серебряный портсигар. Вытащил турецкую сигарету, отложил портсигар, достал серебряный спичечный коробок, закурил.

— Я посмотрел бумаги, которые вы оставили мне, Карла. Похоже, что нам повезло. Кстати, поздравляю вас с успехами в езде на велосипеде. Вы доехали сюда от дома в Сант-Лиссе за 40 минут.

— Рада за вас, — сказала Эрнестина. Он протянул ей конверт и сказал:

— Я думаю, пропуска нам пригодятся. Не думаю, что паспорта будут столь необходимы, но на всякий случай, если какой-нибудь дурак все же поинтересуется ими, я их заполнил и наклеил фотографии. — Он повернулся к Танге.

— Это один из тех случаев, мадам, когда языческие боги оказались добры к нам. Как раз в момент, когда мне казалось, что все если и не безнадежно, то близко к этому, когда мой последний агент в Англии арестован — вдруг у меня оказывается возможность закончить работу самому — работу, которой я был занят долгое время и которую мои подчиненные едва не испортили.

Он продолжал мягче:

— Вы понимаете, графиня, что нам трудно. Мы — побежденная нация — или по крайней мере так люди думают. Многие из нас помнят великие дела и еще более великие замыслы. Моя работа — только одно движение в общей игре, но довольно важное. У меня ощущение, что это игра будет успешной. Но нам требуется небольшая помощь от вас, мадам.

— Вы ничего не получите от меня, — сказала Тамга.

— Здесь я с вами не согласен. Впрочем, посмотрим. Я не люблю причинять людям боль без необходимости — не то, что я совсем против этого. Фактически, причинение людям боли, как часть моей работы, даже дает мне удовлетворение. И вы должны понимать, что время поджимает. Я не могу долго возиться с вами. Поэтому перейдем к делу.

— Мы тратим время. Почему мы должны тратить слова на эту дрянь? — Глаза Эрнестины блеснули.

— Мадам, — сказал Розански, — я счастливый обладатель двух военных пропусков, подписанных в британском посольстве в Париже. У меня также имеются два оформленных паспорта. Эти бумаги предназначались для О'Мары и его сотрудников — возможно, для вас или для Гелвады, которого сегодня убили. Мне нужно узнать только одно, что даст мне возможность завершить мою работу и уничтожить Куэйла.

— Я ничего не скажу, — ответила Танга.

Он продолжал, как если бы ничего не слышал:

— Я хочу узнать о вас, где может находится Куэйл. Очевидно, он сменил адрес своей штаб-квартиры, но все равно он где-то в Лондоне. Вы скажете мне, где он, и скажете мне правду.

— Я не знаю, где он. Но если бы и знала, я бы вам не сказала.

— Вы лжете, мадам, — улыбнулся он. — Давайте попробуем освежить вам память. Поможем вам не лгать. Я обнаружил, что, когда люди чувствуют сильную боль, они обычно говорят правду. — Он посмотрел на Эрнестину.

— Что?.. — спросила она.

Он вытащил толстую, наполовину выкуренную сигарету изо рта и сказал:

— Сигарета — не слишком быстро и не слишком медленно. Я всегда считал, что сигарета очень эффективна с женщинами.

Эрнестина взяла сигарету у него из рук и аккуратно держала ее в пальцах. Она стояла перед Тангой, глядя на нее.

— Говори… свинья.

— Нет, — сказала Танга.

Эрнестина протянула руку, расстегнула Танго жакет, оттянула ворот блузки и приложила зажженную сигарету к белому телу.

— Ну, и как тебе это нравится, француженка? — Танга зашипела сквозь сжатые зубы. Розански сказал небрежно:

— Стоп. Дай ей несколько секунд на размышление. Потом продолжай.

— Конечно, — сказала Эрнестина. — Вам следует подумать вот о чем, мадам. Первый ожог не очень страшен, второй намного хуже. Третий почти невыносим. Когда дойду до четвертого, вы будете, я уверена, достаточно сговорчивы.

Танга молчала. Когда Эрнестина прижгла ей кожу в пятый раз, она разрыдалась. После шестого она заговорила. Розански вздохнул и сказал покровительственно:

— Действительно очень мужественная женщина. — Он медленно встал.

Танга, скорчившись, сидела на стуле. Она тихо плакала.

— Что с ней делать? — спросила Эрнестина.

— Важно, конечно, чтобы она умерла, — сказал Розански. — Но нужно, чтобы ее тело нашли не скоро. Если его вдруг найдут, нам не поздоровится. Кто-нибудь, зная, что Тодрилла нет в живых, возможно полиция, сможет сюда заявиться.

— Возле дома есть сарай, — сказала Эрнестина. — Думаю, дверь не заперта. Сейчас узнаю.

Она вышла из комнаты и пошла по коридору. Вдалеке послышался звук машины. Розански насторожился. Звук приближался. Стал слышен скрип тормозов.

Розански выключил свет и быстро пошел по коридору. На лужайке за домом встретил Эрнестину, возвращавшуюся из сарая.

— Тихо, — сказал он быстро. — Немедленно в машину. Кто-то приехал. Нам нужно убираться. Это наш единственный шанс.

Они сели в машину. Услышав стук в парадную дверь, Эрнестина медленно отпустила сцепление и машина двинулась к воротам.

— Не по главной дороге. Сверни направо, спускайся вниз. Свернешь на главную дорогу позже. Быстрее.

Она так и сделала. Выехав на дорогу, она прибавила ход.

— Не спеши, — сказал Розански. — Они сейчас будут заняты женщиной.

— Я хотела бы посмотреть, как она умирает…

— Карла, — сказал Розански спокойно. — Ты всегда была дурой. Я научился никогда не желать невозможного. Успех за нами.

Когда машина промчалась по длинному повороту, которым кончалась окружная дорога вокруг Гуареса, Эрнестина прибавила ход. На спидометре было шестьдесят шесть миль в час. Длинная белая дорога лежала перед ними, сверкая в лунном свете.

— Если бы мы только успели, — сказала она. — Если бы только мы могли добраться туда раньше, чем…

Розански прервал ее скучным голосом:

— Интересно, почему ты так возбуждена, Карла. И не нужно спешить. Я не хотел бы, чтобы ты так гнала машину. — Он сидел, откинувшись на пассажирском сидений, куря сигарету.

— Хорошо, — сказала она тихо, и уменьшила скорость. Стрелка спидометра опустилась до пятидесяти и там замерла.

Розански продолжал:

— Тебе нечего волноваться. Я думаю, что тело Гелвады нашли и уведомили полицию. Они, похоже, связали это убийство со смертью твоего мужа и Наго. Они сразу же отправились в дом, где жил Тодрилл.

— Да… конечно, — сказала она быстро. — Но когда они прибудут туда… эта женщина… де Сарю… она все скажет им. Они поедут за вами. Они должны это сделать.

Розански вздохнул и резко заговорил:

— Ты дура, Карла. Немного размышлений подскажут тебе, что полиция, прибывшая в дом Тодрилла, ничего не узнает о действиях О'Мары и его группы. А откуда они узнают? И женщина им ничего не скажет, потому что она сама ничего не знает.

— Но почему не знает? — спросила Эрнестина. Ее глаза были устремлены на дорогу. Она искала белые ворота, которые вели на летное поле. И даже если предположить, что она ничего не знает… есть вероятность, что пилот, который их ожидает, знает О'Мару. Тогда он…

— Нет, — сказал Розански. — Женщина не может ничего знать по той простой причине, что Куэйл никогда не сообщает никаких подробностей операции никому, кроме руководителя группы, которым является О'Мара. Это обычная ситуация. Я сам так поступаю. Знать мог только О'Мара. Он, в свою очередь, мог сказать де Сарю и Гелваде только то, что счел нужным. Это тоже вполне естественно. Тебе понятно?

— Да, — сказала она с сомнением, — но О'Мара… Если бы мы знали, где он.

— О'Мара уехал вечером, — сказал он с легким раздражением. Он уехал по дороге на Париж. Он должен отправиться в Париж. Мне ясно, что по какой-то причине, известной только ему самому, Куэйл решил отозвать двоих. То ли О'Мару и графиню, то ли Гелваду и графиню. Решать, кому ехать, вероятно, должен был О'Мара. То, что пропуска были не заполнены, указывает на то, что именно О'Мара должен был решать. И то, что бланки паспортов были не заполнены, указывает на то, что О'Мара мог, в случае необходимости, изменить маршрут и поехать туда, где паспорта были необходимы.

— Да, теперь понятно, — сказала она. — Ты прав.

— Я думаю, что дальнейшие события подтвердят это, — сказал Розански. — Тот факт, что Гелвада сегодня вечером сказал тебе о скором отъезде, подтверждает мое предположение. Что касается того, что пилот знает О'Мару, я уверен, эта проблема не возникнет. Если я не ошибаюсь в Куэйле, то пилот должен был получить те же инструкции, которые и я дал бы ему. Он, вероятно, должен взять на борт мужчину и женщину, которые прибудут на взлетную полосу с необходимыми военными пропусками. Вот так.

— Мы прибыли, — сказала Эрнестина. — Я вижу ворота.

Она сбавила скорость, въехала через открытые белые ворота на взлетное поле.

— Как вы видите, — сказал Розански, — ворота открыты. Нас ждут. Все в порядке.

Машина подъехала к стоянке рядом с ангаром, который служил ложным пунктом управления в годы войны. Они стояли молча.

Дверь ангара открылась. Оттуда вышел человек с фонарем. На нем была фуражка и старая униформа с медными пуговицами. Он подошел к машине, поднял фонарь и посмотрел на них.

— Доброе утро, мадам… мсье… Мы уже ждем вас. У вас есть разрешение?

Розански вытащил два военных пропуска и передал их Эрнестине. Она протянула их человеку с фонарем. Он внимательно их просмотрел.

— Если вы хотите посмотреть паспорта… — сказала Эрнестина.

— Нет, мадам. Мне велели ускорить вашу отправку. Самолет ждет — двигатели уже прогреты. Займите свои места, пожалуйста. Я отведу машину и предупрежу пилота.

— Спасибо, — сказала Эрнестина. Они вышли из машины и пошли по травяному полю. Впереди они увидели самолет.

Механик стоял у трапа против открытых дверей самолета.

— Доброе утро, — сказал он и зевнул. Винты самолета медленно крутились — двигатель работал на холостом ходу.

Они вошли в моноплан — скоростной «консул». Розански развалился в одном из четырех пассажирских кресел. Эрнестина села рядом с ним.

Они слышали, как кто-то разговаривал с механиком возле трапа. Затем пилот вошел в самолет. Он был одет во французскую летную форму и шлем. Он был молод, с аккуратными усиками и веселой улыбкой. У него был туринский акцент.

— Добрый вечер или доброе утро, — сказал он, — как вы предпочитаете. Замечательное время для полета. Надеюсь, вы уже летали?

— Да, — сказала Эрнестина. Она улыбнулась ему одной из своих самых замечательных улыбок.

— Прекрасно, — сказал пилот. — Пристегните свои ремни, пожалуйста.

Он прошел мимо них, толкнул дверь в кабину пилота и вошел в нее. Закрыл за собой дверь и сел в кресло второго пилота.

О'Мара, сидящий на месте пилота, включил свет в кабине. Он посмотрел на второго пилота, который сидел улыбаясь, держа вверх большой палец.

Вой двигателей стал громче. О'Мара сказал:

— Ну, вот мы и отправляемся. — Самолет побежал по узкой взлетной полосе. А в салоне Розански повернулся к Эрнестине и сказал:

— Видишь, твои страхи были безосновательны. — Он вытянул ноги, уселся удобнее и начал думать о Куэйле.

Теперь самолет летел над морем. Под ними лунный свет освещал воду. А слева ясно видны были залив Сант-Брие и мерцающие огоньки домов в рыбацкой деревушке.

О'Мара опустил самолет до полутора тысяч футов. Самолет немного наклонился, поворачивая к западу. Джонни Сагер пригнулся, похлопал О'Мару по руке и указал вниз.

О'Мара посмотрел вниз. Под ним, далеко на запад, были видны мерцающие огоньки, возможно, с мачты запоздалого рыбачьего корабля.

Он приблизил губы к уху Сагера.

— Делаем разворот. Начинай, когда услышишь выстрел. Ты готов?

— Да, — сказал Сагер. — Дай мне еще две минуты.

О'Мара встал. Он запустил руку в глубокий набедренный карман летного костюма, вытащил автоматический пистолет 45-го калибра и снял его с предохранителя. Затем открыл дверь в салон, шагнул и закрыл ее за собой. Он стоял спиной к двери, глядел на них и улыбался.

Они смотрели на него. У Розански начался тик. Он не двигался. Эрнестина, напряженная и бледная, увидела ухмыляющегося О'Мару, парашют, надувной спасательный жилет, пистолет.

Самолет начал кружить.

О'Мара оперся ногой о пустое пассажирское кресло. Его голос поднялся над громким ревом двигателей.

— Ну… Розански… как тебе это нравится? — прокричал он. — Как тебе нравится быть доставленным к дверям Куэйла совершенно бесплатно… черт вас возьми… как вам это нравится?

Он прошел мимо них в хвост самолета. Встал слегка согнувшись и прислонившись к стенке фюзеляжа, держа их под прицелом.

— Это идея, не так ли? — продолжал О'Мара. — Но хороша ли она? Может быть, вы предпочитаете, чтобы вас судили, как других, — в Нюрнберге? Тогда вам нужно пожить еще немного, и, если вам повезет, вы сможете передать несколько слов через одного из еще оставшихся ваших сотрудников… какого-нибудь недоделанного идиота вроде Тодрилла или того, кто находился на дороге, наблюдая, как я уезжаю в Париж.

Розански ссутулился, голова его склонилась на бок. Женщина, полуобернувшись к О'Маре с мертвенно бледным лицом, начала двигаться. Ствол пистолета поднялся. Она опустилась обратно на сиденье, все еще глядя на О'Мару и двигая губами.

— А возможно, против вас не найдется никаких доказательств, Розански. Именно против вас. Конечно, не найдется, если де Сарю мертва… будьте прокляты. Нельзя будет доказать все, что вы сделали… хотя Куэйл знает, что вы сделали. Помните, что вы сделали с нашей женщиной-агентом, которую, вы захватили в Провансе? Помните?

О'Мара все еще улыбался, но глаза его сверкали от ярости.

— А с твоей стороны, Эрнестина, было глупо убивать старого Воланона, — сказал он. — Чертовски глупо. Но вам нужно было это сделать. Еще более глупо было уронить томик Шекспира.

О'Мара положил руку на рычаг запасного выхода.

— Я назначаю себя судьей, и судом, и исполнителем, — сказал он. — Приятных снов, Розански. И тебе, дорогая малышка Эрнестина… И идите к черту оба.

Он прижался к фюзеляжу, поднял руку и выстрелил в потолок: Звук выстрела прокатился по самолету.

Нос самолета задрался, когда Сагер дал дифферент на корму. Затем дверь пилотской кабины открылась. Сагер вышел и прошел по наклонному полу к О'Маре.

Розански не двинулся с места. Эрнестина, взвизгивая, попыталась встать. Нос самолета задрался еще выше. Она упала в кресло.

О'Мара бросил пистолет, потянул за ручку аварийного люка и выбросил крышку. Сагер головой вперед выпрыгнул в отверстие. Самолет все еще карабкался вверх. Но О'Мара знал, что через минуту он прекратит подъем.

Эрнестина сползла с сиденья и лежала повизгивая и ухватившись за поручни.

О'Мара выпрыгнул через открытый люк и полетел вниз, как камень. Под ним лежало море.

Он дернул кольцо парашюта и, падая, почувствовал, как открывается его купол. В памяти у него пронеслись лица Танги, Гелвады.

Слева под собой он видел парашют Сагера и самого Сагера, работающего со стропами, управляя спуском. Справа внизу мерцал свет.

О'Мара вытащил из бокового нагрудного кармана своей летной куртки водонепроницаемый фонарик с клеймом ВВС и посветил вниз. Свет внизу погас, затем снова зажегся.

Потом он увидел самолет. Тот шел вниз штопором. Двигатели выли. Он ударился о воду с оглушительным грохотом.

О'Мара посмотрел вниз. Море было рядом. Он закрыл глаза, ожидая. Коснувшись воды, он расстегнул ремни и освободился от парашюта. Холодная вода ударила его по лицу, как кнутом.

О'Мара вынырнул на поверхность, лег спиной на воду, поддерживаемый спасательным жилетом. Слева он видел свет фонарика Джонни Сагера. Он поднял свой собственный фонарик и начал мигать им. Через минуту он услышал пыхтение моторного катера.

О'Мара вздохнул. Он лежал, плыл, глядя на звезды.

Моторный катер шел по заливу Сант-Брие. Жан Ларю передал штурвал бретонскому рыбаку, достал из кармана плоскую фляжку бренди и передал ее О'Маре.

О'Мара отдал фляжку Сагеру, посмотрел на Ларю и спросил:

— Ну?

— Все хорошо, — ухмыльнулся Ларю. — А бренди просто великолепен.

— Рассказывай.

Ларю присел рядом с О'Марой.

— Когда Гелвада и Эрнестина вошли в дом, мои люди наблюдали за ними. Они услышали выстрелы. Она выпустила две пули в грудь Гелвады… плохо… но не настолько, как она хотела. Ему сделали переливание крови. Врач в больнице считает, что он выживет. Он очень живуч. Он…

— Продолжай, — сказал О'Мара нетерпеливо.

— Я находился на телефонном коммутаторе в Сант-Лисе, как мы и договорились, — продолжал Ларю. — И, конечно, сразу же, как в руки Эрнестины попали бумаги, она позвонила. Начальник патруля жандармерии и я слушали этот разговор. Она звонила в дом на Жан-де-Флер — это недалеко. Какой-то человек ответил, и она сказала о розе под любым другим названием. Он ответил, что роза будет румяниться для него, если бы даже ее и не называли розой. Очень красиво. Очевидно, это пароль.

— Знаю, — сказал О'Мара резко. — Продолжай.

— Затем она сказала, что у нее есть серьезные новости и что они должны немедленно встретиться в доме Тодрилла. Что она поедет туда тотчас же на велосипеде, а он может поспеть пешком. Он согласился. Вот и все.

Сагер отхлебнул бренди.

— Великолепный напиток. За ним будущее. Он согревает. Выпей.

Он передал фляжку О'Маре, который взял ее, но не выпил.

— Сразу после этого начальник патруля, пять человек с ним и я на большой скорости поехали к дому Тодрилла. Машину оставили за кустом на дороге. Я вышел первым и полез на чердак над прихожей через крышу. С чердака в прихожую ведет маленький люк. Я приоткрыл его и приготовил пистолет. Затем лег и стал ждать.

Вскоре появился высокий, лысый мужчина. Он вошел через черный вход, сел на стул и ждал, куря сигареты. Время тянулось медленно.

Затем на велосипеде приехала Эрнестина. Полиция утверждает, что она ехала, как демон. Она очень спешила. Она также вошла в дом через заднюю дверь, и они начали беседовать. Затем она передала ему какие-то бумаги, и, казалось, они оба очень довольны. Вскоре она вышла через черный ход.

— Продолжай, — сказал О'Мара. Он сидел напряженно, держа в правой руке фляжку бренди, как если бы не знал, что она у него.

— Она уехала на машине, — продолжал Ларю, — взяв ее из гаража. Она поехала прямо на виллу Коте д'Ажур. Генри Фернанде и Луи Гуачарде — двое из моих лучших людей — сидели в засаде под деревьями на дальнем конце лужайки. Они увидели, как она входит в комнату через веранду. Вскоре она вышла оттуда с мадам де Сарю. Они сели в машину — мадам де Сарю за руль, а Эрнестина сзади, — и поехали по дороге в Гуарес.

Затем Фернанде и Гуачарде вылезли из своей засады и подали сигнал фонариками. Мои люди на дороге в Гура, на повороте на дороге в Гуарес и на окружной дороге в Сант-Лисс заметили их. На каждой дороге сидел маки, и каждый из них мог видеть сигнал через долину и передавать его дальше. Это было как в старые дни, когда кругом были боши. Ларю вздохнул.

— И какой бы дорогой они не поехали, — продолжал он, — они оставались под наблюдением. Они обогнули Сант-Лисс и въехали в Гуарес за Сант-Лиссом. Со своего места на чердаке я услышал, как машина остановилась у дома. Я подумал: «Забава начинается». Я приготовил пистолет. — Он ухмыльнулся. — Не впервые мне убивать немцев через щель в потолке этого домика.

О'Мара кивнул.

— Что дальше? — спросил он.

— Они провели ее в комнату и пристегнули к креслу наручниками. Она не хотела говорить, поэтому они немного прижгли ее сигаретой. Некоторое время мадам ничего не говорила, а потом сказала им все, что они хотели. Я ничего не предпринимал, потому что вы велели мне не вмешиваться, пока она не сломается.

О'Мара кивнул.

— Быстрее, — сказал он.

— Я и так стараюсь быть кратким, — сказал Ларю. — Затем мужчина сказал, что ее необходимо убить, и Эрнестина пошла посмотреть, не заперт ли сарай. Они собирались вести ее туда.

Сагер взял бутылку из рук О'Мары, сделал глоток и вздохнул.

— Я приготовился, — продолжал Ларю. — Уход женщины дал мне возможность посветить фонариком с крыши. Это был сигнал. Я приготовился стрелять. На дороге появилась полицейская машина и остановилась перед домом. Мужчина встал и вышел через дверь. Я услышал, как они завели машину и уехали. Мы не поехали за ними, потому что таковы были ваши инструкции.

— Хорошо, — сказал О'Мара. — А мадам?

— А что вы ждали? До замужества у нее была фамилия де Ширак — бретонская фамилия. Вы думаете, что бретонскую женщину могут испугать несколько мелких ожогов от руки грязного наци!

О'Мара вытер пот со лба. Он сказал Сагеру:

— Дай мне джину.

Он выпил и выбросил пустую фляжку в воду. Моторный катер с выключенным двигателем шел по мелководью. Ларю закурил вонючую сигарету и сказал:

— Мадам просила вам передать что-то странное, я не понял что.

— Вам не обязательно понимать, — нетерпеливо сказал О'Мара. — Что она сказала?

Ларю пожал плечами.

— Я должен был сказать вам, что она посылает вам наилучшие пожелания. Это первая часть. Затем она просила передать вам, что она предпочла бы быть женщиной, которую слегка обожгли в Сант-Брие, чем женщиной, которую совсем не обожгли в Рио-де-Жанейро. Не знаю, понимаете ли вы это?

О'Мара ухмыльнулся.

— Спасибо, Ларю… за послание… за все. — Бретонец завел двигатель. В конце маленького причала их ждала полицейская машина.

О'Мара сказал Ларю:

— Это была катастрофа. Один из двигателей отказал, и мы потерпели аварию.

Сагер зевнул.

— Никогда этого не забуду, — сказал он. — Даже не представляю, как это могло случиться.

— Я все видел, — сказал Ларю. — Когда мы нашли вас и мсье О'Мару в воде, вы были без сознания. Мы поискали пассажиров и не нашли. Это ужасно. И вам очень повезло, что мы выехали на катере так рано.

— Будет ли полиция удовлетворена этим? — спросил О'Мара.

Ларю ухмыльнулся и сказал:

— Мсье, не забывайте, что полицейские — французы из Бретани. Бретонцы понимают все. Позвольте мне дать объяснения.

Они вышли на причал и пошли к машине. Сагер сказал спокойно:

— Стыдно перед самолетом. Это была прекрасная телега. Она хорошо завершила работу… Сохранив свое достоинство. Дорогая цена, должен сказать.


Глава 5
Эвлалия

О'Мара вошел в обшарпанный зал ожидания станции Сант-Лисс.

Танга сидела у окна. Он подумал, что среди этой убогой обстановки она смотрелась прекрасным цветком. Она была одета в вишневого цвета шерстяное дорожное платье и леопардовую шубу. На голове была шляпа без полей под цвет платья.

Она задумчиво смотрела на освещенный солнцем пейзаж.

Увидев О'Мару, улыбнулась и спросила:

— Вы говорили с мистером Куэйлом?

Он кивнул и сел на скамейку рядом с ней.

— Куэйл очень доволен. Посылает вам наилучшие пожелания. И очень рад, что Гелвада останется жив.

— Итак, все в порядке, — сказала она. — А что теперь?

О'Мара выглядел не очень довольным.

— Я не нужен ему, по крайней мере, шесть месяцев. Это — если я захочу столько ждать. Если же я не захочу, он говорит, что может снова послать меня в Рио.

Она поджала губы и спросила:

— Почему же вы выглядите таким несчастным? Прежде было понятно. Но сейчас? Ваши вещи здесь, на станции, у вас впереди шестимесячный отпуск. Если захотите, можете ехать в Рио. Я уверена, вас там ждет теплый прием. Вы сможете делать там все, что захотите, вы сможете…

О'Мара пожал плечами.

Она продолжила с легким раздражением в голосе:

— Ну… и почему же вы несчастливы? У вас есть все причины быть довольным.

— О некоторых вещах трудно говорить, — сказал он задумчиво. — Я хотел… — и внезапно остановился.

— Ну… О'Мара. Чего же вы хотели? Или, возможно, вы не хотите сказать этого мне?

О'Мара смотрел в пол.

— Не всегда важно, чего мы хотим, — сказал он резко.

Почти незаметно она придвинулась к нему.

— Иногда я вас совсем не понимаю, — сказала она. — Вы самая цельная личность, которую я когда-либо встречала. Вы знаете, чего вы хотите и как вы этого добьетесь. Затем по какой-то неизвестной причине, когда вы уже добились успеха в трудном деле и все хорошо, вы чувствуете себя несчастным и не знаете почему. Это даже неразумно.

— Конечно, я знаю почему, — сказал он с раздражением.

— Итак, вы знаете. — Танга подняла брови. — Но вам трудно сказать это мне. Должно быть, это касается меня? Я прошу вас сказать мне о том, что касается меня и делает несчастным вас. Я думаю, что имею право знать это.

О'Мара снова пожал плечами. Он достал из портсигара маленькую сигару и мрачно уставился на нее.

— Хорошо, я скажу вам. Хотя я и дурак, что говорю это.

— Вы не можете быть дураком, О'Мара.

— Когда я только что шел по платформе, — сказал О'Мара, все еще глядя на сигару, — после того как купил билет в Париж и отправил багаж, я задумался о себе. Не подумайте, что этим я только и занимаюсь.

— Да? И вы подумали?..

О'Мара сказал нетерпеливо, не глядя на нее:

— Я подумал, что я круглый дурак. Я подумал о своей вилле около Ванса. Красивое место — о нем можно только мечтать — место, которое кажется раем, особенно после такой работы, которую мы только что проделали. — Он замолчал.

— Я слушаю, О'Мара, — мягко сказала она.

— И я подумал, — продолжал он, — что здесь я нахожусь на дороге в Париж. А в тот вечер, когда мы прибудем туда, мы попрощаемся, и на этом все кончится.

Он сердито прикусил кончик сигары.

— Я не очень хочу в Париж. Я хочу на свою виллу, но не хочу туда один. Мне будет плохо одному. Мне о многом хочется поговорить с вами — о стольких приятных вещах. Был даже такой момент, когда я сдуру едва не пригласил вас с собой. Если бы вместо того, чтобы пересаживаться в парижский поезд, мы сели бы в поезд на Ванс, а там взяли машину до виллы. Через некоторое время я понял, что эта идея абсурдна.

— Да? — сказала Танга. — А почему?

— Во-первых, я знаю, что вы ответите нет. А во-вторых, есть еще одна причина, но она не имеет значения, потому что я знал, что вы мне откажете.

Она сказала, капризно надув губы:

— Меня интересует вторая причина. Поэтому давайте представим, что вы попросили меня и я согласилась. Итак… вторая причина.

— Если бы вы согласились, я был бы настолько счастлив, что это трудно себе представить. Но даже если бы все было именно так, ничего хорошего из этого не получилось бы. Даже, если…

Она резко сказала:

— Я была бы рада, если бы вы не уклонялись от ответа. Так почему бы не получилось ничего хорошего?

О'Мара представлял собой довольно жалкую картину.

— Причина очевидна, — сказал он. — В этом году… в следующем году… когда-нибудь… вы и я можем быть вместе брошены на какую-нибудь опасную работу. Ситуация может быть очень жесткой, как и та, которую мы только что перенесли. Вы должны понимать, что такое будет невозможно после нашего совместного отдыха на вилле. Представьте… как после этого я мог бы рискнуть вашей жизнью, сделать такую же опасную работу, какую мы только что проделали? После того как…

— О'Мара, — сказала Танга тихо, — простите меня, но вы дурак. И еще какой дурак. Вы даже не понимаете, что… вы так глупы, что даже не осознаете, что… — в ее голосе проскользнуло тихое раздражение.

— Наш поезд прибыл, — сказал О'Мара. — Пойду, займусь багажом, — и вышел.

В два часа паровоз выпустил пары на станции.

— У нас здесь пересадка, — сказал О'Мара. — Наш поезд на противоположной платформе. Я договорился о плацкарте. Вы найдете вагон, а я займусь багажом.

— Хорошо, — ответила Танга, — я пойду. — Носильщик показал ей купе и ушел.

Через несколько минут он вернулся с ее маленьким саквояжем, пыльником и перчатками О'Мары. Носильщик положил вещи на полку и вышел.

Проходящий по коридору контролер заглянул в ее купе и сказал:

— Вы можете не беспокоиться, мсье отдал мне ваши билеты.

— Когда мы прибываем в Париж? — спросила она. Контролер удивленно поднял брови.

— Этот поезд не идет в Париж, мадам. Этот поезд идет в Ванс. Вы же только что пересели с парижского поезда.

— Понятно… Спасибо. — Она побледнела от ярости.

Контролер пошел дальше по коридору. В следующем купе он почти столкнулся с О'Марой.

— Мсье, — сказал он, — очень странно. Мадам думала, что она находится в парижском поезде. Я сказал, что это не так, что я видел билеты, то…

— Ты внук кретина, — сказал О'Мара кратко по-французски. — Мне ничего бы больше не хотелось, как изрубить тебя ножом на кусочки.

— Но… мсье!

— Послушай, осел, — прервал его О'Мара. — Быстро бери свою записную книжку и пиши. — Он сказал, что записать, и дал некоторые инструкции. — Сделай это, или я не отвечаю за то, что случится с тобой. — И дал контролеру пятьсот франков.

О'Мара медленно пошел по коридору в свое купе. Танга посмотрела на него и сказала резко.

— Я возмущена вами. Это очень мне не нравится. Я была полной дурой, когда поверила, что вы хоть на миг можете быть человеком. Что вы хотели… что вы… — она остановилась, задохнувшись. О'Мара ничего не сказал.

— Вы не хотели рисковать, — продолжала она. — Вы побоялись нарваться на отказ, отказ вам, «великолепному» О'Маре. Вы просто разыграли эту комедию там, на станции, чтобы узнать, как я к этому отношусь. И вы могли бы это узнать, если бы… если бы…

— И все это время, — продолжала она, с трудом управляя своим голосом, — все это время у вас были билеты в Ванс. Вы никогда не брали билеты в Париж. Вы были абсолютно уверены…

О'Мара улыбнулся и сказал протестующе:

— Человек иногда должен рисковать.

— Не желаю вас никогда больше видеть. Я ненавижу вас. Сейчас ваше присутствие неприятно мне. Вы…

О'Мара взял свой плащ и перчатки и сказал несчастным голосом:

— Я знал, что мое везение продлится недолго. Я велю им вынести ваш багаж. Через полчаса идет другой поезд на Париж. До свидания, Танга.

Он вышел.

Она сидела, отрешенно глядя на противоположную сторону купе. Она была зла и несчастна. Появился контролер.

— Мадам… — сказал он. — Срочная телеграмма мсье О'Маре. Ее телеграфировали из Сант-Лисса. А в Сант-Лисс она была передана по телефону с виллы Коте д'Ажур. Может быть, вы передадите ее мсье О'Маре?

Он положил телеграмму на полку и быстро вышел, прежде чем она успела ответить.

Она встала, взяла телеграмму. «Возможно, от Куэйла», — подумала она.

Телеграмма гласила:

«Любимый. Связалась с Лондоном. Мне передали, что ты направляешься в Париж. Я буду там в отеле «Криллон». Мои приветствия, любовь, преданность.

Эвлалия.»

Танга стояла, глядя на листок бумаги. Она слегка зашипела сквозь зубы, вышла из вагона и пошла по платформе.

О'Мара стоял у камеры хранения.

— Вы взяли мой багаж? — холодно спросила Танга. Он покачал головой.

— Мне кажется, — сказала она, передернув плечами, — что бывают моменты, когда человека, несмотря на его гнусное поведение, нужно спасти от его же собственной глупости и… э… — она поколебалась, — других вещей. Я хочу поговорить с вами, О'Мара.

Он сказал заискивающим голосом:

— Я не достоин такой чести.

Они направились по платформе к своему вагону.

Она выбросила листок бумаги между поездом и платформой.

«Даже самые лучшие, самые смелые мужчины просто дети», — подумала она.


Оглавление

  • Глава 1 Шон О'Мара
  • Глава 2 Танга
  • Глава 3 Эрнестина
  • Глава 4 Розански
  • Глава 5 Эвлалия
  • X