Александр Павлович Беляев (прозаик) - Покушение

Покушение 2M, 369 с.   (скачать) - Александр Павлович Беляев (прозаик)

Александр Павлович Беляев
Покушение


Пролог

В один из последних сентябрьских дней предвоенного сорокового года по старинной московской улице Арбат, протянувшейся от Бульварного до Садового кольца, по направлению к Смоленской площади двигалась груженная домашним скарбом полуторка. В кабине ее вместе с водителем сидела заметно располневшая, лет сорока с небольшим от роду, блондинка. Из-под брезентового тента кузова выглядывал несколько моложе ее, худощавый, с небольшими усиками мужчина. Полуторка проехала мимо Театра имени Вахтангова, мимо зоомагазина и, притормозив, совсем тихо и осторожно свернула с улицы в арку дома и остановилась возле флигеля. Никого из жильцов в этот час во дворе не было. Но как только хлопнули дверцы кабины полуторки, как по команде, в десятке окон, выходивших во двор, появились любопытные, а из небольшой, обитой железом двери полуподвального помещения вышел дворник в белом фартуке и такого же цвета картузе.

— Стало быть, пожаловали на поселение, — снимая картуз, почтительно поприветствовал он приезжих.

— Да уж как видишь, — ответил мужчина с усиками. — Помоги-ка, любезнейший, вещички перетаскать.

— Это мы с большим пожалуйста. Был бы интерес, — охотно согласился дворник, вытаскивая из-за пояса и надевая рукавицы.

— А вы, тетушка, зашли бы в квартиру да прикинули, пока мы тут возимся, куда что расставлять, — обращаясь к пышной блондинке, посоветовал мужчина.

— Прикину, Андрюшенька. Обязательно, — согласилась блондинка. — Только давай сначала визиточку на место прибьем.

— Успеется, тетушка, — заверил мужчина.

Но блондинка была непреклонна.

— Нет уж, племянничек. Такая примета: на счастье — сразу. А потом может и не повезти, — со знанием дела объяснила она.

— Какое уж тут счастье, — безнадежно махнул рукой мужчина и, открыв борт кузова, снял с машины большую корзину. Открыл ее, вытащил холщовую хозяйственную сумку, извлек оттуда молоток, гвозди, начищенную до блеска медную пластину и прибил ее возле входной двери флигеля. На пластинке красивым шрифтом было выгравировано: «Зубной врач-протезист Баранова М.К. Прием на дому. Обращаться с 10 до 22 ежедневно».

Блондинка осталась довольна видом этой изящной рекламы, открыла ключом входную дверь и зашла во флигель. А мужчина с усиками, водитель и дворник принялись сгружать с машины привезенные вещи и таскать их следом за хозяйкой.

Вещей оказалось немного. И были они недорогими. Два платяных шкафа, круглый обеденный стол, шесть стульев с плетеными сиденьями, деревянная кровать, комод, что-то из кухонной утвари и оборудование врачебного кабинета. Из кузова машины вытащили последнюю вещь, и последний наблюдатель из новых соседей Барановой отошел от окна.

Приехавший мужчина между тем расплатился с водителем и дворником и, прихватив последние пожитки, зашел во флигель. Здесь вдвоем с Барановой они долго расставляли и переставляли из угла в угол мебель, развязывали узлы, рассовывали по ящикам и полкам посуду, развешивали по шкафам одежду. Потом прибили над окнами карнизы и повесили на них плотные шторы, которые тут же задернули. После этого мужчина принялся оборудовать кухню. Он повесил одну полку, другую. А когда прибивал третью, то неожиданно почувствовал за стеной пустоту. Тогда он обследовал стену повнимательней. И скоро уже знал, что пустота — это черный ход в квартиру, заделанный фанерой. Ход этот вел на узенькую лестницу, которая, в свою очередь, выводила к наружной двери, выходившей в небольшой дровяной сарай на заднем дворе. Теперь эта дверь и сарайчик были просто забиты, а лестница и черный ход на кухню завалены поломанной старой мебелью и прочей рухлядью. Им давным-давно уже никто не пользовался. Да, вероятно, и вообще уже все забыли о его существовании. Но он тем не менее наличествовал.

— А квартирка-то с сюрпризом, — подзывая Баранову, сказал мужчина.

Та, оглядев ход, недовольно покачала головой.

— Господи, еще залезет кто-нибудь…

— Не залезут. Забью как следует, — успокоил хозяйку мужчина и снова застучал молотком. Скоро стенка на кухне приняла прежний вид.

— Ну а то, что решили, не забыл? — пытливо взглянула на своего помощника хозяйка.

— Все будет в самом лучшем виде, — ответил мужчина с усиками и прошел в комнату. А хозяйка, справедливо решив, что уже настало время перекусить, засуетилась на кухне. Она разожгла примус, поставила на него большую сковороду, положила на нее несколько ломтиков ветчины и залила их яйцами. Она ни о чем больше не спрашивала и ни о чем не напоминала своему помощнику и занималась своим делом: нарезала сыр, помыла и поставила на столик помидоры, открыла банку шпрот, достала бутылку мадеры. Он сам зашел на кухню, когда у Барановой уже все было готово.

— Прошу посмотреть, — предложил он.

Баранова прошла в комнату, но сколько ни пыталась найти то, что ее интересовало, так и не нашла. Видя, что его работа удалась, мужчина сказал:

— Обещал же, что все будет, как надо…

— Так где? — нетерпеливо спросила Баранова.

— Да под комодом, под полом, — топнул по широкой половице мужчина.

— Очень хорошо, — осталась довольна Баранова.

Они снова вернулись на кухню и сели за столик.

Мужчина разлил вино по рюмкам.

— С новосельем! — поднял он свою рюмку.

— Спасибо, — поблагодарила Баранова.

Они чокнулись и выпили. Закусывали и вели неторопливую беседу.

— Сколько же ты еще пробудешь в Москве? — спросила Баранова.

— День-два. От силы три…

— И куда же направишься?

— Сначала в Харьков. Потом в Горький. Затем в Челябинск. Нам, снабженцам, на одном месте засиживаться не приходится. Тут добудешь одно. Там другое. В ином месте договоришься о третьем.

— Будешь писать?

— Как обычно, раз в две недели.

— А возможно, что кто-нибудь из знакомых твоих заглянет?

Мужчина на минутку задумался.

— Почти исключается. Но если уж случится, непременно предупрежу. Да я через полгодика сам постараюсь объявиться, — пообещал он.

— Вот так-то лучше, — обрадовалась Баранова.

Через два дня гость, как и намеревался, уехал из Москвы. Спустя две недели, как и было условлено, Баранова получила от него коротенькое письмо. Гость сообщал, что он жив-здоров, что дела у него идут хорошо, с помощью коллег, таких же бедолаг-снабженцев, как и он сам, ему удалось «выбить» у прижимистых хозяйственников почти все, что было надо, что скоро он уедет из Харькова и очередное письмо напишет уже из другого места. И еще он спрашивал, приготовила ли она то, что ему так нужно. И если приготовила, то пусть черкнет по его новому адресу пару строк. Тогда он непременно снова, хоть на денек, заглянет в Москву. Баранову это обрадовало, так как просьбу племянника она уже давно выполнила. И теперь ей надо было только дождаться от него следующего письма, чтобы узнать его адрес. Она надеялась получить это письмо через неделю. Но оно не пришло. В ожидании пробежала еще неделя. Потом еще одна. А письма с новым адресом племянника все не было.

Тогда Баранова поехала в Томилино, где проживала до того, как переселилась в Москву. Думала, что, возможно, ее новый московский адрес племянник потерял. И весточка от него ждет ее по старому, томилинскому адресу. В Томилино у нее было полдома. Она и сейчас оставила эту половину за собой, теперь уже как дачу. У этой половины, состоявшей из двух небольших комнаток и веранды, был свой вход, густо обсаженный кустами жасмина и сирени. Кусты эти вдоль дорожки расположились до самого забора, в котором была калитка. А за забором начинался лес, тянувшийся до самой станции. На второй половине дома жили милые люди, пенсионеры — муж и жена. С Барановой они очень дружили и искренне расстроились, когда она уехала от них в Москву. К сожалению, письма от племянника не было и в Томилино. Баранова попросила соседей немедленно дать ей знать, если какая-нибудь корреспонденция поступит на ее старый адрес, и, заручившись их обещаниями непременно это сделать, вернулась в Москву и вынуждена была ждать снова. Но письмо не пришло ни через месяц, ни через три. А в начале июня следующего года Баранова и сама неожиданно перестала появляться во дворе. Сначала на это никто не обратил никакого внимания. Мало ли куда могла отлучиться в летнее время еще совсем даже не старая, привлекательная во всех отношениях женщина? Могла уехать куда-нибудь на дачу. Могла отправиться кого-нибудь навестить. А могла и просто махнуть на юг, как это делали многие. Но по мере того как многочисленные больные, нуждающиеся в зубных протезах, продолжали безрезультатно стучаться в двери флигеля, а они оставались закрытыми и на соседей посыпались вопросы, надолго ли отлучилась докторша, интерес к внезапному исчезновению Барановой понемногу стал овладевать всеми. Теперь начали выражать беспокойство: уж не случилось ли с ней какое несчастье? Кто-то даже предложил сообщить о пропаже врача в милицию. Но неожиданно в дело внес ясность почему-то молчавший до сей поры дворник Захарыч.

— К брату она уехала, в эту, как ее, в Ригу. Отдохну, сказала, там. Нешто не может человек братца навестить? И ходют тут, и ходют… — объяснил он.

— А вернется-то когда? — спросили его. — Протез ведь обещала поставить.

— Кода? Кода? Кода возвернется, тода и поставит. В конце месяца должна…

Но предсказаниям Захарыча не суждено было сбыться. Началась война, и о Барановой забыли. И вспомнили лишь тогда, когда первого июля немецкие войска оккупировали Ригу. Пожалели, что хлебнет она там горюшка…


Глава 1

Второго июля 1943 года Гитлер принял окончательное решение начать наступление под Курском. Четвертого июля он подписал обращение к солдатам, которое в ночь перед наступлением было оглашено во всех подразделениях ударных группировок немецких войск, сосредоточенных в районе Курской дуги. «Сегодня вы начинаете великое наступательное сражение, которое может оказать решающее влияние на исход войны в целом, — говорилось в нем. — С вашей победой сильнее, чем прежде, во всем мире укрепится убеждение в тщетности любого сопротивления немецким вооруженным силам. Могучий удар, который поразит сегодняшним утром советские армии, должен потрясти их до основания. И вы должны знать, что от исхода этой битвы может зависеть все».

На рассвете пятого июля мощные группировки вермахта перешли в наступление на северном и южном фасах Курской дуги. Началось одно из величайших сражений Второй мировой войны. Но оно развивалось совсем не так, как того хотели Гитлер и его генералы. Уже двенадцатого июля Красная армия, остановив врага, сама перешла в грандиозное по своим масштабам контрнаступление. Шестнадцатого июля армия генерал-полковника Моделя, оставляя рубежи, покатилась назад, на запад. Но в ставке Гитлера в Восточной Пруссии, под Растенбургом, в «Вольфшанце» никак не хотели трезво оценить этот факт. Гитлер неистовствовал. Вновь и вновь требовал продолжать наступление. Однако уже семнадцатого июля верховное командование вермахта пришло к выводу, что продолжать операцию «Цитадель» бессмысленно. Гитлеру ничего не оставалось, как отдать соответствующий приказ командующим обеими группами армий, задействованным в операции. В «Вольфшанце» сгустилась атмосфера. Тяжелые раздумья ее обитателей невольно приводили их к пониманию того, что с началом советского контрнаступления в войне на Восточном фронте наступил поворотный момент и окончательный оперативный перелом в пользу Красной армии. А за всем этим довольно отчетливо просматривались и еще более мрачные перспективы. Думать теперь надо было только об обороне и удержании любой ценой ранее захваченных земель. На это и были направлены усилия верховного командования вермахта. Но последующие события развивались совсем не по тому сценарию, который был разработан в «Вольфшанце».

Утром двадцать шестого июля берлинское радио передало сообщение о свержении режима Муссолини. К власти в Италии пришло правительство во главе с маршалом Бадольо. «Предполагают, что эту смену правительства следует объяснить состоянием здоровья дуче, который был болен в последнее время», — прокомментировал это событие диктор. Но Гитлер в тот же день в ставке вермахта на совещании объяснил свершившееся совершенно иначе.

— …сообщение радио не соответствует, конечно, действительности, — сказал он, обращаясь к фельдмаршалу фон Клюге. — На самом деле ситуация вкратце такова: в Италии развернулись события, которых я опасался и которые были предсказаны мною недавно здесь на военном совещании. Речь идет о мятеже, нити которого ведут к королевскому дворцу или к маршалу Бадольо, то есть к нашим старым врагам. Вчера был арестован дуче. Он был под предлогом переговоров вызван в Квиринал, там посажен в тюрьму и сразу же смещен декретом… Нам сейчас абсолютно необходимо принять срочные меры… Я решил так же молниеносно покончить в Италии со всем этим делом, как я это сделал в Югославии… Однако я смогу действовать только в том случае, если переброшу дополнительно соединения с Востока на Запад.

Клюге ждал этих слов и опасался их больше всего.

— Мой фюрер! — взволнованно воскликнул он. — Я обращаю внимание на то, что в данный момент я не смогу снять с фронта ни одного соединения. Это совершенно исключено в настоящий момент.

Гитлер тоже был готов к такому ответу. Выждав небольшую паузу, он твердо сказал:

— Но это необходимо сделать… Создалось отчаянное положение. Это надо осознать… Это очень тяжелые решения, вызванные тем, что мы подошли к кризисной точке.

Они действительно подошли к точке, за которой уже все или почти все развивалось совсем не по плану «Барбаросса» и не по каким другим планам. Теперь решения стали приниматься по каждому отдельному случаю. И в «Вольфшанце» зачастили на инструктаж и за указаниями высшие чины военной, имперской и партийной власти. Красная армия тем временем продолжала теснить врага почти по всему фронту все дальше и дальше на запад. Совещания у Гитлера следовали одно за другим. На них решался главнейший вопрос — о создании в тылу отступающих немецких войск мощной оборонительной полосы. Двенадцатого августа начальник Генерального штаба сухопутных сил генерал Цейтцлер передал начальнику штаба оперативного руководства верховного командования вооруженными силами (ОКВ) генералу артиллерии Йодлю приказ Гитлера о немедленном строительстве «Восточного вала» на рубеже: Крым, Запорожье, Днепр до Могилева, Витебск, Полоцк, Западная Двина. Одним из важнейших объектов, который надежнейшим образом должен был прикрыть этот «вал», являлся Донбасс.

Однако сразу же встал вопрос: где взять сотни тысяч людей и технику для строительства оборонительных сооружений? Экономические ресурсы рейха к этому моменту были уже серьезно подорваны. Возлагать создание «вала» на инженерные войска вермахта нечего было и думать. И Гитлер, как не раз бывало в подобных случаях, вызвал к себе Гиммлера. С той поры, когда Гиммлер прикрыл Гитлера от пули покушавшегося своим телом, Гитлер стал называть его не иначе как «мой верный Генрих». Разговор фюрера с рейхсфюрером СС носил в высшей степени доверительный характер. Доложив Гитлеру все новости по своему ведомству, Гиммлер перешел к информации о том, как выполняются последние указания фюрера о новых направлениях в пропаганде.

— Берлинское радио и газеты постоянно говорят теперь о концентрации немецкого духа, мой фюрер, — сообщил Гиммлер, — о необходимости новых усилий и жертв. Статьи полны нескрываемых угроз по отношению к подрывным элементам. Народ относится ко всему этому с полным пониманием. Единство нации крепко, как никогда…

— И все же я не склонен преуменьшать напряженность момента, — перебил его Гитлер. — Совсем недавно я требовал от Клюге немедленно отправить танковый корпус с Восточного фронта в Италию. Теперь я могу признаться, что в самое ближайшее время не пять и не десять, а двадцать, а возможно, и еще больше свежих дивизий я буду вынужден забрать из Европы сюда, на восток. Все должно быть сконцентрировано именно здесь! Или мы сделаем это, или мы лишимся всего!

— Мы все сделаем, чтобы выполнить вашу волю, мой фюрер, — клятвенно заверил Гиммлер.

Но Гитлер явно пропустил это верноподданническое заявление мимо ушей. Сейчас он слушал только самого себя.

— Лишь двенадцатого августа я отдал приказ начать возведение «Восточного вала» — этой новой оборонительной линии восточнее Донбасса, — продолжал Гитлер. — А уже второго сентября я вынужден был показать нашему другу Антонеску новый рубеж этой линии. И уже значительно западнее Донбасса. Но здесь я потребую остановиться надолго. Настолько, насколько это потребуется нам. С этой новой позиции, которую мы назвали «Пантерой», мы непременно вернемся в Донбасс. Но коль прежде нам придется на время его сдать русским, вам необходимо позаботиться, мой верный Генрих, чтобы они нашли там дотла выжженную землю! Это ваша первая задача.

Гиммлер всем своим видом дал понять, что задача ему абсолютно ясна и он выполнит ее самым наистарательнейшим образом.

— Далее! — продолжал Гитлер. — Для создания оборонительного рубежа «Пантера» мне совершенно необходимо много, очень много рабочих рук. Они будут работать без отдыха дни и ночи! Дни и ночи! И мне безразлично, сколько при этом погибнет людей! Мужчин! Женщин! Подростков! Для меня важно только то, чтобы всюду, где это нужно нашим войскам, были своевременно вырыты и заполнены водой противотанковые рвы, ко всем позициям проложены подъездные пути, проходимые для тяжелой техники, и так далее. Десятки, сотни тысяч этих людей обеспечите мне тоже вы, мой верный Генрих! В связи со всем этим я решил назначить вас министром внутренних дел рейха! И для этого я позвал вас сюда, чтобы здесь лично выразить вам мое полное доверие и пожать вашу честную руку!

Гитлер не мог тогда даже предположить, что пройдет всего лишь полтора года и он в своем завещании напишет: «Перед своей смертью я исключаю из партии и лишаю прав бывшего рейхсфюрера СС и министра внутренних дел Генриха Гиммлера… Помимо того, что Геринг и Гиммлер были неверны мне, они покрыли несмываемым позором нашу страну и нацию тем, что секретно и против моего желания вели переговоры с противником и пытались захватить власть в государстве». Но это будет сказано в четыре часа ноль-ноль минут двадцать девятого апреля 1945 года. А сейчас еще шел сорок третий. И до того как завещание попадет из рук генерала Кребса в руки генерала Чуйкова, утечет еще много людской крови.

— Моя жизнь всегда безраздельно принадлежала вам, мой фюрер! — патетически воскликнул Гиммлер.

— Я знаю, мой верный Генрих, — уже более спокойно проговорил Гитлер. — Поэтому у меня есть к вам еще одно поручение поистине государственной важности.

Гиммлер весь превратился в слух.

— Я никогда не сомневался в преданности ваших людей, Генрих. И мне никогда не было жалко для них никаких наград. Они заслужили их. Но то, что предстоит им сделать сейчас, будет намного ответственней всех прошлых дел. Мы должны покончить с русским лидером, Генрих! И это будет не просто акт возмездия, но крупнейшая политическая акция! Осуществив ее, мы не только обезглавим противника. Мы покажем всему миру, и в первую очередь нашим не очень устойчивым союзникам, что сфера наших практических возможностей простирается намного дальше линий фронтов и здесь, на востоке, а равно и там, на западе. Мир в свое время узнал о наших «длинных ножах». Пусть теперь он узнает о наших «длинных руках». И пусть тогда задумаются некоторые не в меру строптивые деятели, к чему может привести их неуступчивость…

Гитлер еще о чем-то говорил. Очевидно, продолжал развивать уже начатую мысль о физическом устранении советского Верховного главнокомандующего. Но Гиммлер уже не слушал его. Он лихорадочно думал, как и что ответить фюреру по поводу этого его последнего поручения. Два первых он принял как должные, с готовностью и даже с некоторой облегченностью. Взрывать и жечь его люди умели. А если даже что-то и оставят целым, никто при отступлении этого не учтет. Но третье поручение мгновенно заставило Гиммлера собрать все мысли воедино: как убедить фюрера назначить ответственным за выполнение этой акции не его, государственного министра и рейхсфюрера СС, а кого-нибудь другого? Впрочем, другого он нашел быстро. В последнее время фюрер частенько стал напрямую советоваться по целому ряду вопросов с непосредственно подчиненным Гиммлера, начальником Главного управления имперской безопасности (РСХА) обергруппенфюрером доктором Кальтенбруннером. Гиммлеру это было совсем не по душе. Но, естественно, воспротивиться этим контактам в открытую он не мог. Как не мог быть слишком любопытным и стараться узнать во всех деталях подробности их бесед. Но предпринять что-нибудь этакое иезуитское, что несколько охладило бы отношение фюрера к начальнику РСХА, Гиммлер мог. И, выслушав сейчас третье поручение, немедленно решил, что сама судьба послала ему в руки этот случай.

— Мой фюрер, никто не выполнит это ваше ответственнейшее задание лучше нашего милого Эрнста, — выпалил он, даже не дослушав последней, крайне затянувшейся тирады Гитлера до конца.

Гитлер оборвал свою речь и внимательно посмотрел на «верного Генриха». Гиммлер понял: его внезапная реплика оказала нужное воздействие. Надо было немедленно усилить его:

— Конечно, всю операцию от начала и до ее нужного исхода я буду держать под строжайшим контролем, — продолжал он. — Но Эрнст великолепный знаток своего дела. К тому же он превосходно знает людей и умеет заставить их работать. Я ручаюсь за него, как за самого себя, мой фюрер.

— Хорошо, — неожиданно сразу согласился Гитлер. — Эрнст действительно очень предан мне и национал-социализму. Ему можно доверить это дело. Но сроки, Генрих? Я хочу уже сейчас знать, когда примерно я могу ожидать результатов.

Гиммлер снял очки, что делал крайне редко, и, посмотрев на стекла, будто хотел прочитать на них дату, которую хотел знать фюрер, привычным жестом вернул очки на нос.

— Если придется начинать с нуля, меньше чем в полгода не уложимся, — ответил он.

Гитлер быстро пересчитал на пальцах последующие месяцы.

— Надо быстрее, — потребовал он.

— Мы сделаем все, что в человеческих возможностях, — ответил Гиммлер.

— И все же надо побыстрее, — повторил Гитлер. — Не жалейте ничего. Привлекайте лучших специалистов во всех областях. Используйте любые материалы, сколько надо денег, не отдыхайте! И все держите в строжайшей тайне. Конечный результат ваших усилий должны знать не более четырех-пяти человек. За малейшую утечку информации расстрел без суда. Таковы мои требования, мой верный Генрих.

— Я немедленно вылетаю в Берлин, — поднялся из-за стола Гиммлер.

— Сегодня же передайте мою просьбу и мой приказ Кальтенбруннеру. Объясните ему, что выполнение данной акции будет лучшей помощью его служб вермахту, — снова потребовал Гитлер. И, почувствовав, что Гиммлер ждет он него чего-то еще, добавил уже более мягким тоном: — Что касается официального приказа о вашем новом назначении, то о нем в Берлине узнают раньше, чем вы попадете туда. Желаю успеха!

Вот теперь аудиенцию можно было считать абсолютно законченной. Гиммлер в душе с облегчением вздохнул. Она не только прошла удачно, но еще и с большим выигрышем для него.

— Я никогда не забуду вашего истинно отцовского отношения ко мне, мой фюрер, — растроганно проговорил он. — И никогда не устану повторять, что моя жизнь всецело принадлежит вам.


Глава 2

Назначение на пост министра внутренних дел, а стало быть, и оказанное «верному Генриху» столь высокое доверие не вызвало у него ни малейшего угрызения совести. А основания для этого, надо прямо сказать, были весьма основательные. Еще в августе сорок второго года в своей полевой штаб-квартире в Житомире Гиммлер в деталях обсуждал с начальником VI управления РСХА бригаденфюрером Вальтером Шелленбергом вопрос возможного «компромиссного соглашения» с западными державами. Они тогда даже составили некоторые наметки соглашения, решив предложить западным державам уход вермахта из Северной Франции, Голландии и Бельгии и создание франко-германского экономического союза. При этом Австрию и Судеты они оставляли в составе рейха. Западную часть Польши намеревались превратить в свою постоянную колонию, пространство между Обью и Леной передать под управление Англии, а район между Леной, Камчаткой и Охотским морем отдать США. Естественно, все это делалось в строжайшем секрете за спиной обожаемого фюрера.

Но если о компромиссах с собственной совестью Гиммлер предпочитал не распространяться, то продемонстрировать свою исполнительность и преданность Гитлеру за счет других он никогда не упускал случая. Поэтому едва в его кабинет зашел Кальтенбруннер, Гиммлер ознакомил его с проектом приказа высшему руководителю войск СС и полиции на Украине группенфюреру Прюцману о разрушении Донбасса. «Дорогой Прюцман! — говорилось в нем. — Генерал пехоты Штапф имеет особые указания относительно Донецкой области. Немедленно свяжитесь с ним. Я возлагаю на Вас задачу всеми силами содействовать ему. Необходимо добиться того, чтобы при отходе из районов Украины не оставалось ни одного человека, ни одной головы скота, ни одного центнера зерна, ни одного рельса, чтобы не остались в сохранности ни один дом, ни одна шахта, которая не была бы выведена на долгие годы из строя; чтобы не осталось ни одного колодца, который бы не был отравлен. Противник должен найти действительно тотально сожженную и разрушенную страну. Немедленно обсудите эти вопросы со Штапфом и сделайте все, что в человеческих силах, для выполнения этого… Ваш Гиммлер».

Приказ был подписан седьмым числом сентября месяца. При всей изворотливости и подозрительности своего ума начальник РСХА не сразу сообразил, для чего же его шефу понадобилось писать эту реляцию, если Донбасс практически уже сдан русским? Если за последние шесть дней стремительного наступления Красной армии вермахт вынужден был оставить такие важнейшие промышленные центры Донбасса, как Дебальцево, Славянск, Артемовск, Горловка, Макеевка и, наконец, Сталино? И что уже теперь могут сделать по выполнению этого приказа и Прюцман, и Штапф, и все другие большие и маленькие чины и чиновники? Такого неприкрытого лицемерия Кальтенбруннеру не приходилось видеть уже давно. Но то, что он услышал от рейхсфюрера в следующий момент, озадачило его еще больше.

— Надеюсь, дорогой Эрнст, что вы возьмете под личный контроль выполнение этого приказа, — будто и слыхом не слыхав, что творится на фронте, сказал Гиммлер.

Кальтенбруннеру на какой-то момент даже показалось, что уж не шутит ли шеф. Но приказами такого плана ни в штабе рейхсфюрера, ни в РСХА не шутили. Тогда что это: какое-то очередное, не очень умное прощупывание?

— Не сомневайтесь, рейхсфюрер. Я сделаю все, что в моих силах, — не стал испытывать судьбу Кальтенбруннер. — Позвольте мне обратить ваше внимание лишь на то, что без войск вермахта нам будет трудно депортировать в глубь нашего тыла даже лагеря. Перегоняемые на запад десятки, сотни тысяч жителей, скот непременно надолго забьют все дороги, так необходимые вермахту для маневра и подвоза резервов, боеприпасов, продовольствия. Командование вермахта уже не раз выражало по этому поводу свое недовольство.

— Знаю, Эрнст, — согласился Гиммлер. — Знаю… Очевидно, для подлежащих насильственной эвакуации придется проделывать колонные пути. Возможно, следует предусмотреть еще какие-нибудь способы и меры…

— Но это еще не все, рейсхфюрер, — продолжал Кальтенбруннер. — Наступает пора массового сбора урожая на Украине. По данным рейхслейтеров и гебильдкомиссариатов, в этом году в восточных и западных районах Украины ожидается хороший урожай зерна, картофеля, свеклы, яблок. Но кто будет их убирать? Грузить? Отправлять в рейх? То, что население собирает для себя, мы успеваем отобрать и вывезти на запад. Но это лишь малая толика того, что мы можем получить и должны были бы получить, если бы вермахт крепче удерживал занятые им районы.

— Мне это тоже известно, Эрнст, — не стал оспаривать сложившуюся на фронте ситуацию Гиммлер. — Уже третий раз намечаются все новые и новые рубежи «Восточного вала». Хуже того, возможно, какое-то время вермахт и дальше будет терять свои позиции. Но я уверен, что это носит чисто временный характер. Во всяком случае, мы свои задачи будем выполнять безукоснительно. И эти, и ту особую, государственной важности, которую только что перед нами поставил фюрер.

Кальтенбруннер знал о встрече Гиммлера с Гитлером, знал, что Гиммлер был в «Вольфшанце». Одним из первых узнал от Бормана, что его шеф стал министром внутренних дел. Но уже тогда подумал, что не затем, чтобы объявить ему об этом назначении, фюрер вызывал его в свою ставку. «Особую, государственной важности, — повторил он мысленно характер предстоящей задачи. — Так что же требуется конкретно?»

— Мы должны уничтожить Верховное командование Красной армии, Эрнст, — продолжал Гиммлер. — Конечно, в первую очередь и как главный объект — Сталина. Не удастся покончить с ним, любого из его ближайших помощников. Но обязательно того, кто непосредственно работает в Москве…

«Вот главный вопрос, который они обсуждали в “Вольфшанце”, — сразу же решил Кальтенбруннер. — Фюрер доверил его Гиммлеру и наверняка ему же поручил всю организацию и подготовку данной операции…»

— Это будет наша конкретная, практическая помощь вермахту… Успешное выполнение этой акции необычайно поднимет в глазах фюрера деловой авторитет наших служб… В конце концов это тот случай, который выпадает на долю исполнителя раз в сто лет… Вы сами отлично понимаете, Эрнст, что ждет нас с вами в случае успеха… А неуспеха просто не должно быть… Мы не имеем никакого права не оправдать доверие фюрера… — не без пафоса говорил, будто выступал перед солидной аудиторией, Гиммлер.

Кальтенбруннер никогда не был военным. Очень плохо разбирался в тактике и оперативном искусстве. Концентрация сил, вклинение, прорыв, обход, охват, как, впрочем, и многие другие понятия войны в сфере его деятельности, выглядели и звучали куда скромнее. Но и не зная военных премудростей, он давно уже понял, что дела у вермахта на Восточном фронте идут совсем далеко не так, как это планировалось и как об этом разглагольствовали напыщенные и спесивые военачальники. Еще сравнительно недавно в глазах и поведении у многих из них отчетливо проглядывалось одно высокомерие. А теперь, оказывается, им уже надо помогать… «И это в первую очередь должен буду делать я», — сделал для себя основной вывод шеф РСХА. И тотчас, будто Гиммлер читал его мысли, получил своей догадке подтверждение.

— Я искренне порадовался за вас, дорогой Эрнст, когда фюрер поручил мне передать вам, что именно на вас и на ваши службы возлагает он всю ответственность за успех намечаемой акции, — продолжал новоиспеченный министр внутренних дел. — Фюрер наделяет вас неограниченными полномочиями. Вам предоставляются самые широкие права привлекать в процессе подготовки и проведения акции любых специалистов, любую технику, любые средства.

Кальтенбруннер слушал то, что ему по поручению Гитлера передавал его шеф, и мысленно, в самых общих чертах, пытался представить себе, как это задание можно выполнить, если до сих пор ни одному ни из старых, давным-давно законспирированных в России, ни из новых, засланных в эту варварскую страну перед самой войной разведчиков не удалось вклиниться ни в один штаб на уровне хотя бы армейского звена или в государственное учреждение республиканского масштаба? Но так же как и его шеф перед Гитлером, не выразил и намека на трудность выполнения планирующейся акции, так и он не высказал Гиммлеру ни малейшего сомнения в успехе ее осуществления. Он тоже, как и Гиммлер в беседе с Гитлером, спросил у шефа только о сроках ее исполнения.

— А сколько времени заняла подготовка к операции «Тевтонский меч»? — вопросом на вопрос неожиданно ответил Гиммлер.

Гиммлер задал вопрос наобум. Так сказать, по аналогии. По совпадению конечных целей. С той лишь разницей, что жертвой «Тевтонского меча» пал министр иностранных дел Франции Леон Барту, а в результате планируемой акции должен был погибнуть один из членов Государственного Комитета Обороны или членов Ставки Верховного главнокомандования СССР. И он забыл, что к «Тевтонскому мечу» нынешний начальник РСХА не имел никакого отношения. Но Кальтенбруннер немедленно воспользовался этой промашкой своего шефа и уместно напомнил ему, что в ту пору он занимался другим, не менее ответственным делом и даже пострадал за него.

— У меня тогда, рейхсфюрер, в моей милой Вене были другие проблемы. И я могу точно сказать, сколько и чего мы затратили на операцию против правительства Дольфуса.

— О, да-да! — спохватился Гиммлер. — А через три года произошла такая наша приятная встреча на венском аэродроме! Все правильно, мой дорогой Эрнст. Я сам объяснил фюреру, что меньше, чем в полгода, нам не уложиться.

«Настало время хоть что-нибудь выторговать и для себя», — снова решил Кальтенбруннер.

— Думаю, рейхсфюрер, что мы не уложимся и в год, — довольно твердо сказал он. И чтобы не вызвать у Гиммлера подозрений в том, что он мало верит в успех операции, добавил: — Ведь вам лучше, чем кому-либо другому, известно, что оставил мне в наследство в России наш милый Гейдрих.

— Да, Эрнст, это мне известно, — согласился Гиммлер. То, что было плохо у предшественника Кальтенбруннера в РСХА, то было плохо и у рейхсфюрера СС, потому что РСХА было его детищем со всеми ее службами, управлениями и отделами. И, намекая сейчас Гиммлеру на явный недостаток агентуры в России, Кальтенбруннер недвусмысленно обвинил в этом и его — своего всемогущего шефа.

— Да, положение, вне всякого сомнения, оставляет желать лучшего, — еще раз подтвердил свое согласие Гиммлер. — Но мы его исправляем. И вы, Эрнст, это знаете. Если нам удалось забросить в советский тыл в сорок первом году в четырнадцать раз больше агентов, чем в тридцать девятом, то в сорок втором — уже в тридцать один раз, а в этом и вовсе в сорок три раза. Это не так уж мало! И не надо забывать, Эрнст, что к концу прошлого года в наших школах и лагерях обучалось более десяти тысяч человек. И потом вспомните, Эрнст, разве не мы, немцы, первыми в мире разработали и применили самую дальнюю связь с нашими подводными лодками, разве не нам принадлежит пальма первенства разработки самолетов-снарядов и тяжелых ракет дальнего радиуса действия? Разве не мы еще в прошлом году дали первый ракетный залп с подводной лодки, погруженной на глубину двадцати метров? А наши изыскательные работы в области реактивной авиации? Не надо унывать, Эрнст. Недостаток в чем-либо одном всегда может быть с лихвой наверстан преимуществами в чем-то другом.

Кальтенбруннер понимал, что все это было сказано ради красивого словца. Да, шпионов и диверсантов стали забрасывать в Советский Союз в десятки раз больше, чем до войны. Да, школы и учебные лагеря при зондеркомандах усиленно натаскивают тысячи новых лазутчиков. Но где та отдача от них, на которую возлагали в рейхе такую большую надежду? Где дезорганизация советского тыла? Где массовые диверсии? Акты саботажа? Какие удалось взорвать стратегически важные мосты и другие объекты? Нет, кое-что, конечно, получается. Но так мало, что этого не компенсируешь ни самой дальней в мире радиосвязью, ни залпами из морских глубин. И уж точно на намечавшуюся акцию ни то, ни другое, ни третье не окажет ни малейшего влияния. А за подготовку к акции нужно было браться. И не откладывая. И с такой энергией, которую заметили бы все, посвященные в нее. Но Кальтенбруннеру захотелось хотя бы самую малость подстраховаться на всякий непредвиденный случай. И он, прежде чем поблагодарить фюрера и рейхсфюрера за оказанное ему такое высокое доверие и выразить полную уверенность в том, что порученное ему задание непременно будет выполнено, обратился к Гиммлеру с просьбой, а равно и с предложением:

— Я думаю, что не ошибусь, если возложу непосредственное руководство подготовкой и осуществлением данной акции на начальника восточного отдела VI управления оберштурмбаннфюрера Грейфе и назначу одним из его помощников Скорцени?

— Конечно, я также сказал фюреру, что вы лучше всех знаете своих подчиненных, — охотно согласился Гиммлер и не без удовольствия, пристально посмотрев в глаза своему австрийскому конкуренту, добавил: — И все же, мой дорогой Эрнст, полную ответственность за всю операцию фюрер возложил лично на вас.

— Я никогда этого не забуду, рейхсфюрер. Хайль! — вскинул длинную, как у орангутанга, руку Кальтенбруннер и, услыхав ответное «Хайль!», вышел из кабинета своего шефа.

Кальтенбруннер ни на йоту не сомневался в том, что отныне и до самого последнего момента осуществления операции Грейфе будет подробнейшим образом доносить Шелленбергу, а тот незамедлительно Гиммлеру о всех деталях ее хода. Потому что Грейфе и Шелленберг были людьми Гиммлера. Потому что все, кто служил в РСХА, были либо людьми рейхсфюрера, либо людьми Кальтенбруннера. Койечно, в иной ситуации Гиммлер никогда бы такого раздвоения не допустил и очень быстро избавился бы от всех и каждого, кто хоть и в тайне ориентировался бы не на него, а на кого-либо другого. Но дело для него осложнялось тем, что сам Кальтенбруннер был человеком Гитлера. Австрийцем. А стало быть, и земляком фюрера. И именно фюрер, а не кто-нибудь иной, после убийства чешскими патриотами Гейдриха назначил на его место начальником РСХА австрияка, бывшего венского адвоката, ставшего впоследствии «высшим фюрером СС и полиции» в Австрии доктора Кальтенбруннера, присвоив ему вначале чин брйгаденфюрера, а затем группенфюрера и обергруппенфюрера СС. И не только назначил, но и, как это всем уже было известно, в последнее время все чаще и чаще стал решать многие вопросы непосредственно с ним. Но Гиммлер, несмотря на все эти нюансы, все же оставался непосредственным начальником Кальтенбруннера. И потому Кальтенбруннер и поручил это ответственнейшее задание человеку Гиммлера. А уж как потребовать точности его выполнения, как предупредить об ответственности за исполнительность — это Кальтенбруннер знал и умел…

В тот же день Грейфе был вызван в кабинет начальника РСХА, где ему строго конфиденциально было объявлено о возложенном на него задании особой важности и секретности и даны четкие и жесткие указания по его выполнению. Тогда же было решено в целях строжайшей конспирации никакого обозначения предстоящей акции не давать, подготовку вести в рамках разведоргана «Цеппелин», поименно назван круг должностных лиц, задействованных в операции.

Грейфе не знал, сказал ли рейхсфюрер Кальтенбруннеру о том, что идея эта не новая. Что она уже возникала однажды перед войной. И что Гиммлер уже обсуждал ее с предшественником Кальтенбруннера Гейдрихом. Тогда даже были сделаны кое-какие шаги по воплощению ее в жизнь. В частности, одному из московских агентов было приказано детально изучить маршруты ежедневных поездок на работу и с работы руководителей партии и государства и сделать фотоснимки мест, наиболее удобных для проведения террористической акции. Но дальше этого тогда дело не пошло. Надвигались более грозные события. В действие вступал план «Барбаросса». И Гиммлер посчитал неуместным выходить на фюрера с предложением своего замысла. И тогда об этом задании забыли. Но сейчас Грейфе живо вспомнил о нем и распорядился отправить радиограмму агенту номер «двадцать два» с приказом немедленно найти эти фотографии. Сейчас они, как никогда, оказались бы очень кстати.


Глава 3

Сентябрь сорок третьего в Москве был сухим и солнечным. А сама Москва, хоть на ней и проглядывалась совершенно четко печать сурового военного режима, выглядела чистой и опрятной. Заметно меньше стало на улицах людей. Часть населения еще не вернулась из эвакуации. Исчезла праздногуляющая публика. До жесточайшего минимума сократилось число командированных. Все трудоспособные жители столицы работали на предприятиях. И все же Москва совершенно не выглядела безлюдной. Нормально работал городской транспорт, кинотеатры и театры, в Парке культуры и отдыха имени Горького успешно функционировала выставка образцов трофейного вооружения, и ее охотно посещали москвичи. Заметным стало и оживление в магазинах. Следов бомбежек в городе почти не было видно. Ушедших на фронт дворников призывных возрастов заменили их жены, дети-подростки. Тротуары и проезжая часть улиц и переулков регулярно поливались водой и подметались, на них не скапливалась даже опавшая листва многочисленных зеленых насаждений столицы. А когда после полудня заливистые звонки возвещали об окончании занятий в учебных заведениях и на улицы высыпала учащаяся молодежь, город и вовсе становился шумным и говорливым. Постоянной и наиболее характерной приметой города тех дней было, конечно, большое число военных. Особенно много их было на вокзалах. Через Москву ехали на фронты и с фронтов раненые и уже подлечившиеся, те, кого вызывали в Москву, и те, кого она сама направляла в свой тыл и в глубокий тыл врага: офицеры и солдаты небольшими группами и целыми воинскими командами. Это было совершенно естественно.

Поэтому появление на Арбате сухощавого, лет тридцати пяти старшего лейтенанта с узенькими погонами на гимнастерке и небольшим солдатским мешком на левом плече ни у кого не вызвало ни малейшего любопытства. Однако если бы военный патруль, а он нес свою службу на улицах города исправно и бдительно, вздумал поинтересоваться личностью старшего лейтенанта и потребовал бы у него документы, то узнал бы, что их предъявитель старший лейтенант интендантской службы Помазков направлен в г. Москву в в. ч. 27865 для выполнения служебного задания. Документы, удостоверяющие личность и командировочное предписание Помазкова, были заверены круглой гербовой печатью и подписью командира части, в которой проходил службу Помазков. Но патруль Помазкову не встретился. Зато мимо него и рядом с ним проходили и проезжали сотни других людей, которым, как уже говорилось, до него не было никакого дела. А он тоже не обращал на них почти никакого внимания, потому что знал, что не встретит среди них даже случайно ни знакомых, ни родственников, ибо также отлично знал, что их в Москве просто нет. И его наверняка никто не остановит и не узнает. Впрочем, один человек, хоть и с большим трудом, все же мог бы узнать его. Этим единственным человеком был дворник дома с флигелем Захарыч. И хотя Захарыч встречался со старшим лейтенантом еще до войны всего раза два, он тем не менее мог бы вспомнить, как и при каких обстоятельствах происходило это. Но вероятность встречи с Захарычем тоже была равна нулю. Потому что, как было доподлинно известно старшему лейтенанту, Захарыч где-то воевал на фронте. Не было в Москве и последней ответственной квартиросъемщицы во флигеле Барановой. Это также прекрасно знал старший лейтенант.

Миновав магазин «Фрукты», столовую и фотоателье, Помазков завернул под арку дома. В глубине двора, прямо напротив арки, показалась обитая вылинявшим брезентом входная дверь флигеля, приступки, ведущие к ней, и потускневшая, давным-давно нечищенная медная пластина. Помазков сделал несколько шагов под аркой и вдруг увидел, как дверь открылась и из флигеля вышел милиционер. Это было так неожиданно, что Помазков на какой-то момент совершенно растерялся. Что надо было здесь этому представителю власти? Что делал он во флигеле, в котором находилась квартира Барановой? Естественно, ответить на эти вопросы старшему лейтенанту никто не мог, и он остановился как вкопанный. Но уже в следующий момент сориентировался и захлопал себя руками по карманам гимнастерки, явно ощупывая их и пытаясь что-то в них найти. Но в карманы не полез, а, будто что-то припомнив, повернулся и медленно вышел из-под арки обратно на улицу. И уже не задерживаясь, пересек Арбат и вошел в булочную напротив. Тут, смешавшись с москвичами, выкупавшими по карточкам хлеб, он пристроился у витрины и стал наблюдать за аркой. Из булочной не было видно, что делалось внутри двора. Зато прекрасно можно было разглядеть каждого, кто входил и выходил из него.

Прошло несколько минут напряженного ожидания, во время которого Помазков старался как-то объяснить себе появление в квартире Барановой милиции, и из-под арки вышли трое милиционеров. Двое из них вели лет четырнадцати парня, третий шел сзади и нес обыкновенный дворницкий лом. Парень не оказывал стражам порядка никакого сопротивления. Встречные прохожие то и дело заслоняли парня от Помазкова, но он все же заметил, что парень явно был смущен случившимся и тем любопытством, с каким на него глазели окружающие.

«Неужели, на мое счастье, все это чистейшая случайность? И вся катавасия только из-за этого стервеца, который просто-напросто пытался обворовать квартиру Барановой, — пытался успокоить себя Помазков. — Ведь если это именно так, то, значит, еще ничего не потеряно?»

Помазков еще с полчаса потолкался в булочной, потом вышел на улицу, постоял в толпе, стремившейся попасть в кинотеатр «Арс», даже спрашивал у прохожих, нет ли у кого лишнего билетика, а сам не спускал глаз с арки дома с флигелем. Но ничего подозрительного так больше и не увидел. И все же он еще долго разгуливал по противоположной стороне Арбата, прежде чем решился снова заглянуть во двор. Однако наконец заглянул. Но тут его ожидал новый сюрприз. На двери квартиры Барановой появился здоровенный висячий замок. Очевидно, милиция позаботилась о том, чтобы больше никто во флигель не входил. Но много хуже этого было то, что еще и опечатали дверь.

Помазкову очень надо было побывать в квартире Барановой. Для того чтобы попасть в нее, у него был ключ. А на случай всяких недоразумений доверительное письмо, правда, написанное не самой хозяйкой, а лишь ее почерком, но датированное еще маем сорок первого года. В письме сообщалось о том, что Баранова высылает Помазкову ключ и разрешает останавливаться у нее в любое время, независимо от того, будет ли она сама дома или в отъезде. Но это письмо действительно было на самый крайний случай. Ибо с кем-нибудь объясняться, привлекать к себе чье-то внимание совершенно не входило в планы старшего лейтенанта. Тем более вступать по поводу посещения квартиры в контакт с милицией. Но именно это-то и необходимо было теперь делать. Помазков задумался, как поступить.

— Вы, товарищ военный, к кому? — услышал он неожиданно за спиной незнакомый женский голос.

Помазков обернулся. Перед ним стояла пожилая женщина с ведром. «Вероятно, какая-нибудь соседка Барановой, — решил он, пытаясь припомнить ее. — Ведь мог же он встречаться с ней?» Но память ничего ему не подсказала. Похоже было, что и соседка совершенно не узнала старшего лейтенанта.

— Да вот адресочек у меня. Вроде тут врач-протезист проживать должен, — начал объяснять он причину своего появления во дворе. Но женщина не дала ему договорить.

— А как же, Баранова Мария Кирилловна, — подсказала она.

— Совершенно верно…

— В отъезде она, — объяснила женщина. — Перед самой войной уехала в Ригу. Ну а Рига-то сейчас под немцем. И никаких вестей от Барановой нет. А квартиру-то вот только что обворовали…

— Как? — сделал удивленные глаза Помазков.

— Ну прямо вот только что! — подтвердила женщина и взмахнула от огорчения, что гость не застал случившееся, руками. — И милиция была. И шпану одного забрали! И замок повесили!

— Ай-ай-ай, — в тон ей заохал Помазков.

— А уж много ли утащили, этого нам не сказали…

— Да кто скажет! — посочувствовал неудовлетворенному любопытству соседки Помазков.

— Говорят, у нее ведь и золото было, — доверительно сообщила соседка.

— Сколько угодно, — согласился Помазков. — Значит, мои хлопоты совсем пустые.

— Выходит, что да, — подтвердила женщина.

Помазков поблагодарил соседку Барановой за разъяснения и вышел со двора. То, что он не отрекомендовался этой незнакомой ему женщине как доверенный Барановой, нисколько не мешало ему заявить о своих отношениях с Марией Кирилловной в милиции, где в подтверждение своих слов он мог предъявить и ее письмо. И можно было не сомневаться в том, что милиция распечатала бы квартиру и сняла замок. Но, как уже говорилось, оставлять о себе в милиции какие-то следы Помазкову не хотелось. А побывать в квартире у Барановой ему было очень надо. Ради этого он и приехал в Москву. И вдруг вся эта глупая история с воровством. Помазков не сомневался в том, что в квартиру Барановой залезли не профессиональные воры, а какие-нибудь шалопаи-мальчишки. Кстати, одного из них он даже видел. И то, что это сделали не профессионалы, его даже обрадовало. Еще можно было надеяться на то, что не все пропало. Хотя мальчишки напортили все хуже некуда. Впрочем, оставался еще один вариант, который мог привести Помазкова к цели. Но надо было хорошенько подумать, как его лучше осуществить. А главное — безопаснее. И уж конечно, не сегодня… И не завтра… И даже не послезавтра… А когда все успокоится и немного забудется…


Глава 4

Арестованного на месте преступления в квартире Барановой парня привели в отделение милиции.

— Значит, отец на фронте, мать в тылу не жалеют сил, чтобы скорее покончить с врагом, а ты шаришь по чужим квартирам, — сверив с протоколом основные данные, сделал вывод следователь.

— Да говорю же, не брал я ничего, — упрямо отрицал свою вину парень. — За кошкой я туда ходил…

— Как же она, интересно, в запертую квартиру попала? — усмехнулся следователь.

— В том-то и дело, что она открыта была!

— Кто же ее в таком случае открыл?

— А я почем знаю?..

— Не очень-то верится. Получше придумай чего-нибудь, — посоветовал следователь.

— И придумывать нечего. Там весь пол ломом переворочен. Все доски вывернуты. И стены везде прошурованы. А где у меня лом? Что я его, съел? — стоял на своем парень.

Следователь еще раз внимательно перечитал рапорт старшего милицейского наряда. Заглянул в какие-то бумаги.

— Твоих отпечатков пальцев на ломе действительно не обнаружено, — сказал он. И добавил: — Но и кошки тоже никакой в квартире не нашли.

— Говорю вам, не брал я ничего и не знаю ничего, — настойчиво повторил парень и, понизив тон, добавил: — Кольку Грача спросите. Он знает. А я ничего не знаю.

Упоминание о Граче мгновенно насторожило следователя. Грач был отпетым уголовником, занимавшимся в основном мелкими квартирными кражами.

— Когда же ты видел его? — сразу спросил следователь.

— Еще на прошлой неделе, — ответил парень.

— А откуда тебе известно, что он знает?

— Сам слышал.

— Где? Когда?

— Сам он Нинке Фиксатой в «Арсе» говорил, что у врачихи должно быть желтенькое. Раз она уехала еще до войны, то с собой его не потащила. Значит, оно у нее где-нибудь тут припрятано…

— Еще что? — записывая показания, спросил следователь.

— Говорил, что, значит, надо пошарить, — буркнул парень.

— С кем собирался? Кого называл?

— Больше я не слышал.

— Где сейчас проживает Грач?

— Не знаю.

— А кто знает?

— Нинка должна знать…

— Ладно. Дальше сами разберемся. Спасибо и за это, — поблагодарил следователь.

Парня увели. А следователь быстро направился к начальнику отделения.

Через несколько минут наряд милиции в десять человек на двух машинах выехал на Малую Грузинскую улицу, где, по имеющимся данным, проживала некая Нинель Скоморошкина, именуемая среди своих Нинкой Фиксатой. А еще через полчаса на квартире Скоморошкиной были пойманы с поличным и арестованы три человека во главе с Грачом. Компания пьянствовала и фактически была застигнута врасплох. Тут же были свалены вещи, похищенные у Барановой. В основном это была одежда, посуда и хрусталь. В том числе небольшая старинная хрустальная люстра с голубыми и рубинового цвета подвесками. Часть посуды компания использовала по прямому назначению. Вареная картошка лежала на столе в большом фарфоровом блюде, квашеная капуста — в салатнице производства фабрики Кузнецова. В прозрачном, как слеза, хрустальном штофе тускло мутнел самогон. Его разливали в дорогие, зеленоватого оттенка лафитники. Здесь же лежала небольшая металлическая шкатулка со взломанной крышкой и валялись какие-то фотографии, разбросанные по всему столу.

Когда все ворованное имущество было переписано, старший наряда спросил Грача:

— Золото где? Драгоценности?

— Не было их, гражданин начальник, — меланхолически ответил Грач.

— Темнить не советую, — предупредил старший.

— Да точно не было, гражданин начальник, — поклялся Грач. — Тайник ковырнули. Шкатулку взяли. А в ней вот эта муть.

— Какая муть? — не понял старший.

— А вот, снимочки эти. Знали бы, разве полезли бы…

Только сейчас старший наряда обратил внимание на фотографии и взял их в руки. На них были изображены какие-то здания, улицы, мосты, люди. Старший наряда повертел фотографии в руках. «И зачем их было прятать в тайник? Наверняка крутит что-то бандюга. Ну да следователи разберутся», — решил он, уложил снимки обратно в шкатулку и привез их в отделение милиции.

Следствие по делу ограбления квартиры Барановой пошло своим чередом. Но начальник отделения, тщательно изучив фотоматериалы, сразу обратил внимание на то, что многие запечатленные на них объекты фотографировать было запрещено. Почувствовав в этом что-то неладное, он не стал разбираться, кто и зачем все это делал, а изложив суть происшедшего в рапорте, отправил его вместе со шкатулкой и фотографиями в НКГБ.


Глава 5

Грейфе было не привыкать получать задания от вышестоящего начальства. Иногда такое случалось по нескольку раз на день. Одно накладывалось на другое. И было тяжеловато. Но всегда, получив очередное задание, он неизменно отвечал:

— Будет сделано.

И при их последней встрече с шефом РСХА он тоже ответил твердо:

— Будет сделано, обергруппенфюрер.

Но уже тогда подумал: «Как же, однако, не вовремя». И это, если смотреть на дело с его точки зрения, вполне соответствовало действительности. Работы у восточного отдела и без этого задания хватало.

Созданный в начале сорок второго года специальный разведорган «Цеппелин», размещавшийся в Австрии и именовавшийся для краткости «Цет-VI», и все три входившие в его состав дислоцировавшиеся на советско-германском фронте отделения: «Русланд-Норд», «Русланд-Митте» и «Русланд-Зюд» и имевшие к восточному отделу VI управления РСХА самое прямое отношение были заняты повсеместной перестройкой своей работы. Она была вызвана тем, что заброска в советский тыл хоть и многочисленных, но мелких групп диверсантов, как показала практика, не оправдала себя. Монолитность советского тыла, сплоченность советских людей, в любую минуту активно поднимавшихся на борьбу со шпионами и диверсантами, оказались непосильными для мелких групп «цеппелиновских» и абверовских лазутчиков. Учитывая это, восточный отдел в спешном порядке отрабатывал операцию «Волжский вал», ставившую своей задачей организацию на советской территории крупных диверсионных формирований. Такие формирования должны были в первую очередь надежно и на длительный срок нарушать в советском тылу коммуникации, связывающие фронт с Уралом и промышленными предприятиями оборонного значения, расположенными в Сибири. Кроме того, восточному отделу РСХА и руководству «Цеппелина» казалось, что «для ликвидации диверсионных групп крупного масштаба потребуется помощь действующих частей Красной армии — местные органы не в состоянии оказать должное сопротивление диверсионным формированиям. Крупные, хорошо вооруженные группы сумеют привлечь на свою сторону немецких военнопленных, освобожденных ими из лагерей. Растущие диверсионные группы будут останавливать поезда с оружием и вооружать лиц, присоединившихся к ним». Таковы были планы. Они были утверждены. И надо было скорее их выполнять. А тут новое задание, да такое, которое исходило от самого рейхсфюрера. А может быть, даже и от фюрера. Вот почему Грейфе, помня строжайший приказ Кальтенбруннера не терять напрасно ни одного часа, отложив все другие дела и заботы, в том числе и выполнение операции «Волжский вал», уже через три дня, имея совершенно четкий план действий по подготовке выполнения нового задания, попросился на прием к начальнику РСХА. Естественно, перед этим он обо всем доложил своему непосредственному начальнику бригаденфюреру Шелленбергу. И даже предложил ему проинформировать о проделанной работе вышестоящее руководство. Но Шелленберг категорически отказался от этой чести.

— Сами, сами, Грейфе, доложите, — подчеркнув особое доверие, дружески похлопал начальника восточного отдела по плечу Шелленберг и добавил: — Только из первых уст должен узнать обергруппенфюрер о ваших предложениях.

Грейфе и жест, и напутствие бригаденфюрера понял по-своему. Шелленберг явно не хотел ввязываться в это дело, по крайней мере до той поры, пока не обозначатся какие-то конкретные гарантии его успеха.

Другое дело Кальтенбруннер. Тому некуда было деваться. Он принял Грейфе немедленно. Он даже отложил ради этого самим же им намеченную встречу с представителем министра труда доктора Лея, с которым должен был решить очень важный вопрос о дополнительной рабочей силе, то есть о новых тысячах узников концлагерей, посылаемых на заводы, шахты, поля и дороги империи.

Всякий разговор с любым человеком, который на иерархической лестнице рейха стоял ниже его, Кальтенбруннер начинал с въедливого разглядывания собеседника. И независимо от того, решалась ли судьба визитера, или он пришел к обергруппенфюреру с докладом, или начальник РСХА вызвал его к себе для того, чтобы объявить ему о повышении по службе, серые немигающие глаза хозяина кабинета неизменно делали свое дело: они ясно говорили пришедшему о том, что видят его насквозь, читают все его мысли, следят за всеми его помыслами.

— Хайль Гитлер! — поприветствовал Грейфе начальника РСХА.

— Хайль, — спокойно ответил Кальтенбруннер. И пристально посмотрел на своего подчиненного.

Грейфе, хоть и привык к этому взгляду, сразу ссутулился и, сделав небольшую паузу, продолжал:

— Обергруппенфюрер, выполняя ваш приказ, мы составили план предстоящей работы и пришли к выводу, что ее одновременно надо разворачивать в четырех направлениях. Мы будем подбирать кандидатуру агента, который мог бы успешно выполнить задуманную акцию. Предстоит создать специальный самолет для доставки его в глубокий тыл русских. Необходимо сконструировать и изготовить специальное оружие, которое обеспечит надежное проведение акции. Непременно, для того чтобы исключить всякие случайности, следует опробовать это оружие в условиях, максимально приближенных к действительным.

Кальтенбруннер сел за стол.

— Расскажите поподробней. По порядку, каждый пункт, — приказал он.

— Кандидатура агента, — начал излагать соображения отдела Грейфе. — Нет сомнения в том, что только чистокровный ариец и убежденный, преданный фюреру национал-социалист был бы лучшей кандидатурой. Но поскольку работать агенту предстоит в глубоком тылу врага, постоянно общаться с его сверхфанатичным, подозревающим все и всех населением — от этого варианта приходится отказаться. И в первую очередь потому, что ни один наш агент не имеет для выполнения этого задания достаточной языковой подготовки. Поэтому, обергруппенфюрер, хотя мы и помним указание фюрера о том, что русским нельзя доверять никогда и ни в чем, тем не менее считаем, что кандидата в агенты следует подбирать именно из русских, добровольно перешедших на нашу сторону, беспрекословно принявших национал-социализм, неоднократно проверенных нашими службами и зарекомендовавших себя на деле ревностными исполнителями всех поручений и приказов…

— И не только этого, — прервал Грейфе обергруппенфюрер. — Помимо всего того, что вы сказали, подобрать надо еще и такого, для которого абсолютно исключено благополучное возвращение к своим. Он должен бояться своих соотечественников больше, чем людей Мюллера.

— Это указание будет непременно учтено, обергруппенфюрер, — щелкнул каблуками Грейфе. — Согласно четвертому пункту нашего плана отобранный нами агент непременно будет лично испытывать свое оружие на соответствующих целях.

Кальтенбруннер удовлетворенно кивнул.

— Думали ли вы также о том, Грейфе, одному, двум или даже трем агентам поручить выполнение этой акции? — спросил он. — Каково ваше мнение по этому вопросу?

Вопрос был щекотливым. При обсуждении его мнения в отделе разделились. Тем, кого больше всего беспокоила конспирация, казалось, что акцию может и должен осуществить только одиночка. Те же сотрудники отдела, которые четче других представляли себе, с какими колоссальными трудностями агенту придется столкнуться в русском тылу в том случае, если он будет действовать один, с самого начала высказывались за коллективное выполнение задания. В конце концов сошлись на том, что на всякий случай у основного агента с самого начала подготовки должен быть равноценный во всех отношениях дублер. Грейфе, которому совершенно не хотелось обсуждать сейчас этот вопрос с начальником, вынужден был тем не менее рассказать ему, что было решено.

Выслушав его объяснения, Кальтенбруннер неожиданно встал из-за стола и, скрестив руки на груди, как это любил делать рейхсфюрер, несколько раз прошелся по кабинету из угла в угол. Грейфе понял, что начальника осенила какая-то мысль, и моментально умолк. Он бы мог, конечно, добавить к сказанному еще кое-что. Высказать, например, свое личное мнение по этому вопросу. Но он промолчал…

— А почему бы вам, коль вы думали о двух агентах, не проработать вариант мужчины и женщины? — остановившись вдруг как столб, спросил Кальтенбруннер. — Да-да, Грейфе! Именно так! Мужчина и женщина. Возможно, семья. Возможно, какие-то другие взаимоотношения. Русские, во всяком случае простые люди, весьма патриархальны. И меньше всего склонны в чем-либо подозревать жейщину. А?

Прием для Грейфе был не нов. И если бы дело касалось засылки агентов куда-нибудь в Англию или Америку, то, скорее всего, в отделе именно на такой паре и остановились бы. Но в Россию! В эту чертову полуазиатскую-полуевропейскую страну, в которой должным образом не удается проявить себя даже опытнейшим, законспирированным там еще задолго до войны лучшим агентам не только их отдела, но и хваленого абвера! Что может сделать женщина в России? Однако Кальтенбруннер явно был доволен своей выдумкой. И Грейфе не замедлил признаться:

— Это, обергруппенфюрер, нам в голову не пришло…

— Очень жаль, — не без удовольствия заметил Кальтенбруннер. — Впрочем, в нашем деле приоритет не так уж важен. Куда важнее окончательный результат. Одним словом, подумайте. И выкладывайте соображения по следующему пункту.

— Разработка и техническое обеспечение операции нам представляется не менее важной стороной дела, обергруппенфюрер, — сразу с места в карьер перешел Грейфе. — Провал, ошибки по техническим причинам должны быть полностью исключены. Используемая в операции техника должна обеспечить стопроцентную гарантию безопасного перелета через линию фронта, благополучное приземление на ограниченном, открытом участке местности, включая кустарник, кочки, а также болотистую местность, преодолеваемую гусеничной техникой. Учитывая все это, обергруппенфюрер, мы пришли к выводу, что для обеспечения намечаемой операции необходимо создать специальный самолет.

Сказав это, Грейфе выжидающе посмотрел на начальника РСХА. Хотелось увидеть его реакцию. Но тот и глазом не моргнул. Принял как нечто само собой разумеющееся. Больше того, даже чуть заметно кивнул. То ли тем самым хотел сказать: «Продолжайте», то ли: «А это уж ваше дело, создавайте хоть целую эскадрилью». Во всяком случае, Грейфе понял, что никак и ничем не поразил обергруппенфюрера. И продолжил свой доклад:

— Мы уже связались с несколькими конструкторскими бюро. Наиболее перспективным может оказаться наше сотрудничество с фирмой «Мессершмитт». У нее самый большой опыт по созданию специальных самолетов. И уже почти готов проект очень похожего на тот, который нам нужен…

— Вот это-то я и хотел услышать, — прервал оберштурбаннфюрера Кальтенбруннер. — Не хватили ли вы тут, Грейфе, лишку? Вы знаете, сколько проходит времени от проекта до действующей модели? А у них, как вы говорите, проект готов только почти.

— Мы указали им срок, обергруппенфюрер. Они сочли его реальным, — ответил Грейфе.

— А какой вы им указали срок?

— Десять месяцев, обергруппенфюрер. Быстрее и мы не уложимся.

Кальтенбруннер задумался. Конечно, было бы прекрасно осуществить акцию месяца через два. Хорошо — через три-четыре. Но от желаемого до действительного всегда большой шаг. В данном случае скрупулезный Грейфе определил его почти в год. Это было далеко не прекрасно и даже не хорошо, но это было реально. Кальтенбруннер не сомневался в том, что в восточном отделе подсчитали все по минутам. И все же, как ни подсчитывай, идет война: не хватает того, нет другого, доставать все это придется через третьи страны, так что и год — это еще терпимо. Но все же год! При тех совершенно неожиданных поворотах, которые теперь то и дело случаются на Восточном фронте, сколько за год воды утечет!

— Фюрер может не согласиться с таким сроком, Грейфе, — заметил Кальтенбруннер.

— Всякая поспешность, обергруппенфюрер, может привести к непоправимым ошибкам, — твердо ответил Грейфе.

— Это тоже верно, — вздохнул Кальтенбруннер. — Продолжайте, что у вас еще?

— Учитывая характер цели, мы пришли к выводу о создании специального оружия. Им должна быть миниатюрная реактивная мина кумулятивного действия, с возможностью прожигания брони не менее сорока пяти миллиметров толщиной.

— Стоп, Грейфе, — побарабанив пальцами по столу, неожиданно остановил оберштурмбаннфюрера Кальтенбруннер.

Грейфе почтительно замер.

— Вы видели где-нибудь такую штуку?

— Нет, обергруппенфюрер, — признался Грейфе.

— А у кого-нибудь она уже есть?

— Думаю, что нет.

— Тогда почему же так необходимо что-то создавать заново? Вы представляете, что значит создать новое оружие? А сколько надо его испытывать? Столько всего ухлопаем, а когда будет надо, оно вдруг у вас не выстрелит! — засыпал вопросами начальника отдела Кальтенбруннер. — Вы думали об этом?

— Мы в первую очередь думали о надежном поражении цели, обергруппенфюрер, — набычился Грейфе. — Наиболее вероятным совершение покушения представляется во время езды. То есть тогда, когда объект покушения будет проезжать мимо агента в машине на большой скорости. Надо также учитывать, обергруппенфюрер, что лидер русских и его ближайшие помощники ездят на бронированных американских машинах марки «кадиллак» или «паккард». Поэтому ни из какого носимого огнестрельного оружия, имеющегося сегодня на вооружении вермахта, а также и гранатами, поразить их невозможно. Вот почему необходимо создание бронепрожигающего снаряда. К такому выводу пришли специалисты-консультанты.

— Не те ли это специалисты, которые столько уже возятся с фаустпатроном? — спросил Кальтенбруннер.

— Они, обергруппенфюрер.

— Вот, Грейфе! Не я ли вам только что говорил, что создание нового образца дело непростое?

— Вы, обергруппенфюрер, — почувствовав, что явно перестарался с обоснованиями, подобострастно подтвердил Грейфе.

— Я сразу понял, куда вы клоните, — погрозив оберштурмбаннфюреру пальцем, как нашкодившему ученику, продолжал Кальтенбруннер. — И скажу вам, Грейфе, если бы не постоянное внимание фюрера к данной работе, я бы уже давно спросил кое у кого из этих изобретателей, почему это у них вдруг перестало получаться то, что так нужно вермахту?

— Но они уже почти у цели, обергруппенфюрер! Они поклялись, что через три-четыре месяца «панцеркнакке», так они собираются окрестить то, что сделают для нас, будет готово, — в свою очередь заверил Грейфе.

— Пока что у них огонь из этого фауста назад летит дальше, чем сам снаряд вперед, — недовольно заметил Кальтенбруннер. — Ну да ладно: три-четыре месяца — это еще куда ни шло. Давайте дальше, Грейфе.

— Я уже докладывал, обергруппенфюрер, что окончательные испытания мы будем проводить в условиях, максимально приближенных к действительным. Будет создан макет улицы, на которой предстоит действовать агенту, — объяснил Грейфе, — на предельной для городских условий скорости пойдет забронированный «кадиллак», в нем будут находиться шестеро одетых в подлинную советскую военную форму, специально подготовленных в физическом отношении для испытания советских военнопленных, по которым будет произведен выстрел. Только таким путем, обергруппенфюрер, мы сможем выявить действительные поражающие возможности «панцеркнакке».

И вновь Кальтенбруннер задумался. И, помолчав, сказал:

— Машин и пленных, Грейфе, не жалейте. Важно не просто испытать. Важно убедиться в полной надежности всего, чем мы намереваемся осуществить акцию.


Глава 6

Уже третий год шла война. Все усилия советской контрразведки в эту суровую для страны пору были направлены на разоблачение гитлеровской агентуры, на ликвидацию засланных в наш тыл террористов, на выявление тех, кто, изменив Родине, вступил на путь прислужничества врагу. Контрразведчики напряженно, с риском для жизни работали в тылу у немцев, на фронте, в нашем тылу — всюду, где был и мог появиться враг. Немало забот в это суровое время выпало и на долю начальника одного из отделов НКГБ полковника Яна Францевича Круклиса. Ему было уже под пятьдесят. Из них более половины он проработал в контрразведке. Высокий, худощавый, немного сутулый, с копной седеющих, слегка вьющихся волос, всегда спокойный и уравновешенный, Круклис мог показаться незнакомым даже несколько медлительным. Но именно только показаться. Потому что за этой кажущейся медлительностью скрывался человек очень энергичный, с цепким, аналитического склада умом.

Как только Круклис вернулся в наркомат из очередной командировки, он тут же был вызван к своему непосредственному начальнику генерал-майору Ефремову. Задание руководства он выполнил успешно и отчитался перед генералом Ефремовым буквально в несколько минут. Генерал, выслушав его, неодобрительно покачал головой:

— А вот немцы, Ян Францевич, о результатах твоей работы пишут куда больше. На вот, почитай. Удалось перехватить донесение, — сказал он, протягивая Круклису уже расшифрованный документ.

Круклис прочитал текст шифровки, положил его на стол:

— Им видней. Если нарочно не врут, — заметил он.

— А у нас есть и другое подтверждение, что ты поработал неплохо. Спасибо, — поблагодарил Ефремов и тут же предупредил: — Но отдохнуть, Ян Францевич, не получится. Задание твоему отделу уже дано. Твой заместитель проинформирует тебя о нем во всех подробностях. А я хочу лишь предупредить: дело, судя по всему, с предысторией. Идти придется по старым следам. Но мне кажется, что, если сейчас же не принять каких-то экстренных мер, потом наверстать упущенное будет очень трудно. Поэтому включайся. Разберись.

Отдай все необходимые распоряжения, а уж потом денек можешь отдохнуть.

Круклис направился к себе. Об отдыхе, как о таковом, он и не мечтал. Думал лишь о том, чтобы, вернувшись в Москву, хотя бы хорошенько выспаться. Начальство обычно учитывало измотанность людей, возвращающихся из командировки, и, как правило, выслушав отчет, разрешало «отдохнуть до утра». Но в данном случае столь желанный вариант не сработал.

Едва полковник зашел в свой кабинет и закрыл за собой дверь, как она снова приоткрылась. На пороге появился подполковник Доронин и спросил:

— Разрешите, товарищ полковник?

— А я разве когда-нибудь не разрешал? — с приятным мягким акцентом ответил полковник и, увидев в руках у Доронина какой-то небольшой сверток, добавил: — Тем более, когда приходят с подарком.

— А вы знаете, товарищ полковник, похоже, что вы угадали, — согласился Доронин.

— У меня на такие вещи безошибочный нюх, — признался Круклис. — Еще в детстве выработал: точно знал, когда собираются за уши оттрепать, а когда подарят марципан. А что тут? То, о чем мне только что говорил Ефремов?

Доронин поставил сверток на стол, развернул газету и извлек из нее металлическую шкатулку.

— Доставили из отделения милиции, — доложил он и сообщил полковнику все, что самому ему было известно об ограблении квартиры некой Барановой. Полковник слушал его очень внимательно, ни разу не прерывал. А когда Доронин закончил доклад, поднялся из-за стола и несколько раз прошагал до двери и обратно.

— История любопытная. И даже смешная: искали золото, а нашли фотографии, — сказал он наконец. — Только так ли уж это все смешно? Что скажешь, Владимир Иванович?

— Во всяком случае, в отделении милиции по этому поводу смеяться не стали, — заметил Доронин.

— Великодушно предоставили это нам, — улыбнулся Круклис. — Ладно. Мы тоже сначала хорошенько подумаем, смеяться нам или нет.

Сказав это, Круклис достал из среднего ящика стола большое увеличительное стекло в оправе с ручкой и начал через него изучать снимки. Делал он это не торопясь. Иногда возвращался к уже просмотренному снимку, сравнивал его с другими. И наконец отложил и фотографии и увеличительное стекло в сторону.

— Кажется, нам тоже будет не до смеха, — задумчиво проговорил он. — Надеюсь, вы обратили внимание на объекты, сфотографированные неизвестным любителем городских пейзажей?

— Еще бы! Сам их подбор уже вызывает законный вопрос, товарищ полковник, — заметил Доронин. — Ведь тут что? Есть снимки секретных и даже совершенно секретных объектов. Есть такие, которые я пока не могу распознать. А есть фотографии каких-то с виду самых обычных подворотен. Но коли они собраны все вместе и заложены в тайник, значит, они тоже были сделаны неспроста? — рассуждал Доронин.

— Вне всякого сомнения, — согласился Круклис. — Но окончательно ясно это будет, если мы узнаем, кто эти снимки сделал.

— Мы над этим уже думали, — ответил Доронин.

— И что же? — пытливо посмотрел на него Круклис.

— Наиболее реальны три версии. Первая: снимки сделаны теми, кто жил в этой квартире до Барановой. Вторая: снимки сделала Баранова или кто-то из известных ей лиц и вложил в тайник с ее ведома. Третья… Но сейчас я подумал, что ее, пожалуй, можно отбросить, — хотел было остановиться Доронин.

Но Круклис категорически возразил.

— Отбрасывать будем потом. Сначала все будем собирать. Так что третье? — потребовал он ответа.

— Третья версия такова: снимки могли быть сделаны уже после отъезда Барановой из Москвы. В докладной начальника отделения сказано, что она уехала примерно за две недели до начала войны. Так вот, снимки сделаны после ее отъезда и спрятаны в тайник без ее ведома, — высказал свою последнюю версию Доронин. — Но во всех случаях, кто бы этим фотографом ни был, он, без сомнения, вражеский агент, работающий или на абвер, или на РСХА.

— Вот это самый важный для нас вывод, — заметил Круклис. — Опираясь на него, мы и будем строить все свои предположения. От него начнем танцевать как от печки и сразу же попробуем разобраться — почему эти фотографии лежали в тайнике? Их что, положили туда и за ненадобностью забыли?

— Маловероятно…

— И я тоже так думаю. Тогда: спрятали до поры до времени или для того, чтобы их кто-то забрал?

— Это больше похоже на правду. Именно кто-то…

— В таком случае давайте рассуждать. Раз фотографии для кого-то приготовлены — значит, за ними придут. Придут рано или поздно. И то ли из-за линии фронта, то ли кто-нибудь из местных, надежно законспирированных тут. Отсюда мой первый приказ: надо хорошенько осмотреть дом Барановой и установить за ним постоянное наблюдение. Второе. Надо кому-нибудь из наших побывать на допросах этих жуликов, которые выкрали фотографии. Возможно, удастся получить какую-то интересующую нас информацию. В-третьих. Фотографии отдайте на экспертизу. Путь точно определят каждый снятый на них объект. А также время съемок. И последнее. Готовьте справки на всех проживающих в квартире Барановой начиная с тридцать пятого года до июня сорок первого включительно. Я не знаю пока, какая из ваших версий окажется рабочей. Но если это будет вторая, то нужно сразу же быть готовым к ее разработке. Постарайтесь узнать все, что можно, о самой Барановой. Когда, где родилась? Есть ли родственники? Чью она носит фамилию? Свою? Мужа? Если мужа — то где он? Какова его судьба? Узнайте непременно фамилию Барановой до замужества. С этого мы начнем. И я думаю, что дело пойдет.

Доронин собрал со стола фотографии и снова уложил их в шкатулку.

— Я понял задачу, товарищ полковник. Разрешите выполнять? — спросил он.

— Конечно, — кивнул полковник и тут же жестом задержал Доронина: — Интересно, давно ли она живет в Москве?

— Узнаю, товарищ полковник, — ответил Доронин.

— Я к тому, что хорошо бы также знать, с кем она тут встречалась. Наверняка ведь были какие-нибудь друзья или хотя бы знакомые… Кто-нибудь бывал у нее в гостях… Кто? Что за люди? Это надо узнать очень осторожно. Продумайте, как это сделать, чтобы не пошли разговоры, чтобы ненароком не спугнуть кого не надо…

— Продумаю, товарищ полковник.

— Вот теперь действуйте. И как только появится какой-нибудь результат — немедленно докладывайте мне, — хотел было уже отпустить своего заместителя Круклис, но тот задержался.

— Еще одно сообщение, товарищ полковник, — сказал он.

— Слушаю.

— Звонил из танкового училища старший лейтенант Орехов. Ваш сын Эрик досрочно сдал экзамены и отправлен на фронт, — доложил Доронин.

— Вот чертенок. Все боится, что войны на его долю не достанется, — укоризненно покачал головой полковник. — Куда же его направили?

— Орехов сказал, что пока они целой группой поехали на Урал за новой техникой, а уж оттуда прямиком на фронт.

— И матери ничего не сообщил. Решил сразу поразить письмом из действующей армии. Эх, герой!

— А как старший, товарищ полковник? — спросил Доронин.

— Летает, воюет. Старший и есть старший. Поумней. Пишет регулярно: жив-здоров. Все хорошо. Настроение бодрое, скучать некогда. Больше ни строчки. Пока меня не было, мать получила фотографию. Я глянул, а у него на гимнастерке еще один орден Красного Знамени появился. Освальд молодец, — довольно ответил Круклис.

— Понятно, что и младшей не хочет отставать от него, — сказал Доронин.

— Мне тоже понятно. А вот жена все чаще меня укоряет, почему у нас дочки нет. А я тут при чем? — развел руками Круклис и сел за стол.

За время его командировки накопилась целая гора бумаг, и надо было поскорее все их просмотреть и пустить в дело.


Глава 7

Кальтенбруннер знал, что о каждом шаге, проделанном им по подготовке акции, немедленно станет известно Гиммлеру, а через него и Гитлеру, и поэтому сразу же решил развернуть самую активную деятельность. В начале сорок третьего года по личному приказу Гиммлера все лагеря советских военнопленных были выведены из подчинения отдела Д Главного административно-хозяйственного управления СС и переданы в подчинение специально созданного для этого отдела IVB2 IV управления РСХА — гестапо. Начальником отдела IVB2 был назначен исполнительный штурмбанфюрер Вольф. Его-то, отпустив Грейфе восвояси, и вызвал к себе Кальтенбруннер. А когда тот явился и они обменялись традиционным нацистским приветствием, спросил его:

— Вы можете, Вольф, подобрать в вашем обширном хозяйстве трех-четырех русских, которые верно служат нам и за которых можно было бы поручиться?

Вольф слышал, что обергруппенфюрер любил ошарашивать своих подчиненных неожиданными вопросами, и потому не растерялся.

— За русских вообще нельзя ручаться, обергруппенфюрер. Все, кто это делали, в конечном итоге обязательно оставались в дураках, — четко ответил он.

— Почему? — вопросительно посмотрел на него шеф РСХА.

— Потому, обергруппенфюрер, что потом непременно обнаруживалось, что в свое время при оценке их качеств почему-то не учли какой-нибудь мелочи. А именно она являлась решающей.

— Тем не менее мне нужны такие русские, — твердо сказал Кальтенбруннер.

— Но есть такие, которые неоднократно доказали нам свою преданность. Двух-трех таких я даже знаю лично, — поспешил ответить Вольф.

— Мало. Подберите еще столько же, — приказал Кальтенбруннер.

— Понял, обергруппенфюрер, — справедливо решив, что всякие рассуждения уже окончены, ответил Вольф.

— Составьте на них наиподробнейшие характеристики. И вместе с этими характеристиками передайте в полное распоряжение Грейфе, — продолжал Кальтенбруннер. — Тех, которые ему не понадобятся, он вернет вам обратно.

— Как скоро это надо сделать, обергруппенфюрер? — спросил Вольф.

— Нужных людей подбирать трудно, я это знаю, но постарайтесь уложиться недели в две. Максимум в три, — разрешил Кальтенбруннер.

Начальник отдела лагерей советских военнопленных щелкнул каблуками, вскинул руку и с разрешения хозяина покинул кабинет. Ушел несколько обиженным и заинтригованным. Нет, не самим заданием. Оно его совершенно не удивило. Удивило другое: почему обергруппенфюрер ни словом не обмолвился, зачем понадобились Грейфе эти шестеро русских? В качестве кого он намеревается их использовать? На работе здесь, в рейхе? В этом нет ничего секретного. Собирается забросить их к русским в тыл? Это делалось уже неоднократно. И при этом, наоборот, всегда заранее конкретно указывалось, каких специалистов надо подбирать. А тут все в общих чертах, да еще с гарантией. Одно вполне устраивало начальника отдела IVB2 — за три недели можно будет подобрать не шестерых, а роту, и у каждого руки будут в крови по самые плечи. Но ручаться при этом Вольф никогда не стал бы ни за одного. На этот счет у него была своя четкая мера: предал раз — предаст и второй. А если этому надутому индюку Грейфе доверяют больше, чем ему, и он думает по-другому, то пусть он сам выбирает и гарантирует. Впрочем, обида обидой, а здравый смысл подсказывал другое. Уж если это задание перед ним поставил сам шеф РСХА, значит, кроется за ним что-то очень серьезное. И выполнить его надо тоже так, чтобы обергруппенфюрер остался доволен. Поэтому Вольф не откладывая дело в долгий ящик от Кальтенбруннера направился прямо к Грейфе.

Надо сказать, что, хотя Вольф и считал Грейфе не в меру чванливым, в душе, как, впрочем, и многие другие эсэсовские чины, тайно завидовал тем, кто работал в VI управлении. Что бы ни говорили о важности и всех других служб, но разведка есть разведка. Даже такой закоренелый службист, как он, Вольф, видел в ней какую-то романтику и недоступный всем прочим шарм. Да и что уж тут говорить: люди Шелленберга работали в лайковых перчатках, ездили в мягких вагонах, от них пахло хорошими, дорогими сигаретами, импортным коньяком, они вращались в кругах и в обществе, куда живодерам и висельникам, подчиненным отделам Д или IVB2, вход был закрыт во все времена. Правда, когда кто-нибудь из этих вылощенных болтунов в конце концов попадал за колючую проволоку спецлагеря, костоломы отдела Д с особым рвением воздавали ему за его прошлую роскошную, как им всем казалось, жизнь. Но это было очень слабой компенсацией за разницу условий их служб. Ведь в застенках и бараках отдела Д заканчивали свой жизненный путь лишь очень немногие подчиненные бригаденфюрера Шелленберга.

— Коллега Грейфе, извините за то, что вынужден отрывать вас от ваших важных дел, но служба обязывает, — входя в кабинет Грейфе, обратился к нему Вольф. — Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — вставая из-за стола, ответил на приветствие Грейфе. — Мой дорогой! Всегда рад вас видеть!

— Я только что был у обергруппенфюрера и получил от него задание подобрать для вас группу русских. Но шеф так торопился, что не успел сказать мне ничего конкретного. Вот я и нагрянул к вам, — объяснил цель своего визита Вольф.

— И очень правильно сделали, дружище, — сразу сообразил, о чем идет речь, Грейфе. При этом не без удовольствия подумал: «Ну как же, времени у шефа не было. Рассказывай. И от меня ты тоже не многое узнаешь». — Но что же, так уж прямо сразу о делах? Работаем бок о бок, а видимся, можно сказать, раз в год! Нет, не угостить вас рюмкой доброго «Камю» я просто не имею права. Прошу вас, дорогой Вольф, располагайтесь за этим столом, полистайте журналы, их доставляют сюда со всего света, а я немедленно распоряжусь.

Вольф не стал отказываться от угощения и лишать себя удовольствия хоть немного побыть в столь приятной для него обстановке. Он уселся в мягкое кресло и взял в руки свежий номер «Лайфа». А Грейфе нажал кнопку звонка и вызвал адъютанта. И когда тот беззвучно, как привидение, появился в дверях, негромко сказал:

— Эгерт, откройте и принесите все то, что нам вчера доставили из Лиона.

Эгерт так же бесшумно удалился, а Грейфе подсел за столик к гостю.

— Работаем, работаем, и выпить чашечку кофе с хорошим человеком некогда, — потирая руки, с сожалением проговорил он. — У вас ведь и своих дел, я знаю, хватает через край. А тут еще чужие заботы…

— Что поделаешь. «Рес ностра агитур»[1] — говорили еще древние, — в тон хозяину ответил Вольф. — Так для чего вам понадобились эти русские? И какие?

— Для чего, дружище? Мне пока и самому не очень хорошо известно, — ушел от ответа Грейфе. — Но какими они должны быть — это я представляю себе достаточно четко. Простите, но я не знаю, что все же по этому поводу говорил вам обергруппенфюрер?

— Немногое. Очень немногое. В основном то, что они должны быть преданы фюреру и рейху, — коротко ответил Вольф.

— Конечно, это главное, — поспешно согласился Грейфе. — А подробности мы сейчас с вами определим точно.

В кабинет вошел Эгерт и прикатил изящный сервировочный столик на колесиках, на котором стояла уже открытая бутылка коньяка, широкие, с толстым дном бокалы, в небольшом блюдце сливочное масло, открытая банка сардин, порезанная ломтиками консервированная ветчина, оливки, белый хлеб. Немного в стороне ото всего этого великолепия лежала нераскрытая пачка фирменных сигарет «Кэмел».

— Кофе — как прикажете, — сказал Эгерт.

— Спасибо, мой милый. Я позвоню, — разливая коньяк, кивнул адъютанту Грейфе. — Итак, за встречу!

— Хайль Гитлер! — поняв, что и Грейфе не собирается с ним откровенничать, поднял бокал Вольф.

— Хайль Гитлер, — охотно поддержал Грейфе.

Они выпили. И Вольф сразу же налег на закуску. Грейфе, дав ему возможность спокойно прожевать пару бутербродов, снова налил примерно на одну шестую коньяк в бокалы.

— И все же за встречу! — повторил он.

— За встречу! — согласился на сей раз Вольф.

А когда он поставил пустой бокал на стол и принялся за сардины, Грейфе, чтобы не терять времени, начал объяснять ему, каких русских он ждет от отдела IVB2.

— Было бы идеально, дружище, если бы отобранные вами кандидатуры были не старше тридцати пяти лет, — начал он. — Желательно — пообаятельнее. Вы же понимаете, что человеку с обаятельной внешностью всегда легче расположить к себе окружающих, чем какому-нибудь угрюмому, даже и очень опытному специалисту…

Вольф слушал его молча. Но, услыхав об обаятельной внешности, невольно скривил губы. «Можно подумать, что в моем распоряжении салоны красоты, а не концлагеря и тюрьмы. Пообаятельней! Да каждому из них, прежде чем они выслужились до обыкновенных надсмотрщиков, не один раз прикладом чинили зубы! А до того, как они попали к нам, кем они были в большинстве своем у себя на родине? Уголовники! Рвань! Пообаятельнее!» — с издевкой подумал он. Но хозяину кивнул и понимающе пообещал:

— Найдем, коллега. Поищем и найдем.

Но Грейфе будто понял ход мыслей своего собеседника. Потому что уже в следующий момент несколько упростил задачу:

— Я понимаю, дорогой Вольф, что в вашем ведении не артистические клубы и не дома моделей, поэтому вполне возможно, что того, что нам нужно, вам найти и не удастся. Но тогда уж пусть ваши люди подберут таких, у которых не будет никаких видимых особых примет: шрамов, родимых пятен, вы понимаете, что я имею в виду.

— Отлично понимаю, коллега, — отпивая коньяк маленькими глоточками, кивнул Вольф. И добавил такое, что, по его мнению, должно было исключить всякую возможность Грейфе впоследствии жаловаться на него: — Мы найдем то, что вам нужно, коллега. Обергруппенфюрер будет доволен.

Грейфе благосклонно кивнул и на этот раз.

— Опыт работы показывает, что лучше всего и успешнее справляются с заданиями люди, имеющие определенный кругозор. И, естественно, образование. Ибо, как говорили древние: «Мене агитат молем»[2]. Поэтому прошу обратить внимание и на эту сторону дела, — продолжал он.

— Обратим, — снова пообещал Вольф.

— Ну и последнее, — как можно приятнее улыбнулся Грейфе. — Пусть ваши люди не забудут указать в характеристиках все отрицательные качества и неподходящие для нас склонности кандидатов.

— Укажем, — и тут не стал возражать Вольф. «Камю» делал свое дело. Сердитый настрой начальника отдела IVB2 сменился благодушием. Теперь он уже совершенно не обижался ни на Кальтенбруннера, ни на Грейфе за то, что они не посвятили его в свои замыслы. Сработало неоднократно выручавшее его в таких обстоятельствах правило: не знаю — не отвечаю. И в результате душевной успокоенности ему даже захотелось немного поговорить. И немного еще подстраховаться на всякий случай.

— Укажем, коллега, — заверил он Грейфе. — Этого напишем сколько угодно. Все они, на мой взгляд, пфеннига ржавого не стоят. Вы же знаете, коллега, как к ним относится наш мудрый фюрер? Как ни пытался попасть к нему на прием их генерал Власов, фюрер так и не принял его ни разу. И я уверен, коллега, что и не примет. Я не стал напоминать об этом обергруппенфюреру. Но с вами-то я могу поделиться своим мнением откровенно. Все они делают из-за страха перед нами, из-за боязни за собственную шкуру. Какое им дело до национал-социализма и до наших идеалов? Впрочем, коллега, я искренне желаю успеха вашему делу и все сделаю, что вам требуется, в лучшем виде.

— Другого и не ожидал, — довольно улыбнулся Грейфе. — Кофе, еще коньяк?

Вольф допил коньяк, взял предложенную хозяином кабинета сигарету, прикурил, откровенно признался:

— Разве от ваших яств откажешься, коллега? Кто еще в наше время угостит так, как вы?

— Эгерт, — вызвал адъютанта Грейфе. — Пожалуйста, кофе.


Глава 8

Замечания, высказанные Кальтенбруннером в адрес создателей фаустпатрона, насторожили Грейфе. Обергруппенфюрер вполне мог знать то, что ему, рядовому начальнику отдела, не узнать никогда. А дело спросят с него. И Грейфе решил сам побывать и в КБ у фаустников, и на испытательном полигоне. Получив все необходимые разрешения, оберштурмбаннфюрер выехал на полигон, справедливо рассудив, что при одном испытании увидит и поймет больше, чем на всех ватманах и кальках, вместе взятых.

Погода выдалась ясная. По небу плыли редкие белоснежные облачка. Но настроение у Грейфе было далеко не таким светлым, как этот теплый и солнечный осенний день. Выполняя операцию «Волжский вал», все три отделения «Цеппелина», дислоцирующиеся в группах армий вермахта, забросили в глубокий советский тыл крупные агентурные группы. Одна из них была направлена на Север, в район Архангельска. Другая, состоящая из одиннадцати агентов, была заслана в устье Печоры с задачей совершить ряд диверсий на Северо-Печорской железной дороге. Третья, руководимая белоэмигрантом Семеновым, — в Пермскую область. Четвертая — на Северный Кавказ. Пятая — на территорию Туркменистана, с задачей сорвать перевозки на линии Красноводск — Ташкент. И еще ряд групп: на Урал, в район Сталинграда, в Гурьевскую область. Прибыть в заданные районы удалось всем. Грейфе докладывал об этом Шелленбергу по мере получения от них сообщений. Бригаденфюрер был доволен. Потирал от удовольствия руки, шутил. Но прошло уже немало времени, а ни одно задание так и не было выполнено. И появились весьма обоснованные подозрения, что с заброшенными агентами вообще покончено. И это было уже совсем невесело. По этому поводу уже никто не шутил. А у Грейфе на душе и вовсе было сумрачно, как в глухое ненастье.

Однако настроение настроением, а удостовериться лично в том, как шла работа у фаустников, было совершенно необходимо. И Грейфе ехал…

Испытательный полигон находился километрах в пятидесяти от Берлина на восток, почти у самых Зееловских высот. Спрятанный среди поросших лесом холмов, он занимал удобную площадку с протяженностью директрисы в километр. Здесь испытывали новые образцы стрелкового оружия и боеприпасов к нему. О приезде Грейфе на полигоне знали. Его встретил возле контрольно-пропускного пункта начальник полигона майор Цирайс. Полный, если не сказать, тучный, в очках, с мясистым носом и дряблыми щеками, майор немало повидал на полигоне всякого начальства. Немало слышал и недовольных, сердитых порой реплик в адрес того или иного незадачливого изобретателя или конструктора. И давно уже привык к этому. И далеко не всякий раз спешил навстречу прибывшим визитерам. Но гестаповца из РСХА, а для Цирайса, который не очень-то разбирался в сложной структуре этой зловещей организации, все ее представители виделись именно гестаповцами, и никем больше — майор даже прождал на КПП полчаса.

И поскольку для него не было ни малейшего сомнения в том, что такому гостю можно показывать все, что он потребует и захочет, Цирайс сразу же спросил Грейфе:

— Что вы хотели бы увидеть, герр оберштурмбаннфюрер?

— А разве вас не предупредили? — в свою очередь спросил Грейфе.

— Так точно, герр оберштурмбаннфюрер, я получил точнейшие указания и по телефону, и письменно. Но, возможно, у вас появились какие-то новые пожелания? — предупредительно поинтересовался Цирайс.

— Нет. Меня интересует только работа над фаустпатроном, — ответил Грейфе. — Кстати, майор, каково ваше личное мнение по этому поводу?

— О, герр оберштурмбаннфюрер, я вам выскажу все, что я думаю об этой штуке, — охотно согласился Цирайс и, увидев, что Грейфе готов его слушать, сразу же перешел к делу. Но сначала не упустил случая рассказать немного о себе. — Я работаю на этом полигоне, герр оберштурмбаннфюрер, с тридцать восьмого года. Меня прислали сюда как специалиста по автоматическому оружию. И вот уже второй год я отвечаю за качество испытаний на этом полигоне, герр оберштурмбаннфюрер. Фаустпатрон — это очень перспективная вещь. В борьбе с бронированной техникой кумулятивные заряды самые эффективные. Посудите сами, герр оберштурмбаннфюрер, сравнительно небольшой заряд взрывчатки килограмма два весом способен прожечь броню в двадцать и более сантиметров. Весь вопрос, герр оберштурмбаннфюрер, как этот заряд доставить до цели. Артиллерийский снаряд — это, конечно, хорошо. Но чтобы послать его в танк, нужна пушка. А ее, даже малого калибра, не всегда и не везде можно иметь…

Они шли по полигону в тот его сектор, из которого то и дело раздавалось какое-то странное шипение, будто кто-то невидимый стравливал из баллонов пар или воздух. Цирайс увлеченно рассказывал Грейфе о преимуществах кумулятивного эффекта.

— А создать фаустпатрон таким, чтобы его мог применить в бою любой пехотинец, пока что не удается, — продолжал Цирайс. — А все дело в порохе, герр оберштурмбаннфюрер. Нужен порох с формулой горения, максимально приближенной к прогрессивной. Иначе не удается получить устойчивой траектории полета снаряда…

Грейфе имел очень скудные познания в области внешней баллистики и уж совсем ничего не понимал в баллистике внутренней. Зато он отлично запомнил слова шефа РСХА: «…пока что у них огонь из трубы назад летит дальше, чем сам снаряд». Все это было понятно.

— Н-да, — многозначительно изрек начальник восточного отдела. — Война, недостаток сырья… колоссальная загруженность химической промышленности… н-да…

— Совершенно верно, герр оберштурмбаннфюрер, — согласился Цирайс. А про себя подумал: «Если бы вы пихали за колючую проволоку не всех евреев подряд, тогда бы эта самая химическая промышленность поворачивалась куда бы побыстрее…»

Они подошли к небольшому бетонному сооружению, похожему и на капонир, и на дот, и на блиндаж сразу. И зашли с тыловой части внутрь его. В небольшой комнате с бетонными стенами работало несколько человек, военных и штатских. Увидев вошедших, работу прекратили. И один из них, высокий штатский с седеющими волосами, подошел к Грейфе. Представился как главный инженер проекта и сообщил о том, что он предупрежден о визите гостя из Главного управления имперской безопасности.

— Вы очень удачно приехали, герр оберштурмбаннфюрер. Сегодня мы будем испытывать очередной промежуточный образец фаустпатрона, — сообщил он. — Мы только что отстреляли оставшиеся экземпляры от предыдущей партии.

— Это они шипели, как драконы? — припомнив слышанный шум, спросил Грейфе.

— Они, герр оберштурмбаннфюрер.

— А каковы результаты?

— Пойдемте посмотрим, — предложил главный инженер.

Они вышли из бетонного сооружения и в сопровождении Цирайса проследовали на площадку, на которой была вырыта в рост человека траншея и стояло несколько стальных щитов различной толщины и высоты. Перед каждым из них трава была выжжена, а земля исполосована обугленными шрамами. Все стальные мишени были целехонькими. И только та из них, которая стояла к траншее ближе всех, была прожжена насквозь в нескольких местах.

Грейфе в первую очередь очень тщательно осмотрел эту мишень. Толщина ее была миллиметров шестьдесят-семьдесят. От траншеи, из которой велась стрельба, она отстояла шагов на восемь. Отверстия, проделанные в ней газовыми струями зарядов, были не шире горлышка от бутылки.

— Обратите внимание, герр оберштурмбаннфюрер, на дистанцию стрельбы, — подсказал Цирайс.

— Вижу, — недовольно скривился Грейфе.

— Думаю, что сегодня результаты уже будут несколько иными, — пообещал главный инженер.

— Я давно это слышу, — заметил Цирайс.

— Да, но несколько месяцев тому назад мы не могли добиться и этого, — оправдывался главный инженер.

— Новое всегда дается с трудом, — примирительно сказал Грейфе. — Однако нельзя ли посмотреть на эти самые фаусты?

— Пожалуйста. Они там, — кивнул главный инженер на бетонное укрытие.

Все трое снова вернулись в каземат и прошли в соседнюю комнату с той, в которой Грейфе уже был. Здесь стояли длинные столы, на которых лежали разных размеров трубы с укрепленными на них прицельными приспособлениями и рукоятками, как у пистолетов. На отдельном столе у стенки лежали разных форм металлические булавы. И то и другое было довольно внушительных размеров. Грейфе это явно не понравилось. Спрятать такое оружие от постороннего взгляда нечего было и думать.

— То, что вы видите, герр оберштурмбаннфюрер, и есть в разобранном виде опытные образцы создаваемого нами ручного противотанкового динамореактивного оружия ближнего боя. Или, проще говоря, гранатомета одноразового действия для поражения танков и других бронированных целей, — объяснил главный инженер. Сказав это, он взял со стола одну из труб и продолжал: — Эта открытая с обоих концов труба — не что иное, как ствол, из которого и производится пуск реактивного снаряда и на котором монтируются прицельная планка и стреляющий механизм. Вы, очевидно, обратили внимание, герр оберштурмбаннфюрер, на то, что все они разных диаметров и длины. Идет поиск оптимального варианта: по весу, прочности, размерам.

Он не только объяснял, но и показывал, как нужно пользоваться новым оружием. Потом он подошел к столу, на котором лежали булавы.

— А это реактивные гранаты кумулятивного действия. И они тоже разные. И среди них тоже пока еще нет окончательного образца, который удовлетворил бы нас, — продолжал объяснения главный инженер.

— Еще недавно наши заряды отскакивали от брони. Потом они стали крошиться при ударе об нее. Из-за этого происходило их неполное сгорание. Эффект бронепрожигания оказывался весьма слабым. Теперь они уже надежно прожигают броневую плиту толщиной в шестьдесят пять миллиметров. Вы сами видели это, герр оберштурмбаннфюрер. Но этого крайне недостаточно. Мы непременно стараемся добиться, чтобы при общем весе в два с половиной — три килограмма наша надкалиберная кумулятивная граната прожигала броню не менее трехсот миллиметров. То есть фактически поражала любой русский танк.

— Интересно, когда у вас это получится, герр Пфлюкер? — не без ехидства спросил Цирайс.

«Вопрос очень кстати», — про себя думал Грейфе.

— Не стоит нас подталкивать и заставлять спешить, герр майор. Мы работаем по плану, утвержденному высоким начальством, — спокойно ответил главный инженер. — Если же у вас есть основания подозревать нас в том, что мы напрасно теряем время, сообщите об этом куда следует.

Толстый Цирайс явно не ожидал такой реакции.

— Это совсем не праздный вопрос, герр Пфлюкер, — заискивающе глядя на гестаповца, поспешил он загладить допущенную нетактичность. — Я патриот и всеми силами хочу, чтобы моя страна поскорее победила. А ваше оружие очень может помочь доблестным солдатам фюрера.

«Черт бы вас побрал с вашим верноподданничеством», — снова подумал Грейфе и спросил:

— Действительно, герр Пфлюкер, есть же у вас какие-нибудь прикидки на этот счет?

— Конечно, есть, герр оберштурмбаннфюрер. Но давайте лучше посмотрим, что покажет новый образец, — предложил главный инженер.

— Давайте, — сразу согласился Грейфе.

Пфлюкер вышел в соседнюю комнату, отдал там какие-то распоряжения, а когда вернулся к гостю, спросил:

— Вы хотели бы все видеть из бункера или из траншеи?

— Что за вздор, Пфлюкер? Зачем оберштурмбаннфюреру лазить по вашим траншеям? Конечно, он все прекрасно увидит из бункера, — поспешил за Грейфе ответить Цирайс. Но Грейфе решил иначе. Он знал, что такое усердие, как наблюдение за испытанием прямо с огневой позиции, непременно будет известно обергруппенфюреру и обязательно вызовет у него одобрение. Так зачем же ему было лишаться, не говоря уж о добром слове, хотя бы одобряющего взгляда? И он спросил:

— Вы сами-то, Пфлюкер, откуда наблюдаете?

— Естественно, из траншеи, герр оберштурмбаннфюрер, — победоносно взглянув на Цирайса, ответил главный инженер.

— Ну вот и посмотрим вместе, — решил спор Грейфе.

Пришлось и Цирайсу следовать за ними наружу, в траншею, в которой уже изготавливалась к стрельбе команда. Конечно, их троица расположилась совсем не рядом с испытателями. И что бы ни случилось с этим фаустом, никого из них не задело бы и осколком. Но все же они стояли не за бетонной стеной.

— Первый выстрел будет произведен по самому ближнему щиту, — сказал Пфлюкер. И в тот же момент из трубы-ствола, лежащего на правом плече стреляющего, за спиной у него, вырвался длинный-предлинный язык пламени. Над полигоном раздалось все заглушающее шипение. А по направлению к броневому щиту устремилась булава, и все мгновенно утонуло в грохоте ее разрыва.

— Неплохо, — довольно сказал Пфлюкер.

В ушах у Грейфе звенело, и он подумал, что, пожалуй, этот толстый Цирайс был прав, когда возражал против того, чтобы они уходили из бункера. Но он тоже одобрительно закивал, выражая тем самым свое согласие с главным инженером.

Второй выстрел был сделан по щиту, удаленному от траншеи на двенадцать метров. Булава, которую Пфлюкер назвал гранатой, прожгла его у самой земли. Это хорошо было видно не только в бинокли, но и невооруженным глазом. Пфлюкер нахмурился и быстро пошел по траншее к стреляющему. Они о чем-то коротко поговорили. Но Грейфе не расслышал ни слова. Уши у него после второго выстрела окончательно заложило. Потом Пфлюкер вернулся на свое место.

— Что случилось? — спросил Цирайс.

— Во-первых, мы уже взяли рубеж двенадцати метров! — поднял палец над головой Пфлюкер.

— Поздравляю, герр Пфлюкер, — слащаво улыбнулся Цирайс. — Но что случилось?

— Ничего. Я увеличил прицел.

В третий раз длинный шлейф пламени очернил траву сзади стреляющего. Но граната на сей раз не долетела до цели. Ткнулась в землю перед самым щитом и обуглила ее. Пфлюкер болезненно поморщился и снова теперь уже побежал к стреляющему. На этот раз они разговаривали гораздо дольше. И в конце концов ствол-трубу укрепили на специальной подставке. После этого испытатели-солдаты ушли в укрытие, а Пфлюкер попросил Грейфе и Цирайса отойти еще метров на пятьдесят.

— Что вы предприняли теперь? — опять спросил Цирайс. — И почему убрали стрелка?

— Значительно увеличил вышибной заряд, — объяснил Пфлюкер.

— А прицел?

— Установил первоначальный.

Пфлюкер подал знак рукой. Его команду тотчас выполнили. В укрытии что-то нажали или дернули, или потянули. Но эффект от этого получился совершенно неожиданным. Подставка вся вдруг окуталась огненным облаком разрыва. А граната вылетела всего метра на полтора и тоже взорвалась.

— Вот так! — многозначительно вякнул Цирайс.

— К сожалению, так, — согласился Пфлюкер. — Вышибной заряд оказался слишком велик. Но двенадцать метров уже наши. А это ровно вдвое больше, чем было на прошлых испытаниях. Я считаю — это успех.

«Особенно последний выстрел, — подумал Грейфе. — Пожалуй, обергруппенфюрер был прав. Они доведут эту штуку до кондиции, когда русские, о, мой бог, упрутся своими танками в окружную берлинскую автомагистраль».

— А неужели нельзя сделать ствол прочнее, герр Пфлюкер? — спросил он.

— Конечно, можно, герр оберштурмбаннфюрер. Но это непременно повлечет за собой увеличение веса всей системы. А это уже будет вопреки всем нашим расчетам, — ответил Пфлюкер. — Нет, герр оберштурмбаннфюрер, тут надо что-то другое.

— Все дело в порохах. Вы все время возитесь с пироксилиновыми. А я вам давно уже советую испытать баллистные, — заметил Цирайс.

— Возможно, герр майор, вы и правы, — не стал спорить Пфлюкер. — Но надо сначала до конца испробовать все комбинации с пироксилиновыми порохами.

В порохах Грейфе не понимал ни бельмеса. И на каком из них в конце концов остановятся изобретатели, ему было совершенно безразлично. Но этот похожий на молнию сноп огня, вылетающий за спиной у стрелка, его совершенно обескуражил. Он абсолютно не мог себе представить, как же тогда стрелять этой гранатой из кармана или из рукава? «Сгоришь же, к черту, еще во время тренировок!» Мысль эта так взволновала его, что он спросил:

— А что, герр Пфлюкер, этот огненный шлейф, он так всегда будет вылетать из трубы?

— Боюсь, что да, герр оберштурмбаннфюрер. Ведь надо же куда-то деваться энергии отдачи? — ответил Пфлюкер. Энергия отдачи тоже мало волновала Грейфе. «Как же они тогда обещали нам сделать для нас то, что нам нужно? Или они ни дьявола не поняли, что это такое должно быть? — в растерянности думал он. — Нет, я обо всем доложу обергруппенфюреру! И пусть он сам спросит у этих умников, что они имели в виду под этим самым “панцеркнакке”?»

— А на какое же расстояние, герр Пфлюкер, по вашим расчетам, должна бить эта штука? — спросил он.

— Мы считаем, что не меньше, чем на тридцать метров, — ответил главный инженер.

— Но ведь этим пока даже не пахнет, — не скрывая своего разочарования, заметил Грейфе.

— Да, но совсем недавно у нас вообще ничего не было, — резонно ответил Пфлюкер.

— Н-да, — вздохнул Грейфе, снова подумав: «Совсем недавно не очень-то она нам и была нужна».

В Берлин Грейфе вернулся совсем удрученным и озабоченным.


Глава 9

— Слышали сводку? — заходя в кабинет Круклиса, еще с порога спросил Доронин.

— Еще бы! Такие новости! Столица Украины! Красавец Киев! Лучшего подарка к 26-й годовщине Октября и не придумаешь, — довольно ответил Круклис.

— Просто молодцы, — высказал похвалу в адрес воинов-освободителей Доронин.

— Они-то да. А мы? — лукаво улыбнулся Круклис.

— Несравнимо слабее, но кое-что тоже есть, товарищ полковник, — ответил Доронин. — Разрешите начать с фотографий?

— С чего хотите, — согласился Круклис, вытаскивая из стола свое непременное в таких случаях увеличительное стекло.

Доронин разложил перед полковником фотографии.

— По данным экспертизы, товарищ полковник, все снимки сделаны еще до войны — не раньше, чем в тридцать девятом году. Снимали из фотоаппарата с очень маленьким объективом. Вероятно, какая-нибудь подделка под зажигалку или под портсигар, или что-либо подобное. Это доказывается тем, что часть снимков — монтированные, — начал доклад Доронин. — Объекты фотографирования просто не умещались в одном кадре.

Доронин докладывал, а Круклис вновь, с еще большим вниманием, разглядывал снимки через увеличительное стекло.

— Я заметил это еще в прошлый раз, — сказал он. — Конечно, разве захватишь в один кадр новые корпуса завода «ЗиС»? Или даже Крымский мост? А монтаж получился неплохой…

— Обратите внимание вот на эту серию, я бы так выразился, — подсказал Доронин.

Круклис просмотрел. На снимках были какие-то неизвестные ему дома, две подворотни, витрина магазина.

— Я их уже видел. Но не очень пока понял, для чего их фотографировали, — признался он. — Может, вы догадались? Может, тут главное не дома, а люди?

— У нас пока тоже ясности нет. Но мы склонны думать, что снимались все же именно дома. А вот с какой целью? — вопросом ответил Доронин.

— Явки? Места встреч? Тайники? — высказал предположение Круклис.

— Все может быть, — согласился Доронин. — Но ведь надо знать точно.

— Хорошо. Время есть — подумаем. Что дальше? — спросил Круклис.

— Дальше я бы хотел доложить о жильцах. Тут нам повезло больше…

— Еще бы! Тут к вашим услугам и соседи, и милиция, и паспортный стол. Так в чем же нам повезло?

— В квартире, начиная с тысяча девятьсот двадцать пятого года до того самого момента, как в нее вселилась Баранова, проживала семья Мартыновых: муж, жена и двое детей, — объяснил Доронин. — Глава семьи — Мартынов Тимофей Петрович, умер от воспаления легких в тридцать третьем году. Его супруга, Мартынова Глафира Ермолаевна, умерла от язвы желудка в тридцать шестом. Обе их дочери, Анна Тимофеевна и Любовь Тимофеевна, вышли замуж и уехали из Москвы. Анна — в тридцать седьмом в Новосибирск, где проживает с семьей до сих пор. Любовь вышла замуж за военного и уехала с ним в марте сорокового года в Бобруйск. Сведений о ней нет. В отделении милиции так характеризовали Мартыновых: семья простая, рабочая. Никто из семьи никогда ни в какой деятельности, направленной против советской власти, замешан не был.

— Это хорошо, — после некоторого раздумья сказал Круклис. — Каковы же выводы?

— Ни Мартыновы-старшие, ни их дочь Анна никакого отношения к снимкам не имеют, так как последние сделаны уже после того, как эти трое жили в Москве. Это первое, — загнул один палец Доронин.

— Продолжайте, — кивнул Круклис.

— Второе. Мы взяли данные на мужа Мартыновой-младшей в Киевском районном загсе и запросили на их основании Главное управление кадров Наркомата обороны подтвердить его личность. А заодно и место его службы в настоящее время. Однако ответа пока не получили. Что касается данных последней ответственной квартиросъемщицы — Барановой Марии Кирилловны, товарищ полковник, то тут мы неожиданно попали в тупик. В сведениях, имеющихся в домовой книге, говорится, что она родилась в Киеве в 1902 году. Но Киев только вчера освободили. И найдем ли мы там подтверждение этого факта позднее, тоже неизвестно. Вполне возможно, что все архивы киевских загсов погибли. Тогда мы навели о ней справки в подмосковном поселке Томилино, откуда она согласно записи в домовой книге переехала в Москву в сентябре сорокового года. Оказалось, что в Томилино Баранова перебралась в тысяча девятьсот тридцать пятом году из Детского Села — ныне Пушкин, под Ленинградом. Но город Пушкин оккупирован. И проследить путь Барановой до тридцать пятого года мы пока тоже не в состоянии. Не удалось на данный момент установить и то, была ли она замужем. И в Москве, и в Томилине она проживала одна. Народу к ней ходило много. Но ведь она, как врач, занималась частной практикой на дому. Вполне возможно, что это были ее пациенты. А про друзей и знакомых — никто ничего не знает. Единственным человеком, который мог бы пролить некоторый свет на это дело, был, как ни странно, дворник дома в Москве, в котором проживала Баранова. Почему-то именно ему она сообщала некоторые сведения о себе. Он сейчас на фронте. Но я уже вызвал его. Хотя, конечно, наши сотрудники могли бы получить необходимые сведения у него прямо там, на месте. Но мало ли еще какие вопросы возникнут по ходу дела?..

— Вызвали и правильно сделали, — одобрил действия своего заместителя Круклис. — А где эта дама получала паспорт?

— По сведениям той же томилинской домовой книги — в Детском Селе в тридцать втором году, когда проводилась общая паспортизация.

— В Детское Село, то бишь в Пушкин, нам, вы правы, пока не попасть, — согласился Круклис. — Но давайте начнем с того, что поверим Барановой. Она пишет: родилась в Киеве. Вот туда и поедем. И вы зря настроены так пессимистически, — покачал он головой. — Что-то там погибло — это совершенно определенно. А что-то, вполне возможно, и сохранилось. Так что побывать в Киеве просто необходимо. Давайте-ка пошлем туда Петренко. Он город знает, ему легче будет там во всем разобраться. Только проинструктируйте его хорошенько.

— Понял, товарищ полковник, — ответил Доронин.


Глава 10

Отдел IVB2 сработал оперативно. Уже через три дня после встречи с Грейфе начальникам ряда тюрем, концлагерей и некоторых их филиалов был направлен разработанный Вольфом циркуляр, согласно которому требовалось в недельный срок представить в отдел списки с фотографиями на трех-четырех русских, добровольно изъявивших желание служить рейху. Далее указывалось, какими качествами эти русские должны обладать и что следует сообщать в характеристиках, составленных на них. Непременным и обязательным условием отбора было полное исключение для отобранных возможности быть помилованным у себя на родине.

Прошло еще три дня, и хотя до указанного в циркуляре срока времени еще оставалось достаточно, Вольфа неожиданно вызвал к себе начальник, бригаденфюрер Мюллер. И безо всяких предисловий спросил:

— Как идет подбор русских по заданию шефа, Вольф?

Начальник отдела IVB2 сразу сообразил, что Кальтенбруннер продублировал свое указание. И хотя это еще раз укололо его самолюбие, он доложил начальнику гестапо так, будто выполняет задание не шефа РСХА, а непосредственно его, Мюллера.

— Согласно разосланному нами циркуляру через три дня списки отобранных русских с подробными характеристиками на них будут доложены вам, бригаденфюрер.

— Хорошо, Вольф, — одобрил Мюллер. — Но предварительно проштудируйте их сами. И наметьте наиболее подходящих.

— Но я не знаю, для какой цели их подбирать, бригаденфюрер, — признался Вольф.

— Это неважно, Вольф. Выбирайте лучших по всем показателям, — не стал объяснять Мюллер того, что и ему самому тоже не сказали, зачем конкретно управлению Шелленберга понадобились русские.

Когда списки, фотографии и характеристики поступили в отдел, Вольф так и сделал. Каждый пункт требований, которые предъявлялись к тем, кого отбирали, он тарифицировал в десять баллов. А уж потом, исходя из этой общей суммы, конкретно оценивал каждого отобранного. В итоге нетрудно было определить того, кто набрал баллов больше других. В зачет шло все: провокации, доносы, именуемые в характеристиках «информацией», личное участие в допросах, пытки заключенных и, наконец, приведение в исполнение приговоров. По десятибалльной системе Вольф оценивал также чины и награды представленных ему для отбора. Хотел было сюда приплюсовать и баллы, выставленные им на фотографиях. Но неожиданно задумался: а правильно ли это будет? И очень скоро решил, что именно этого-то делать не следует. Потому что три балла за фотографию легко сводили на нет все остальные показатели, будь они даже рекордными. Вольф четко помнил просьбу Грейфе: «желательно пообаятельней». И сейчас детально разглядывал фотографии. Нельзя сказать, что на них были изображены какие-нибудь уроды или сказочные злодеи. Ничего подобного. Люди как люди. Если не считать того, что у каждого из них во взгляде была какая-то настороженность и затаенность. Одним словом, когда Вольф закончил отбор, из двадцати восьми дел остались лишь шесть. Он отложил их в отдельную папку и понес показывать Мюллеру.

— Ну что ж, не знаю уж, чего от них хочет этот Грейфе, а на мой взгляд, любого из них можно посылать хоть черту в зубы, — просмотрев дела, одобрительно сказал шеф гестапо.

— Может, еще построже посмотреть? Парочку отложить в сторону? — спросил Вольф.

Мюллер решительно махнул пальцем.

— Зачем? Наоборот, еще парочку добавьте. Окончательное слово за управлением Шелленберга. Пусть они его и произнесут, — сказал он.

— А нам не стоит, бригаденфюрер, предварительно самим взглянуть на этих людей? — спросил Вольф предусмотрительно.

— Думаю, что нет, — ответил Мюллер. — Другое дело, следует предупредить комендантов и начальников лагерей, чтобы они проявили о них определенную заботу. Дали им возможность отдохнуть, не посылали на задания, подкормили… Позвоните прямо по телефону. А вернутся к ним дела, пусть снова впрягают их в работу.

— Будет сделано, бригаденфюрер, — слегка поклонился Вольф. — Вы сами доложите шефу дела отобранных русских?

Мюллер вопросительно взглянул на начальника отдела IVB2.

— С какой стати?

— Он же лично давал вам задание, — напомнил Вольф.

— Правильно. Сказал, чтобы я проконтролировал, — согласился Мюллер. — А докладывать? А вам не пришло в голову, что шеф просто может не принять от меня такой доклад?

— Почему? — искренне удивился Вольф.

— Да потому, Вольф, что дело, которое они задумали, наверняка какое-нибудь щекотливое. И поручено оно конкретно Грейфе. Стало быть, он за него и отвечает целиком. В том числе, разумеется, и за подбор исполнителей. А что же получится, если этих исполнителей ему, как говорится, вручит шеф? Так что передайте Грейфе эти досье сами, Вольф. Добавьте еще парочку и передайте. А я, естественно, доложу шефу, что его задание выполнено. И еще вот что, Вольф. Мне стало известно, что вы не очень хорошо отзывались об этих русских. Зачем вам это надо?

— Я сказал то, что я о них думаю, бригаденфюрер, — сразу насупившись, ответил начальник отдела IVB2.

— Да нет, вас за это не ругали, — поспешил успокоить его Мюллер. — Больше того, я с вами абсолютно согласен. Делать из врагов друзей, на мой взгляд, тоже пустая затея. Но раз начальству это нравится, зачем нам разуверять его в этом? Тем более что в их делах сам черт не разберется. Я говорю вам все это, Вольф, потому что ценю и уважаю вас как мужественного и честного солдата. Вы поняли меня?

— Спасибо, бригаденфюрер. Я все учту, — щелкнул каблуками Вольф.

— Ну и выше голову. Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — ответил Вольф, быстро собрал со стола досье и вышел из кабинета.

«Шеф, конечно, как всегда, во всем прав. Действительно, кто тянул меня за язык с этим дурацким откровенничаньем? — думал он по дороге в свой отдел. — Фюрера приплел! Фюрер не принимает! Мое-то какое дело? Сегодня не принимает, завтра примет. Армию-то они этому Власову создавать не препятствуют? И даже наоборот. По всем лагерям разъезжают представители этого Власова и всюду агитируют военнопленных русских вступать в ряды РОА! Другое дело, что не очень-то кто на эту агитацию поддается…»

Он добавил к тем делам, которые у него были, еще два, как советовал Мюллер, и поспешил к Грейфе. Оберштурмбаннфюрер принял его тотчас. Вольф вошел в кабинет Грейфе и был приятно удивлен тем, что там уже был один гость. Из кресла, в котором во время его последнего визита к Грейфе сидел и распивал «Камю» и кофе он сам, навстречу ему поднялся высокий, широкоплечий штурмбаннфюрер. Это был Отто Скорцени — любимец шефа РСХА, рейхсфюрера и самого фюрера. За выполнение особо важных государственных заданий Скорцени был награжден высшими орденами рейха. Встретиться со Скорцени, пожать его руку и поговорить с ним считали за честь люди и в более высоких чинах, чем Вольф. Поэтому и Вольфу было приятно переброситься сейчас парой слов с этим человеком. А удивило начальника отдела IVB2 то, что именно Скорцени — этот известный всему рейху и даже за его пределами чистой воды террорист, — а не кто-нибудь другой, присутствовал в кабинете у начальника отдела восточной разведки. Конечно, в РСХА, и в том числе в управлении Шелленберга, все давно уже переплелось и перемешалось. А столь резкий поворот в ходе войны эту мешанину усиливал еще больше. И все же, очевидно по привычке, хотелось думать, что разведка — это разведка. Но Скорцени был тоже Скорцени. И у Вольфа сразу родилась догадка о том, что отобранных им русских, по всей вероятности, собираются использовать совсем не как глаза и уши вермахта и рейха.

— Хайль Гитлер! — энергично поднял руку перед носом Скорцени Вольф.

— Хайль Гитлер! — ответил Скорцени. — Рад вас видеть живым и здоровым, штурмбаннфюрер.

— Я тем более, дорогой Отто. Мы не виделись почти год, — ответил Вольф.

— Ничего удивительного. Работы у всех по горло. Не только знакомых, себя перестаешь замечать, — усмехнулся Скорцени.

Тут Вольф обменялся рукопожатием с Грейфе и, вопросительно посмотрев на него, спросил:

— Я не помешал?

— Напротив, дружище, — как всегда, в улыбке расплылся Грейфе. — Целый ряд вопросов мы будем решать все вместе. А вы, я вижу, уже готовы в бой.

— Да. За нашим отделом дело не стало. Мы постарались исполнить все, что было в наших силах, — ответил Вольф и положил на стол хозяина кабинета вместительную кожаную папку с досье на русских. — Тут их восемь.

— Отлично, — довольно потирая руки в манере своего начальника, подошел к столу Грейфе. — Уверен, дорогой Вольф, что после вашего отбора мы можем работать с любым из них.

«Отобрали бы и поточнее, если б я знал, зачем они вам нужны», — подумал Вольф. А оберштурмбаннфюреру Грейфе ответил:

— Конечно, есть еще несколько кандидатов и в резерве. Но эти наиболее подходящие по всем статьям.

Грейфе раскрыл папку, достал досье и начал раскладывать их на столе.

— Сейчас посмотрим… Сейчас посмотрим, — повторил он несколько раз при этом.

К столу подошел Скорцени. Взял первое попавшее досье наугад и раскрыл его.

— С этого и начнем, — одобрил выбор Грейфе.

— Назаров. Матвей Федорович. Тысяча девятьсот первого года рождения, — начал читать Скорцени. — Родился в деревне Прилуки Калужской области. В двадцать восьмом году был раскулачен и за вооруженное сопротивление, оказанное властям, был осужден судом и приговорен к десяти годам лишения свободы. За попытку к бегству получил еще два года. Из заключения вернулся перед самой войной, в апреле сорок первого. В октябре того же года явился в комендатуру города Сухиничи и добровольно изъявил желание сотрудничать с немецкими властями. В доказательство своей верности новому порядку передал коменданту списки и адреса лично известных ему коммунистов и активистов советской власти. Впоследствии помогал комендатуре арестовывать и ликвидировать лиц, указанных в списке. В конце сорок первого года за активное пособничество оккупационным властям при обезвреживании других врагов рейха получил чин унтер-офицера и был зачислен в штат фельдполиции. За время службы неоднократно отмечался командованием за усердие и исполнительность.

Скорцени читал долго. А Грейфе слушал и рассматривал фотографию Назарова. Скуластое лицо. Глубоко посаженные глаза. Широкий нос. Нависшая надо лбом челка…

— К слабым сторонам характеризуемого следует отнести, — продолжал Скорцени, — его малограмотность, отсюда неспособность к умственной работе, жадность к деньгам и спиртному.

«Туп и мрачен, — сделал профессионально четкий вывод Грейфе. — Вполне возможно, что для отдела Д это сущая находка. Для нас же не подойдет и близко».

Фотографию Назарова взял Скорцени.

— Что скажете, дорогой Отто? — дав время штурмбаннфюреру разглядеть унтер-офицера, спросил Грейфе.

В ответ Скорцени неопределенно пожал плечами.

— Мне никогда не приходилось иметь с такими личностями дело, — признался он. — То, что он русский и это ни у кого не вызовет ни малейшего сомнения, наверное, хорошо. Но все остальное…

— Какие же требования, дорогой Отто, вы предъявляете к своим людям? — спросил Вольф.

Скорцени ответил без задержки.

— В основном три: преданность фюреру, смелость, граничащая с дерзостью, и смекалка.

— Прекрасный ответ. Я так и думал, — одобрительно кивнул Вольф. — Смелость и смекалка.

— Да, смекалка и изворотливость, — подтвердил Скорцени. — Ситуация, в которой приходится действовать моим людям, порой меняется так неожиданно и резко, что предусмотреть все заранее совершенно невозможно. Решение приходится принимать самому, немедленно и смело. И тут очень важно не ошибиться. Ибо для нас ошибка — это не только не выполненное задание, но и практически всегда смерть. А жить, коллега, мои люди так же хотят, как и все.

— Естественно, дорогой Отто. Жить хотят все, — со знанием дела подтвердил Вольф. И добавил: — Хотя все люди разные и задачи выполняют тоже разные.

— Ну, я думаю, этого кандидата мы отложим до более крайней нужды, — повернул разговор на практическую основу Грейфе. И взглянул на Скорцени. — Или как?

— Давайте посмотрим других, — согласился штурмбаннфюрер и раскрыл следующее досье.

Он опять начал читать характеристику, а Грейфе снова взял в руки фотографию.

— Зюзин… Анатолий Дмитриевич… двенадцатого года рождения… Ставропольского края… родители репрессированы в тридцать седьмом году за активное участие в белоказацком контрреволюционном движении в годы Гражданской войны… рядовой красноармеец… добровольно сдался в плен в сорок первом году… в лагере военнопленных в Виннице был завербован абвером… Однако из-за болезни (постоянно разговаривал во сне) из подразделения абвера был отчислен и переведен в охранные войска… в настоящее время имеет чин шарфюрера… Зарекомендовал себя как мастер по допросам своих соотечественников, как мужчин, так и женщин… Особенно изобретателен в добывании сведений при допросах евреев…

— Он что, до сих пор продолжает разговаривать во сне? — неожиданно спросил Грейфе.

Скорцени перевернул страницу, но не нашел ответа на вопрос хозяина кабинета и взглянул на Вольфа.

— Там есть, есть сведения, — ответил Вольф и указал пальцем на приписку в конце текста. — К сожалению, самому ему избавиться от этого порока не удалось. А мы не имеем возможности серьезно лечить людей этой категории.

— Нам он точно не подойдет. Хотя внешность у него вполне привлекательная, — сказал Грейфе и протянул Скорцени фотографию. Штурмбаннфюрер взял ее в руку больше из уважения к хозяину кабинета, чем из любопытства. Блондин, с мягкими чертами лица, с выразительным взглядом чуть раскосых глаз, у него тоже не вызвал симпатии.

— Завалит себя в первую же ночь. Я таких знаю. У некоторых бывало от чрезмерного перенапряжения нервов. Помню, как-то во время операции одного такого даже пришлось убрать самим, — сказал Скорцени. — В интересах дела иногда приходится прибегать и к таким мерам.

Скорцени вложил фотографию специалиста по допросам в досье, положил его на папку первого отвергнутого ими кандидата и взял новое дело. Открыл его и снова начал читать:

— Шило Петр Иванович… девятьсот девятого года рождения… Черниговская область… в тридцать втором году осужден за растрату денег. Но наказания избежал благодаря тому, что бежал из-под стражи… находясь на нелегальном положении, дважды менял свою фамилию, став сначала Гавриным, а затем Серковым… в тридцать пятом году, не будучи опознанным, был арестован за новое уголовное преступление, снова осужден к длительному сроку заключения и снова бежал… в сорок первом году призван в Красную армию… воевал против группы армий «Север»… в мае сорок второго года добровольно перешел на нашу сторону и изъявил желание воевать с большевиками…

Грейфе тем временем внимательно разглядывал фотографию Шило — Гаврина — Серкова.

— Вот эта кандидатура мне кажется любопытной: дважды бежал, умело конспирировался, добровольно сдался в плен, — не без удовольствия перечислял «заслуги» перебежчика Грейфе.

— Это еще не все, — заметил Вольф, довольный тем, что хоть одна кандидатура понравилась разведчику.

— Да, тут еще данных целая страница, — подтвердил Скорцени.

— И внешность вполне приятная, — продолжал Грейфе. — Ну а что там еще о нем сказано?

— Проверялся тщательно гестапо, — продолжал Скорцени. — Под псевдонимом Политов работал по заданию гестапо в ряде лагерей, а также в венской тюрьме… к положительным качествам Политова можно отнести: ненависть к советскому строю, хитрость, изворотливость, умение быстро ориентироваться в любой обстановке… к отрицательным — любовь к деньгам…

— Ну что ж, — еще раз взглянув на карточку Политова, подвел итог Грейфе. — Этого кандидата, я думаю, следует изучить более внимательно.

Из восьми кандидатур, предложенных Вольфом, Грейфе и Скорцени отобрали трех.

— Когда же можно будет познакомиться с ними лично? — спросил Грейфе.

— Да хоть завтра, — не раздумывая ответил Вольф.

Но Грейфе задумался.

— Тогда давайте послезавтра, — окончательно решил он и пояснил свою мысль: — Возможно, на дела захочет взглянуть также мой шеф.

— Как вам будет удобней, — не стал возражать Вольф. Попрощался, вскинул руку в традиционном приветствии и ушел.

— Пожалуй, оберштурмбаннфюрер, и я продолжу свои дела, — сказал Скорцени.

— Конечно, дорогой Отто. Желаю вам успехов. Но послезавтра в это время снова прошу сюда, — напомнил Грейфе.

— Хайль Гитлер! — щелкнул каблуками Скорцени.

— Хайль Гитлер! — ответил Грейфе.

Оставшись один, начальник восточного отдела еще раз внимательно просмотрел отобранные им досье. Особых претензий к тем, кого они характеризовали, у него не было. Да он не очень и придирался: знал, а точнее сказать, представлял, с кем имеют дело подчиненные Вольфу начальники и коменданты лагерей и тюрем. Поэтому, сложив досье в отдельную папку с надписью «На доклад», вызвал к себе одного из подчиненных. А когда тот явился, спросил:

— Из Москвы от нашего «двадцать второго» ничего больше не поступало?

— Ничего нового, оберштурмбаннфюрер. Только то, что квартира с тайником подверглась ограблению и опечатана милицией.

— Понятно, — кивнул Грейфе. — Тогда отстучите ему шифровку такого содержания: «Тщательно обследуйте квартиру. Вполне возможно, что тайник сохранился. Изымите фотографии и немедленно пришлите сюда».


Глава 11

Операция «Цитадель» провалилась. Двадцать третьего августа Красная армия вторично, и на этот раз уже навсегда, освободила от немецко-фашистских оккупантов Харьков. Немцы покатились на запад, стремясь во что бы то ни стало удержать свои позиции на рубеже «Восточного вала», приказ о строительстве которого по реке Молочной и далее к северу по течению реки Сож, как мы уже говорили, Гитлер отдал еще одиннадцатого августа, «…невзирая на вопросы престижа, сооружать оборонительные позиции в своем глубоком тылу». Особенно большие надежды он возлагал на оборону Днепра. Выступая на совещании руководства национал-социалистской партии в Берлине, он так и заявил: «…Скорее Днепр потечет обратно, нежели русские преодолеют его — эту мощную водную преграду в семьсот-девятьсот метров ширины, правый берег которой представляет цепь непрерывных дотов, природную неприступную крепость». Впрочем, такая уверенность в непреодолимости «Восточного вала» базировалась в сознании Гитлера не только на мощи оборонительных фортификационных сооружений и крайне выгодного для немцев рельефа местности. Надо заметить, что для этого у него имелись и другие предпосылки. Главной из них была та, что из разгрома немецких войск под Курском он сделал, в который уже раз, неправильный вывод и снова принял желаемое за действительное. Он постепенно, но все больше начал убеждать себя, а равно и своих приближенных в том, что победа под Курском досталась русским такой ценой, так подорвала всю их мощь, что у них теперь не станет уже никаких сил продолжать наступление в глубь Украины и они будут вынуждены перейти к обороне. Однако очень скоро эта иллюзия рассеялась. Днепр обратно не потек. А Красная армия продолжала освобождать от врага советскую землю. И Гитлер из Берлина срочно перебрался на Украину. Уже двадцать седьмого августа он прибыл под Винницу в село Якушинцы, где для него была оборудована его главная квартира. Место было очень красивое. Но не на отдых пожаловал сюда фюрер. Уже восьмого сентября он провел в штабе группы армий «Юг» большое совещание с командным и начальствующим составом, на котором обсуждалась сложившаяся, после провала летнего наступления, обстановка. В заключение он сказал тогда: «Развитие событий на Востоке обострилось. С Востока нельзя снимать силы, напротив, его надо усиливать».

Командующий группы генерал-фельдмаршал Манштейн попросил немедленно выделить в его распоряжение дополнительно двенадцать дивизий. Гитлер пообещал удовлетворить его просьбу за счет групп армий «Центр» и «Север». Но в это время Красная армия усилила свой нажим на центральном участке фронта, в результате чего вермахт также вынужден был начать отступление. Фельдмаршал Клюге, командовавший группой армий «Центр», заявил, что ввиду крайне обострившейся обстановки он не сможет снять с фронта ни одного солдата. Гитлер тем временем вернулся в свою ставку в Растенбург. Манштейн, не дождавшись обещанного подкрепления, вылетел туда же вслед за фюрером. Но Гитлер на сей раз, выслушав доклад командующего группой армий «Юг», в ответ только посочувствовал ему. Красная армия продолжала теснить врага. В середине сентября вермахт был вынужден начать повсеместный отход с Левобережной Украины и из Донбасса. Двадцать второго сентября советские войска вышли к Днепру, форсировали его и захватили плацдарм в междуречье Днепра и Припяти. А уже к концу сентября Центральный, Воронежский, Степной и Юго-Западный фронты захватили на правом берегу Днепра двадцать три плацдарма.

Фронт вермахта на юге трещал по всем швам. Немцам надо было что-то срочно предпринимать, чтобы не допустить здесь полного прорыва фронта Красной армией. В журнале боевых действий ОКВ четвертого октября появилась категорическая запись.

«…Восточный фронт должен получить помощь, и для этого следует пойти на риск на других театрах военных действий». Помощь после долгих обсуждений была найдена. Немецкие войска очистили Южную Италию и отошли на более короткую линию обороны на севере. За счет этого удалось выкроить несколько дивизий. Кроме того, все танковые дивизии на итальянском фронте заменялись пехотными. Все лучшие силы из Франции также были переброшены на восток. Таким образом, Восточный фронт вермахта получил дополнительные войска, которые должны были вернуть рейху Донбасс и прочие жизненно важные центры Левобережной Украины. Берлинское радио восьмого октября, скрывая правду от своих слушателей, хвастливо пыталось внушить им: «Германское командование, сократив линию фронта и организовав оборону при более благоприятных естественных условиях, заставило большевиков прекратить наступление… Восточный фронт сейчас более прочен, чем когда-либо. Немецкие войска заняли надлежащие позиции на западном берегу Днепра, как это было предусмотрено, понеся при этом небольшие потери». Но это была заведомая ложь. Остановить наступление Красной армии не могло уже ничто.

Девятого октября Красная армия завершила преодоление обороны немцев на реке Молочной. Четырнадцатого октября был освобожден город Запорожье. Двадцать пятого — Днепропетровск и Днепродзержинск. А на рассвете шестого ноября был полностью освобожден от оккупантов Киев. «Восточный вал» рухнул. Красная армия начала освобождение Правобережной Украины. И уже седьмого ноября в своем докладе высшему руководству генерал-полковник Йодль сообщал: «Если… охарактеризовать наше общее положение, то я должен со всей откровенностью назвать его тяжелым, и мне совсем не хотелось бы скрывать, что я учитываю возможность наступления новых тяжелых кризисов…» Так оно и случилось. И по мере дальнейшего продвижения Красной армии на запад атмосфера в «Вольфшанце» и в Берлине накалялась все сильней и сильней. И опять, как уже неоднократно бывало в таких случаях, когда не сбывались пророчества и заверения фюрера, когда Геббельс объявлял по радио об очередном выравнивании фронта, а на картах генеральных штабов наносился очередной неприступный рубеж обороны немецких войск, между небольшим городком в Восточной Пруссии и столицей Третьего рейха начиналось оживленное движение. Чины поменьше, чины побольше, самые большие и самые высокие загружались в самолеты, в поезда и спешили за указаниями и с указаниями. И опять одним из первых к Гитлеру примчался его «верный Генрих». Гиммлер не видел Гитлера почти два месяца. И был поражен тем, как он изменился за этот не столь уж большой срок. На совещании в Берлине, когда Гитлер выступал перед функционерами националсоциализма, он был одержим верой в то, что его солдаты остановят русских на берегу Днепра. Он был энергичен, бодр, будто и не было никакой катастрофы под Курском. Его самообладание не оставляло ни у кого сомнений в его недюжинных силах. И вдруг то, что Гиммлер увидел сейчас… Фюрер медленно, будто нехотя оторвавшись от карты, лежавшей перед ним на столе, устало поднял на Гиммлера тяжелый взгляд. И Гиммлер, отлично зная и понимая малейшие колебания в настроении своего фюрера, впервые не увидел в этом взгляде никакого выражения. Гитлер был опустошен.

— Мой фюрер, — стараясь никак не выдать своего впечатления, произведенного на него Гитлером, воскликнул Гиммлер, — я, как всегда, счастлив видеть вас.

Гитлер подошел к нему, пожал ему руку и отечески похлопал по плечу.

— Я тоже, мой Генрих. Вы прибыли очень кстати. Нужно о многом поговорить, — ответил он.

— Я привез вам наилучшие пожелания от ваших верных солдат — от ваших и моих подчиненных. Все они еще теснее сплотились вокруг вас, мой фюрер, — сказал Гиммлер, пытаясь как-то отвлечь фюрера от его дум и начать этот разговор половчее.

— Спасибо, Генрих. Ну что в Берлине? Мне кажется, я не был там целую вечность, — возвращаясь на свое место за столом и за картой, спросил Гитлер.

Гиммлеру было что рассказать об интригах, сплетнях и откровенных высказываниях в высших эшелонах власти. И он хотел это сделать. За этим и приехал. Но он взглянул на фюрера еще раз и отказался от этих, как ему казалось, благих намерений. И дело тут было не только в жалости. Гиммлер побоялся попасть со своими разговорами, что называется, не в ногу. Ибо он отлично знал, что еще в сентябре в «Вольфшанце» дважды побывал Геббельс. Первый раз десятого и второй раз двадцать третьего числа. Знал и доподлинно, что оба раза они вели с фюрером разговор о трудностях ведения войны сразу на два фронта, о том, что фюрер крайне обеспокоен возможностью скорой высадки англосаксов где-нибудь во Франции и как о контрмере против этого о возможности начала каких-либо переговоров с противником. Были у Гиммлера сведения и о том, что прежде, чем вести такие разговоры с фюрером, Геббельс написал ему свои соображения в докладе. Но этот доклад объемом более сорока страниц к фюреру не попал, а застрял где-то в непроницаемых даже для него, всемогущего рейхсфюрера, сейфах Бормана. А поскольку Гиммлер и сам пытался наладить такие переговоры с противной стороной через своего Шелленберга, то теперь решил запретных тем не касаться и начал рассказывать фюреру о результатах и последствиях последних бомбежек союзниками столицы и других городов Германии. Упомянув при этом и о том, что люфтваффе[3], очевидно, так и не сможет защитить фатерлянд от этого страшного зла войны.

— Да. Все это так, — вздохнув, согласился Гитлер. — Приходится только восхищаться стойкостью и терпимостью наших людей, способных безропотно переносить все эти тяготы. На высказывания и злонамеренные реплики отдельных слабых лиц и маловеров мы при этом не должны обращать никакого внимания. Больше того, Генрих, мы должны, мы обязаны безжалостно с ними бороться. В этом наш долг во имя будущего Германии.

С этим Гиммлер был абсолютно согласен. Бороться надо. Бороться будут, тем более что призывы министра пропаганды мало на кого уже действуют.

И тут Гитлера вдруг словно прорвало:

— Ничто не наносит такого ущерба нашему общему делу, как вредные, подстрекательские разговоры, особенно ведущиеся в среде растленной евреями и коммунистами интеллигенции, в наших штабах, включая и генеральные, среди разного рода ничем не занятых, но еще вполне способных честно трудиться на благо рейха пенсионеров, — распаляясь, продолжал Гитлер.

Гиммлер теперь только слушал.

— Проявлять к ним какую-либо терпимость, попустительство — равно тому, что умышленно предавать интересы рейха. Надо в самый кратчайший срок максимально расширить права трибуналов, — продолжал Гитлер. — И ресурсы! Ресурсы! Ресурсы для армии и промышленности! Надо как можно скорее ОКВ разработать и издать приказ об изыскании людских ресурсов для действующей армии. А вам, Генрих, продумать, как пополнять рабочую силу на заводах, на строительных и восстановительных работах. Чем больше всяких болтунов займется делом, тем только чище будет воздух в нашем тылу…

Гитлер говорил долго. Почти час.

И когда он говорил, уже совсем не казался опустошенным. Напротив, в его словах чувствовалась убежденность, воля, уверенность. Гиммлеру всегда казалось почти необъяснимым: его хотелось слушать и верить в то, о чем он говорит, даже ему, рейхсфюреру СС, который знал о подлинном положении дел в рейхе не только не хуже, но, возможно, даже и лучше фюрера. Закончил свой монолог Гитлер так же неожиданно, как и начал. Но не просто замолчал. Теперь он пожелал слушать Гиммлера. А потому спросил. Точнее, потребовал ответить, а что думает обо всем об этом он, его «верный Генрих».

Гиммлер ждал этого. Но теперь ему уже было легче. Основные моменты, на которых ему следовало сосредоточить свое внимание и дать исчерпывающие ответы, были уже намечены самим Гитлером. Ему надо было только сказать, что уже сделано по тому или иному вопросу, а главное, что будет сделано еще: им лично, его штабом, руководимым бригаденфюрером Вольфом, РСХА, ВФХА, гестапо и другими органами, ему подчиненными. Гитлер слушал его молча, заложив руку за руку, глядя немигающими глазами в одну точку на карте. Но когда Гиммлер упомянул о РСХА, брови его чуть заметно дрогнули. А когда «верный Генрих» отчитывался за гестапо, он неожиданно прервал его.

— А что делается по тому заданию, которое я возложил на вас по поводу Верховного командования русских? — спросил он.

— И которое так успешно выполняет наш дорогой Эрнст, — любезно уточнил Гиммлер. — Многое делается, мой фюрер… — И Гиммлер пунктуально изложил то, что сам накануне отъезда в Растенбург узнал о подготовке акции от Кальтенбруннера, и о том, что акция организационно уже продумана от начала и до конца, и о том, что уже заказано и изготовляется специальное оружие, и о том, что уже фактически подобраны кандидатуры тех, кто будет эту акцию исполнять.

— Сроки! Меня интересуют сроки! — нетерпеливо спросил Гитлер.

— Не раньше середины будущего года, мой фюрер, — ответил Гиммлер.

— Долго, — недовольно бросил Гитлер.

— Но зато, надо думать, все будет так, как мы планируем, — попытался успокоить фюрера Гиммлер.

Гитлер снова ушел в раздумья. Гиммлер тоже думал. Он был готов к докладу о ходе подготовки предстоящей акции. Не сомневался в том, что Гитлер спросит его о ней. Но его удивила цепкость, с которой Гитлер держался за нее. А это значило, что он по-прежнему возлагал на нее большие надежды…

Затянувшуюся в их разговоре паузу неожиданно прервал адъютант Гитлера Адамс и доложил, что Кейтель и другие генералы уже прибыли на совещание.

— Да-да. Я их жду, — вспомнил Гитлер. — Пусть заходят. Вы, Генрих, тоже останьтесь. Вам будет полезно узнать об истинной обстановке на фронтах. К тому же у меня насчет вас, в перспективе, есть одно очень важное соображение.

— Готов служить, мой фюрер, — с легким поклоном ответил Гиммлер и, сразу отрезвев от ораторского гипноза своего собеседника, подумал про себя: «Интересно, что он там еще выдумал?»


Глава 12

Круклис чувствовал, что уже пора что-то определенное сказать своему руководству о снимках, найденных на квартире зубного врача-протезиста. А у него до сих пор еще не было никаких данных. Поэтому появление у него в кабинете Доронина вместе с Петренко немало обрадовало полковника. Но радость оказалась преждевременной.

— Что касается старшего лейтенанта Кремнева Петра Петровича — мужа Мартыновой-младшей, то он, как сообщило Главное управление кадров РККА, числится пропавшим без вести с августа тысяча девятьсот сорок первого года. Жена его, Мартынова Любовь Тимофеевна, вместе с командирскими семьями была эвакуирована из Бобруйска в Кострому, где работает в настоящее время в эвакогоспитале. Сведений о муже не имеет. Последнее письмо получила в июле сорок первого. Адрес Мартыновой у нас имеется, — первым закончил свой доклад Доронин.

— Мартынова знает, что ее муж пропал без вести? — спросил Круклис.

— Знает, товарищ полковник.

— Откуда?

— Получила уведомление из Главного управления кадров.

— Есть ли какие-нибудь данные о ней самой?

— Начальством эвакогоспиталя характеризуется положительно. Работает честно, добросовестно. Неоднократно просилась на фронт, — доложил Доронин.

— Почему же не отпускают?

— Здесь, в тылу, тоже рабочих рук не хватает. А она тем более в госпитале, — объяснил Доронин.

— Так, сказал бедняк, — в раздумье произнес Круклис. — Что же будем делать с этой версией дальше? Вы думали, Владимир Иванович?

— Думал, товарищ полковник. Придется ждать о старшем лейтенанте Кремневе каких-либо сообщений, — ответил Доронин. И добавил: — Если они, конечно, откуда-нибудь и когда-нибудь поступят.

— Вот именно: сидеть у моря и ждать погоды, — уточнил Круклис. — Неопределенно и маловероятно. Не годится. А попробуйте-ка запросить Центральный штаб партизанского движения. Пусть проверят, не числится ли этот Кремнев в каком-нибудь из их отрядов?

— И что? — спросил Доронин.

— И если вдруг обнаружится, запросите характеристику. И тоже все с ним станет ясно, — ответил Круклис. — За два года в партизанском отряде он должен как-то себя зарекомендовать.

— Понял, товарищ полковник. Будет сделано, — ответил Доронин.

— Ну а вы чем порадуете, товарищ Петренко? Какое впечатление произвел на вас Киев? — перешел к разговору с майором Круклис.

— Если в двух словах, товарищ полковник, то злодеяниям фашистов нет конца, — хмуро ответил Петренко. — Знаете, ехал — очень волновался. Это ведь мой родной город. А приехал, увидел — сердце зашлось, что они там натворили, эти гады. Крещатика — нет. Стоят пустые коробки. Пригороды все сожжены. В Бабьем Яру побито почти двести тысяч наших людей. Улицы Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Двадцать пятого Октября, Свердлова, да разве все перечтешь, тоже одни развалины. А сколько хлопцев и дивчин угнали в Германию? Вы бывали в Киеве, товарищ полковник?

— Бывал, Леонид Сергеевич, — кивнул Круклис. — Много раз бывал. И всегда испытывал праздничное настроение, когда ходил по его улицам. Каштаны, старинные особняки, памятники культуры, соборы…

— Ни Успенского уже нет, ни Михайлово-Златоверхого, товарищ полковник. Все сожгли бандиты. Разве такую старину восстановишь? — сокрушенно вздохнул Петренко. — А задание, товарищ полковник, я выполнил. Часть дореволюционных городских архивов, и именно та, которая нам была нужна, как ни странно, сохранилась…

— Значит, и правду говорят, что дома и стены помогают, — мягко улыбнулся Круклис.

— Помогают, да не совсем, — смутился Петренко. — Одним словом, товарищ полковник, рождение Марии Кирилловны Барановой в Киеве в тысяча девятьсот втором году документами архива не подтверждается.

— Вот как? — вытянул нижнюю губу Круклис.

— Я проверил списки родившихся киевлян от девятьсот второго года за пять лет вперед и назад. И тоже никаких сведений о Барановой М.К. нигде не нашел, — доложил Петренко.

— Совсем хорошо, — сказал Круклис. — Может, ее тогда действительно принес аист?

— Я проверил тщательно, товарищ полковник, — заверил начальника Петренко.

— Не сомневаюсь, — согласно кивнул Круклис. — Но где же ошибка? И ошибка ли? Неожиданный поворот. Не скрою…

— Жалко, что город Пушкин в оккупации, — заметил Доронин.

— Очень жалко: и вообще и в частности, — снова согласился Круклис. — И все же, что вы оба думаете по поводу этой Барановой?

— У меня две версии, — начал первым Доронин.

— Давайте.

— Либо мы ищем не ту, кто она в действительности. Либо в архивах чего-то не хватает.

— В архиве, Владимир Иванович, полный порядок. Можете сами проверить, — явно уязвленный недоверием, ответил Петренко. — У меня было намерение посмотреть еще церковные записи. Но ведь мы не знаем, в какой церкви она крестилась…

— Не знаем, — подтвердил Круклис. — А что вы имели в виду, Владимир Иванович, когда говорили, что мы ищем не ту?

— Да ничего особенного, товарищ полковник. Мы ведь до сих пор не установили, была она замужем или нет. Ну а если была, то уж точно искать надо было не Баранову, а какую-то другую Марию Кирилловну, — объяснил подполковник свою версию.

— Так не рождалось за все десять лет ни одной Марии Кирилловны! — бойко заметил Петренко. — Марии — сколько угодно. Кирилловны — тоже попадались. А вот вместе, как назло, — ни однёшенькой.

— Вот! Это профессионально! Значит, догадался и по именам проверить? Молодец, — одобрительно взглянул на Петренко Круклис. — Это уже серьезный сигнал! Так как же ее искать дальше?

— Надо подумать. Следы обрываются, — ответил Доронин.

— А вот и нет! Зацепочка есть!

— Какая же?

— Не ручаюсь за сто процентов, но попытать счастья можно и нужно. Она врач?

— Стоматолог-протезист.

— Значит, когда-то она получала диплом?

— Обязательно.

— И когда она получала право работать в Москве, наверняка этот диплом где-то зафиксирован?

— А как же? Кто бы ей разрешил без диплома…

— Вот и зацепочка. Вот и ниточка. Вот и поезжайте-ка в Наркомздрав, а уж точнее там на месте разберетесь, где искать нужные сведения, и узнайте: где, когда она его получала и на какую фамилию. Даю вам на это два дня.

Доронин и Петренко ответили в один голос:

— Слушаюсь, товарищ полковник.

— Значит, — не спешил отпускать их Круклис, — поиск по двум направлениям. Через ЦШПД и через Наркомздрав. Вот теперь выполняйте.


Глава 13

Агент «двадцать два» выходил на связь строго по графику, разработанному по особой системе, почти исключающей возможность советской контрразведке установить какую-либо закономерность последовательности сеансов приема и передач. Система была сложной и в то же время достаточно простой. Основывалась она на умении производить средней трудности расчет и точном знании московского времени. Чтобы не ошибиться и не запутаться в ней и не пропустить приема информации из-за линии фронта в нужный момент, агент всегда должен был точно знать порядковый номер месяца, порядковый номер недели, число, обозначающее день с добавлением к нему десятки, и целое число часов с округлением минут в большую сторону, если их набегало больше, чем полчаса, и с округлением в меньшую сторону, если их до полного получаса не хватало. Имея все эти цифры и зная, что с ними делать дальше, агент сравнительно легко определял для себя день, час и минуту начала очередного сеанса. Но только на этих расчетах конспирация не заканчивалась. Сеансы приема проводились всегда с одного места. А передачи — постоянно с разных, дабы наверняка, будучи запеленгованным в первый раз, не напороться на этом же месте на верную засаду в следующий раз. Конечно, перевозить и переносить передатчик с места на место было крайне рискованно и трудно. Но делать это тем не менее приходилось. Спасало агента то, что работать на передачу ему случалось весьма редко. «Двадцать второй» был нужен Грейфе в глубоком советском тылу в первую очередь как надежный приемщик информации, всяческих заданий и приказов. И как таковой, в подавляющем большинстве случаев использовался еще с довоенных лет. Полученные же из-за линии фронта задания, когда они предназначались не для него, «двадцать второй» передавал уже каждому адресату своим путем надежным, проверенным способом. Это задание было адресовано только ему. Это «двадцать второй» понял сразу, как только расшифровал телеграмму. Понял и поморщился и сердито подумал про далекого шефа: «Дались они ему, эти фотографии. Ведь я сообщал уже, что туда лучше бы не соваться. Так нет! Полезай!» Конечно, ослушаться строгого приказа шефа «двадцать второму» и в голову не приходило. Но вот как лучше этот его приказ выполнить? Как пробраться во флигель так, чтобы никому не попасться на глаза? Это был вопрос. И над ним стоило задуматься.

Во второй половине ноября погода в Москве и Подмосковье резко изменилась к худшему. Начались затяжные дожди, каждый раз почти со снегом. Ночами подмораживало. Но за день все распускало снова. Небо, казалось, совсем легло на землю. Мохнатые, тяжелые тучи висели над самыми крышами. И было очень неуютно и тоскливо. «Двадцать второй», разбрызгивая лужи сапогами, быстро шел по дорожке к станции. Он торопился. Радиограмма была принята в одиннадцать часов ноль пять минут по московскому времени. А ближайшая электричка отходила на Москву в одиннадцать сорок. Времени у «двадцать второго» было в обрез. И он спешил, зябко поеживаясь, когда ветер вдруг обдавал его холодным душем дождевых капель. На электричку он не опоздал. В вагоне, найдя место, приткнулся и, по привычке осмотревшись по сторонам, взглянув мельком на попутчиков, снова углубился в размышления. Дом и квартиру, в которой до поры до времени хранились в тайнике нужные Грейфе фотографии, он знал отлично. И однажды уже пытался их оттуда извлечь. Но тогда все неожиданно испортила эта глупейшая история с воровством. Милиция, амбарный замок на входной двери, печати — все это оставило у него весьма неприятные воспоминания. Излишне настораживало и даже вызывало нервозность. Тем более что «двадцать второй» был суеверен и верил в недобрые приметы, среди которых была и такая, по которой всякое дело получалось или сразу, или никогда. Да, эти чертовы жулики испортили ему тогда немало нервов. И хотя у него на всякий непредвиденный случай было довольно надежное алиби, влипнуть в историю, совершенно не нужную для него, он мог очень просто. Ни замок, ни печать он, конечно, трогать теперь не собирался. Они даже, напротив, должны были послужить ему сейчас надежным прикрытием. Но вот то, что ему предстояло, было далеко не лучшим вариантом. Однако другого способа просто не представлялось…

В Москву «двадцать второй» прибыл в час дня. Доехал на метро до Смоленской и уже через несколько минут осмотрел флигель через арку. Никаких внешних изменений в нем не нашел. Увесистый замок все так же надежно запирал его входную дверь. «Двадцать второй» прошел через двор совсем рядом с флигелем. Но и на сей раз ничего подозрительного не заметил. К двери он, естественно, не приближался, печати не разглядывал. Удержали его от этого инстинкт самосохранения и годами выработанный опыт не делать ничего лишнего и такого, что могло бы со стороны привлечь внимание. А внимание на «двадцать второго» уже было обращено с того самого момента, как только он вошел во двор. Но «двадцать второй» об этом ничего не знал и думал лишь о том, как бы не встретить сейчас, как в прошлый раз, кого-нибудь из жильцов, которые могли бы его узнать. Мог ведь уже и дворник вернуться с фронта. Могла опять попасться ему на пути и та жиличка, с которой он беседовал после ухода милиции. А уж она-то, без сомнения, узнала бы в «двадцать втором», хотя сейчас он был одет во все гражданское, старшего лейтенанта с узенькими интендантскими погонами на плечах. Только теперь он уже был не Помазков, а Свиридочкин, с довоенных лет проживающий в Софрине и работающий на одном из местных предприятий. Свиридочкин проходным двором вышел в переулок и взглянул на часы. Было два с четвертью. Свиридочкин решил, что болтаться без дела по городу не следует, повернул к Арбатской площади, потолкался в очереди в кинотеатр «Художественный», купил билет и посмотрел картину «Два бойца», только что вышедшую на экраны. Но времени до вечера, а точнее, до темноты, все равно оставалось еще много. Городские часы возле Арбатского рынка, разбитого немецкой бомбой еще в сорок первом году, показывали ровно пять. Свиридочкин решил посмотреть еще какой-нибудь фильм и отправился по улице Воровского в «Первый» кинотеатр. Тут демонстрировался фильм «Секретарь райкома» с Астанговым и Жаровым в главных ролях. Свиридочкин посмотрел и его. И снова очутился на улице. Теперь уже было семь. Шел мелкий дождь. Свиридочкин уже давно проголодался. Но есть на ходу не стал, хотя прихваченный с собой бутерброд с салом ощупывал в кармане уже несколько раз. Но семь часов для его дела было тоже еще не время. И Свиридочкин отправился в кино третий раз. Но теперь уже в «Арс» и смотрел старый, довоенный фильм «Танкер “Дербент”». Во время сеанса он потихонечку сжевал свой бутерброд, а когда снова очутился на улице, было уже около девяти, совсем темно, холодно и сыро. Это устраивало Свиридочкина. Но он не поспешил к флигелю прямо с Арбата, а обошел переулками весь квартал и подошел к нему проходным двором сзади. Флигель, в котором проживала Баранова, выходил сюда своей задней стеной, к ней-то и лепился дровяной сарайчик, прятавший в своем нутре дверь от черного хода квартиры Марии Кирилловны. Об этом ходе и понятия не имели ни в милиции, ни тем более в отделе Круклиса. Но Свиридочкин о нем знал…

Двор флигеля, там, где стоял дровяник, был тесный, как колодец. Окна окружавших его зданий были затемнены, в нем росло несколько высоких тополей, здесь даже днем не хватало света. А сейчас уже по-осеннему сгустившаяся темнота и вовсе не позволяла ничего видеть на расстоянии трех-четырех метров. Но Свиридочкину это было только на руку. Он присел на скамейку под тополями и закурил. Запоздавшие жильцы торопились домой и на курившего мужчину не обращали внимания. А скоро во дворе и совсем стало тихо. Тогда Свиридочкин неторопливо встал со скамейки и так же неторопливо подошел к сарайчику. Нашел дверь, ощупал ее. Дверь оказалась прикрытой лишь на задвижку. Свиридочкин легко отодвинул ее и вошел внутрь сарайчика. Здесь было совершенно темно. И Свиридочкину снова пришлось действовать только на ощупь. Конечно, это было очень неудобно. Но другого выхода у него просто не было…

Стараясь не делать никакого шума, Свиридочкин, передвигая ноги буквально по сантиметрам, пробрался к стене флигеля. Но до двери черного хода добрался не сразу. Ее наполовину закрывали какие-то ящики. Свиридочкину пришлось повозиться с ними не менее часа, прежде чем он передвинул их от двери. Зато сзади него теперь образовалась довольно глухая защита и можно было включить синий свет фонарика, чтобы хоть мельком оглядеться. Дверь оказалась забитой гвоздями. Но Свиридочкина это не смутило. Уже в следующий момент узкий, как бильярдный кий, синий луч фонарика заскользил по углам дровяника и остановился на топоре, воткнутом в чурбан. А еще через несколько минут входная дверь во флигель со скрипом подалась, и Свиридочкин очутился на ступеньках лестницы черного хода. В нос ему ударило застоявшимся запахом пыли, мышей, кошек и еще чего-то затхлого. Но Свиридочкину было сейчас не до этих запахов. Он их вовсе почти не заметил и поспешил, хватаясь за перила, по лестнице наверх.

Несложно оказалось попасть и на кухню. Топор споро делал свое дело. Вот и жилая комната. Свиридочкин смело шагнул в темноту и чуть не растянулся на полу, налетев на перевернутый стул. Окна в квартире были зашторены. Чертыхаясь, Свиридочкин включил фонарик. То, что он увидел, ошеломило его. В квартире все было перевернуто, разбросано: мебель, вещи, чемоданы, книги. Половицы все вывернуты, стены исковыряны чем-то острым. Свиридочкина охватило недоброе предчувствие. Подсвечивая фонариком, чтобы не налететь на что-нибудь еще раз, он пробрался на место, где им самим при въезде Барановой во флигель был оборудован тайник. Пол здесь также был разобран. Свиридочкин опустился на колени. Перерыл руками труху, лежавшую под половицами. Осветил каждый уголок между лагами. Но небольшой стальной ящичек, в котором хранились фотографии, исчез бесследно.

Свиридочкин почувствовал, как на спине у него выступил холодный, липкий пот. Объяснить тем, кто послал его сюда за содержимым этого ящичка, что его украли, практически было невозможно. Ему бы просто не поверили.

А это уже грозило многими неприятностями. И как подтверждение тому, словно символ надвигающейся беды, луч фонарика выхватил вдруг откуда-то из темноты совершенно черную, как нечистая сила, кошку, которая, отвратительно гнусаво мяукнув, одним прыжком скрылась в приоткрытой двери кухни. Свиридочкин от неожиданности ахнул и набожно перекрестился…

Он так расстроился, что, уходя, не только не замаскировал проход из кухни на черный ход, но даже не закрыл дверь на лестницу…


Глава 14

Грейфе неожиданно задумался, прежде чем дать ответ, когда адъютант спросил его:

— Оберштурмбаннфюрер, где вы будете знакомиться с этими русскими?

Он так и сказал с «этими». И эта фраза вдруг заставила Грейфе взглянуть на все иначе. Хотя накануне никакого вопроса с организацией всей этой процедуры совершенно не было. Казалось само собой разумеющимся, что всех троих приведут к нему в кабинет. Сюда же должен будет прийти и Скорцени, мнением которого начальник восточного отдела очень дорожил. И тут вдруг с «этими» — в недалеком прошлом — самыми отпетыми уголовниками. «Действительно, за каким дьяволом им сюда всем троим? — задал вопрос самому себе Грейфе. И сам ответил на него: — Ну, ладно еще одному, тому, которого мы отберем! А остальным-то двоим, что тут делать? Здесь ведь все-таки РСХА, а не какой-нибудь лагерный блок или тюремный застенок. Вот пусть там и продолжают свои занятия. А тут им совершенно делать нечего». Но встречаться тем не менее было надо, и Грейфе вопросительно уставился на адъютанта.

— А что вы можете предложить, Эгерт? — вопросом на вопрос ответил в конце концов он.

— У нас в комендатуре прекрасная приемная для разного рода посетителей, оберштурмбаннфюрер. Можно оттуда всех выгнать, закрыть ее. А «этих», — Эгерт употреблял только это слово, — можно провести туда через запасной вход, так что их не заметит ни одна живая душа.

— Прекрасно, Эгерт, — обрадовался Грейфе. — Там, надеюсь, есть стол? Стулья?

— Там все есть и все в лучшем виде, герр оберштурмбаннфюрер.

— Туда и препроводите их. А мы со штурмбаннфюрером подойдем позднее, — окончательно решил вопрос Грейфе.

У него еще оставалось немного времени до встречи, и он снова принялся перелистывать характеристики отобранных ими кандидатов. За этим занятием и застал его Скорцени. Штурмбаннфюрер ввалился в кабинет, и тот сразу перестал казаться таким просторным. Чин у Скорцени был невелик. И Скорцени всегда старался держаться подтянутым и корректным. Но после того как он, выполняя личный приказ Гитлера, выкрал в сентябре у итальянцев Муссолини и на самолете привез его в Германию, после того как все газеты и имперское радио провозгласили его героем номер один, он позволил себе несколько расслабиться, чувствовать себя в любом обществе посвободней. И от этого при его крупной фигуре стал казаться еще более могучим.

Поприветствовав Грейфе и по-приятельски поздоровавшись с ним, штурмбаннфюрер с удивлением спросил:

— Мы одни? Или все отменяется?

— Все в порядке, дорогой Отто, и нас уже ждут, — поспешил успокоить его Грейфе и рассказал о том, какая мысль неожиданно пришла ему в голову и почему он изменил место встречи с кандидатами.

Скорцени этих тонкостей не понял, но разбираться в них не стал и согласно кивнул:

— Конечно, можно и так. Но я-то думал, мы с ними где-нибудь в тире знакомиться будем. Или в спортзале. Я даже форму не хотел надевать.

— Это самое общее знакомство. Надо же хоть взглянуть на них? — объяснил Грейфе. — А потом обязательно и в тире, и на ковре, и на ринге… и в бассейне!

— А машина? А мотоцикл? А парашют? Должны они уметь ими пользоваться?

— Непременно, дорогой Отто! И еще тысяча дел, которым мы должны будем их обучить, — добавил Грейфе.

— Реакции и смелости не обучишь. А без них идти на риск равносильно тому, что заранее всё провалить, — высказал свою сокровенную мысль Скорцени.

Грейфе в ответ только развел руками. Насколько всем этим требованиям мог ответить хоть один из ожидающих их внизу «этих русских», он не имел ни малейшего представления.

В кабинет вошел Эгерт, доложил о том, что все готово, уловил благосклонный кивок начальника, забрал со стола характеристики и пригласил Грейфе и Скорцени следовать за ним.

Они спустились на первый этаж и какими-то, совершенно незнакомыми Грейфе коридорами и переходами, минуя несколько постов охраны, прошли в приемную, оказавшуюся просторной, чистой, обставленной строгой официальной мебелью комнатой. В одном углу ее стоял бюст Гитлера. В простенке между окнами висел его портрет. В приемной стояло также несколько столов, а возле каждого из них стулья. За одним из столов сидели трое средних лет мужчин: двое одеты в штатское, один — в форму рядового вермахта. Форма была чисто выстирана и отутюжена, но уже порядком поношена. На это сразу обратил внимание наметанный глаз Грейфе.

Увидев высокое начальство, все трое кандидатов немедленно вскочили со своих мест. Прозвучало нацистское приветствие, и три пары глаз впились в эсэсовцев. Грейфе и Скорцени ответили вполголоса и некоторое время молча разглядывали прибывших. «“Эти русские”, — невольно вспомнил выражение своего адъютанта Грейфе, — на фотокарточках, однако, выглядели куда более привлекательно. Особенно этот в форме. Филь-ча-коф, кажется. Эти странные русские фамилии».

— Садитесь, господа. Садитесь вот сюда, поближе. Нам хотелось бы познакомиться с вами, — предложил Грейфе кандидатам и указал, за какой стол им следует сесть.

Трое незамедлительно сели. Особенно проворным оказался кандидат в военной форме. Он занял место за столом быстрее всех и снова уставился на Грейфе. И это также не понравилось начальнику восточного отдела. «Нельзя чувствовать себя таким забитым», — мысленно уже начал оценивать кандидатов Грейфе.

— Эгерт, объясните господам русским, пусть они говорят на своем родном языке. А вы будете нам переводить. Иначе мы и наполовину не поймем друг друга, — попросил Грейфе.

Эгерт, блестяще знавший русский, польский и сербский языки, сейчас же перевел.

— Я буду задавать вам самые общие и простые вопросы, а вы отвечайте. Спокойно отвечайте, господа. Вот вы, господин Филь-ша-коф, — заглянув в характеристику, обратился к кандидату в форме Грейфе. — Скажите, в каких больших городах России вы бывали?

Фильчаков вскочил, как только оберштурмбаннфюрер ткнул в его сторону пальцем.

«Да, он явно забит», — подумал Грейфе, пока Эгерт переводил кандидату его вопрос.

— В Куйбышеве, в Казани, в Горьком, господин оберштурмбаннфюрер. А еще в Чебоксарах и Арзамасе, — отчеканил Фильчаков.

— Насколько я понимаю, это все волжские города, — кивнул Грейфе.

— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер.

— Ну а в Сталинграде вам приходилось бывать?

— Не бывал и быть не хочу! Будь он проклят, этот город, господин оберштурмбаннфюрер! Столько солдат фюрера за него полегло! — ответил Фильчаков, но, сообразив, что, пожалуй, ответил не то, что надо, добавил: — А если бы довелось туда попасть, я бы всех этих его защитников собственными руками в Волге перетопил. Камень на шею — и в Волгу. Там им самое место, господин оберштурмбаннфюрер.

— О, конечно, вы правы, господин Филщакоф, — согласился Грейфе. — А в Харькове, Киеве вы не бывали?

— Я до Харькова не дошел, господин оберштурмбаннфюрер. Я под Харьковом доблестной немецкой армии сдался. И потом попал в лагерь в Хороле. А потом, — начал было перечислять Фильчаков, но Грейфе ткнул пальцем в характеристику.

— Да-да… я знаю. Тут написано, — сказал он. — А в каких отелях вы останавливались, господин Филь-ща-коф, в тех городах, куда вы приезжали?

Фильчаков смущенно заморгал. Судя по всему, врать он побоялся, а правду предпочел бы умолчать. Но отвечать было надо, и он сказал:

— Какие отели, господин оберштурмбаннфюрер? Так, больше у родственников, бывало, переночуешь. А то и вовсе на вокзале…

— Понятно, — многозначительно процедил Грейфе.

Дальше были вопросы другого характера. И было их много. Грейфе видел и чувствовал, что «Фильщакоф» старается. Очень старается. Он даже вспотел. И очень хочет понравиться и заслужить его, оберштурмбаннфюрерское, расположение к себе. Но на Грейфе все это действовало как раз наоборот. Антипатия к «этому русскому» у него появилась, что называется, с первого взгляда. Но не это было главным для отбора. Фильчакову явно недоставало контактности, кругозор его оказался весьма примитивным и ограниченным. Хотя, как указывалось в характеристике, он окончил среднюю школу и даже обучался в лесном техникуме. Ярко в нем просвечивало только одно — лютая ненависть ко всему советскому. Но для успешного решения той задачи, для которой подбирал исполнителей Грейфе, этого было мало.

— Хорошо, господин Фильщакоф. Мне все ясно. Я убедился, что вы искренний друг рейха. Мы подумаем, как вас лучше использовать для наведения нового порядка. А пока можете возвращаться в свое подразделение, — закончил Грейфе беседу.

Фильчаков снова, как и при встрече, вскинул руку, громко выкрикнул приветствие, щелкнул каблуками и, повернувшись по-военному, отмаршировал к входной двери. Эгерт провел его через посты охраны и выпроводил на улицу. А когда вернулся в приемную, то увидел, что его начальник оживленно беседует со вторым русским. Второй русский свободно говорил по-немецки, да еще на баварском диалекте. О, этот второй русский был совсем не похож на первого. Он происходил из очень хорошей, интеллигентной семьи из Риги. Эгерт сразу почувствовал, что его начальнику было интересно разговаривать с этим отпрыском старого дворянского рода, обучавшимся до воссоединения Латвии с СССР в Мюнхенском университете.

— Родители живы? — спросил Грейфе.

— Никак нет, господин оберштурмбаннфюрер. Мать умерла еще в тридцать шестом году. Отец репрессирован большевиками сразу после захвата Прибалтики. Сведений о нем не имею. Привык считать, что его уже тоже нет в живых, — спокойно, как и вообще он вел весь этот разговор, ответил кандидат.

— Ваш отец был царский офицер? — пожелал уточнить Грейфе. — Где служил?

— Он был полковник, герр оберштумбаннфюрер. С шестнадцатого года служил в штабе генерала Корнилова. После неудавшейся попытки установить в Петрограде власть военной диктатуры вынужден был уехать в Ригу.

— Это было?.. — запамятовал Грейфе.

— Тридцать первого августа семнадцатого года, герр оберштурмбаннфюрер.

— А потом?

— В 1919 отец служил у генерала Бермондт-Авалова. Вместе с генералом фон дер Гольцом они вырвали Ригу у красных. А когда под давлением англо-франкского союза германским войскам пришлось уйти из Риги и продажное латышское правительство заключило в двадцатом году мирный договор с Советами, отец делал все, чтобы красная зараза не проникала в Прибалтику, герр оберштурмбаннфюрер.

— Фон дер Гольц много сделал для Германии, — удовлетворенно заметил Грейфе.

— Мой отец тоже — для Белого движения, герр оберштурмбаннфюрер. За что и был репрессирован большевиками.

Эгерт заглянул в характеристику. Фамилия у кандидата была немецкая — Дреер. Звали его Паулем, хотя рядом с этим именем, правда, в скобках, стояло и другое — Павел. Отчество — Людвигович.

Дрееру задавал вопросы не только Грейфе, но и Скорцени. Штурмбаннфюрер в их разговор включился не сразу. Он вначале внимательно, и было похоже, что даже с любопытством, долго разглядывал Дреера. При этом на губах у маститого террориста блуждала все время какая-то непонятная то ли лукавая, то ли снисходительная ухмылка. Эгерт так и не понял, чем она была вызвана. Но он запомнил, что она была.

В конце беседы Грейфе сказал:

— Мне было интересно с вами познакомиться, господин Дреер. Для вас забронирован номер в гостинице «Унтер-ден-Линден». Номер оплачен. Трехразовое питание в ресторане гостиницы тоже. Поезжайте туда. Отдыхайте. Напротив есть кинотеатр. Развлекайтесь. Но пусть дежурный всегда знает, где вы. Сейчас Эгерт даст вам адрес гостиницы, свой телефон и немного денег на карманные расходы. Через несколько дней он сообщит вам, когда вы нам понадобитесь снова.

Дреер поблагодарил Грейфе за заботу и пообещал из номера, кроме как на завтрак, обед и ужин, никуда не выходить.

— Я буду отсыпаться, герр оберштурмбаннфюрер. Буду считать, что мне дали первый отпуск за все время с тех пор, как большевики пришли в Латвию.

Грейфе это понравилось, и он даже хлопнул Дреера по плечу. После этого Эгерт повел его по коридорам к выходу, предварительно снабдив всем, что пообещал ему Грейфе.

Третий кандидат немецкого языка не знал. И беседа задержалась до возвращения Эгерта. Поскольку в предыдущей беседе Эгерт участия не принимал, так как собеседники отлично обходились и без него, он от нечего делать досконально разглядел этого третьего. И надо сказать, что тот сразу чем-то привлек его внимание. Потом, чуть позднее, когда кандидат разговорился, Эгерт даже уточнил для себя, чем он отличался от своих предшественников. В нем проглядывала этакая прямо-таки змеиная изворотливость. Он, бесспорно, как Фильчаков и как все другие, подобные ему, смертельно боялся своих новых хозяев. Животным страхом боялся попасть к ним в немилость, стать неугодным. Такое могло случиться из-за пустяка. А последствия этого могли быть самые роковые. Любой чин, даже средний, запросто мог прихлопнуть такого Фильчакова как муху. А Политов, Эгерт сразу почувствовал это, за здорово живешь себя бы не отдал. Непременно стал бы выкручиваться, врать, клеветать и не задумываясь предал бы и второй раз, и третий. Такого заставить делать то, что требуется, можно только одним способом: поставить его в такие железные условия, в такие жесткие рамки обстоятельств, вырваться из которых он был бы бессилен.

Очевидно, таким же показался Политов и Грейфе, потому что он сразу же начал загонять его своими вопросами в угол. Грейфе держал в руке характеристику, читал ее про себя и задавал Политову вопросы.

— Вы добровольно перешли на нашу сторону тридцатого мая сорок второго года на фронте. Ваша последняя должность в Красной армии? — спросил Грейфе.

— Командир стрелковой роты, герр оберштурмбаннфюрер, — ответил Политов.

— Вы перешли с оружием в руках. Что у вас было?

— Автомат ППШ с двумя магазинами патронов, пистолет ТТ с двумя снаряженными обоймами и две гранаты оборонительного характера.

— Почему оборонительного? — не понял Грейфе. — Ваши же войска в то время наступали.

— На случай, если бы за мной началась погоня, герр оберштурмбаннфюрер.

Грейфе удовлетворенно кивнул. И продолжал:

— Вы попали в лагерь военнопленных. Куда?

— Сначала на пересыльный пункт под Ржевом, герр оберштурмбаннфюрер. Затем в Демьянский лагерь. Потом в Витебский… — начал перечислять Политов.

Грейфе жестом остановил его.

— Что сделали вы полезного в Демьянском лагере? — спросил он.

— Мне удалось внедриться в группу, готовящуюся к побегу. Я познакомился со всеми ее членами. Узнал их фамилии и имена. И обо всех своевременно сообщил коменданту лагеря. Их всех схватили еще перед побегом, герр оберштурмбаннфюрер, — не без бахвальства ответил Политов.

— Сколько человек входило в группу?

— Если память не изменяет, герр оберштурмбаннфюрер, восемнадцать человек, — подумав, назвал число Политов.

— Хорошо, — одобрил Грейфе. — Расскажите о вашей помощи рейху в Витебском лагере.

— Там я пробыл несколько месяцев, герр оберштурмбаннфюрер. Передо мной была поставлена конкретная задача: выявить подпольный лагерный комитет. Это было очень сложно, герр оберштурмбаннфюрер. Подпольщики имели хорошо продуманную секретную службу оповещения и связи. Но мне посчастливилось встретить в лагере одного моего бывшего сослуживца, политработника. Его никто не мог разоблачить. Иначе он никогда бы до лагеря не дошел. Но здесь я сразу понял, что он-то наверняка в курсе дела, которое меня интересует. Так оно и оказалось. Он меня порекомендовал. Но они все равно проверяли меня почти два месяца. Потом все же поверили. Еще примерно месяц ушел на то, чтобы узнать все их связи до конца. А когда все было установлено, их всех взяли в один час, герр оберштурмбаннфюрер, — дал полный отчет Политов.

— Куда вас перевели потом?

— Сначала в Демблин, потом в Ламсдорф в лагерь номер триста сорок четыре. Там завербовали ваши люди из СД и отправили на два месяца на учебу в «Русланд-Норд». Оттуда я был направлен камерным агентом в городскую тюрьму в Вене, — закончил свой послужной список Политов.

— Почему именно вас направили в «Русланд-Норд»?

— В Ламсдорфе мне удалось выявить связи заключенных на воле.

— Какие же конкретно?

— Удалось напасть на след распространителей вражеской пропаганды. Те слушали радиопередачи из Лондона, записывали их, перепечатывали на машинке и раздавали населению и кое-что даже ухитрялись переправлять в лагерь, герр оберштурмбаннфюрер, — ответил Политов. — А в лагере от этого начинались всякие волнения.

— Наши службы характеризуют вас как убежденного противника большевизма. Чем бы вы хотели заняться у себя на родине, если бы вам предложили там работу? — продолжал расспрашивать Грейфе.

Политов взметнул брови. Ему показалось, что Грейфе открыл перед ним завесу молчания и высказал цель знакомства. Но если это так, то Политову совсем не чему было радоваться. Возвращаться в разграбленную Россию ему абсолютно не хотелось. К тому же там в два счета можно было схлопотать пулю. А это и вовсе не входило в планы Политова.

— Я бы все силы приложил к тому, герр оберштурмбаннфюрер, чтобы навести и утвердить на моей родине новый порядок.

— Очень хорошо, — снова одобрительно кивнул Грейфе. И, сделав небольшую паузу, продолжал уже в ином тоне: — Господин Политов, на одном из первых допросов еще в Демьянском лагере вы показали, что ваш отец был полковником старой русской армии. Вы сами понимаете, что проверить эти данные у нас нет никакой возможности. Поэтому скажем: пусть это так и есть. Хотя, откровенно говоря, я глубоко уверен в том, что у вашего царя просто не было столько полковников, сколько ваших людей, изъявивших желание служить нам, выдают себя за их детей. Но, я уже сказал, пусть это так и будет.

Говоря все это, Грейфе не спускал с Политова глаз. Хотел увидеть, как воспримет тот его откровенное неверие в выдуманную им легенду. Но Политов выслушал перевод этого откровения эсэсовца не моргнув глазом. Ни одна жилка не дрогнула у него на лице, ни кровинки не выступило на широких щеках. Это Грейфе заметил. «Наглости, однако, ему не занимать», — невольно подумал он. Но вслух продолжал говорить о другом:

— Так вот, господин Политов, если ваша ненависть к большевикам имеет такие глубокие корни, вы могли бы ради достижения нашей победы пойти на большой риск? На такой, скажем, на какой иногда идут ваши соотечественники на фронте?

— А разве мой переход через линию фронта не был связан с риском, герр оберштурмбаннфюрер? — неожиданно вопросом на вопрос ответил Политов. — Разве я не рисковал? Ведь мне в спину мог ударить любой автоматчик. Любой снайпер и с той, и с другой стороны мог взять меня на мушку…

Неожиданность ответа понравилась Грейфе.

— Это так, — согласился он.

— Но я готов пойти и сочту за честь, если мне предоставят такую возможность, и на больший риск. Даже если он будет смертельным, я готов доказать свою преданность фюреру, — добавил Политов. — Дайте возможность мне доказать это, герр оберштурмбаннфюрер, и я докажу.

— Хорошо, — коротко подвел итог беседы Грейфе. — Мы учтем эту вашу просьбу, господин Политов.

Сказав это, Грейфе обернулся к Скорцени. За все время разговора тот не обронил ни слова.

— Я знаю, Отто, что у вас еще все впереди, но, может быть, сейчас вы тоже что-то желаете спросить? — поинтересовался он, прежде чем окончательно закончить беседу.

— Пожалуй, — не стал отказываться Скорцени и обратился к кандидату: — Скажите, Политов, вы слышали о той операции, которую мне удалось провести в Италии?

— Конечно, герр штурмбаннфюрер. О ней знают все. И восхищаются вами, — польстил кавалеру «Рыцарского креста» и множества других наград Политов.

— А скажите, Политов, как вы думаете, мог бы я осуществить такую акцию в СССР? — приняв как должное похвалу в свой адрес, спросил Скорцени.

Политов не стал спешить с ответом. Он был уверен, что эсэсовец ждет от него очередного комплимента. Но наметившаяся определенная направленность вопросов, которые ему задавал Грейфе, да плюс совершенно неприкрытый вопрос Скорцени, подтвердила его догадку о возвращении в Россию. И не только подтвердила, но и напугала. И ему уже не захотелось льстить этому наглому террористу, который, вполне возможно, на сей раз, спасая шкуру, подставлял под удар его, Политова. И он ответил не грубо, но неожиданно для эсэсовца твердо:

— Советский Союз, герр штурмбаннфюрер, — это не Италия. И сделать там то, что вы сделали в Италии, куда труднее.

Скорцени молча кивнул. А Грейфе, явно довольный ответом, поспешил закруглиться.

— Ну что ж, господа, у нас еще будет время обсудить все эти вопросы. А пока, я думаю, мы отпустим господина Политова. Эгерт даст вам, господин Политов, деньги и адрес гостиницы. Отдыхайте.

Политов понял, что его не отсеяли, как этого пришибленного Фильчакова. Но особой радости от своей удачи он уже не испытывал. Больше того, он даже пожалел о том, что уж слишком бойко разглагольствовал о своих подвигах в лагерях. «Кто знает, ведь вполне возможно, что именно эти его заслуги перевесили чашу весов в его пользу. Только в пользу ли?..» — подумал он и, отдав немцам нацистское приветствие, в сопровождении Эгерта вышел из приемной.


Глава 15

Как при аресте банды на квартире у Скоморошкиной не поверил Грачу в том, что налетчики не нашли у Барановой никаких драгоценностей, старший наряда сержант, так не поверил ему и следователь. И решил, не откладывая дело в долгий ящик, сам побывать на месте преступления и хорошенько все осмотреть. Доложил о своем намерении начальнику отделения.

— Правильно, — одобрил начальник. — Я бы на твоем месте сразу с этого начал.

— У меня своя метода, — буркнул следователь.

— Я, пожалуй, тоже схожу посмотрю, что они там натворили, бандюги, — ответил капитан.

Во двор к флигелю пришли втроем: капитан, следователь и участковый.

— Собирай понятых, — приказал участковому капитан.

Участковый ушел в домоуправление и скоро вернулся в сопровождении трех женщин. Одну из них — домоуправа, женщину средних лет в ватной куртке и резиновых сапогах, капитан знал уже давно и поздоровался с ней, как со старой знакомой.

— Здравствуй, Анна Петровна.

И она ему ответила так же:

— Здравствуй, Алексей Николаевич. Или опять что случилось?

— Да нет. Следователь наш решил осмотреть место преступления. Ну а без понятых, в таких случаях, в чужой дом не входят.

Открыли замок. Вошли в квартиру Барановой. Здесь действительно все было перевернуто вверх дном. Пружинный матрац на кровати хозяйки был вспорот. Ящики из комода вытащены. Их содержимое выброшено прямо на пол. Половицы вывернуты. Стены комнат изуродованы ломом.

— Ну и свиньи, — оглядев разгромленную грабителями, некогда уютную квартирку Барановой, невольно возмутился начальник отделения. — И ведь не боялись — рушили, шумели, будто на отдаленном хуторе каком. Посмотри-ка на кухне, нет ли там табуретки. Хоть присесть…

Сержант прошел на кухню и сразу же вернулся оттуда всполошенным, будто вместо табуретки увидел там что-то неописуемое.

— А ведь тут еще кто-то побывал, товарищ капитан! — взволнованно воскликнул он.

— Что значит «еще»? Когда? — не меньше удивился начальник отделения.

— Выходит, после того, как мы все опечатали, — доложил сержант.

— Откуда ты знаешь? — шагнул ему навстречу капитан.

Сержант повернул обратно. Они вошли на кухню и остановились возле потайной двери, прикрытой отошедшим фанерным листом.

— Не было этого. Никакой двери тут не было, товарищ капитан. Я сам сюда заходил. Сам все осмотрел! Я сразу бы заметил! — боясь, что ему не поверят, взволнованно доказывал сержант. — В комнате все, как было, так и осталось. Я запомнил. Все на тех же местах. А дверь выломали уже потом…

Начальник отделения и следователь переглянулись.

— А ну-ка, попробуй ее открыть, — приказал капитан.

Сержант толкнул дверь носком сапога, и она легко открылась. Капитан оглядел площадку перед дверью, но дальше порога не пошел и никого на черный ход не пустил.

— Следить не будем, — сказал он и, обращаясь к домоуправу, спросил: — Ты про этот ход знала?

— Знать-то знала, — подумав, ответила домоуправ, — да только забыла про него. И не помню, чтобы и кто-то другой им пользовался.

— Точно? — переспросил капитан.

— С двадцатого года тут живу, Алексей Николаевич, и ни разу не видела. А узнала о нем, когда дом этот приняла. Тогда сама проверяла, что дверь забита, — сообщила домоуправ. — А жулики, значит, открыли.

— Жулики или кто другой — разберемся. У самих толку не хватит, люди помогут, — ответил начальник и спросил следователя: — Что мыслишь?

— Думаю, непременно надо снять отпечатки пальцев. И лучше не самим. Стоит, пожалуй, вызвать экспертов из МУРа. Они мастера… — ответил следователь.

— А чья, думаешь, эта работа? — кивнув на взломанную дверь черного хода, снова спросил капитан.

Следователь неопределенно пожал плечами.

— Гадать не хочу, товарищ капитан. А мысли кой-какие по дороге выскажу, — ответил он.

— Значит, все оставляем так, как есть, и только закроем входную дверь сарая, — решил начальник отделения и кивнул сержанту: — Заколоти и опечатай.

— Слушаюсь, товарищ капитан, — ответил тот.

Все вышли на улицу.

— Так что ты надумал? — нетерпеливо спросил следователя начальник отделения.

— Не знаю, темнят или нет бандюги, я до конца этого еще не выяснил, но почти уверен, что через черный ход лазил кто-то свой и точно знал, где надо искать, — ответил следователь.

— Почему так думаешь? — допытывался капитан.

— Ну, во-первых, кроме своих, про черный ход мало кто знал, — резонно рассудил следователь. — Во-вторых, вы же слышали, что докладывал Притулин: вещи все как лежали, так там и остались лежать. А это значит, что искали не где-либо, а точно по месту. Заглянули, а там пусто. И ушли, ничего не шевельнув. А это еще раз подтверждает, что приходила свои.

— Я тоже так это себе представляю, — в раздумье ответил капитан. — Но меня почему-то все время мучает вопрос: что искали?

— А я теперь хотел бы узнать, если все же моя версия правильная, связаны как-нибудь между собой эти два визита в квартиру Барановой? — признался следователь.

— Н-да, — неопределенно произнес начальник и уже до самого отделения не сказал больше ни слова.

Но вопрос, о котором они говорили, не давал ему покоя весь день. Было много и другого неясного во всей этой истории. Но в конце концов на первый план выплыло главное: а может, этот последний визитер искал те самые фотографии, которые были отправлены вместе с рапортом в НКГБ? А жулики опередили его совершенно случайно? Ведь могло же так быть? Могло. Но как бы там ни было, не сообщить в НКГБ и о втором тайном посещении неизвестным или неизвестными квартиры Барановой было нельзя. И начальник отделения написал и отправил по тому же адресу, куда пошел его рапорт о фотографиях, второй рапорт. Отправил, естественно, с нарочным. И в тот же день этот документ попал на стол к Круклису.


Глава 16

Когда Круклис ознакомился с содержанием второго рапорта начальника отделения, ему стало не по себе. Не то чтобы его, старого опытного воробья, как в таких случаях говорят, провели на мякине. Но опередили совершенно определенно. Конечно, никто из его сотрудников не знал и не предполагал, что в квартире имеется скрытый черный ход, который может обеспечить надежный вход и выход из квартиры, по сути дела, в соседний двор, что об этом черном ходе ни малейшего представления не имела даже милиция. Но кому нужны были теперь эти оправдания, если тот, кому это было надо, побывал в квартире и покинул ее совершенно никем не замеченным? И оставалось только гадать, зачем он туда приходил и удалось ли ему осуществить свой замысел? Впрочем, неясно было и то, сколько человек проникло на этот раз в квартиру: один, двое, трое? Полковник никогда не спешил докладывать начальству об удачах, выпадавших на долю возглавляемого им коллектива. Не торопился рапортовать об успешном выполнении заданий. Но о всякого рода проколах, ошибках, просчетах, случавшихся в работе, сообщал немедленно. Случай с неизвестным или неизвестными посетителями квартиры Барановой полковник сразу же занес в свой пассив. Но на сей раз, прежде чем доложить о нем генералу Ефремову, решил предварительно кое-что уточнить. Рапорт начальника отделения милиции полковнику докладывал майор Медведев. И теперь Круклис, ознакомившись с его содержанием, перевел взгляд с бумаги на своего подчиненного и сухо проговорил:

— Плохо мы работаем, Дмитрий Николаевич.

— Так ведь как можно было предполагать, товарищ полковник, что… — хотел было возразить Медведев. Но Круклис даже не дал ему договорить:

— Не только можно, а непременно следовало ожидать, что на квартиру кто-то явится, Дмитрий Николаевич. И вы знали не хуже меня, что именно так оно и будет. И потому установили за квартирой наблюдение. Ответственность за организацию которого, кстати, возложили на вас.

— Так точно, товарищ полковник, — ответил Медведев.

— Но мы сразу же допустили ошибку в том, что не побывали на месте.

— Да, но наш сотрудник все там детально осмотрел, товарищ полковник. И доложил мне. Но ход-то этот был тайным…

— В этом-то и дело, что он его не заметил, — подчеркнул Круклис. — А если бы осмотр провели мы с вами, все могло бы быть иначе. У нас опыта не в пример больше, чем у рядового, даже и очень старательного сотрудника. Одним словом, немедленно свяжитесь с милицией, предупредите, что мы выезжаем на квартиру, пусть они нас там ждут. И пусть захватят с собой оперативно-розыскное дело.

— Понял, товарищ полковник, — ответил Медведев.

— Надо срочно провести экспертизу и точно установить, сколько было этих тайных визитеров, — продолжал Круклис. — Это крайне важно. Если окажется, что их было двое или трое, то можно предполагать, что это такие же искатели клада и такие же уголовники, как те, которых уже взяли. А если приходил один, то мы смело можем поздравить друг друга с тем, что упустили прямо из-под носа того, кого будем ловить теперь неизвестно где и бог знает сколько времени.

Часа через полтора квартиру Барановой вскрыли без ведома хозяйки четвертый раз. Круклис сам осмотрел все досконально. Пояснения ему давал сержант, который вскоре после ограбления брал на квартире парня. Эксперты в это время занимались своим делом. После общего осмотра квартиры Круклиса интересовал в основном один вопрос, который он в разных вариантах уже несколько раз задавал сержанту. А именно: какие тот заметил изменения в обстановке, когда пришел в квартиру во второй раз?

Однако сержант упрямо повторял одно и то же:

— Все как было, товарищ полковник, так и осталось на тех местах, на которых я их видел. А вот фанеру, оторванную со стены на кухне, я сразу заметил.

— А что у вас? — спрашивал Круклис экспертов.

— Пока, товарищ полковник, все данные за то, что приходил один человек. На приступках совершенно четкий след одного человека. И на полу на кухне тот же одиночный след, — докладывали ему.

— Других выводов не будет?

— Можно, конечно, предположить, товарищ полковник, что тот, который наследил, нес на себе еще кого-то. Но подтвердить это какими-либо конкретными доказательствами мы пока не можем.

— Попробуйте все же… — попросил Круклис. — Кроме кухни, вы этот след еще где-нибудь обнаружили?

— Он тащил за собой опилки из сарая. Поэтому можем сказать совершенно точно, что он прошел в комнату, дошел вот до этого угла, тут что-то делал, возможно, что-то искал, здесь натоптано, и тем же путем вышел из комнаты обратно на кухню, по тем же приступкам спустился в сарай, а из него на улицу.

— Почему вы решили, что он что-то искал? — допытывался Круклис.

— Он оставил на пыльных лагах отпечатки пальцев. Зачем бы он стал их ощупывать?

— А может быть, это не его отпечатки?

— Доложим точно. Мы сняли отпечатки с лаг, с топорища, которым открывали дверь черного хода, снимем у арестованных по делу об ограблении квартиры. И картина сразу же прояснится.

Круклис удовлетворенно кивнул.

— Когда будет закончена эта работа?

— Завтра к концу дня вы будете иметь исчерпывающий ответ, товарищ полковник.

— Хорошо. Буду ждать, — снова согласно кивнул Круклис и углубился в изучение оперативно-розыскного дела. У него уже начала складываться своя, определенная версия всей этой истории. И он искал в показаниях грабителей подтверждения ей.

Но его оторвал от этого занятия Медведев. После осмотра помещения упреки полковника показались ему явно несправедливыми. И он, отлично зная демократический характер своего начальника, не побоялся оторвать его от бумаг.

— Ну вот скажите, товарищ полковник, как можно было найти этот черный ход, если он со всех сторон был замаскирован? — спросил майор.

Круклис, мысли которого были заняты сейчас совершенно другим, ответил не сразу и не очень определенно:

— Не знаю, как можно было найти, но в сарай, Дмитрий Николаевич, я бы заглянул обязательно. А уж если бы заглянул, то наверняка заинтересовался бы и еще чем-нибудь.

— Но ведь сарай-то был заперт, — заметил Медведев.

— Но не опечатан! — в свою очередь, уточнил Круклис. — И открыть его, как теперь стало известно, не составляло никакого труда. Не защищайте своего сотрудника, Дмитрий Николаевич. Лучше учите его на его же собственных промахах…

Сказал и снова углубился в свои мысли. А они все настойчивее, после всяких сопоставлений и анализов, подводили его к очень важному выводу о том, что этот последний взломщик, пробиравшийся в квартиру через потайной черный ход, искал не сокровища врача-стоматолога, а стальную шкатулку с фотографиями. В пользу этого вывода говорили и материалы допроса грабителей, и совершенно определенная направленность действий последнего взломщика. Он точно знал: как проникнуть в квартиру, где в ней взять то, что его интересовало, и что в ней взять. Не искать, как это делали побывавшие до него тут грабители, а именно взять.

Окончательный приговор этой версии должны были теперь вынести эксперты. Найдут они на топорище отпечатки пальцев, аналогичные тем, которые сняли с запыленных лаг, — вывод точен. Не найдут — Круклис будет искать другие доказательства. А в том, что они должны быть и есть, он уже не сомневался. И именно для того, чтобы убедиться в своей правоте, приказал доставить для допроса на место совершения преступления грабителя, вытаскивавшего шкатулку из-под пола в квартире Барановой. Того привезли. Им оказался худощавый, лет тридцати пяти от роду, с жиденькими грязными косицами волос, без большого пальца на левой руке тип. У него были юркие, бегающие глазки и дергающийся кадык. Увидев военных, тип сразу же сообразил, что дело принимает самый неожиданный поворот. И поспешил заверить седовласого полковника в том, что он, Гришка Трынкин, по прозвищу «Фитиль», чистейшей воды уголовник и ни малейшего отношения не имеет ни к каким политическим, а тем паче к каким-нибудь шпионам, которых он, кроме как в кино, никогда не видел в глаза.

— Отвечайте только на поставленные вопросы, — строго предупредил Трынкина Круклис. — Вы участвовали в ограблении квартиры гражданки Барановой?

— А как же, гражданин начальник. Что было, то было.

— Почему выбрали именно эту квартиру?

— Нинка Фиксатая навела, гражданин начальник.

— Почему именно на эту квартиру?

— Она еще до войны у этой врачихи зубы лечила. Та ей из своего золота фиксу поставила. Ну, Нинка и запомнила…

— Говорите, до войны, а сегодня уже осень сорок третьего. Чего же так долго собирались?

— Для большого дела, гражданин начальник, законники нужны, а не фрайера. Ну и потом, патрулей малость поубавилось. У дома подъезда нет. Дверь на виду. Действовать можно было только в темноте. А теперь темнеет рано…

— Вы знали, где могло быть спрятано золото?

— Откуда, гражданин начальник? Вслепую работали. Фонариками себе подсвечивали.

— Кто нашел шкатулку?

— Я, гражданин начальник.

— Скоро?

— Уже когда стены проверили. Когда пол почти весь перевернули.

— Покажите, где вы ее нашли, — приказал Круклис.

— Все уже обшманали, гражданин начальник. Везде пусто. Только этот угол еще не трогали. Тут комод стоял. Мы с Грачом его отодвинули, и я выворотил вот эту половицу. Ну и как приподнял ее, так сразу и увидел коробку. Мы и искать больше не стали. Сразу решили, что тут все…

— Покажите очень точно, где эта коробка лежала и как вы ее брали. Вспомните очень хорошенько, за что вы еще при этом хватались руками. Знайте, многое для вас будет зависеть от того, насколько точно вы все покажете, — предупредил Круклис.

— А мне и вспоминать нечего, гражданин начальник. Я покажу все точно, — ответил Трынкин. — Можно половицу назад положить?

— Кладите.

Трынкин вернул половицу на ее законное место.

— Вот тут я стоял. Тут вот поддел ее ломом. Вот еще след остался, — начал объяснять Трынкин. — Так вот отворотил. Она, значит, перевернулась. А вот и место, где эта коробка железная лежала. Я ее сразу увидел, потому как она блеснула. Нагнулся и взял. И ни до чего я больше не дотрагивался, гражданин начальник. А тут сразу и Грач, и все ко мне подскочили…

— Какой рукой вы ее брали? — уточнил Круклис.

— Двумя брал. Встал на колено и брал. Левую подсунул под дно. А правой придерживал. Думал, тяжелая будет. А она легко поднялась…

— Когда вы ее вскрыли?

— Это уж когда на «малину» пришли. Не торопясь. Отомкнули аккуратненько отмычкой. Думали, может, золотишко в завертке какой, потому как ничего в ней не гремело. А там оказались одни фотографии. Ну мы тут от такой лажи и напились…

— Еще раз предупреждаю, все припомните до мелочей. Если за что-нибудь хватались, лучше укажите сейчас, — повторил Круклис. — Гораздо хуже будет для вас, если мы где-нибудь сами обнаружим отпечатки ваших пальцев.

Но Трынкин решительно мотнул головой.

— Хоть как смотрите, гражданин начальник. Ничего не найдете. Незачем мне было по сторонам руками шарить. Я ее сразу увидел и сразу взял, — повторил свои показания Трынкир.

Круклис удовлетворился.

— Хорошо. Можете увести арестованного, — разрешил он. И когда Трынкина увели, сказал Медведеву: — Наблюдение тоже можно снять, товарищ майор. Тот, кто нам нужен, второй раз сюда не придет.

Можно было уже уходить из флигеля. Но Круклис почему-то медлил. И Медведев спросил:

— Что-нибудь еще, товарищ полковник?

— Да самую ерунду. Сувенир на память. Посмотрите-ка, Дмитрий Николаевич, в углу, в этой куче книг, не найдется ли там семейного альбома хозяйки?

Медведев начал старательно перебирать книги, а сержант-милиционер проверил содержание ящиков комода. Но ни тому, ни другому не повезло. Во всем доме не нашлось ни одной фотографии с изображением Барановой. Были фото: с видами Крыма, несколько почтовых открыток с портретами известных артистов. Но фотографий Барановой найти не удалось.

— Чудно, — откровенно признался сержант. — Такие симпатичные обычно фотографироваться даже очень любят.

— А может, она не такая уж и симпатичная? — спросил Круклис.

— Что вы, товарищ полковник. Я ж ее хорошо помню. Ни один мужчина мимо не проходил, чтобы не обернуться. И следила за собой… И одевалась…

— И вы оборачивались? — улыбнулся Круклис.

— Оборачивался, товарищ полковник, — признался сержант. — Только я для нее молод был. Ей ведь где-то уже за сорок перевалило…

— Ну и каких же она любила мужчин? — интересовался Круклис.

Сержант неожиданно задумался.

— А вот мужчин, товарищ полковник, с ней никогда не видел, — сделал он вдруг для себя открытие. — Вот тоже чудно!

— Случается, — не стал развивать дальше эту тему Круклис и, поблагодарив за помощь милиционеров, направился к выходу.

Флигель заперли и опечатали снова. С сараем поступили на этот раз так же. Участкового и домоуправа предупредили, чтобы за замками и печатями следили. И если заметят какие-нибудь нарушения, чтобы немедленно сообщали по телефону. И оставили номер телефона. Но это было уж так, на всякий случай. Круклис почему-то не сомневался в том, что не только посторонние, но и сама Баранова не заглянет во флигель никогда.

С мыслями о враче-стоматологе он и вернулся в свой кабинет. И уже готов был обо всем доложить генералу Ефремову. Но того самого вызвали к кому-то «наверх». Круклис попросил секретаря сообщить ему, как только Ефремов появится, и, пользуясь вынужденной паузой, попытался поточнее сформулировать свой доклад и версию, в которой он уже почти не сомневался. Однако ему даже не дали сосредоточиться. Дверь кабинета приоткрылась, в кабинет просунулся Доронин и спросил:

— Разрешите, товарищ полковник?

И, увидев вопросительный взгляд начальника, почти выкрикнул прямо с порога:

— Есть новости, товарищ полковник!

— Не многовато ли для одного дня? — скривил губы Круклис. — Да проходите же! Что там стряслось?

— Вы, как всегда, оказались правы, товарищ полковник. В Наркомздраве действительно удалось напасть на след Барановой, — начал докладывать Доронин.

— Что же вы там обнаружили?

— Узнал точный номер диплома. Но это не главное. Важнее другое: узнал, что диплом она получила в двадцать шестом году в Ленинграде, окончив Ленинградский стоматологический институт. Даже подсказали, где он в ту пору находился. Где-то на улице Петра Лаврова. В Наркомздраве никаких данных о Барановой больше нет. Но там, где выдавали диплом, наверняка найдутся какие-нибудь дополнительные сведения. А в Ленинград-то теперь можно махнуть в любой день.

— Это действительно так, — сразу потеплел Круклис. — Очень все кстати, Владимир Иванович. Насколько я понимаю, эта самая Баранова, а она наверняка такая же Баранова, как я Петров, для нас становится объектом номер один. Вас тут не было два дня, а у нас получился прокол.

И Круклис подробно рассказал своему заместителю обо всем, что произошло на квартире Барановой и какие выводы он из всего этого сделал.

— Мы, конечно, будем отрабатывать и все прочие версии. Но та, которая складывается сейчас с участием Барановой, мне почему-то думается, будет основной в нашей работе, — убежденно сказал он. — Так что в Ленинград выезжайте, Владимир Иванович, сегодня же. И копайте эту жилу особенно тщательно. Вы меня вспомните: она еще преподнесет нам сюрпризы. Я вот только думаю: может, вам стоит взять помощника?

— Зачем? Здесь ведь тоже люди нужны, — подумав, ответил Доронин.

— Баранова становится важной персоной, — заметил Круклис.

— Справлюсь, товарищ полковник. Один справлюсь.

Но Круклис настоял на своем.

— Не сомневаюсь в том, что справитесь, Владимир Иванович. Но времени потеряете больше. Так что берите в свое полное распоряжение Петренко. И если понадобится, сами ставьте ему задачи по ходу дела, — окончательно решил полковник.

Зазвонил внутренний телефон. Круклис снял трубку.

— Василий Петрович вас ждет, товарищ полковник, — сообщил секретарь Ефремова.

— Очень хорошо и тоже очень кстати, заодно доложу ему и о вашей командировке, — поднимаясь из-за стола, сказал Круклис.


Глава 17

Ночью Берлин бомбили. Несколько мощных, не менее чем тонных бомб, сброшенных с американских самолетов, снесли полквартала, в котором жил Грейфе, завалили обломками зданий прилегающие улицы.

Грейфе еле добрался до своего служебного «опель-капитана» и нырнул в кабину.

— Совершенно невозможно было подъехать ближе, герр оберштурмбаннфюрер! Охрана будто с ума сошла. Ничего не желает слушать! — оправдывался водитель.

— Скоро все с ума сойдут, — буркнул в ответ Грейфе. — В управление.

«Опель-капитан» сорвался с места, и скоро Грейфе уже прибыл на работу. Его встретил Эгерт и доложил, что никаких звонков не было и оберштурмбаннфюрера никто еще не вызывал.

— А эти длинноволосые умники из авиационного КБ, они забыли, что должны сегодня показывать мне то, что они делают для нас? — дал волю своему негодованию Грейфе.

— Вполне возможно, что у них еще ничего не готово, — попытался смягчить ситуацию Эгерт.

Но Грейфе не спал всю ночь и был не на шутку зол.

— Может, они забыли, что этой их чертовой каракатицей интересуется сам обергруппенфюрер? — не унимался он. — Проваливают дело и молчат!

— Наверное, как всегда, станут ссылаться на нехватку каких-нибудь дефицитных материалов, — заметил Эгерт.

— Чепуха! Они были предупреждены, что им дадут все! Позвоните-ка им вы, Эгерт, и спросите: в чем там дело? — приказал Грейфе.

Эгерт бесшумно повернулся и направился в приемную. Но Грейфе остановил его.

— Звоните отсюда. Мне интересно послушать, как они будут оправдываться.

Эгерт набрал номер. Но последовавший из КБ ответ сразу умиротворил эсэсовцев. Оказалось, что для показа оберштурмбаннфюреру все абсолютно готово. Все сделано наилучшим образом. Пригласить господина Грейфе в КБ согласно договоренности собирались с самого утра. Но эта чудовищная бомбежка где-то повредила телефонные кабели, и их только что починили. В КБ были совершенно уверены, что этот первый раздавшийся к ним с утра звонок всего лишь проверка связи. А это оказывается…

— Черт с ними, с их оправданиями! Скажите, что я сейчас же выезжаю. И спросите, куда лучше: к ним или на завод? — прошипел на ухо адъютанту Грейфе.

Эгерт вежливо спросил:

— Готовы показать и тут и там, — последовал ответ.

— Тогда скажите, что встретимся на заводе, — решил Грейфе. И дождавшись, когда Эгерт закончит разговор, добавил: — Зачем же я буду разглядывать их чертежи? Мне вещь нужна! Вещь! Готовая машина.

Он мельком проглядел бумаги, подготовленные ему на доклад, и предупредил Эгерта:

— Будут звонить от обергруппенфюрера, скажите, где я. Остальным знать необязательно.

КБ, выполнявшее заказ РСХА, разместилось на одном из старейших и надежнейших предприятий авиационной промышленности рейха, в старых заводских корпусах, в большинстве своем скрытых под землей. Лишь легкие постройки вспомогательных цехов и склады можно было разглядеть с близкого расстояния под огромными маскировочными сетями и развесистыми кронами деревьев. И повсюду охрана, охрана, охрана.

«Откуда столько набрали солдат?» — подумал Грейфе и спросил сопровождавшего его инженера-конструктора:

— Я на ваших предприятиях впервые, герр Фогеляйн. Кто вас охраняет?

— Солдаты СС, находящиеся в подчинении непосредственно рейхсмаршала, герр оберштурмбаннфюрер.

— Правильно. — Грейфе сразу вспомнил, что рейхсмаршал Герман Геринг давно уже держит в своем личном подчинении не одну часть СС и при этом поставил дело так, что в эти части не сует нос даже рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. — А кто у вас работает?

— В экспериментальном цехе, куда мы с вами идем, герр оберштурмбаннфюрер, трудятся только наши с вами соотечественники. Да и то наиболее благонадежные. А вообще-то на предприятии немало и иностранцев: есть итальянцы, есть французы, датчане, естественно, из поддерживающих нас и, как правило, очень нам нужные специалисты в своей области… Высококвалифицированные инженеры, техники…

— А рабочие?

— В последнее время стали пользоваться рабочей силой и из концлагерей. Потому и такое количество охраны. Их привозят сюда, герр оберштурмбаннфюрер, а отсюда увозят уже на других машинах, прямо в крематорий…

Они зашли в небольшое здание, похожее на подсобку, на лифте опустились под землю и очутились в просторном, хорошо освещенном электрическим светом помещении. Тут стояло несколько полусобранных самолетов, возле которых копошились люди.

— Это и есть наш экспериментальный цех, герр оберштурмбаннфюрер. Здесь собираются образцы моделей, которые взлетят через три-четыре, а некоторые и через пять-шесть лет, — объяснил ведущий инженер-конструктор.

«Эк, куда хватил!» — чуть не сорвалось у Грейфе. Но он смолчал и даже поддакнул:

— Далеко смотрите! Вашей перспективе можно только позавидовать, герр Фогеляйн.

— Конструкторская мысль должна опережать сегодняшний день, герр оберштурмбаннфюрер. И чем дальше, тем лучше.

«Смотри, чтоб штаны не порвались», — снова подумал весьма скептически настроенный насчет всяких перспектив Грейфе. Пережив сегодняшнюю бомбежку, он старался не думать о будущем вообще. Но служба требовала собранности, и Грейфе спросил:

— Где же ваше чудо, которое вы мастерите для нас, герр Фогеляйн?

— О, это там, чуть дальше, герр оберштурмбаннфюрер. Оно в отдельном отсеке. И допуск в него строго ограничен, — ответил инженер.

— Но ведь насколько мне известно, у вас тут все сверхзасекречено, — заметил Грейфе.

— Совершенно верно. Но ваш заказ и среди всего прочего на особом положении. И знаете почему? — интриговал инженер.

Грейфе недоуменно пожал плечами.

— Согласно нашим предписаниям так и должно быть…

— Конечно, конечно, герр оберштурмбаннфюрер, — поспешил согласиться инженер. — Но вы сейчас все увидите и поймете, о чем я говорю.

Они прошли в дальний угол цеха и очутились в небольшом, надежно закрытом и охраняемом от посторонних отсеке. Посредине его стояло нечто, меньше всего напоминавшее самолет и по очертаниям скорее похожее на огромную стрекозу. Правда, от стрекозы этой штуковине тоже досталось немногое, разве что длинный ободранный хвост да обозначенное ребрами жесткости фюзеляжа брюхо. Грейфе смотрел на диковинную конструкцию, плохо представляя себе, как она поднимется в небо, и вспоминал испытательный полигон у Зееловских высот, жирного Цирайса, пегого Пфлюкера, их шипящий, как тысяча змей, снаряд, который никак не мог долететь до цели, и глубоко вздохнул. По сравнению с этим скелетом то, что он только что видел в цехе, теперь уже казалось ему вполне законченным и готовым к полету. Но Фогеляйна прямо-таки распирало от гордости за эту дюралевую арматуру, и он, не скрывая этого, не без пафоса воскликнул:

— Вы даже не представляете, герр оберштурмбаннфюрер, какова цена конструкторской мысли, вложенной в эту модель!

«А мне и представлять нечего. Я и безо всякого представления точно знаю до пфеннига, сколько вы уже выдоили из нашей бухгалтерии. Только вчера видел счет», — подумал Грейфе, неопределенно промычав:

— Н-да-с. Так что же это все-таки такое будет?

— Это будет уникальнейший, не имеющий аналогов в мировой практике самолетостроения летательный аппарат, — доверительно, все с тем же апломбом заявил Фогеляйн. — Хотите знать его тактико-технические характеристики?

— Бесспорно, герр Фогеляйн.

— Пожалуйста. Вы заказывали, и от вас секретов нет, герр оберштурмбаннфюрер, — заверил Грейфе ведущий инженер-конструктор. — Итак, это будет четырехмоторный моноплан с высоко расположенным крылом, с фюзеляжем типа «вагон», с двумя балками, на концах которых будет по килю с одним общим стабилизатором. Все четыре двигателя будут специальной конструкции — высотные, воздушного охлаждения. Сзади фюзеляжа будет сконструирован специальный откидной трап, по которому в фюзеляж свободно сможет въехать мотоцикл с коляской и даже легковая автомашина.

Учитывая специфику заданий, которые предстоит выполнять на данном самолете, наше КБ сконструировало для него крылья, способные выдвигаться и убираться на несколько метров.

— Обратите внимание, герр оберштурмбаннфюрер, на конструкцию шасси, — увлеченно продолжал Фогеляйн. — Они, как вы видите, также принципиально новые по своему устройству. Для посадки на твердый грунт самолет будет иметь два обычных колеса, лишь значительно увеличенного диаметра. А для посадки на заболоченную, неровную или даже заросшую кустарником местность под фюзеляжем будет смонтировано с каждой стороны по двенадцать пар катков. При этом общий вес самолета не превысит восемнадцати тонн. Представляете, какой у него будет запас мощности для маневра?

Грейфе сделал вид, что представляет.

— Потолок — более семи тысяч метров. Радиус действия — четыре тысячи километров, — продолжал Фогеляйн. — Самолет будет оснащен самым современным навигационным оборудованием, включая приборы, позволяющие ему садиться и взлетать как днем, так и ночью при любых погодных условиях. Предусмотрена даже специальная окраска нижних и боковых поверхностей самолета в специальный светопоглощающий цвет, что сделает самолет практически неуязвимым для прожекторов.

Пару слов о вооружении, герр оберштурмбаннфюрер. Девять расположенных в фюзеляже самолета пулеметов и пять иллюминаторов со специальными шарнирными приспособлениями для стрельбы из обычного автоматического оружия обеспечат самолету надежную оборону во всех плоскостях в радиусе трехсот шестидесяти градусов.

— И еще, — не умолкал Фогеляйн, — о хранении и обеспечении безопасности горючего, герр оберштурмбаннфюрер. Оно будет содержаться в специальных баках, сделанных из четырех слоев — фибры, лосевой кожи, натурального каучука и алюминия. Два основных бака будут располагаться в крыльях. Два — меньшего размера — в фюзеляже. Это в самых общих чертах, герр оберштурмбаннфюрер. Не считая десятков других интереснейших нововведений и конструкторских находок. Вам это нравится?

Грейфе не ожидал такого вопроса. А в общем-то, он понял, что КБ серьезно отнеслось к их заказу. Но поскольку давать какие-либо оценки или что-либо принимать совершенно не входило в функции Грейфе, он ответил уклончиво и с таким расчетом, чтобы сбить апломб с этого хрященосого ученого-технаря.

— Да, — произнес со вздохом Грейфе. — Но где они, эти баки, пулеметы, крылья, которые могут втягиваться и вытягиваться, как голова у черепахи, герр Фогеляйн? Их нет!..

— Как это нет, герр оберштурмбаннфюрер? — вытаращил глаза ведущий инженер-конструктор, пораженный напрочь такой непонятливостью эсэсовского чина. — А полностью отработанная документация? А проект, утвержденный руководством вашего всеми уважаемого управления? А график работ, ни один пункт которого мы еще не просрочили ни на секунду?

— Это все так, — попытался было успокоить его Грейфе. Но Фогеляйн уже ничего не желал слушать.

— Это же не серийная машина, герр оберштурмбаннфюрер! — продолжал тарахтеть он. — Надо же иметь в виду, что каждый узел ее, каждый агрегат изготовляется в единственном экземпляре, вручную! И как только он пройдёт испытания, его тотчас же ставят на модель!

— Я понял. Понял, герр Фогеляйн, — сдался Грейфе не столько под напором его аргументов, сколько от упоминания об утвержденном руководством РСХА проекте. — Но вы тоже поймите, герр Фогеляйн, обстановка меняется с каждым днем. И то, что казалось вполне приемлемым вчера, сегодня уже может быть никому не нужным.

— Но существуют общепринятые нормы технического процесса, — упрямо стоял на своем Фогеляйн.

Грейфе понял, что ему с этим типом, подведомственным, как и вся их контора, рейхсмаршалу, не совладать. Да он и не был уполномочен на это. Поэтому Грейфе лишь безнадежно махнул рукой и сказал:

— Хорошо, герр Фогеляйн. Я доложу руководству то, что видел.

Фогеляйн любезно проводил эсэсовца до ворот предприятия. Однако эта любезность не сняла тревоги с души Грейфе. Возвращаясь в управление, он всю дорогу думал о том, что как фаустники, так и эти авиаспециалисты в конечном итоге могут здорово всех их подвести, потому что все их обещания и заверения на деле могут оказаться сущим блефом. А виновным, как в таком случае всегда бывает, будет он. И по самой элементарной логике, по которой кто-нибудь непременно во всякой неудаче должен быть виноват…

С этими невеселыми мыслями Грейфе и заявился в свой отдел. Но тут его уже ждали другие неприятности. Впрочем, выяснилось это не сразу.

— Вас вызывает обергруппенфюрер Кальтенбруннер! — выпалил Эгерт, едва Грейфе переступил порог приемной.

— Когда?

— В пятнадцать тридцать, — доложил Эгерт.

Грейфе взглянул на часы. До указанного срока оставалось еще час двадцать три минуты.

— Хорошо. Я буду у себя. Ко мне никого не пускайте. Мне надо подготовиться к докладу, — приказал Грейфе, подумав: «Раз вызывает, значит, что-то уже случилось. Но что?»

— Слушаюсь, оберштурмбаннфюрер. Но это еще не все, — вдогонку добавил Эгерт.

— Еще что? — остановился в дверях кабинета Грейфе.

— Сообщение от «двадцать второго».

— Где оно?

— У вас на столе.

Грейфе с силой захлопнул за собой дверь. Сразу подошел к столу, раскрыл папку, прочитал донесение. «Материалы похищены. Тайник пуст», — сообщал «двадцать второй». «Вот теперь можно точно сказать, откуда потянет паленым, — сразу оценил перспективу предстоящего разговора Грейфе. — Но что-то ведь надо будет предложить. Найти какой-то выход из положения! Скажу, пожалуй, что сразу же дал задание сделать новые фотографии и немедленно переслать их сюда».

Так решил Грейфе и взглянул на себя в небольшое зеркальце. После бессонной ночи выглядел он неважно. Сразу резче обозначились мешки под глазами, глубже прорезались морщины на щеках и на лбу. На подбородке, хотя он утром брился, почему-то снова вылезла щетина. Грейфе достал станок безопасной бритвы, вложил в него последнее, оставшееся у него импортное лезвие фирмы «Жилетт» и на сухую несколько раз скребнул по подбородку. Щетина пропала. Но устранить так же легко и быстро другие недостатки своего внешнего вида Грейфе не мог. И, протерев лицо туалетной водой, сел за стол. Надо было хорошенько обдумать, о чем и что докладывать шефу РСХА. Конечно, намного проще было бы высказать все свои соображения о ходе подготовки к операции своему непосредственному начальнику, бригаденфюреру Шелленбергу. Но тот по-прежнему всеми правдами и неправдами увертывался от какого-либо участия в этой работе. И Грейфе приходилось вдвойне шевелить мозгами, чтобы, с одной стороны, не вызвать в свой адрес немилости ни у кого из начальства, а с другой стороны, рассказать правду о состоянии дел и высказать свои вполне обоснованные опасения по поводу того, что техническое обеспечение операции явно запаздывает. Некстати пришло совершенно неутешительное донесение из Москвы. У Грейфе даже появилось подозрение, что агент «двадцать два» просто струсил. Не захотел подвергать себя дополнительному риску и придумал всю эту историю с ограблением. Но проверить своего «двадцать второго» Грейфе не мог и вынужден был согласиться с той версией, какую ему сообщили. Наиболее отрадным моментом в ходе подготовки можно было, пожалуй, считать работу по отбору кандидатов на роль исполнителя акции. Тут, как считал Грейфе, ему явно повезло. Повезло в том, что он этим делом занимался не один. При докладе всегда можно будет сослаться и на Вольфа, и на Скорцени. С этого положительного момента Грейфе и решил начать свой доклад обергруппенфюреру. И точно в назначенное время появился в приемной шефа РСХА. Но Кальтенбруннер неожиданно сам задал тон беседе.

— По-ноему, Грейфе, подготовка к операции идет вполне успешно, — объявил он совершенно недвусмысленно начальнику восточного отдела, едва тот переступил порог его кабинета, чем немало удивил видавшего виды матерого разведчика. — Или у вас другое мнение?

— Совершенно то же, что и у вас, обергруппенфюрер, — отчеканил Грейфе.

— Мне уже докладывал Вольф, звонили из КБ, я знаю, что вы уже побывали на испытательном полигоне. Вам действительно понравилось то, что они делают по нашему заказу и как делают? — спросил Кальтенбруннер.

— Это очень интересно, обергруппенфюрер. Ничего подобного в нашем распоряжении никогда еще не было, — подтвердил Грейфе и, неожиданно поймав на себе пристальный взгляд шефа РСХА, осекся. В голове молнией пронеслось: «Неужели провоцирует? Неужели совсем за идиота меня принимает? А я-то хорош…» — Очень интересно. Но, к сожалению, вынужден обратить ваше внимание, обергруппенфюрер, что пока все это на восемьдесят процентов еще только на бумаге.

— Вот как? — даже усмехнулся Кальтенбруннер, поняв, что его ход разгадан. — Почему же мне никто об этом не докладывал?

— Вероятно, потому, что все считают, что все идет своим чередом, обергруппенфюрер, — ответил Грейфе.

— Но ведь вы так не считаете?

— Моя служба, мой долг убежденного национал-социалиста, обергруппенфюрер, обязывают меня видеть то, чего не видят многие другие, — выдержав взгляд шефа РСХА, ответил Грейфе.

— Вы правы, Грейфе, — согласился Кальтенбруннер. — И очень верно поступаете, что никогда не забываете о своем долге перед фюрером. А многие, очень многие, к сожалению, об этом забывают…

И тут шефа РСХА будто подстегнули. Он даже в лице изменился. Шрам у него на щеке посинел, глаза сузились. Подбородок выдвинулся вперед.

— Мне вообще часто кажется, Грейфе, что, кроме нас, нашей службы, в рейхе давно уже не осталось преданных фюреру людей, — продолжал Кальтенбруннер. — Посмотрите, что за члены партии окружают нас? Паникеры, нытики, маловеры! Фюрер не зря все время говорит об измене! Генералитет бездарен! На фронте держатся до последнего только наши части! Чиновники всех мастей думают лишь о том, как перевести свои накопления в банки нейтральных стран! Промышленность выпускает неразрывающиеся бомбы и снаряды! Я не говорю уже о политическом кризисе, охватывающем то одного, то другого нашего союзника. В этой обстановке операцию, которую мы готовим, Грейфе, и которую следует рассматривать как самое ответственнейшее задание из всех, какие когда-либо поручал нам фюрер, мы обязаны провести с честью. Фюрер, как всегда, прав! Русские, из века в век привыкшие подчиняться диктату, потеряв идола, немедленно утратят всякую способность к сопротивлению. Это так, Грейфе! Но вы сами видите, что, не успев еще начать операцию, мы уже сталкиваемся с трудностями, порождаемыми исключительной безответственностью некоторых специалистов, скрытыми врагами рейха и фюрера, всякого рода волокитчиками, евреями, которых еще немало в научных кругах, и откровенными мерзавцами. Я не хотел вначале привлекать к этой операции Мюллера, Грейфе. Но теперь я чувствую, что без его людей вам не обойтись. Немедленно сообщайте мне, Грейфе, о всякого рода задержках и проволочках с выполнением наших заказов. А я найду способ, как проверить, по чьей вине и нерасторопности они возникают.

— Понял, обергруппенфюрер, — щелкнул каблуками Грейфе, подумав: «Вот так-то сразу и надо было действовать. А то взвалили на меня одного, и воюй тут со всякими Пфлюкерами, Фогеляйнами… Разберись, где они врут, где говорят правду. Нет уж, пусть этим действительно займется бригаденфюрер Мюллер. Ему сподручней и привычней…» О подборе кандидатов он решил не говорить. Теперь это уже не имело смысла. Да и вообще почувствовал, что пора закругляться и побыстрее уходить с глаз начальства подобру-поздорову.

— Я не пожалею жизни, обергруппенфюрер, чтобы выполнить все ваши задания, — преданно глядя шефу в глаза, поклялся Грейфе.

Кальтенбруннер слегка вскинул руку.

— Хайль Гитлер! — воскликнул Грейфе.


Глава 18

Ленинград встретил контрразведчиков промозглым, холодным ветром, дующим с Балтики, и грохотом рвущихся где-то в районе Охты вражеских снарядов. Местные товарищи, предупрежденные о приезде Доронина и Петренко, проводили московских коллег в свою гостиницу, располагавшуюся в небольшом трехэтажном здании, обнесенном со всех сторон старинной узорчатой металлической оградой. Москвичей напоили чаем, рассказали о последний событиях на фронте, начинавшемся уже за ближайшими пригородами. После прорыва блокады, после того, как в город пошли поезда с хлебом, мясом, топливом и боеприпасами, жизнь в Ленинграде, как утверждали сами ленинградцы, стала вполне нормальной. А то, что на город еще до сих пор то и дело сыпались вражеские снаряды и бомбы, было уже не так страшно. И даже можно сказать, почти не страшно, по сравнению с холодом и голодом двух первых блокадных зим.

В помощь москвичам выделили старшего лейтенанта Игнатьева, который, будучи коренным жителем Ленинграда, прекрасно знал город и ориентировался в нем, как рыба в воде. Узнав в общих чертах, что интересует москвичей, он, пока они приводили с дороги себя в порядок, а ехать им до Ленинграда пришлось не только поездом, но и на машине, и даже пробираться объездными путями по осенней грязи пешком, навел кое-какие справки по телефону и сообщил Доронину и Петренко первую «приятную» новость о том, что никакого стоматологического института на улице Петра Лаврова нет. А стало быть, и искать там некого и нечего.

— И, по-моему, начинать вам надо, товарищ подполковник, — как разумел это дело Игнатьев, — с нашего гороно и горздравотдела. Только там могут знать, если они, конечно, не эвакуированы, когда и куда переехало и вливалось всякое, в том числе и медицинское, учебное заведение.

— Пожалуй, вы правы, товарищ старший лейтенант, — вынужден был согласиться с Игнатьевым Доронин. — Куда отправимся?

— Пойдемте в гороно.

Москвичи не возражали. Ленинградские товарищи, хоть и туговато было у них с машинами, все-таки довезли гостей до места на полуторке.

В некогда многолюдном гороно сотрудников осталось совсем мало. Все, кто выжил и мог работать, сгруппировались в четырех комнатах. Но даже среди этого небольшого коллектива оставшихся на своих местах работников просвещения нашлась одна уже преклонного возраста инспектор, которая и объяснила москвичам:

— Да, был такой институт на улице Петра Лаврова. Но, если мне не изменяет память, в начале тридцатых годов его закрыли.

— А как, по-вашему: где могут быть документы института? — спросил Доронин.

— Если что-то сохранилось, то только в архиве. Но вот в каком?

— А что, их несколько?

— Шестнадцать, товарищи военные. Но мне кажется, вам следует в первую очередь побывать в архиве управления бытового обслуживания города. На Красной улице, двадцать шесть. А вот уж если там ничего не найдете, тогда просто не знаю…

Сотрудницу гороно от души поблагодарили и, не теряя времени, отправились на Красную. И тут контрразведчикам впервые немного повезло. Какие-то документы давно уже не существовавшего института оказались на месте. Но вот какие именно?

— Вот вам описи, изучайте их, находите то, что вам надо, заполняйте требования и ждите, — любезно объяснили сотрудники архива.

— Долго? — сразу спросил нетерпеливый Петренко.

— А уж это будет зависеть от того, как вы быстро оформите свой заказ.

Втроем они провозились с описями почти до вечера. За это время в городе дважды объявляли воздушную тревогу. И один раз город подвергся артиллерийскому обстрелу. Но в архиве на это почти не обратили внимания. И контрразведчики тоже, не выказав ни малейшего замешательства, продолжали свой поиск. Трудились старательно все трое, но списки выпускников нашел Игнатьев. Запросили из хранилища на всякий случай всех выпускников за пять лет. И когда наконец списки пришли, то, ко всеобщей радости, нашли среди них и Баранову. Да, действительно, она получила диплом врача-стоматолога в двадцать шестом году. И номер диплома был тот, который уже знали контрразведчики! Но никаких дополнительных данных о Барановой в списках не было. Имелась только одна небольшая ссылка на какой-то приказ. Но чей это был приказ? Где было его искать? Ни один из троих не имел ни малейшего представления.

— Пришла Баранова и ушла Баранова, — разочарованно констатировал Доронин. — А раньше-то кем она была?

Подумали, поломали головы и решили снова побывать в гороно. Но это было уже на следующий день.

— Ну что? Не повезло? — с участием встретила контрразведчиков уже знакомая им пожилая сотрудница.

— И да и нет, — признался Доронин.

И рассказал о результатах поиска.

— А по-моему, вас даже можно поздравить, — сразу сообразила сотрудница. — Вот этот-то приказ и есть ключ к разгадке. Просто вы не знакомы со спецификой подготовки врачей той или иной специальности. Ведь раньше окулистами, отоларингологами, стоматологами и так далее становились только на последнем курсе обучения. Студент заканчивал курс медицины, а потом выбирал себе ту специальность, которая была ему по душе. Так, очевидно, поступила и та гражданка, которая вас интересует. Она, видимо, курс общей медицины заканчивала где-то в другом месте. Об этом и говорит приказ. И я думаю, что она училась здесь, в нашем городе. И почти уверена, что это был Женский мединститут. Кстати, единственное высшее медицинское учебное заведение, куда до революции и какое-то время после нее принимали женщин. Теперь это — ленинградский Первый медицинский институт имени академика Павлова. Он в эвакуации. Но здание на улице Льва Толстого цело. Архивы все там. И вам я советую идти прямо туда.

— Что бы мы без вас делали? — благодарно улыбнулся Доронин. — Ну а если опять какая-нибудь закавыка? Можно еще разок к вам обратиться?

— Мы готовы вам помогать всегда и во всем, — последовал ответ.

Контрразведчики направились на улицу Льва Толстого. На сей раз никакого чуда не произошло.

— Если училась да тем более, как вы утверждаете, не один год, то в каких-то бумагах это, бесспорно, зафиксировано, — выслушав Доронина, ответил сотрудник отдела кадров. — Но в институте хранятся документы только десятилетней давности. А она, эта ваша Баранова, получила диплом в двадцать шестом году? Значит, у нас она училась еще раньше!

— Выходит так.

— А все документы тех лет мы давно уже сдали в архив.

— В какой? Мы уже знаем, что у вас в городе их шестнадцать…

— А вот в какой? Надо подумать. Если она училась до революции, то все сведения о ней могут храниться только в Государственном историческом архиве. Если же это было уже в наш, советский период, то вам стоит вернуться туда, где вы уже были, и там поднять дела нашего института.

Объяснение было исчерпывающим, и контрразведчики послушались толкового совета.

— Давайте, братцы, так: я пойду на улицу Лаврова, там вроде все уже знакомо. А вы в исторический, — решил Доронин уже на улице. — Встречаемся в гостинице.

И разошлись. В первый вечер не добились никаких результатов, потому что материалов по Женскому мединституту оказалось множество. Институт за годы, в которые, по расчетам контрразведчиков, в нем могла учиться Баранова, выпустил тысячи врачей. И найти среди них ту, которая им была нужна, можно было, только перечитав сотни всяких ведомостей. И следующий день стал для контрразведчиков не более удачным. И третий уже подходил к концу, когда Доронин неожиданно увидел в комнате, где он работал, своих коллег. Они подошли к его рабочему столу, заваленному кучей дел. И Петренко откровенно сказал:

— Ну, Владимир Иванович, у нас как в сказке: чем дальше, тем страшней.

— Что это вас так напугало? — ревниво спросил Доронин, чувствуя, что его явно опередили.

— А вот взгляните, — положил перед Дорониным на стол лист бумаги Петренко. — Искали Марию Кирилловну Баранову, а нашли Матильду Карловну Шидлер.

— Сильны, — только и смог сказать Доронин, разглядывая бумагу. — Но почему вы решили, что это одно и то же лицо?

— А приказик…

— Какой?

— Это, оказывается, приказ о зачислении Шидлер в институт. И было это в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году.

— Да, но имя-отчество? Фамилия — черт с ней. Баранова — ясно, что это не девичья фамилия. Но имя-отчество. Ведь сами пишете — Матильда Карловна. А мы ищем Марию Кирилловну. Есть разница?

— Есть, Владимир Иванович. Но за этих дореволюционных писарей я тоже головой ручаюсь. Они в бумагах толк знали. И чего не надо, в бумаги не ляпали. Этот же номер приказа против фамилии Шидлер стоит и на оценочной ведомости за тысяча девятьсот семнадцатый год. И еще один документ с тем же номерочком. Заявление Шидлер об уходе из института. И еще — получила справку о незаконченном высшем образовании и расписалась. А номер приказа стоит и тут. Значит, у них была система — всегда ссылаться на главный документ, на приказ о зачислении. Вот почему мы уверовали в то, что номерок этот не случаен и что Баранова и Шидлер — одно и то же лицо. Логично?

Доронин задумался.

— Но почему же все-таки Матильда Карловна? Не могли же так безбожно наврать эти ваши почтенные крючкотворы. Или это образец вольного русского перевода, замешанного на квасном патриотизме, — коль воюем с немцами — все немецкое к чертям собачьим? — рассудил он.

— Не знаю, Владимир Иванович. Но убежден, что мы со следа не сбились, — уверенно сказал Петренко. — Только я теперь думаю, если она Шидлер, может, стоит снова в Киев рвануть и там поискать объяснений превращения ее в Баранову?

— Мысль… Не возражаю, — сразу согласился Доронин. — Сегодня же выезжай. Я доложу начальнику. А мы попробуем найти этому объяснение здесь.

Утром следующего дня Петренко уехал из города, а Доронин связался по телефону с Круклисом.

— Хорошо, что поймали меня. Весь день буду отсутствовать, — предупредил Круклис. — Как там у вас? Трудный орешек попался?

— Разгрызем, товарищ полковник. Начало уже есть. Кажется, узнали девичью фамилию Барановой. Оказалась некая Шидлер. А вот имя и отчество совсем иные. Послал Петренко в Киев… — доложил Доронин.

— Как вы сказали, Шидлер? — перебил его Круклис.

— Так точно. Шидлер Матильда Карловна, — подтвердил Доронин.

— Что-то очень знакомая фамилия… А с Петренко правильно решили. Пусть посмотрит…

— Хочу задержаться здесь еще на пару деньков. Разрешите?

— Работайте! Работайте! — разрешил Круклис. — А фамилию эту я, ей-богу, встречал… Ну да звоните чаще…

Полковник, очевидно, спешил, в трубке послышались короткие гудки. Доронин вернулся в комнату, где его ждал Игнатьев, и устроил маленькое совещание, если только так можно было назвать их разговор.

— Путь к Барановой стал на одну ступеньку короче, а работы прибавилось вдвое, — констатировал Доронин состояние дел. — Раньше занимались только Барановой, теперь все заново придется повторить с Шидлер.

— Так ведь нас двое, товарищ подполковник, — заметил Игнатьев. — Ставьте задачу — и по коням!

— Все правильно, — согласился Доронин. — Только давай сначала уточним эту задачу для каждого из нас. Я буду продолжать заниматься Барановой, а ты бери на себя эту Шидлер. Не возражаешь?

— Абсолютно согласен.

— Добро. Тогда я постараюсь определить, где Баранова работала и жила шесть лет после окончания института. Потому что в тридцать втором году она проживала уже в Детском Селе, ибо там и получила паспорт, — развивал свою мысль Доронин. — А твоя задача та же, что и у Петренко: найти объяснения, как Шидлер стала Барановой. Может, просто поменяла фамилию, в те годы это делалось довольно просто. Или вышла замуж? Одним словом, мы должны совершенно точно знать — когда, как и почему это случилось. Улавливаешь?

— У меня работенки побольше получается, товарищ подполковник, — сразу прикинул объем задания Игнатьев. — Могу задержать дело…

— Ничего. Начинай. На каком-то этапе я на помощь приду, — пообещал Доронин. — А теперь опять к тебе вопрос, как к ленинградцу: в какие двери будем толкаться?

— Вам-то ясно куда идти — в горздравотдел. Адресочек я вам подскажу. А потом в паспортный стол, — легко решил этот вопрос Игнатьев. — А мне, наверное, придется начинать с архива загсов.

— И такой есть?

— А как же!

— Тогда по коням! Давай адрес горздравотдела, — закончил разговор Доронин.

Игнатьев направился к телефону.

Сотрудники горздравотдела, несмотря на перегруженность работой, внимательно отнеслись к запросу Доронина. Но помочь практически смогли только советом:

— Все документы той поры в архиве. Идите туда.

И Доронину снова пришлось идти в архив, в котором он уже был дважды. Конечно, теперь работалось ему тут уже гораздо легче. Он знал все порядки, знал людей, да и они уже начали привыкать к очень аккуратному и обходительному подполковнику из Москвы. Охотно во всем ему помогали. Но даже совместными усилиями за день напряженной работы не удалось найти в архиве никаких документов о работе Барановой по специальности в Ленинграде. Доронин волей-неволей вынужден был сделать вывод: либо Баранова после института вообще нигде не работала, либо работала в Ленинграде, но не по специальности, либо работала по специальности, но не в Ленинграде. Этот последний вариант нашел некоторое косвенное подтверждение в ответе паспортного стола, куда обратился Доронин. В нем значилось четко: «С тысяча девятьсот двадцать четвертого по тысяча девятьсот тридцать пятый год М.К. Баранова проживала в Детском Селе (ныне город Пушкин) Ленинградской области по адресу: улица Красной звезды, дом двадцать три». Ответ был исчерпывающим. Доронина он удовлетворил. Но куда больше, чем Доронину, повезло Игнатьеву. Хотя никаких доказательств, подтверждающих, что М.К. Шидлер и М.К. Баранова суть одно и то же лицо, обнаружить не удалось, зато совершенно случайно посчастливилось найти один очень любопытный документ. А именно, заявление некой М.К. Шидлер в Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов с просьбой в связи с утерей паспорта и заключением брака с С.Г. Судзиловским присвоить ей фамилию мужа и выдать удостоверяющий ее личность документ. На заявлении стояла дата «10 мая 1918 года» и подпись заявительницы, которую сразу узнал Игнатьев.

— На бумаге института точно такая же была, товарищ подполковник. Я эту завитушку у «Ш» на всю жизнь запомнил, — заверил старший лейтенант.

— И очень правильно сделал, — похвалил молодого контрразведчика Доронин. — Мы, естественно, обе эти подписи сфотографируем. И окончательное слово о них скажет экспертиза. Но очень многое уже сейчас говорит за то, что ты не ошибаешься и мы продвинулись по следу еще на один шаг.

И не только само заявление Шидлер посчастливилось найти в архивах Петроградского Совета. К заявлению был подклеен и другой, не менее любопытный и очень важный для ее розыска документ: написанная со слов заявительницы ее биография, в которой подтверждалось, что она родилась в девяносто четвертом году в Киеве, что ее отец был инспектором народных училищ и так далее. А также некоторые данные, взятые из справки, удостоверяющей личность военспеца С.Г. Судзиловского.

Доронин вправе был считать день удачным. Но он ошибался, когда думал, что на этом все события и закончились. Ибо уже где-то около одиннадцати в гостинице раздался звонок, и дежурный прибежал звать его к телефону. Устав за день, Доронин уже спал. И не сразу понял, куда и зачем его зовут. Решил даже, что это наверняка откуда-нибудь с дороги звонит Петренко. Но в трубке раздался голос Круклиса.

— Спите? — как всегда в неофициальной манере, осведомился полковник. И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Это хорошо. Значит, у вас там все спокойно. Здравствуйте, Владимир Иванович.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — обрадовался этому звонку Доронин.

— Только что вернулся к себе и не утерпел до утра, решил разыскать вас. Я вспомнил одного Шидлера. Уж не мой ли это старый знакомый еще по девятнадцатому году? Он имел отношение к Архангельску и косвенно к «Добровольческой армии Московского района». И во время следствия покончил с собой. Одним словом, возвращайтесь и поднимайте это дело. Возможно, сразу многое станет ясно. А я на несколько дней в командировку улетаю.

— Понял, товарищ полковник. У нас тут небольшой успех, — не удержался Доронин.

— Поздравляю. В чем повезло?

— Нашли заявление Шидлер с просьбой присвоить ей фамилию мужа. И все данные о ней и о муже, записанные с ее слов. Так что для нас она уже Судзиловская. Правда, появилась новая задачка…

— Какая?

— Она по-прежнему М. К., но уже не Матильда Карловна, а Марина Константиновна, — объяснил Доронин. — Невольно начинаешь сомневаться: уж не свернули ли мы на какую-нибудь ее однофамилицу? Да и об отце она сообщает, что он был инспектором народных училищ… Тоже как-то с Добрармией не очень контачит…

Полковник в ответ даже озорно присвистнул.

— А вы сомневайтесь, да не очень, — посоветовал он. — Поверьте мне: если все же окажется, что она дочь Шидлера, моего знакомого, то нам предстоит получить от нее еще ой сколько всяких загадок. Но новые данные, естественно, тоже надо проверить самым тщательным образом. И рекомендую начать с этого Судзиловского. Узнайте, кем он был в старой армии, как стал военспецом, где и кем служил впоследствии в Красной армии, — дал последнее указание Круклис.

— Понял, товарищ полковник, — ответил Доронин.

Утром следующего дня Доронин уже сам изучал заявление Шидлер и данные биографии ее и Судзиловского. Снял с этих бумаг точнейшие копии. На этом вся работа в Ленинграде и закончилась. Судзиловский, как бывший офицер старой русской и военспец Красной армии, проходил по документам военных ведомств. А они той поры, как и дела «Добровольческой армии Московского района», были в Москве. В тот же день Доронин, поблагодарив своих ленинградских коллег за помощь, выехал в Москву.


Глава 19

У Скорцени был свой, многократно проверенный на практике опыт подготовки диверсантов и террористов.

— Прежде чем их обучать, надо точно знать, на что они способны, — не уставал повторять он.

Грейфе не перечил любимцу фюрера ни единым словом и полностью соглашался с ним во всем.

— Тиры, ринги, бассейны, стадионы — это не место для проверок. Лес! Горы! Болото! Непогода! Ночь! Вот фон, на котором сразу выявляются все качества человека, — утверждал Скорцени. — Но этих ваших двух, штурмбаннфюрер, перед проверкой все же придется подучить. Давайте их мне. Мои люди за неделю сделают из них готовых парашютистов. А уж тогда и проверим.

— Берите, дорогой Отто. Они в полном вашем распоряжении, — разрешил Грейфе.

В тот же день Политова и Дреера доставили в расположение спецподразделения, над которым шефствовал Скорцени. Оказалось, что оба кандидата в жизни ни разу с парашютом не прыгали и имели о нем самое поверхностное представление. Но оба выказали горячее желание освоить технику прыжков с самолета. Начали с теории и изучения самого парашюта. На это Скорцени отпустил кандидатам два дня. И сам через два дня проверил, как они умеют складывать парашюты. На третий день кандидатов повезли на аэродром. Когда они приехали, Скорцени был уже там. Теперь он уже ничего не говорил. Он только внимательно за всем наблюдал. И от его зоркого глаза не укрылось, как излишне суетливо двигались руки у Дреера, когда он застегивал на себе лямки парашюта. Ведь перед этим они сами парой и укладывали свои парашюты. И именно с ними им предстояло сейчас прыгать. А это не всегда заканчивалось благополучным приземлением. И Дреер явно нервничал. Политов же, напротив, держался спокойно, будто и не ему предстояло сейчас подняться в небо и ступить за борт кабины самолета. И когда оба садились в самолет, у Дреера сильнее обычного поблескивали глаза.

Через несколько дней после начала подготовки Грейфе спросил Скорцени:

— Как там стараются кандидаты, дорогой Отто? Время идет…

— Все нормально, оберштурмбаннфюрер. Стараются заметно.

— Вам они нравятся?

— Еще пару дней, и они сами скажут вам, кто из них чего стоит, — ответил Скорцени.

— Ну что ж, дорогой Отто, время терпит, — примирительно сказал Грейфе.

Первый прыжок у обоих прошел нормально. За ним последовал второй, третий. К концу недели, как и обещал Скорцени, оба прыгали даже с небольшими затяжками. Скорцени справедливо посчитал, что они уже достаточно натренированы, и появился у Грейфе.

— Полагаю, оберштурмбаннфюрер, что настало то время, которое позволит вам окончательно остановить свои выбор на ком-нибудь из них, — объявил он.

— Но вы упорно не хотите поделиться со мной, дорогой Отто, собственными впечатлениями, — заметил Грейфе.

— Напрасно упрекаете. У меня нет от вас секретов оберштурмбаннфюрер, — ответил Скорцени, — Дреер производит впечатление более интеллигентного человека. Скорее все схватывает. Но Политова тоже дубиной не назовешь. Хотя он, конечно, человек другого сорта. Однако впечатления впечатлениями, а дело делом. Потому я и молчу. Хотите познакомиться с их заданиями на испытаниях?

— Конечно, Отто.

Скорцени изложил план. Грейфе слушал внимательно не перебивая. Но в конце спросил:

— Не надорвутся? Не перегнем мы палку?

— Надорвутся, значит, ни черта не стоят. Я предполагаю, что в финале кому-то из них придется везти воз потяжелее, — ответил Скорцени.

— Конечно, — согласился Грейфе. — Ну что ж, дорогой Отто, доверяю вам полностью.

На аэродром кандидатов привезли вечером. Над взлетно-посадочной полосой уже сгущались сумерки, и дальняя граница аэродромного поля практически уже была не видна. Пока оба переобмундировывались в экипировку десантников и получили парашюты, стемнело совсем. Кандидатам выдали оружие: по автомату, по две гранаты, по ракетнице с тремя ракетами и по компасу. После этого обер-лейтенант объявил обоим задания.

— Вы, — указал он пальцем на Политова, — прыгаете первым с высоты две тысячи метров. В районе посадки ветер. Чем больше сделаете затяжку, тем точнее приземлитесь. Внизу болотистая местность. После приземления сразу идите на восток. Дойдете до ручья. Свернете налево. Дойдете до разрушенной мельницы. От нее пойдете строго на север полтора километра. Выйдете к мосту через болото. Дождетесь машину с тремя синими подфарниками. Уничтожите ее гранатами. После этого поразите из автомата мишени. Время рассчитано. Если опоздаете выйти к мосту, машина проедет, и больше вы ее не увидите. Ясно? — перевел переводчик.

— Так точно, герр обер-лейтенант, — ответил Политов.

— После выполнения задания возвращаетесь на мельницу и сигналите тремя ракетами. Ясно?

— Так точно, герр обер-лейтенант, — повторил Политов.

— Вы, — продолжал офицер, обращаясь к Дрееру, — будете прыгать через три минуты после него. Высота та же. Местность та же. Приземлившись, найдете старый фольварк. От фольварка пойдете строго на северо-запад полтора километра. Выйдете к озеру. Найдете катер. Расстреляете из автомата «охрану» и подорвете катер гранатами. Если опоздаете выйти к берегу, катер отплывет в безопасное место. Вопросы есть?

— Никак нет, герр обер-лейтенант, — ответил Дреер.

— После выполнения задания вернетесь на фольварк и просигналите ракетами.

— Слушаюсь, герр обер-лейтенант, — отчеканил Дреер.

Их посадили в небольшой транспортный самолет и подняли в небо. Летели молча. Разговаривать было не о чем. Да и желания не было. Каждый понимал, что после этого испытания его уже вряд ли допустят к следующему. А выполнить то, что приказал этот громила, чем-то очень похожий на Скорцени, практически было почти невозможно. Но очень небольшой шанс на успех все-таки оставался.

Через полчаса полета в транспортный отсек вышел кто-то из экипажа и открыл люк-дверцу. Отсек наполнился сырым, холодным ночным воздухом. Выпускающий взглянул на часы и подтолкнул Политова. Тот встал и подошел к люку. Но выпускающий еще какое-то время держал его в самолете. Потом снова, уже требовательнее, хлопнул по плечу. Политов прыгнул. Он знал, что с этого момента каждая секунда будет идти в зачет. И решил выиграть их на каждом этапе испытания. Даже на затяжном прыжке. Ветер свистел у него в ушах, слезились глаза, огромная черная земля со светлыми пятнами болотной воды надвигалась на него со стремительной быстротой, но Политов, стиснув зубы, упрямо считал секунды свободного полета. Парашют он раскрыл над самыми кустами. Это он понял потому, как скоро вслед за рывком наполнившегося воздухом купола влетел в болотину. Ощущение было совсем не из приятных. Политов провалился в трясину почти по пояс. Ветер потащил его по кочкам. Но он был рад тому, что остался жив и не повредил ни рук, ни ног.

Освободившись от парашюта, Политов выбрался на сухое и огляделся по сторонам. Было темно. Но не так, как казалось сверху. Он различил черные силуэты отдельных деревьев и поблескивающую между кустами воду, отражающую меркнущий свет затухающей вечерней зари. Его охватило беспокойство: цело ли оружие и снаряжение. Ощупал себя. Гранаты, компас, ракетница, автомат, рожок с патронами — все было на месте. И сразу же двинулся вперед, на восток, как приказывал обер-лейтенант. Он не шел. Он почти бежал, проваливаясь в ямы, залетая в трясину, спотыкаясь о кочки, беспрестанно натыкаясь на кусты и валежник. Несколько раз сверял свой путь с компасом и бежал дальше. В ручей он шагнул, как на спасительную тропу, и не выходил из воды до самой мельницы. Он знал, что сильно шумит. Но знал и то, что за ними никто не следит. Стало быть, опасаться было нечего. А бежать по воде было легче и проще.

От мельницы к мосту все полтора километра лежали по той же болотине. Но Политов и их преодолел одним броском. Однако, как ни старался держать курс по компасу, к мосту не вышел. А уткнулся неожиданно в узкоколейку с натянутым над ней тросом. И сразу сообразил, почему немцы не дали им карт. Выбросили их на какой-то полигон. Об этом он догадался, еще влетая то тут, то там в многочисленные воронки, залитые водой. Но был этот полигон, судя по всему, невелик. И погляди он на карту, ни за что не стал бы заворачивать туда да сюда. А пошел бы к мосту сразу напрямик. Но этого-то и не хотели проверяющие. Им надо было узнать, как они оба ориентируются на местности…

В своей догадке Политов убедился окончательно, когда, свернув по узкоколейке направо, метров через двести вышел на мост. Все тот же ручей, по твердому песчаному дну которого он так безошибочно добрался до мельницы, неторопливо бежал и под мостом. Политов, не без удовольствия отметив это про себя, с иронией подумал о своих наставниках: «Все по себе меряют, сами с дороги на шаг боятся ступить, думают, что и для других тоже страшнее этого ничего нет. Да у нас за клюквой или на покосы разве по таким болотам ходят? Э-хе-хе!» На минуту мелькнула мысль: «Далеко теперь все это: и клюква, и черника, и голубика, и орехи, в таком изобилии родившиеся в лесах Северо-Западного фронта… И не увидит, и не попробует он их уже никогда. Потому что на всей той огромной и неимоверно богатой земле, на которой они произрастают как истинные и щедрые дары природы, для него, Политова, нет и не найдется и самого маленького местечка. Слишком уж много кровушки своих соотечественников он пролил с тех пор, как перешел на сторону своих нынешних учителей! Слишком много загубил жизней, доказывая преданность чужеземцам! И нет и не будет ему ни прощения, ни пощады от тех, среди которых родился и вырос. Да он и не собирался никогда к ним возвращаться, очень уж их боялся, ненавидел всей душой и прекрасно знал: на одной земле им вместе места нет. А стало быть, или им жить, или ему…»

Мысль эта пролетела сейчас над ним, как порыв ветра. И сразу же сменилась тревогой: «А где же машина? Неужели уже прошла?» Но, сообразив, что, кроме как по узкоколейке, протащить ее нигде невозможно, успокоился и стал ждать. Это продолжалось недолго. Трос над узкоколейкой неожиданно натянулся, и послышался характерный шум металлических колес, двигающихся по рельсам. А еще немного погодя из темноты выплыли три синеньких огонька. Политов достал гранаты. То ли на тележке по рельсам тянули машину, то ли макет машины — этого он не понял. Но, подпустив темный предмет, похожий очертаниями на ящик, метров на десять, бросил в него одну за другой обе гранаты и сам стремительно упал на землю. Взрывы последовали почти одновременно. Синие огоньки погасли. А на полотне появились, словно из-под земли, ростовые мишени. Политов дал по ним несколько очередей из автомата и по-рачьи попятился в ручей. Он посчитал, что задание выполнил. И по ручью, уже не торопясь, вернулся на мельницу. Но сигналить ракетами, как было приказано, ему не пришлось. Уже на подходе к мельнице его окликнул кто-то по-русски.

— Стой! Назовите себя! — потребовали из темноты.

— Политов я, — назвался он. И повторил: — Политов!

— Подходите сюда, господин Политов, — уже дружелюбней последовало из темноты.

Политов подошел к мельнице. Его осветили фонариком, пригласили пройти за ограду и провели на мельницу. Здесь, к удивлению Политова, в небольшой комнате, уставленной столами с телефонами и еще какими-то приборами, было светло. За столами сидело четверо офицеров. Старший из них, капитан, рассказывал что-то веселое. Остальные смеялись. Политов вошел и остановился у порога. Офицеры взглянули на него, и капитан что-то сказал. Лейтенант, встретивший Политова, тут же перевел:

— Проходите, господин Политов. Мы все знаем. Вы все сделали как надо.

Политов поблагодарил:

— Большое спасибо, герр гауптман, — сказал он, слегка поклонившись, снял с себя автомат, кобуру с ракетницей, сумку с ракетами и передал их стоявшему у дверей солдату.

Запищал телефон. Капитан взял трубку и с кем-то почтительно поговорил. Политов не понял из сказанного им ничего. Но так как капитан во время разговора то и дело оглядывался на него, сообразил, что разговор, очевидно, шел о нем.

Откуда-то с улицы в комнату зашел солдат с большим подносом в руках. В комнате сразу запахло чем-то вкусным. Солдат поставил поднос на стол и открыл его. На подносе лежали хлеб, нарезанный ломтями, колбаса, фляжка, ножи, вилки, стояли кружки. Лейтенант-переводчик сразу же принялся резать колбасу. А капитан взял фляжку, открыл ее, разлил по кружкам шнапс.

— Герр Политоф, битте! — жестом пригласил он Политова за стол.

Политов подошел, поблагодарил за честь, взял кружку, кусок колбасы, хлеб.

— За вашу победу, господа! — сказал он.

Лейтенант перевел. Немцы шумно поддержали тост, выпили. Переводчик наклонился к Политову, негромко сказал на ухо:

— Вами интересовался сам штрумбаннфюрер Скорцени. Наш капитан доложил ему, что вы в полном порядке. Сейчас мы дождемся вашего напарника и отправим вас в Берлин.

Политова так и подмывало спросить: «А как там все получилось у этого напарника?» Но он не спросил и лишь поблагодарил переводчика. Однако прошел час, а Дреер не вернулся. Офицеры выпили еще фляжку и съели еще круг колбасы. Дреера все не было. Тогда по приказу капитана солдат залез на мельницу и трижды выстрелил из ракетницы. И тогда, где-то далеко-далеко, может, у самой границы полигона, в ночном небе вспыхнули три ответных огня. Стало ясно — второй кандидат заблудился в болоте и ушел совсем не туда, куда было надо. Офицеры уже не улыбались, уселись по углам комнаты и курили. Солдат стрелял из ракетницы каждые полчаса. Но прошло еще не менее двух часов, пока Дреер добрался до мельницы. Он был совершенно измучен и еле стоял на ногах. У него забрали автомат, гранаты, ракетницу, и, не говоря ни слова, все вместе вышли из комнаты. Солдат запер дверь, и вся команда пошла, подсвечивая себе фонариками, по тропинке в сторону от ручья. Метров через триста вышли на поляну, на которой стояли два автомобиля. Трое немцев сели в один автомобиль, а двое русских и переводчик — в другой. Обе машины двинулись через поляну, выехали на дорогу, и скоро мельница и полигон остались далеко позади. В Берлин въехали на рассвете. Политова и Дреера развезли по гостиницам и предупредили, чтобы оба с утра после завтрака никуда из своих номеров не отлучались.

А утром следующего дня в кабинете у Грейфе появился Скорцени. И, поприветствовав его в традиционной нацистской манере, довольно хмуро спросил:

— Вам уже докладывали о вчерашнем?

— Да, дорогой Отто. Я в курсе, — ответил Грейфе. — Весьма сожалею, что так получилось. Ведь вы отлично знаете, что без подстраховки в таком деле, какое им предстоит, работать очень трудно.

— А рассчитывать на успех еще трудней, — согласился Скорцени. — Но испытания есть испытания. Оценки объективны…

— Безусловно, — вздохнул Грейфе. — И все же, дорогой Отто, я бы не стал отказываться от того второго русского. Бывают же случайности?

— Бывают, оберштумбаннфюрер.

— Вот-вот, — обрадовался Грейфе. — Может, стоит еще разок его проверить?

— Это несложно совсем, оберштурмбаннфюрер.

— И я так думаю. Тем более что, по другим данным, он подходит нам очень. Так как, оставим? — интригующе взглянул на штурмбаннфюрера Грейфе.

— И еще одного возьмем, — неожиданно предложил Скорцени и добавил: — А тренировать будем порознь. Политова отдельно. Тех двоих — отдельно. Но я почти уверен в том, что в Политове мы не ошибаемся.


Глава 20

Круклиса не было, и Доронин доложил о результатах командировки генералу Ефремову. Генерал был в курсе дел и выслушал Доронина со вниманием. Заодно подробно расспросил о Ленинграде. До войны он работал там и теперь живо интересовался всем, что касалось города на Неве. Поэтому его прямо-таки растрогал рассказ Доронина о том живом участии и непременном желании ленинградцев хоть чем-нибудь помочь им в их работе.

— Это удивительные люди. Я всю жизнь буду гордиться тем, что мне довелось трудиться среди них, — сказал Ефремов. — А эта вот их черта помочь бескорыстно другому, проявить к нему внимание, чуткость, разделить с ним его заботы — она у них точно в крови. И никакие тяготы, никакие собственные страдания в них это не изменят и не убьют. Да… Шидлер-Баранова, Владимир Иванович, вызывает очень большой интерес. Мы тут без вас беседовали с Яном Францевичем и пришли к выводу, независимо от того, как будет восстанавливаться цепочка с ее прошлым, надо уже сейчас думать и думать о том, как напасть на ее след сегодня. И не только об этом. Мы должны точно знать, кто приходил к ней в квартиру в ее отсутствие. Короче говоря, у нас должна быть полная ясность во всей этой истории с черным ходом.

— Мы не переставая работаем над этим, товарищ генерал, — ответил Доронин. — И уже приняли некоторые меры. Но результатов пока нет.

— Знаю. Ян Францевич докладывал мне. Но нас это устраивать не может. Думайте. Ищите. Неразгаданных тайн не бывает. Дело всегда лишь во времени. Но я потому об этом вам и говорю, что в данном случае оно не терпит ни малейших отлагательств, — подчеркнул Ефремов. — Поэтому не надо ждать возвращения Яна Францевича. Он может задержаться. Действуйте самостоятельно и смелее. Поиск Шидлер-Барановой советую продолжать лично вам, поскольку вы стоите у истоков этого расследования — вот и доведите его до конца. Проясните все неизвестные нам периоды ее биографии. Людей нацельте на новые задачи, — приказал Ефремов.

Доронин, выйдя из кабинета генерала, пока шел в отдел, не переставая думал: «Легко сказать “Смелее”! А против кого ее направлять, эту смелость? Рванешь — да не туда. И еще время потеряешь. И ведь действительно, как назло, получилось, просмотрели, а теперь ищи ветра в поле…»

Но приказ генерала надо было выполнять, и Доронин собрал всех, кто был в отделе, на совещание. Оно было недолгим. Людей собралось маловато. Большинство сотрудников находилось в командировках. Да и доклады тех, кто уже занимался этим делом, тоже оказались малоутешительными. Когда Доронин только что докладывал генералу Ефремову о том, что некоторые меры уже приняты, он имел в виду следующее. Довольно длительный период в черте города, а также в зоне пригородов столицы не засекалась ни одна неизвестная работающая радиостанция. И вдруг за короткий промежуток времени, кто-то отстучал в эфир с небольшим промежутком из разных мест сразу две радиограммы. Их, естественно, запеленговали. Тщательнейшим образом прочесали оба района, из которых велись передачи. Но никого и ничего не нашли. Установили лишь, что в обоих случаях передатчики развертывались для работы в лесу. Радиограммы передавались ключом, азбукой Морзе. Обе были приняты радистами контрразведки. Но расшифровать ни одну до сих пор не удалось. Но, пожалуй, самым важным и интересным оказалось то, что удалось установить уже после второй пеленгации. А именно: зафиксировали, что вторая передача состоялась на следующий день после взлома неизвестным черного хода в квартире Барановой. Полковник Круклис приказал проверить, нет ли какой-нибудь связи по времени между ограблением квартиры и первой передачей. Проанализировали. Сопоставили известные факты и пришли к выводу, что такая связь есть. Во всяком случае, к этому выводу совершенно объективно подводили следующие цифры: квартиру ограбили шестнадцатого сентября. Известно стало об этом восемнадцатого. В тот же день арестовали парня и опечатали входную дверь. А уже девятнадцатого сентября неизвестному адресату полетела первая радиограмма.

Сопоставив эти данные, полковник Круклис еще тогда сказал:

— Не сомневаюсь, что радиограммы передал один и тот же человек. Из разных мест? А вы бы хотели, чтобы он сидел под одной и той же елкой и ждал вас? Нет, дорогие друзья, этого вы не дождетесь.

Потом он заставил каждого придумать свою версию: что же могло быть в первой радиограмме? Почему корреспондент вынужден был дать вторую и что сообщил адресату в ней? И уже тогда предпринял ряд конкретных мер по розыску неизвестного радиста и его техники. Об этих-то мерах и упомянул сейчас на докладе Ефремову Доронин. Но как было сказано, результатов эти меры пока что не дали…

Уже во время совещания позвонил из Киева Петренко. Слышимость была плохой, в трубке что-то трещало, шумело. Но Доронин тем не менее уловил явно пониженный тон в голосе майора.

— Полная неудача, Владимир Иванович. Не нашел ничего даже похожего, — доложил Петренко.

— Ну зачем так мрачно, Леонид Сергеевич? — попытался подбодрить майора Доронин. — В данном случае этот отрицательный результат дает богатую пищу для размышлений.

— Только-то. А делать что? — спросил Петренко.

— Если уверен в том, что дальнейшие поиски никаких положительных результатов не дадут, возвращайся. Будем обмозговывать то, что удалось установить.

— Я перерыл все, — исчерпывающе ответил Петренко.

— Тогда ждем тебя здесь, — также коротко ответил Доронин. В том, что упорный и старательный Петренко просмотрел все, что только можно было просмотреть, Доронин не сомневался ни на йоту.

Обсудили и эту неожиданно возникшую ситуацию. Мнение сотрудников отдела разделилось. Одни неудачу Петренко объясняли недостаточностью архивных документов. Много ли их могло уцелеть после хозяйничания немцев? Другие, и в том числе Доронин, были склонны видеть ее в преднамеренных действиях Шидлер, умышленно указавшей когда-то неправильными дату и место своего рождения. Это, естественно, также породило несколько версий. Но разбираться в них сейчас не стали. Надо было еще кое-что уточнить. Совещание закончили, и Доронин выехал в Лефортово, в Военно-исторический архив. Надо было непременно найти ответ на вопрос: что же собой представлял и кем был до революции муж Шидлер — С. Г. Судзиловский.

Однако уже разговор с дежурным охранником в вестибюле старинного здания, в котором размещался архив, разочаровал Доронина.

— Так ведь эвакуировано почти все, товарищ подполковник. И сотрудников осталось кот наплакал. Мужчины, кто работал, почти все в армии. А женщины вместе со всеми делами в Саратове, — объяснил Доронину словоохотливый седоусый страж с пустой кобурой на поясе.

— А все же кое-кто, говорите, остался? — ухватился за это сообщение, как за спасительную соломинку, Доронин.

— А как же? И работают, — заверил охранник.

Так все и оказалось. И остались люди толковые. И та сотрудница, которая занялась вопросом Доронина, быстро разобралась в сути дела.

— Но вы хоть приблизительно знаете, где этот Судзиловский служил? — спросила она.

Доронин достал данные, взятые из справки, удостоверявшей личность Судзиловского С.Г.

— К сожалению, это все, чем мы располагаем, — признался он. — И я отлично понимаю, что этого крайне мало. Но я могу высказать некоторые соображения по поводу его службы…

— Давайте, — согласилась сотрудница. — Пусть будет хотя бы это.

— Почему-то думается, что подполковник проходил службу перед самой революцией в каком-нибудь высоком штабе. Возможно, был в Ставке, возможно, в Генеральном штабе или в штабе Главкома. Возможно, в Военном министерстве. Возможно, в штабе Петроградского округа. Данных нет, — извиняясь, улыбнулся Доронин. — Но почему-то, повторяю, упрямо хочется думать, что он вовсе не рядовой армейский офицер. Не окопник. И в Петрограде в восемнадцатом году очутился неслучайно.

— Ну, если это так, то еще есть кое-какие шансы напасть на его следы, — несколько обнадежила Доронина сотрудница. — А скажите, как скоро вам все это надо?

— Ответ старый: чем скорее, тем лучше.

— Я об этом спрашиваю, — уточнила сотрудница, — потому, что наша работа может вестись в двух направлениях: либо мы напишем в Саратов письмо и этого офицера будут искать наши сотрудники, либо в Саратов поедете вы и сами проведете весь поиск. Не сомневаюсь, что во втором случае результаты, конечно, будут достигнуты скорее.

Доронин задумался.

— А те данные, которые на этого офицера у вас есть, они не нуждаются в дополнительной проверке? — снова спросила сотрудница.

— Так ведь одно с другим практически не связано, — ответил Доронин.

— Конечно, если от восемнадцатого года идти к самому началу века, — согласилась сотрудница. — А может быть, такого офицера не было вообще? В те годы ой как многие прятались за вымышленными или чужими именами и фамилиями.

— Что же вы предлагаете?

— Для начала установить подлинность тех данных, которыми вы уже располагаете. А для этого вам надо сделать запрос или лучше самому побывать в Центральном государственном архиве Красной армии.

— Была такая мысль, — признался Доронин. — Но, если честно говорить, данным справки я поверил.

— Так ведь я вас и не разуверяю. Просто советую все хорошенько проверить. Только боюсь, что ЦГАКА тоже эвакуирован, — предусмотрительно предупредила сотрудница.

— Да так, наверное, и есть, — согласился Доронин.

И так на самом деле оно и оказалось. Материалы архива были вывезены в четыре города: в Саратов, Молотов, Барнаул и Чкалов. Когда Доронин услышал об этом, ему показалось, что его соответственно тоже разрывают на четыре части. Он чуть не застонал: сколько же времени потребуется, чтобы побывать и тут и там и во всем досконально разобраться. Но по мере того как сотрудники архива подробнее изучили заявку Доронина, ситуация неожиданно изменилась в лучшую сторону. Стало ясно, что материалы, интересующие Доронина, эвакуированы тоже в Саратов, как и те, которые ему надо было найти в Военно-историческом архиве. В таком совпадении Доронин увидел что-то вроде предзнаменования самой судьбы и, получив разрешение Ефремова, уже на следующий день вылетел в Саратов.

Город на Волге жил в напряженном трудовом ритме. Хотя население его значительно возросло за счет эвакуированных и большого числа военных, праздношатающихся на улицах почти не было видно. Дымили заводские трубы. На запад и на восток через Волгу непрерывно шли эшелоны.

В городе осели сотни больших и малых организаций и учреждений. И найти, где размещались архивы, было бы не так просто. Но у Доронина имелись адреса, и это очень облегчило дело. И в тот и в другой архив из Москвы уже звонили. Там знали о Доронине и сделали все, чтобы его работа закончилась успешно. Но сам поиск, несмотря на это, оказался неимоверно трудным. Хотя им занимались многие специалисты, отыскать следы бывшего подполковника русской армии оказалось очень сложно. И все же через неделю кропотливейших изучений пожелтевших от времени списков, ведомостей, приказов, рапортов и докладных удалось прояснить то, что было очень нужно знать Доронину. Но и на сей раз решить задачу полностью не удалось. Нить расследования потянулась за пределы Саратова и повела Доронина в Сызрань, в архив областного суда. И только здесь, спустя еще неделю, весь финал биографии и деятельности С.Г. Судзиловского стал ясен окончательно. Это была бесспорная удача. Туманный силуэт Шидлер-Барановой сразу стал вырисовываться четче. И если во время последнего разговора с полковником Круклисом у Доронина еще возникали какие-то сомнения относительно причастности отца Шидлер к делу «Добровольческой армии Московского района», то теперь он только и думал о том, как бы поскорее окунуться в архивные дела Верховного суда, а заодно кое-что посмотреть и в архивах своего наркомата.

Круклис все еще задерживался в командировке. Петренко привез лишь предпосылки для разных версий. Никаких новых радиоперехватов не было. Доронин очень внимательно изучал дело «Добровольческой армии Московского района» и все больше изумлялся необыкновенной памяти и чутью своего начальника. Круклис как в воду глядел, когда направлял его к материалам расследования и суда над группой заклятых врагов советской власти — деникинцев. Именно в этих материалах Доронин нашел то, что позволило ему окончательно, а главное, правильно сформировать свое мнение о Шидлер-Барановой. Но и теперь вопросов оставалось еще достаточно много. Неясным, например, по-прежнему было, когда и как она стала Барановой? Очередной раз вышла замуж? А куда делся этот ее муж, если с тридцать пятого года она живет одна? Да и кто он был? А возможно, и сейчас еще есть? Вопросам не было конца. Но для того чтобы прояснить их, Доронину пришлось снова экстренно отправить в Ленинград сотрудника.

— Разберись во всем с этим Барановым. Первым делом узнай, был ли вообще такой? — напутствовал Доронин Медведева.

— Но хоть с чего начать-то, Владимир Иванович? Ни имени не знаем, ни отчества. А фамилия такая распространенная, — взмолился Медведев.

Доронин в ответ только развел руками.

— Придумывай. Там на месте будет видней. В Москву из Ленинграда или из Пушкина она с этой фамилией приехала. Значит, там и надо искать. А уж как?.. Думай сам, — ничего не смог подсказать Доронин. И добавил: — Зацепись хоть за что-нибудь и звони. Дальше вместе будем раскручивать.


Глава 21

Грейфе всегда ждал неприятностей по службе. Да и как их было не ждать, если они сыпались на него со всех сторон, словно из рога изобилия. Практически не проходило двух-трех дней, чтобы кто-нибудь из начальства за что-то не выговаривал ему, не предупреждал, а то и просто не угрожал. Почему-то получалось так, что именно он, Грейфе, виноват во всех провалах. А они, как назло, в последнее время следовали один за другим. Но ладно бы, если бы только ругали. К этому в конце концов можно и привыкнуть. Так нет, после каждого провала, после каждой неудавшейся акции требовали придумывать что-нибудь новое, еще неизвестное русским. Одной из таких придумок было использование в качестве диверсантов детей и подростков. Расчет был на доверчивость и любовь русских к подрастающему поколению. Думалось, кому придет в голову подозревать в чем-то плохом мальчишек, удящих рыбу с моста? Да, конечно, никому. А мальчишки между тем возьмут да и заложат под опору фугас с часовым механизмом. Эту придумку отдела начальство приняло и одобрило с большим удовлетворением. И сразу же было приказано приступать к ее реализации. Начался подбор детей и подростков. В Гемфурте, недалеко от города Касселя, была создана специальная детская диверсионная школа. В нее стали поступать дети из концлагерей, из оккупированных советских городов и деревень. Их обучали, перевоспитывали, просвещали, влюбляли в Германию, в новый порядок. Лаской, лестью, обманом, клеветой отучали ото всего советского. И, добившись определенных результатов, забрасывали в тыл Красной армии. А дальше все летело к чертям собачьим. Дети, эти русские волчата, едва опустившись на родную землю, тут же со всем оружием и снаряжением являлись к советским властям или в ближайшие воинские подразделения. Грейфе уже не раз крепко попадало и за это. Тогда он предложил значительно повысить требовательность к отбору детей для школы. Брать в нее не только здоровых и крепких, но в первую очередь таких, чьи родители были заклятыми врагами советской власти. И еще у него были продуманы кое-какие предложения, которые он пока что не торопился высказывать. Конечно, попадало не только ему и его отделу. Грейфе знал, что доставалось и хваленому абверу. Нередко взбучки перепадали и самому «кляйн адмиралу». Но Грейфе-то от этого было не легче…

Однако это были неприятности, так сказать, по делу. Но случались и иные, когда он абсолютно ни в чем не был виноват и когда начальство вдруг устраивало ему разнос просто потому, что давно уже его не ругало. Такие неприятности Грейфе обычно предчувствовал, ясно ощущая время от времени, что ему не то чтобы чего-то не хватает, но вроде как недостает чего-то привычного. Сегодня, когда его везли на работу, он испытывал именно такое ощущение. И, как всегда в таких случаях, предчувствие его не обмануло. Едва он переступил порог своей приемной, Эгерт немедленно доложил:

— Вами интересовался начальник управления.

— Давно? — сразу обеспокоился Грейфе тем, что пришел позднее бригаденфюрера.

— Минут десять назад.

— Да, но еще время не вышло, — взглянув на часы, оправдываясь, пробормотал Грейфе. — А по какому вопросу? Не предупредил?

— Нет. Просто спросил, где вы. Я ответил, что скоро будете, — доложил Эгерт.

— Правильно, — одобрил Грейфе. — Шифровки были?

— У вас на столе.

— Хорошо. Узнайте, кто у бригаденфюрера, — приказал Грейфе, скрываясь за дверью кабинета.

Не присаживаясь за стол, он раскрыл папку с донесениями, подготовленными отделом спецсвязи. Это была обычная рабочая почта, которую он читал каждый день по нескольку раз. Ничего особо заслуживающего внимания в ней сегодня не было. Но одно донесение заставило Грейфе кисло поморщиться. Это было запоздалое подтверждение резидента в Иране о ликвидации группы диверсантов, заброшенной в Каракумы еще в июне. Связь с группой оборвалась почти сразу после того, как от диверсантов было получено первое сообщение о прибытии на место. Потом было еще два сообщения о том, что группа приступила к выполнению задания. Но Грейфе почему-то в них усомнился. Резидент немецкой разведки в Иране получил задание проверить, а потом и перепроверить эти сообщения диверсантов. И вот окончательный ответ. Группа ликвидирована советской контрразведкой…

Грейфе подумал, что, очевидно, Шелленберг вызывает его совсем не по этому поводу. Что его наверняка беспокоит какой-нибудь другой вопрос. Но на всякий случай все же решил прихватить с собой и шифровки.

— Бригаденфюрер ждет вас, — переступая порог кабинета, доложил Эгерт.

Грейфе сунул папку под мышку и отправился к Шелленбергу.

Начальник управления был в хорошем настроении. Он даже ухмылялся. Но это могла быть фальшивая ухмылка. Грейфе видел такие не раз, видел, как они вдруг безо всяких причин сходили с лица и оно тут же принимало суровое, почти каменное выражение. Поэтому ухмылке бригаденфюрера он не придал никакого значения. А Шелленберг, сложив руки на груди и оглядев начальника восточного отдела с головы до ног, задал ему довольно неожиданный вопрос:

— Ну-с, Грейфе, что-то вы давненько ничего не докладывали мне, как идет подготовка к акции, которую от нас ждет сам фюрер?

«Вот что ему понадобилось знать, — сразу отлегло у Грейфе от сердца. — Я-то докладывал. Да вы-то не больно желали слушать. А теперь, значит, потребовалось…»

— Обергруппенфюрер абсолютно в курсе всех дел, бригаденфюрер, — посчитал он необходимым доложить в первую очередь. — Он вызывает меня…

— Знаю, Грейфе. Все знаю, — перебил его Шелленберг. — И мне все известно о том, что уже сделано. Но ведь сделано-то ничтожно мало!

«Такого даже обергруппенфюрер не говорил», — подумал Грейфе. И согласился:

— Мало, бригаденфюрер. Хотя все идет по плану…

— Ох, эти планы, Грейфе! — вздохнул Шелленберг. — Мы сами их составляем! Сами утверждаем! И сами проваливаем! Так?

— Бывает, что и так, — снова согласился Грейфе, все еще не понимая, почему Шелленберг заинтересовался вдруг делом, когда оно не только еще далеко до завершения, но и находится в явно невыигрышном состоянии.

— А почему? — продолжал Шелленберг.

— Причины всегда находятся, бригаденфюрер. И не всегда все зависит от нас, — стараясь избегать конкретности, ответил Грейфе.

Но именно на конкретность-то, как выяснилось далее, и нацеливался начальник управления. Потому что в следующий момент обратился уже непосредственно к ней:

— Это так, Грейфе, если говорить вообще. А вот почему почти на месте топчется подготовка? Не задумывались? — сделал он небольшую паузу. — Ну, так я вам отвечу на этот вопрос. Потому что вы работаете без должного размаха. Кто вам помогает?

— Штурмбаннфюрер Скорцени и штурмбаннфюрер Вольф, — ответил Грейфе.

— Это какой Вольф? Который работает у Мюллера?

— Так точно, бригаденфюрер. Начальник отдела IVB2.

— Вот так, два человека. А фактически вы все пытаетесь делать сами, Грейфе, — констатировал Шелленберг. — Мотаетесь туда, мотаетесь сюда. А дело еле движется вперед. Я прав?

— Вы, как всегда, правы, бригаденфюрер, — покорно согласился Грейфе.

— Меня спросил о том, как идет подготовка, рейхсфюрер, — доверительно сообщил Шелленберг. — Я, конечно, не стал подводить нашего шефа. Да и вас тоже. Заверил рейхсфюрера, что все идет так, как надо. Но ведь мне-то известно, что такими темпами мы просто сорвем всю операцию. Вы получили сообщение о том, что подготовленные для нас в Москве фотографии исчезли. А что предприняли после этого? Ничего! Где машины, точно такие же, на каких ездят советские руководители? Их нет. И вы даже еще не пытались их найти! А вы знаете, что их родина за океаном? И что сейчас не так-то просто будет оттуда их вывезти? Где собираетесь вы устроить явку исполнителю акции в Москве? Вы думали об этом?

Грейфе молчал. Шелленбергу надо было дать выговориться. Кроме того, следовало продумать, что ему ответить. Ничего неожиданного он не сказал. И все, что он перечислил и упомянул, было уже продумано у Грейфе. Но сделано пока что действительно ничего не было. До этого просто еще руки не дошли.

— Еще назвать ряд вопросов, которые не решаются до сих пор? — спросил Шелленберг.

— Благодарю вас, бригаденфюрер, за помощь, — слегка поклонился Грейфе. — Вам, конечно, видней, что выполнять в первую, а что во вторую очередь. Мы сейчас же начнем выполнять ваши указания.

— Я не сомневаюсь в этом, Грейфе. Но будьте расторопней. Проявляйте больше энергии. Пусть дело не стоит ни днем ни ночью. И не мне вас учить, Грейфе, перестаньте заниматься самодеятельностью. Планы — одно. А точный график — другое. Так вот, составьте точный график выполнения всех пунктов подготовки и дайте его утвердить шефу. И вы сразу почувствуете, какое это будет могучее подспорье в ваших руках. Вы поняли меня?

— Все понял. И еще раз благодарю вас, бригаденфюрер, за внимание и науку, — снова почтительно склонился Грейфе.

— Благодарить не стоит, — ответил Шелленберг и добавил такое, о чем Грейфе думал потом не переставая весь день: — Вы должны понимать, Грейфе, что сегодня рейхсфюрер остался доволен моим докладом. А завтра он уже может его не удовлетворить. И тогда… вы подумайте об этом, Грейфе, хорошенько…

— И это понял, бригаденфюрер, — ответил Грейфе.

— Вы пришли с папкой. Что у вас еще? — спросил Шелленберг.

— Сообщение от резидента из Ирана, бригаденфюрер.

— Знаю. Мне уже докладывали. Не задумывались, в чем причина провала?

— Могу только предполагать, бригаденфюрер. Думаю, сказалось, как всегда, неумение точно определить свое взаимоотношение с местным населением. Либо не сумели достаточно надежно изолироваться от него, либо не смогли наладить должный контакт.

— Скверно и то и другое. А всего хуже то, что мы не успеваем как следует учить их ни тому ни другому, — признался Шелленберг. — Как будете исправлять положение там, за Каспием?

— Подготовим и забросим новую группу. На сей раз, предварительно опять же через резидентуру в Иране, постараемся подготовить им встречу с людьми из местных, поддерживающих нас, — ответил Грейфе.

— Хорошо. Готовьте. А что с детской школой в Гемфурте? У вас были насчет нее какие-то соображения? — напомнил Шелленберг.

— Разрешите, бригаденфюрер, я их доложу, — с готовностью ответил Грейфе.

Шелленберг одобрительно кивнул.

— Мне представляется, бригаденфюрер, что эту школу надо вывезти с территории рейха, — категорически заявил Грейфе.

— Вот как? — вопросительно взглянул на него Шелленберг. — Почему?

— Потому что здесь, на своей земле, мы никогда не сумеем по-настоящему привить подросткам, которых мы воспитываем как детей великой Германии, ненависть к своим бывшим соотечественникам и другим врагам рейха. А без этого они никогда не будут выполнять те задачи, которые мы возлагаем на них, — ответил Грейфе.

Шелленберг прошелся по кабинету, взглянул на Грейфе уже с любопытством и одобрительно кивнул:

— Интересно, Грейфе. Ну-ну, продолжайте!

— Сколько мы ни будем, бригаденфюрер, воспитывать их в нужном нам направлении лишь словами, мы никогда не добьемся должного результата. Но стоит нам поместить их во враждебную им среду, я имею в виду перевести школу в Чехословакию, в Польшу или даже в Белоруссию, и они сразу почувствуют себя маленькими хозяевами над всеми этими недочеловеками. У них появится желание повелевать, всегда и во всем доказывать свое бесспорное превосходство. Это вызовет со стороны населения обратную реакцию. Возможно, где-то раз-другой это примет характер открытой вражды. Она еще сильнее укрепит в сознании наших молодых помощников, что ничего общего нет и не может быть между ними и всеми теми врагами рейха, и нужные нам качества появятся у них сами собой. Я уверен, что перевод школы на Восток окажет самое благоприятное воздействие на ее воспитанников, — закончил свою мысль Грейфе.

И опять Шелленберг ответил не сразу. Но мысль начальника восточного отдела, очевидно, пришлась ему по душе. Что-то вроде улыбки снова появилось у него на губах. Он ходил по кабинету и о чем-то думал.

— Что же, Грейфе, — сказал он наконец. — Вы совершенно правильно поняли то, что я внушаю вам постоянно, и предложили, как мне кажется, вполне разумную реализацию этих мыслей. Я доложу шефу о целесообразности перевода школы в одну из оккупированных нами областей. А вы продолжайте подготовку к акции, Грейфе. Усиленно продолжайте.

— Я сделаю все, что только можно сделать, бригаденфюрер, — ответил Грейфе.

Из кабинета начальника он вышел тем не менее смятенный и озабоченный тем, чем закончил Шелленберг обсуждение первого вопроса. Бригаденфюрер совершенно ясно его предупредил. Но почему? Ведь, в общем-то, все идет своим чередом? А если что получается и не совсем так, так разве это из-за него, из-за Грейфе? А были ведь и еще какие-то недоговорки, намеки! Конечно, без них Шелленберг не мог обойтись никогда. И Грейфе еще предстояло во всем, что тут наговорил, хорошенько разобраться. Но вот одно заявление начальника Грейфе сразу принял за чистую монету. Это сообщение о том, что подготовкой дел интересуется Гиммлер. Иначе и быть не могло. Только наверняка Гиммлер не столько интересовался, сколько проверял через своего человека, так ли все обстоит на самом деле, как ему докладывает Кальтенбруннер. А уж как выяснить истинное положение дел, первого шпиона империи, по сравнению с которым Грейфе считал себя подготовишкой, учить было не надо. У него для этого было сто способов. На него работали тысячи людей, начиная от сотрудников управления AMT-VI[4] до соглядатаев и осведомителей во всех интересующих рейхсфюрера учреждениях и организациях не только внутри фатерлянда, но и за его пределами. Голова ото всего этого у Грейфе шла кругом. Но он, естественно, и виду не подал адъютанту, что расстроен. Наоборот, войдя в приемную, очень бодро приказал:

— Эгерт, вызовите ко мне начальника курсов «Ораниенбург» и этого русского, Политова. — И добавил, указав пальцем на пол приемной: — Сюда же!


Глава 22

Полковник Круклис был за линией фронта уже третий раз. Впервые его высадили в немецком тылу на Украине осенью сорок первого года. Выполнив задание, назад возвращался пешком. Фронт переходил в начале октября под Тулой. Спустя почти полтора года снова очутился во вражеском тылу, на этот раз в Белоруссии. Летал туда после того, как там по его заданию уже побывал Доронин и провел подготовительную работу по развалу формирований, создаваемых гитлеровскими спецслужбами в основном из насильно загнанных туда советских военнопленных. Летал, чтобы ликвидировать одно из таких формирований, именуемое «Русской дружиной». И третий раз ему пришлось за линией фронта даже встречать новый сорок четвертый год, но заниматься при этом уже совсем другим делом.

Необходимость вылета возникла совершенно неожиданно. Хотя она и была долгожданной, потому что у нее была своя предыстория. В конце июня сорок второго года в районе Старого Оскола нашим войскам добровольно сдался в плен капитан инженерно-технической службы Вальтер Шефнер. На первом же допросе в штабе полка, объясняя свой поступок, он заявил, что уже давно ненавидит и Гитлера, и национал-социализм, считает все их деяния преступными, что в вермахт он был загнан насильно, что до июня нес службу в тылу, на одном из военных предприятий, но как только попал на фронт, воспользовался первой же возможностью перейти на нашу сторону. В подтверждение того, что он не провокатор, Шефнер передал советским командирам карту участка фронта с нанесенными на нее позициями немецких частей и подразделений, огневых средств, инженернооборонительными сооружениями, пунктами управления и минными полями. Карту проверили. Все данные на ней оказались абсолютно точными. Этим немедленно воспользовались наши артиллеристы и обрушили на врага несколько мощных огневых ударов, нанеся ему весьма ощутимые потери. А Шефнера передали в вышестоящий штаб. В Особом отделе армии в это время находился Круклис. Он беседовал с Шефнером. И тогда-то у него возникла мысль не отправлять капитана в лагерь военнопленных, а вернуть за линию фронта к немцам, но уже в качестве советского разведчика. Круклис связался с Москвой и доложил о своем плане. Москва одобрила его. Круклис начал работать с Шефнером. Тот вначале наотрез отказался возвращаться к своим. Во-первых, он страшно боялся этого. А во-вторых, совершенно не представлял, как и что будет говорить своему начальству по поводу столь длительного отсутствия в полку. От Круклиса потребовались недюжинные способности, чтобы убедить Шефнера пойти на риск ради высшей цели — скорее покончить с Гитлером и его бандой. В конце концов ему это удалось. Капитан согласился сотрудничать с советской разведкой. Но при этом оговорил непременное условие — все контакты с советской стороной он будет поддерживать непосредственно только через самого Круклиса. Круклис и об этом поставил в известность свое руководство. И хотя работа эта была не по его профилю, руководство, учитывая заинтересованность в Шефнере, санкционировало Круклису ее продолжение. После этого Ян Францевич проинструктировал Шефнера, как, возвратившись за линию фронта, установить с ним связь. И в тот же день Шефнера вместе с группой других военнопленных, собранных с разных участков фронта, перевели в деревню, расположенную на направлении предполагаемого удара многократно превосходящих сил противника и вынужденного отхода наших войск. Предположение подтвердилось. Утром следующего дня после короткой мощной артиллерийской подготовки немцы атаковали наш передний край и незначительно потеснили наши войска. Деревня с пленными попала к ним в руки. С той поры о судьбе Шефнера никому и ничего не было известно. Он как в воду канул. И Круклис, подождав с полгода, начал уже подумывать о том, что его замысел, похоже, осуществить не удалось. Впрочем, такой вариант тоже предусматривался с самого начала. Но прошел еще почти целый год, и из отдела контрразведки Северо-Западного фронта в Наркомат на имя «триста тридцать третьего» поступило донесение. Именно так, для удобства запоминания, Круклис закодировал себя для Шефнера. Донесение было очень коротким. В нем сообщалось лишь то, что «четыреста сорок четвертый», а это был код самого Шефнера, вышел на связь с партизанским отрядом «Буревестник» и ждет указаний от «триста тридцать третьего».

Прочитав донесение, Круклис немедленно явился к Ефремову. В управлении был заведен порядок, согласно которому подчиненные, получив важное сообщение, сами, не дожидаясь вызова, спешили к начальству.

— Вот, товарищ генерал, — сказал Круклис, положив на стол перед Ефремовым шифровку. — Дело совершенно зря считали безнадежным.

— Знаю. Читал, — одобрительно кивнул Ефремов. — Что же ты думаешь по этому поводу, Ян Францевич?

— Думаю, что надо немедленно вылетать, товарищ генерал, — убежденно ответил Круклис. — Мы обещали тогда Шефнеру, что контакт с ним буду поддерживать я. Поэтому вылетать надо мне.

— И куда же ты полетишь?

— В отряд к партизанам…

Ефремов задумался.

— Сколько же он молчал, этот твой закодированный? — спросил он наконец.

— С конца июня сорок второго, товарищ генерал.

— За это время знаешь сколько всего могли успеть там, за линией фронта?

— Знаю.

— Так почему же сразу лететь? Почему, к примеру, не хочешь, хотя бы для начала, прощупать его, используя в обратном направлении тот же канал связи?

— Зря только время потеряем, товарищ генерал.

— Почему?

— Если это подтасовка, они будут выуживать нас до тех пор, пока мы или не закроем это дело, или не клюнем на их приманку.

— Но что-то все же мы сможем понять? Хотя бы почувствовать какую-то фальшь?

— Сможем.

— Разве это уже не начало разгадки?

— А если на связь вышел именно тот самый Шефнер? — вопросом на вопрос ответил Круклис.

— Предварительный зондаж все равно не повредит.

— Да. Но если у него подготовлено нечто чрезвычайно срочное? Очень важное? О чем он хочет сообщить только мне?

Ефремов, как показалось Круклису, нахмурился еще больше.

— Ты определенно намерен встретиться непосредственно с ним? — спросил он.

— Да, — четко ответил Круклис.

— А если это практически окажется совершенно невозможным?

— Пустым, Василий Петрович, я не вернусь. Поверьте мне, уж что-нибудь этакое, что наверняка избавит нас от лишней работы, я привезу.

— Кому работу поручишь здесь? — сдался Ефремов.

— Доронину. Его, кстати, для пользы дела давно уже пора выдвигать руководителем отдела. Работает очень старательно и квалифицированно, — заметил Круклис.

— Хорошо, выдвинем. Вот найдете Баранову, и выдвинем, — не стал возражать Ефремов. — А тебя очень прошу, Ян Францевич, понапрасну там не рискуй и долго не задерживайся. Отпускаю тебя только потому, что тогда обстановка заставила нас принять его условие. И потом, кроме тебя, там действительно быстро никто как следует во всем этом не разберется.

— Благодарю за доверие. Все будет хорошо, — заверил генерала Круклис и вылетел в штаб фронта. А оттуда и за линию фронта в партизанский отряд «Буревестник». Так он оказался в немецком тылу третий раз.

Командир партизанского отряда рассказал Круклису:

— Третьего дня, товарищ полковник, явилась ко мне наша связная из поселка, что неподалеку. Сообщила, что к ней пришла наша разведчица Зоя и велела передать буквально следующее: надо сообщить в Москву, «триста тридцать третьему», что «четыреста сорок четвертый» жив и здоров и ждет его указаний. Мы, конечно, кое-что уточнили и передали это в наш штаб…

— И очень правильно сделали, — довольно улыбнулся Круклис. — А что вы уточнили? И кто такая эта ваша Зоя?

— Зоя, товарищ полковник, наша разведчица. Работает официанткой в офицерской столовой на немецком испытательном полигоне, тут неподалеку. Очень надежная и проверенная девушка, — объяснил командир отряда. — Мы ей доверяем…

— А что же вам удалось уточнить еще?

— А то, товарищ полковник, что ей это передал главный инженер полигона майор Шефнер.

— Вот это очень важно, — одобрительно сказал Круклис и, взволнованный какими-то своими мыслями, из угла в угол прошелся по землянке. — С вашей связной у вас контакт постоянный?

— Постоянный, товарищ полковник, — ответил командир.

— А с этой Зоей она часто встречается?

— Сама связная на полигон не ходит, товарищ полковник. Он довольно сильно охраняется, и мы без особой нужды не рискуем ее туда посылать. Раза два в неделю Зоя сама приходит в поселок к матери. Вот тогда они и встречаются, — объяснил командир отряда.

— Ну что ж, и мы не будем нарушать заведенный порядок, — примирительно сказал Круклис. — А я могу встретиться с этой Зоей?

— Организуем, товарищ полковник.

— Пожалуйста, зовите меня Ян Францевич, — попросил Круклис. — Когда? Где?

— Мы подозреваем, что за Зоей следят, когда она бывает в поселке. А следить там есть кому. Поэтому в лагере у нас она не появляется. Но мы что-нибудь придумаем…

— А я могу прийти в поселок? — спросил Круклис.

— Рискованно, Ян Францевич. Там все друг друга знают. И каждое новое лицо непременно вызовет подозрение полицаев. Но вы не беспокойтесь. Мы что-нибудь придумаем, — заверил полковника командир отряда.

— Хорошо. Придумывайте. Навлекать лишние подозрения на вашу разведчицу не следует ни в коем случае. Вы правы. Но надо непременно ее предупредить, пусть она на встречу принесет мне фотографию Шефнера. И пусть он собственноручно напишет на этой фотографии то, что надо. А что надо — он должен знать, если это тот самый Шефнер, с которым однажды я уже встречался, — сказал Круклис.

Минут через десять он вышел из землянки. Над лесом низко плыли тяжелые, оливкового цвета тучи. Шел мелкий, колючий снег. Ветер качал голые ветки деревьев, они терлись друг о друга, заунывно поскрипывая. Смерзшаяся, как камень, земля давно уже была под снегом. И только под елями, под их густыми, повисшими над самой землей лапами, еще виднелись жухлые листья и сухая трава. Круклис прозяб еще во время полета. Немного согрелся в землянке. Но чувствовал, что его познабливает, и повыше поднял воротник полушубка. С того самого момента, как он прочитал шифровку Особого отдела фронта с донесением о «четыреста сорок четвертом», его ни на минуту не покидала мысль о Шефнере: тот ли это капитан, с которым он налаживал деловые отношения под Старым Осколом, или вступившее с ним — «триста тридцать третьим» — в игру какое-нибудь подставное лицо из абвера или СД? И если даже это тот же самый Вальтер Шефнер, то так ли он настроен антифашистски и сейчас, как тогда, в конце июня сорок второго года? Впрочем, вызывали раздумья и другие вопросы. Ведь тогда, в той очень напряженной обстановке, когда, в общем-то, судьба Старого Оскола была ясна (по крайней мере, в штабах армии и фронта), Круклис не имел совершенно никакой возможности хоть сколько-нибудь серьезно проверить Шефнера. И, самое главное, он не мог затягивать эту проверку. Задержи он его еще на два-три дня для выяснения всяких подробностей и деталей, и вернуть его немцам, не вызвав у них при этом самых серьезных подозрений, практически было бы совершенно невозможно. Надо было или решаться и возвращать Шефнера в его часть, поверив на слово в его неприязнь к нацизму, или отправлять его в наш тыл и уже там начинать склонять к работе на нас.

Единственным дрказательством искренности Шефнера была переданная им карта. И вот она-то подтолкнула Круклиса на риск. Правда, риск был небольшой. Ну, подумаешь, упустил одного немца. В конце концов не такой уж важной персоной был этот капитан. И хотя тем не менее Круклису потом не раз об этом вспоминали, сам Круклис не считал, что поступил тогда неправильно. Расчет расчетом, а риск риском. А без риска он не представлял себе свою работу.

Чтобы побыстрее разобраться во всем, полковник, как он любил это делать всегда, заранее выдвинул три версии, с которыми мог столкнуться в данной ситуации. Первая, это тот случай, когда Шефнер или тот, кто себя выдавал за него, никогда и не был антифашистом, а, наоборот, был матерым гитлеровцем и наглым разведчиком, инсценировавшим добровольный переход на нашу сторону для того, чтобы быстрее завоевать наше к себе доверие. Тогда выход его на связь следовало рассматривать как вторую попытку достичь той же цели — внедриться в нашу среду, а точнее, в органы контрразведки. За эту версию были определенные «за» и «против». Однако Круклис в подробностях их пока не разрабатывал.

Для него сейчас важнее было решить вопрос в целом.

Согласно второй версии Вальтер Шефнер вполне мог быть тем, за кого себя выдавал. Таких немцев, которые не приняли гитлеризм, но до поры до времени сами активно против него не выступали, было предостаточно. Круклис встречался с ними еще до войны и в самом ее начале. После Сталинградской битвы и особенно после разгрома на Курской дуге они, сдаваясь в плен одиночками и группами, охотно давали показания на допросах и искренне желали только того, чтобы скорее закончилась война и им предоставили возможность вернуться домой. О страшном горе, которое они принесли на нашу землю, они говорили потупившись, кляли за все Гитлера и его приспешников и всячески старались отмежеваться от кровавых дел фашизма.

Были на фронте, к сожалению, в очень ограниченном количестве, и настоящие, боевые антифашисты. Те, кому чудом повезло, удалось еще до войны укрыться от гестапо, избежать ареста и концлагерей и попасть на фронт. Такие не ждали, когда их возьмут в плен в очередном большом или маленьком «котле» или захватят в качестве «языка». Они сами искали малейшую возможность перейти на сторону Красной армии или, если стояли где-нибудь в тылу, на оккупированной территории, к партизанам, связаться с подпольщиками и вместе с ними с оружием в руках бороться с фашизмом. Капитан Шефнер, если он действительно говорил о себе правду, принадлежал, по мнению Круклиса, к категории антифашистов, занимавших срединное положение между первыми двумя группами. Гитлера он не любил. Националсоциализм, как таковой, — тоже. Но в бой со своими соотечественниками не рвался. И Круклису стоило немало усилий убедить его в том, что только активная борьба навсегда избавит Германию и ее народ от коричневой фашистской чумы.

Была выдвинута в порядке предварительной подготовки к возможной схватке и третья версия. Она предусматривала искренность Вальтера Шефнера. Да, он умеренный антифашист, согласился с тем, что с врагом надо бороться не столько на словах, сколько на деле, и дал согласие сотрудничать с советской разведкой. Но его возвращение в свою часть после краткого пребывания в плену произошло совсем не так, как это предполагалось. К своим Шефнер вернулся. Но там ему не поверили, и за него взялась контрразведка, а возможно, и гестапо. И тогда третья версия получала два возможных направления. Шефнер после долгих запирательств, а молчал он больше года, в конце концов сломался, рассказал всю правду и за совершенное преступление был приговорен к смерти. Но тут в дело вмешался абвер, забрал его к себе, под страхом приведения приговора в исполнение перевербовал на свою сторону и заставил выйти на связь с Москвой уже по своему заданию. В таком случае Круклису предстояло сейчас разоблачить Шефнера как представителя абвера, но ему, естественно, ничего не говорить и вступить с абвером в предлагаемую им игру. Но играть при этом со своим старым знакомым Шефнером. Либо, как это предусматривало второе направление третьей версии, после признания Шефнера его отправили в концлагерь или прямо на виселицу. А вместо него за «четыреста сорок четвертого» выдает себя сейчас совершенно другой человек, и Круклису придется иметь дело с этим подставным лицом.

Разобраться во всем этом стороннему человеку, никогда не видевшему Шефнера в глаза, не слышавшему его голоса, не знакомому с ним хотя бы даже в такой мере, как был знаком с ним Круклис, было бы очень и очень трудно. Но и Круклису работа тоже предстояла не из легких. Ведь тогда, в сорок втором, в той обстановке, в которой все это происходило, Шефнера даже не успели сфотографировать. Как назло, поблизости не оказалось ни одного фотокорреспондента. А среди смершевцев никто не умел снимать. Тогда-то и пришла Круклису мысль взять у капитана образец его почерка. Тогда же он придумал и то, что потом капитан должен будет написать на фотографии, чтобы удостоверить себя. Однако и фотография, и надпись, и сам текст, и расположение надписи вполне могли быть подлинными. А послать их мог совсем не Шефнер. И полковник, прикрывая воротником полушубка от порывов холодного ветра лицо, продумывал сейчас в деталях каждый свой шаг, каждый вопрос, который ему предстояло задать Шефнеру.

Он не помнил, сколько времени в раздумьях простоял под елкой возле землянки командира отряда. Понял только, что это длилось долго, когда коробка «Казбека» оказалась пустой. Тогда он вернулся в землянку. Здесь было очень тепло и пахло чем-то вкусным.

— А я уж хотел за вами посылать. Ужинать пора. Раздевайтесь, Ян Францевич, и присаживайтесь к столу. Сейчас подойдут замполит и начальник штаба, — приветливо пригласил Круклиса командир отряда.

— Продумать кое-что надо было. События могут закрутиться очень быстро. Тогда соображать будет поздно, — признался Круклис.

— Это конечно, — согласился командир отряда. — Но ведь вам, поди, Ян Францевич, не впервые такие загадки разгадывать…

— Да как вам сказать? — усмехнулся Круклис. — Случалось, конечно, видеть, как это другие делают. Послали к связной с заданием?

— Давно уже. Утром обязательно доложат. Да вы не беспокойтесь, Ян Францевич. Не через эту связную, так через другой канал передадим все, что надо, — заверил Круклиса командир.

— А у вас есть и дублер? — заинтересовался Круклис.

— Конечно, есть. Я просто еще не успел вам рассказать. Мы на этот полигон еще в прошлом году своего человека внедрили. Наш человек — Ермилов — служит у них там во вспомогательной охране. Даже уже в маленькое начальство выбился. Стал старшим над полицаями, — сообщил командир.

— Вот даже как? — еще больше заинтересовался Круклис. — Расскажите, расскажите. Кто он, этот Ермилов? Откуда?

— Местный. Жил неподалеку от поселка, работал на опытной станции. У него и сейчас там дом и мать живет. В армию не взяли. Болел он тогда сильно. С нами тоже не сумел связь установить. И начал с немцами в одиночку воевать. Сначала машину с каким-то имуществом поджег. Потом связь в нескольких местах нарушил. Мы, по правде говоря, думали, что это дело рук поселковых мальчишек. Приструнили их, потому как не нужно было тогда такой ерундой заниматься. А они клянутся, что знать ничего не знают. А тут вдруг в лесу двух убитых связистов нашли. Ну, естественно, немцы всполошились. Мы тоже. Начали уже за своими доглядывать и выследили Анику-воина. Он под мост за поселком самодельный заряд подложил. Тут мы его и взяли. Ну и все раскрылось. Вот тогда-то мы ему и сказали: или давай с нами объединяйся и делай то, что тебе прикажем, или мы сами тебя к рукам приберем, потому как вред немцам от тебя невелик, а нам ты здорово все карты путаешь. Он, понятно, артачиться не стал, вступил в отряд. Кстати, товарищ полковник, Ермилов не один такой. Постоянно кто-нибудь по собственной инициативе то тут, то там поднимается на врага и в одиночку, и группами. А Ермилову тогда мы сразу дали задание: изъявляй «желание» стать прислужником и постарайся пробраться на полигон. Потому как немцы тогда начали там что-то строить. А что? Для чего? Мы абсолютно ничего не знали. Ну и Ермилов, надо сказать, справился с этим заданием успешно, — доложил командир.

— Очень интересно, — внимательно выслушав командира, сказал Круклис. — Как же вы с ним поддерживаете связь?

— Придумали так, — объяснил командир отряда. — Ермилов устроил на полигон Зою. И объявил всем, что собирается на ней жениться. Полигонное начальство возражать не стало. А нам только того и надо было. Ермилов стал встречаться с Зоей в любое время. В поселок тоже ее провожает. К матери ее тоже, когда хочет, заходит. О том, что он к Зое сватается, знают все. А то, что он наш человек, в отряде известно всего пятерым. Ну и на всякий случай кому надо, в наш штаб мы тоже об этом сообщили. Одним словом, Ян Францевич, мы ваше задание непременно выполним, — еще раз заверил Круклиса командир.

Рассказ о Ермилове явно пришелся полковнику по сердцу. И в то же время он показал ему, какими серьезными возможностями располагают партизаны.

— А как, по-вашему, вышел на Зою «четыреста сорок четвертый»? — спросил он командира. — Почему именно на нее? Вам не показалось это странным?

— Этого мы не знаем, — признался командир. — С Зоей ни разу поговорить не удалось после того, как мы получили от нее донесение для вас.

— Интересно, однако, все это, — задумчиво проговорил Круклис. — Встретиться с ней надо будет непременно. Ну а где же ваши помощники?

— Сейчас-сейчас… Да вот они, — услыхав шум шагов за дверью землянки, ответил командир.

Действительно, вошли трое: замполит, начальник штаба и совсем молодой парень, начальник разведки отряда. В землянке сразу стало шумно и тесновато. И в то же время в ней будто рассеялась сумрачность, и она сразу заметно ожила..

Молодая партизанка, хлопотавшая у печки-времянки, подала на стол большую сковороду жареной картошки с грибами. Потом пили чай, заваренный на цветах, а потом по просьбе хозяев Круклис долго рассказывал о положении на фронтах, о настроениях на Большой земле, о том, как возвращаются в освобожденные от врага районы люди и сразу же начинается восстановление разрушенного врагом хозяйства.

Но Круклис не только рассказывал. Он знал, куда и к кому летит, и захватил с собой целую кипу последних московских газет и журналов. Партизаны, истосковавшиеся по свежей печати, как дети, с нескрываемым любопытством и интересом разглядывали газеты, журналы: «Огонек», «Крокодил» и слушали, слушали, стараясь запомнить каждое слово гостя из Москвы. Конечно, в отряде была радиостанция. И партизаны регулярно принимали сводки Информбюро и приказы Верховного главнокомандующего. Но этого явно было мало. А держать рацию под напряжением больше — жалели батареи.

Вдруг сядут! Тогда уже и вовсе ничего не услышишь и не узнаешь, поскольку новых батарей взять было негде.

А с Большой земли такой товар присылали не каждый раз.

Разошлись перед утром. Круклис уснул на нарах, укрывшись своим полушубком. Спал крепко. Но как только в землянку пришла повариха готовить завтрак, Круклис открыл глаза и сразу же вспомнил о посыльном, отправленном к связной. Спросить о нем было еще не у кого. Командир еще спал. Из деликатности Круклис не стал его будить. Да и спешить особенно было некуда. Но у партизан были свои порядки. И Круклис даже не успел выкурить папиросу, как у входа снова послышался стук обиваемых от снега сапог, дверь землянки бесцеремонно распахнулась, и вошла молодая женщина с листком бумаги в руке. Как сразу же выяснилось, это была радистка. Она принесла утреннюю сводку Совинформбюро о положении на фронтах и сразу же намеревалась вручить ее командиру. Но, увидев незнакомого мужчину, о прибытии в отряд которого она, конечно, знала, остановилась в нерешительности.

— Да вы не обращайте на меня внимания, — добродушно проговорил Круклис. — Действуйте, как тут у вас заведено.

— А у нас так, как сводку приняла, сразу ее командиру несу, — ответила радистка.

— Вот и докладывайте, — поднялся с сенной подстилки Круклис.

Но командир, услышав их разговор, уже проснулся. И сразу же встал с нар.

— Сводка? — осведомился он. — Положи на стол. — А больше ничего?

— Еще запрос из нашего штаба: справляются, как добрался товарищ? — взглянув на гостя, ответила радистка.

— Передайте, что добрался великолепно, — ответил Круклис.

Радистка ушла. А в землянке уже появился начальник штаба. День начался…

Скоро Круклис уже был в курсе всех дел отряда.

В землянку заходили командиры и докладывали о выполнении заданий, о своих делах, обращались с просьбами. Около двенадцати появилась девушка, почти подросток.

— Я пришла, товарищ командир, — доложила она.

— Ты-то нам и нужна, — обрадовался командир. — Что так долго пропадала?

— А Верки дома не было. Она еще с вечера к тетке уходила, да там у нее и осталась ночевать. Только утром пришла, — объяснила юная партизанка.

— Она с нашим заданием ходила? — с любопытством оглядывая посыльную, спросил Круклис.

— Она, Ян Францевич. Она у нас молодец. Как мышь — везде проберется. Все услышит, все увидит, — похвалил посыльную командир.

— Комсомолка? — спросил Круклис.

— В отряде принимали.

— Так о чем же вы договорились с Верой? — обращаясь уже к посыльной, спросил Круклис.

— Я все передала, как велели. И насчет фотографии. И чтобы подписал, как надо. А вот когда Зоя в поселок придет — неизвестно. На полигон какое-то начальство приехало, и оттуда никого не выпускают, — сообщила посыльная.

— Вот вам и пожалуйста, что значит односторонняя связь, — невольно заметил Круклис.

Командир отряда досадливо вздохнул:

— К сожалению, не все зависит от нас. Можно только надеяться, что это ненадолго, — высказал он свое предположение.

Но командировка неожиданно затянулась. Круклису пришлось неделю сидеть вообще без дела. А через неделю в отряд пришел из поселка старик и потребовал, чтобы его «допустили до командира». Старика в отряде знали. Он уже не раз выполнял поручения своей внучки Веры. Старика привели в командирскую землянку. Он снял с правой ноги сапог, отогнул голенище, вытащил из-под наряда старый конверт и передал его командиру.

— Вот, Верка велела отдать, — сказал он с чувством исполненного долга.

А тот, повертев конверт в руках, протянул его Круклису.

— Уверен, что это вам, Ян Францевич, — сказал он.

Круклис решительно вскрыл конверт и достал из него фотографию. На ней был изображен худощавый мужчина лет сорока в офицерской форме со знаками различия капитана. Волосы у него на голове были гладко зачесаны назад. Уши слегка оттопырены. Глаза приятной округлости. Нос прямой, с небольшой горбинкой. Круклис долго и пристально разглядывал фотографию, прежде чем посмотреть на ее обратную сторону. Но наконец перевернул ее. В левом верхнем углу что-то было написано мелким готическим шрифтом. Круклис блестяще знал немецкий язык и без труда прочитал: «Дорогому Францу любящий тебя Вальтер». Число и дата: «24 июня 1942 года».

— Ну что, Ян Францевич? — не выдержав, спросил командир.

— Все точно. Это он, — ответил Круклис и вернул фотографию командиру. — Запомните хорошенько. Впоследствии непременно пригодится.

— Да, но теперь он уже майор, — заметил командир.

— Все правильно. Так было условлено: подписать именно ту фотографию, которая была тогда при нем. И дата стоит под подписью та, когда он перешел к нам под Старым Осколом.

— Выходит, вы не ошиблись…

— Не знаю, — в раздумье ответил Круклис. — Меня сейчас больше всего интересует, как и почему он вышел именно на Зою? Делайте что хотите, товарищ командир отряда, но я непременно должен встретиться с ней.

— Сделаем, Ян Францевич, — твердо заверил командир.


Глава 23

Эгерт отличался исключительным умением оперативно выполнять все приказания своего начальника. Не прошло и часа после того, как Грейфе вернулся от бригаденфюрера, а Политов уже появился у него в приемной. Эгерт сразу же доложил о нем Грейфе.

— Давайте сначала начальника курсов, — хмуро буркнул Грейфе.

— Уже выехал, — ответил Эгерт.

— Вот и давайте, — повторил Грейфе и протянул Эгерту лист бумаги. — Отнесите это в спецчасть, пусть зашифруют и немедленно отправят за подписью бригаденфюрера нашему резиденту в Нью-Йорк.

— Слушаюсь, — ответил Эгерт и хотел было уйти.

— Постойте, — остановил его Грейфе. — Свяжитесь с полицай-президиумом, пусть наведут справки: есть ли в Берлине или вообще на территории рейха американские машины марки «кадиллак» и «паккард». Если нет у нас, пусть найдут у соседей. Короче говоря, пара таких машин, крайний срок через неделю, должна быть здесь, в Берлине. Что с ними делать дальше — скажу потом. И не слезайте с этих полицейских, пока они не сделают все, как надо, до конца. Иначе, я их знаю, заноют: война, трудности. Можно подумать, что у других этих трудностей нет, — ворчал Грейфе.

— Понял, оберштурмбаннфюрер, — ответил Эгерт и поспешил к шифровальщикам.

Прошло еще с полчаса, и в приемную начальника восточного отдела ввалился тучный, громкоголосый, с массивным, выскобленным до синевы подбородком гауптштурмфюрер Краузе.

Но тут он разговаривал вполтона. И даже сразу начал оправдываться:

— Я чувствую, что задержался, но… совершенно невозможно проехать после вчерашней бомбежки…

— Нам все известно. Проходите, — открыл перед Краузе наружную дверь тамбура Эгерт.

Начальник «Ораниенбурга» прошел в кабинет. Грейфе встретил его тяжелым взглядом уставшего человека.

— Послушайте, Краузе, бригаденфюрер просил меня передать вам его приказ, — начал он безо всякого предисловия. — Вы видели там в приемной человека?

— Так точно, оберштурмбаннфюрер. Там сидит человек в гражданской одежде, — ответил Краузе.

— Так вот, вам следует принять его на курсы и в ускоренном темпе пройти с ним все, чему вы учите своих курсантов.

— Слушаюсь, оберштурмбаннфюрер.

— А начать надо с того, Краузе, что дать ему опробовать на живых мишенях пули Баумкёттера, — продолжал Грейфе. — И не спускайте с него глаз. Хорошенько проследите, как он будет на все это реагировать. Вы должны не только обучать его, но и постоянно испытывать, на что он способен.

— Понял, оберштурмбаннфюрер.

— Ни вам, ни вашим инструкторам не следует пытаться узнать, кто он, откуда и для чего готовится. Все, что вам нужно о нем знать, я скажу. Он русский. Его фамилия Политов. Немецкого языка почти не знает. Поэтому приставьте к нему переводчика, который будет постоянно наблюдать за ним. Обучение проводите индивидуальное. Старайтесь с другими курсантами в контакты не вводить. Кормить его следует хорошо, обращаться с ним — вежливо и тренировать, тренировать, тренировать. Все, чему учат на ваших курсах, он обязан уметь делать с закрытыми глазами. На его обучение не жалеть никаких средств. Приставить к нему самых опытных и умелых инструкторов, — штурмбаннфюрер Скорцени и я будем принимать у него зачет, когда придет время. И боже вас упаси, Краузе, если этот ваш ученик на чем-нибудь споткнется, — сердито предупредил Грейфе. — Вам все понятно?

— Абсолютно все, оберштурмбаннфюрер, — выпалил Краузе.

— Тогда я сейчас представлю его вам, — сказал Грейфе и нажал кнопку звонка. В дверях незамедлительно появился Эгерт.

— Давайте, Эгерт, сюда господина Политова, — приказал Грейфе.

В кабинет вошел Политов и вскинул руку.

— Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — ответили Грейфе и Краузе.

Грейфе подошел к Политову и покровительственно похлопал его по плечу.

— Пришло время, господин Политов, вам садиться за парту, — почти дружески проговорил Грейфе. — Вот ваш новый начальник, гауптштурмфюрер Краузе. Отныне вы будете находиться в полном его распоряжении. Гауптштурмфюрер получил все необходимые указания о вашей подготовке. Он очень опытный специалист своего дела. Так что вся ваша учеба и вся последующая деятельность будет теперь зависеть только от вашего прилежания, господин Политов. И мне хочется думать, что вы не ударите лицом в грязь.

— Я буду стараться изо всех сил, герр оберштурмбаннфюрер! Я не пожалею ничего, чтобы оправдать ваше доверие, — поклялся Политов.

— Хорошо, господин Политов. Так и условимся. А теперь желаю вам всяческих успехов и передаю вас господину Краузе, — сказал Грейфе и обернулся к начальнику курсов. — Забирайте вашего нового подопечного и не теряйте времени.

Краузе и Политов, отдав приветствие, вышли. Через несколько минут черный «опель-капитан» уже мчал их по улицам Берлина.

А когда оба очутились в кабинете Краузе, Политову показалось, что эсэсовец начнет о чем-нибудь его расспрашивать, и очень волновался из-за того, что вряд ли сумеет его правильно понять. Но Краузе с разговором не спешил. Он закурил и молча внимательно разглядывал подопечного самого начальника VI управления, которого ему передал из рук в руки сам оберштурмбаннфюрер. Политову было неприятно такое бесцеремонное внимание к собственной персоне, и он старался не встречаться с гауптштурмфюрером взглядом, но боязни за себя он не испытывал совершенно. Он понимал, его сюда привезли обучать. А не допрашивать. И еще он понимал, что он нужен, и не этому быку с холодные взглядом удава, а людям из Главного имперского управления безопасности. Молчание прервал Краузе. Он вдруг ткнул пальцем в селектор и на кого-то наорал. Это сразу же возымело действие. Уже через пару минут в кабинет вошел человек, одетый в костюм спортивного типа, и замер возле дверей. Краузе что-то сказал ему, и тот обратился к Политову, говоря на чистейшем русском языке:

— Господин Краузе хочет задать вам несколько вопросов, господин Политов. Скажите, вы когда-нибудь обучались военному делу?

— Да. Я служил в Красной армии. Об этом известно господину оберштурмбанфюреру Грейфе и господину штурмбаннфюреру Скорцени, — спокойно ответил Политов.

— Ваше последняя должность?

— Командир стрелковой роты.

— О, это совсем меняет дело! — дословно передал реплику Краузе переводчик. — 3начит, вы вполне подкованный специалист. А с немецким оружием вы умеете обращаться?

— Да, — утвердительно кивнул Политов. — Мне приходилось стрелять из вашего автомата, знаю ваши пистолеты — «вальтер» и «парабеллум».

— А с нашими гранатами, минами вам приходилось иметь дело? — продолжал расспрашивать Краузе.

— С гранатами приходилось. «У нас их называли «колотушками». Ничего в них хорошего нет», — чуть было не сорвалось с языка у Политова. — Действия мин, их устройства не знаю. Не сталкивался, — признался он.

— И уж наверняка незнакомы с минами, управляемыми по радио? Не видели специальной взрывчатки? Не применяли пули Баумкёттера? — не без апломба перечислял Краузе образцы вооружения, применяемого, как правило, только диверсантами.

— Да, герр гауптштурмфюрер, о таких вещах я даже не слышал, — слукавил Политов, чтобы доставить удовольствие эсэсовцу.

— Еще бы! У русских ничего подобного нет и еще долго не будет! — удовлетворенно заметил Краузе. — Но здесь, у меня, вы узнаете все и научитесь всему. Ваш переводчик господин Кранц будет во всех делах вашим первым помощником. Он познакомит вас с расположением курсов, поможет устроиться и экипироваться. Даю вам на это остаток сегодняшнего дня. А завтра с подъема по распорядку начнете занятия. У вас есть ко мне вопросы, господин Политов?

— Никак нет, господин гауптштурмфюрер. Мне бы действительно только переодеться, и я готов начать обучение хоть сегодня, — ответил Политов.

Краузе это понравилось.

— Сегодня отдыхайте, — снисходительно разрешил он. — Завтра. Все начнется завтра.

Весь следующий день Политов провел в тире.

Стреляли из разных положений: стоя, с колена, сидя и даже лежа. И во всех случаях Политов показал устойчивый результат.

— Вы очень способный ученик, — не переставая, нахваливал инструктор. — Завтра мы отработаем очень интересное упражнение.

— Буду стараться, — заверил Политов.

— Завтра мы проведем тренировку с новыми боеприпасами. Они исключают ранения. И вы должны убедиться в этом, — сказал инструктор.

— Я выполню все, что от меня потребуется, — ответил Политов, подумав: «Новые разрывные пули? Но ведь немцы уже не раз применяли их на фронте. Еще какой-нибудь сверхновый вариант? А, ладно. Мне-то какое дело. Приказано опробовать — значит, опробую».

Утром следующего дня он был уверен в том, что ему снова придется заниматься в тире. Но инструктор повел его совсем в другое место, куда-то через парк. Там в дальнем конце его оказалась обнесенная высоким глухим забором площадка. Ни высокой травы, ни кустов на площадке не было. На ней лишь росли редкие молодые осины. В одном углу ее, там, где земля была усыпана желтым песком, были вкопаны в землю стол и две скамейки. Тут же стоял эсэсовец с автоматом. Политова подвели к столу. На нем лежал «парабеллум» и две снаряженные обоймы.

— Мишени будут живые, господин курсант, — неожиданно объявил инструктор. — Они будут бегать. Ваша задача — поразить их в ноги. Только таким путем вы сможете наглядно убедиться в преимуществе нового типа боеприпасов.

— Понял, — коротко ответил Политов, взял со стола пистолет и вложил в него обойму. — Я готов.

Инструктор что-то сказал эсэсовцу. Тот нагнулся над столом, нажал кнопку электрического звонка. Тотчас же в противоположном углу забора открылась массивная металлическая дверца и два дюжих эсэсовца вытолкали из-за забора на площадку трех одетых в полосатые куртки и штаны заключенных концлагеря. Дверца так же быстро с шумом закрылась. Заключенные попятились к забору.

— А ну бегом! Быстрей! Быстрей! — заорал на них эсэсовец, стоявший у стола, и выпустил в забор длинную очередь из автомата.

Заключенные, как затравленные звери, бросились под защиту реденьких осин.

— Пожалуйста, господин курсант. Ваша очередь! — скомандовал инструктор.

Политов вскинул пистолет и дважды выстрелил в того заключенного, который оказался от них ближе всех.

И увидел, как он, схватившись правой рукой за левое предплечье, шатаясь, повернул к забору.

Двое других заключенных, обезумев от страха, пригибаясь и прыгая, носились между деревьями. Политов, помня указания инструктора, пятью выстрелами ранил обоих в ноги.

— Очень хорошо. Вы способный ученик, — похвалил Политова инструктор. — Но там, вы понимаете, о чем я говорю, должно быть еще лучше.

— Там я не буду целиться в ноги, — ответил Политов.

— Да, конечно, — согласился инструктор. — Пойдемте посмотрим на результаты вашей работы.

Они пошли к заключенным. К удивлению Политова, все трое лежали на траве в самых неестественных позах.

И все трое корчились в судорогах. На губах у них выступила пена, глаза округлились, расширились и застыли в бессмысленном выражении. Инструктор что-то сказал эсэсовцу. Тот положил автомат на стол, подошел к заключенным и, хватая за ноги, стащил всех троих в одну кучу.

— Ваши соотечественники, — указав на заключенных, сказал инструктор.

— Вот и хорошо, — ответил Политов и добавил: — Чем меньше их будет, тем лучше для рейха и для всех нас.

А про себя подумал: «Не я их, так время придет — они меня. Уж это точно».

— Добейте их, господин курсант, — сказал инструктор.

Политов вставил новую обойму и по разу выстрелил в лежавших на траве. А когда посмотрел на инструктора, желая узнать, какие будут еще указания, неожиданно увидел у него в руках фотоаппарат.

«Так вот для чего понадобился весь этот спектакль! Так сказать, маленькое напоминание на случай моего плохого поведения. Не очень-то доверяют мне мои дорогие опекуны! — невольно подумал Политов. — А пули действительно делают свое дело безукоризненно. На фронте с такими ранениями никто из боя не уходил. А тут…»

— Там, где мне придется действовать, мое оружие будет заряжено этими боеприпасами? — спросил он, будто и не заметив аппарата.

— Безусловно, господин курсант, — ответил инструктор. — Что ж, не будем терять времени. Следующее упражнение — стрельба на звук. Это упражнение надо отработать особенно тщательно!


Глава 24

Если получить дополнительные сведения о Шидлер-Судзиловской — М.К. Барановой было решено через ее мужа — Баранова, то самого Баранова в Ленинграде представлялось возможным найти только через его жену, М.К. Баранову. Но для этого прежде всего следовало совершенно точно установить, что Шидлер-Судзиловская стала Барановой, взяв себе фамилию мужа. А также убедиться в том, что она вышла замуж именно за некоего Баранова. Некоего, потому что никакими данными о Баранове контрразведчики не располагали.

С решения этих вопросов Медведев и начал свою работу в Ленинграде. К сожалению, на сей раз ленинградские коллеги ничем своему московскому товарищу помочь не могли. По всему чувствовалось, что на фронте назревали какие-то очень важные события, и все сотрудники контрразведки находились в войсках и в партизанских отрядах за линией фронта. Так что Медведеву пришлось действовать одному. Но это вовсе не значило, что ему не помогали. Напротив, куда бы он ни обращался с просьбами, ленинградцы, трудившиеся в исключительно тяжелых условиях, всегда охотно ему помогали.

Но уже первая попытка установить истину, несмотря ни на что, потерпела неудачу. Переворошив кучу дел, спустя два дня после сделанного Медведевым запроса, сотрудница архива загса сообщила:

— К сожалению, ничем порадовать вас не могу. В нашем архиве нет сведений, подтверждающих заключение брака М.К. Судзиловской с каким бы то ни было Барановым за период с тысяча девятьсот восемнадцатого по тысяча девятьсот тридцать второй год включительно.

Медведев неслучайно указал в запросе такой большой период. Он старался учесть даже самое маловероятное. Свое заявление о вступлении в брак с Судзиловским и о перемене фамилии, а фактически и имени и отчества М.К. Шидлер датировала маем восемнадцатого года. Но коль потом она стала Барановой, можно было предполагать, что она либо разошлась со своим первым мужем, либо овдовела. Но когда это случилось? Никто не знал. И Медведев предположил самое крайнее: да в том же году. Вот и попросил просмотреть все записи начиная с восемнадцатого. А ограничил тридцать вторым годом потому, что считал, что во время паспортизации Барановой ее нынешнюю фамилию записали в паспорт не под честное слово, а на основании какого-нибудь авторитетного документа, подтверждающего, что она точно Баранова, а не какая-нибудь другая. Однако, несмотря ни на какую предусмотрительность, результат получился совсем неутешительным. «Но ведь вполне могло быть и так, что замуж она вышла вовсе не в Ленинграде, — подумал Медведев. — Тогда какие же отметки искать в ленинградском загсе, если их тут никогда не было, да и быть не могло? Надо узнать, жили ли они вместе вообще».

Медведев отправился в Ленсовет, в отдел, ведающий справочной службой города. Попросил:

— Помогите установить: был ли прописан в тридцать втором году некий Баранов по адресу Детское Село, улица Красной звезды, дом двадцать три?

Просьбу удовлетворили. Подняли документы прошлых лет, посмотрели и ответили:

— Да, был. И даже числился ответственным квартиросъемщиком Баранов Виктор Васильевич.

У Медведева с плеч словно гора свалилась.

— А раньше он там жил? — задал он новую задачку справочной службе.

— Что значит раньше? С какого года? — захотела уточнить служба.

— Да вообще, когда он там появился? — спросил Баранов.

Ответ на этот вопрос он получил не сразу. Пришлось ждать. И довольно долго. Но наконец ответили:

— В.В. Баранов значится уже в первом, выпущенном при советской власти, справочнике. И не только он. Но и Баранов Василий Евгеньевич. А вот жил ли он там еще до революции, об этом вы можете узнать посмотрев в «Салтыковке» дореволюционные справочники «Весь Петербург». Если это были зажиточные люди, то очень может быть, что их адрес в этих справочниках есть.

Медведев запомнил. Библиотека имени Салтыкова-Щедрина, справочники «Весь Петербург».

— А если ближе к нашему времени от тридцать второго года проверить, в тридцать третьем, скажем, Баранов Виктор Васильевич жил по тому же адресу? — снова спросил Медведев.

Проверили и это.

— Проживал.

— А в тридцать четвертом?

Спросил и, устыдившись своей назойливости, извинился:

— Вы уж простите за то, что столько хлопот вам задаю. Но понимаете, вот так надо, — резанул себя ребром ладони по горлу.

Посмотрели и это.

— А в тридцать четвертом, в мае, из наших списков исключен, — ответила справочная служба.

— Это что же значит? — не понял Медведев.

— А то значит, что был, да, как говорится, весь вышел. Может, переехал куда. Может, совсем уехал из нашего города. А может, и умер, — объяснила служба.

— А как бы это узнать точно? — взмолился Медведев.

— Мы, к сожалению, такими сведениями не располагаем. Определенно вам могут сказать только в архиве загса, — ответили ему.

— Так я там только что был, — сокрушенно сказал Медведев. — Опять людей беспокоить!

На следующий день Медведев снова озадачил работников архива загса вопросом:

— Не зарегистрирована ли в документах архива кончина Виктора Васильевича Баранова в мае тысяча девятьсот тридцать четвертого года?

Ответ получил категорический:

— Погиб при железнодорожной катастрофе.

Больше о В.В. Баранове в архивных документах не было сказано ни слова. Была, правда, еще одна небольшая приписка о том, что «Похоронен на Волковом кладбище», но поначалу Медведев даже не обратил на нее внимания. Какое на самом деле могло иметь значение, где покоится прах Баранова? На том кладбище или на этом? Ведь требовалось знать совсем другое: кем был он при жизни? Остались ли у него какие-нибудь родственники, которые хорошо бы знали жену покойного и могли бы рассказать о ней все, что сам Баранов уже никогда и никому не расскажет, но что так интересует контрразведчиков. Ведь, в общем-то, оставался еще документально неподтвержденным и факт самой женитьбы В.В. Баранова на Судзиловской… Но хотя Медведев и не оценил с ходу смысл приписки, обостренное чутье контрразведчика все же привело его на Волково кладбище. Правда, не сразу, а через пару дней. Но он туда явился. А пока, обрадованный удачей — еще один факт удалось установить совершенно достоверно, обескураженный и раздосадованный неудачей — добытые сведения, казалось, неминуемо заводили в тупик, Медведев пришел в библиотеку. Здесь, как и во всех работающих в условиях частых налетов вражеской авиации и артиллерийских обстрелов учреждениях, было холодно и малолюдно. Но и это выглядело чудом. Казалось, до книг ли в столь суровое время? И сама жизнь отвечала — дух ленинградцев не сломили ни холод, ни голод, ни болезни, ни смерть близких, ни фашистские бомбы и снаряды. Кому это было очень необходимо, те и сейчас, не снимая шапок, с поднятыми воротниками, согревая коченеющие руки собственным дыханием, штудировали труды ученых и писателей.

Медведев сделал заказ и через некоторое время получил объемистый том, без малого в две с половиной тысячи страниц. Он умышленно заказывал что-нибудь постарее, и ему выдали справочник «Весь Петербург» за тысяча девятьсот третий год. Самым началом века дохнуло на майора со страниц этого увесистого фолианта. Медведев листал и поражался. Чего только и о чем только не сообщалось в нем? Реклама, адреса самых различных торговых фирм и компаний, объявления и разъяснения, уведомления и предложения, и адреса, адреса, адреса действительно, пожалуй, всех более или менее зажиточных, а по тем понятиям — почтенных горожан, проживающих в столице Российской империи в 1903 году. Впрочем, справочник указывал не только адреса. Но и сообщал некоторые данные о социальном положении того или иного лица. В таких случаях после фамилии стояло «двн» — что означало дворянин или «дтс» — что соответствовало — действительный тайный советник, или «вд. кс» — вдова коллежского секретаря и тому подобное. Медведев сразу же отыскал Барановых. Их оказалось в списке более полусотни. И среди них несколько, проживающих в Царском Селе. Но ему уже было известно имя и отчество предполагаемого мужа Барановой. И он по отчеству без труда нашел не самого Виктора Васильевича, а его отца, Василия Евгеньевича Баранова, «попеч. царе, приют.» — попечителя царского приюта и адрес его проживания — Стессельская, двадцать три. Медведев открыл справочник на «С». И сразу нашел «Судзиловский Григорий Михайлович, двн. Невский, семьдесят восемь». Сведения посыпались как из рога изобилия. И сразу вырисовалась картина. Отец — дворянин. Сын — офицер, подполковник старой русской армии. «Доронин раскопал, что он стал ярым белогвардейцем, — вспомнил Медведев. — Все логично. Все ясно». Полистал справочник дальше. Остановился на «Ш». И снова удача. На странице семьсот тридцать седьмой прочитал: «Шидлер Эдуард Эдуардович. Моховая, тринадцать». А Доронин кого искал? Шидлера Карла Эдуардовича. Все совпадает. Тот дед. Это отец. А Матильда Карловна — внучка, снова остался доволен Медведев. Правда, никаких других данных о Шидлере в справочнике больше не было. Но и эти прекрасно подтверждали то, что уже было известно контрразведчикам.

Медведев с благодарностью погладил справочник. Бумажный толстяк словно бы ожил у него под рукой. Столько интересного и нужного он поведал майору. Единственным непроясненным до конца моментом остался царскосельский адрес семьи Барановых. Попечитель приюта жил на Стессельской. Его сын и М.К. Баранова — на улице Красной Звезды. Переименовали? Возможно. А подтверждение этому? Но оно нашлось тут же, в библиотеке, едва Медведев высказал сотрудникам свое недоумение по этому поводу.

— А вы посмотрите старый план Царского Села и новый путеводитель по городу Пушкину, — принимая от Медведева «Весь Петербург», посоветовала библиотекарь.

Медведев нашел нужные ему улицы. Все оказалось так, как и можно было предполагать. В свое время Стессельская, как и многие другие улицы и площади Ленинграда и его пригородов, была переименована в улицу Красной Звезды.

Но удачи удачами. А неясные вопросы по-прежнему не давали майору покоя. Но самым неприятным было то, что он не знал, в каком направлении продолжать поиск? Желание делать хоть что-нибудь, а не сидеть сложа руки, и привело в конце концов Медведева на Волково кладбище.

Если город почти повсюду выглядел малолюдным, то на кладбище народу было много. Ленинградцы хоронили военных, хоронили гражданских. Хоронили без привычных в таких случаях оркестров, а зачастую и без речей. Горя и скорби было так много, что уже не хватало ни слез, ни слов, чтобы оплакать утерю даже очень дорогого человека.

Медведев не сразу нашел кого-нибудь из сотрудников кладбищенской конторы. Все были на улице, все в делах. Но наконец, переходя от одной группы захоранивающих к другой, он наткнулся на того, кто ему был нужен. Невысокий и немолодой уже мужчина, с исхудавшим морщинистым лицом и большими черными подглазинами, едва услышав, что ищут кого-то из конторы, сразу стал громко объяснять, что он тут вообще один, что он не может разорваться и быть сразу во всех местах. И если у кого-то к нему есть вопросы, то пусть его подождут. Медведев так и сделал. А когда конторщик освободился, предъявил ему свое удостоверение. Это немедленно возымело действие:

— Вы бы так и сказали. А то разве тут сразу поймешь, кому чего нужно. Кладбище-то, оно же не бесконечное, а покойников все несут и несут, — оправдываясь, объяснил он ситуацию.

— Да я понимаю, — примирительно ответил Медведев. — Может, к вам пройдем?

— Конечно, конечно, — с готовностью согласился конторщик. — А вы по какому делу-то?

— Да гражданина одного усопшего найти надо, — объяснил Медведев.

— A-а, это мигом. С этим у нас порядок. Тут никто не бегает. Где кого положили, тот там и лежит, — заверил конторщик.

В конторе Медведева ждал сюрприз. Ленинград почти не отапливался. В архиве, в библиотеке, везде было холодно. Даже в гостинице Медведев спал под двумя одеялами да еще накрывался сверху шинелью. А тут от перегретого воздуха было трудно дышать. Дверца небольшой печки-голландки была раскалена почти докрасна.

— Хорошо живете, — с удовольствием расстегивая шинель, заметил Медведев.

— Мусора всякого на кладбище много. Вот и не жалеем, палим, — признался конторщик. — Так какой гражданин вас интересует?

— Баранов Виктор Васильевич, когда родился не знаю, а скончался в мае тридцать четвертого года. И захоронен на этом кладбище, — ответил Медведев.

— Вмиг найдем, — заверил конторщик. — Простите за вопрос, откапывать будете?

— Да нет, что вы! Просто хочу взглянуть на могилу, — успокоил конторщика Медведев.

— Пожалуйста, пожалуйста, — забормотал конторщик, перелистывая книгу регистрации погребений. — Баранов, говорите? Одну минуточку… А вот и он. Шестая линия. Девятый ряд. Могилка номер четыре. Уход оплачен до мая сорок четвертого года. Так что следим, как положено.

Медведев, не надеясь на память, записал все координаты.

— А других сведений об усопшем у вас нет? — спросил он.

— Нет, — затряс головой конторщик. — Да и зачем они ему, усопшему-то?

— Да не усопшему, живым нужно, — объяснил Медведев.

— Совершенно ничего, — ответил конторщик.

— Тогда пойду взгляну, как вы ее содержите, — застегивая шинель, встал Медведев.

— У нас везде указатели, — поспешил объяснить конторщик. — Как выйдете — сразу аллея. Это вторая линия. А вам, значит, левее. От нее четвертая будет. А там направо. И в аккурат в девятый рядочек попадете.

Медведев поблагодарил и без труда нашел могилу Баранова В.В. Она, как, впрочем, и все остальные могилы, была под снегом, огорожена невысокой металлической оградой, над ней высилась отполированная с лицевой стороны глыба серого гранита, на которой бронзовой краской по выбитым буквам была сделана надпись: «Виктору Васильевичу Баранову от товарищей-путейцев Октябрьской Ж.Д. 20.05.34 г.».

Медведев читал и не верил своим глазам. Еще минуту тому назад он не знал, зачем сюда шел, не знал, зачем ему вообще этот визит на кладбище, а теперь вправе мог считать, что это был самый удачный ход за всю командировку. Судьба явно благоволила к нему и в который уже раз снова вывела из тупика. И ничего не было удивительного в том, что, перечитав по крайней мере раз пять эту надпись, Медведев как на крыльях полетел в управление Октябрьской железной дороги. Там он прямо направился к начальнику отдела кадров. В кабинете было много людей. Но, увидев военного, начальник отдела сразу поинтересовался:

— Вы ко мне, товарищ майор?

— К вам, — ответил Медведев.

— Слушаю вас, — с готовностью сказал начальник.

Медведев снова предъявил свое удостоверение.

— Понял, товарищ, — едва взглянув на документ, сразу сел на свой стул кадровик и вызвал секретаря. А когда она появилась в дверях, приказал: — Ко мне никого не пускайте.

— Я задержу вас очень ненадолго, — сказал Медведев. — Дело касается прошлого. Припомните, у вас работал Баранов Виктор Васильевич?

— Господи, да и припоминать нечего. Я его отлично знал, можно даже сказать — были в приятельских отношениях, — с явным облегчением ответил кадровик. — К великому сожалению, он погиб в железнодорожной катастрофе.

— Как это случилось?

— Исключительно по чужой халатности! — всплеснул руками кадровик. — Ехал на дрезине. И в тумане налетели на встречный товарняк.

— Жалко.

— Еще как! Такой был замечательный человек. Душевный, внимательный. Первоклассный знаток своего дела. Специалист высочайшей квалификации. Мы ему такой памятник отгрохали… Дорога денег не пожалела, — распинался кадровик.

«Видел», — хотел было сказать Медведев. Но вместо этого попросил:

— Охарактеризуйте его, пожалуйста, поподробней.

— С удовольствием. Я уже говорил, что он был специалистом высочайшей квалификации. Инженер-путеец широкого профиля. Образование получил еще до революции. Учился, между прочим, за границей. По-моему, в Германии. Происходил он из обеспеченной интеллигентной семьи. Отец его работал в системе образования. Оба советскую власть приняли с первых же дней. Отец, правда, после революции прожил недолго. А Виктор Васильевич и в годы Гражданской войны, и когда боролись с разрухой честно работал всюду, куда его посылали, — объяснил кадровик.

— А куда его посылали?

— Ну, я помню, что он строил дороги и на Кавказе, и на Урале, и на Украине… И за границей он много раз бывал…

— Где?

— Помню, рассказывал, что в Германии, и в Польше, и в Голландии. Можно поднять архивы, уточнить, — с готовностью предложил кадровик.

— Не надо. Не беспокойтесь, — остановил его Медведев. — Скажите, а он был женат?

— А как же! — так и просиял кадровик.

— На ком?

— На одной очень милой женщине, Марии Кирилловне. По профессии она зубной врач. Жили они, прямо надо сказать, душа в душу. Даже в командировки, если вот особенно за границу, и то вместе ездили. Я это знаю потому, что мы, как говорится, семьями дружили. Ну и частенько друг у друга бывали.

— А с каких пор вы знаете Марию Кирилловну?

— Да с той поры, как они приехали сюда. Как Виктор Васильевич перевелся на нашу дорогу. И было это, дай бог памяти, в двадцать четвертом году. Я тогда еще не на кадрах сидел…

— Откуда перевелся? — не дал договорить словоохотливому кадровику Медведев.

— Из Киева. Там он и женился.

— Вы это точно знаете?

— А как же! Она там жила. Была замужем. Муж погиб еще в Гражданскую. Виктор Васильевич, значит, у нее вторым мужем был… Я свои кадры знаю…

— Скажите… а где сейчас Мария Кирилловна?

— А вот это уж, извините, мне неизвестно, — развел руками кадровик. — Как она после его гибели уехала от нас в тридцать пятом, так я больше ее и не видел.

— И писем она вам не писала?

— Вы знаете, не писала. Мы с женой даже немного удивлялись. А потом решили: наверное, еще раз замуж вышла. Она ведь женщина интересная. А муж, поди, ревнивый попался. Какие уж тут письма? — рассудил кадровик.

— Вы сказали, что семьями дружили. А фотографии ее у вас не осталось?

Кадровик виновато улыбнулся.

— С фотографиями тоже оказия произошла, — словно извиняясь, начал рассказывать он. — Фотографий было много. Мы, бывало, как за город куда компанией поедем, так обязательно фотографируемся. Да она и сама прекрасно фотографировала. Так что фотографий ее хватало. Но вот когда она стала уезжать, она все эти фото, на которых была вместе с нами, попросила у нас на время. Сказала, что наши лучше по качеству, чем у нее. «Я, — говорит, — их пересниму и немедленно верну вам». Ну, мы, конечно, отдали их ей. А назад-то, знаете, так и не получили.

«Это ж надо так? На пустом вроде бы месте! Ну что могила? А куда привела! Вдруг столько нужнейших сведений! Как прав полковник, когда говорит: “Чутье — это опыт. Прислушивайтесь к своему чутью!”» — не веря самому себе, тому, что так повезло, невольно думал Медведев.

И чтобы полностью удостовериться в том, что только что узнал, чтобы не напутать чего-нибудь самому, попросил кадровика:

— Я так понял, что вы могли бы достать из архива личное дело Виктора Васильевича? Будьте любезны, приготовьте его назавтра.

— Непременно, — заверил кадровик.

— Когда зайти?

— Да прямо с утра.

— Ну и хорошо. И спасибо вам за очень толковую беседу, — поблагодарил Медведев и поспешил к себе в гостиницу, чтобы по свежей памяти ничего не перепутать и записать весь их разговор.

А утром Медведева ждал еще один сюрприз. Передавая ему личное дело Баранова, кадровик неожиданно сказал:

— А вы знаете, я, кажется, нашел то, чем вы интересовались. Только не фотографию, а негатив. У меня старенький аппарат, но иногда я снимал. Я помню, мы с ней искали этот негатив. Да так и не нашли. Думали, что я его выкинул. А вот вчера все коробки пересмотрел и нашел.

И он протянул Медведеву негатив размером шесть на девять. Медведев посмотрел негатив на свет. Сразу бросилась в глаза пышная копна светлых волос, прямой нос, красивое очертание рта.

— Вы разрешите мне взять его с собой? — спросил Медведев.

— Раз надо — конечно, — ответил кадровик.

В тот же день Медведев самолетом вылетел в Вологду. А оттуда поездом выехал в Москву.


Глава 25

Неделю специалисты из Берлина сидели на полигоне. Неделю на полигоне что-то ухало, грохало, шипело и коптило. И неделю полковник Круклис вынужден был заниматься совсем не тем, ради чего он прилетел в отряд. Но наконец берлинцы убрались восвояси. Вечером того же дня Зою отпустили проведать мать. Она появилась в поселке. А утром следующего дня в отряд прибыла связная Вера.

— На сколько отпустили Зою? — первым делом спросил командир отряда.

— Говорит, еле день дали. Завтра уже на работу, — ответила связная.

— Ну что ж, завтра утром перед рассветом и встретимся, — решил командир отряда. — Только скажи ей, не у мостка, как всегда, а ближе к поселку, у ключа. Мы ее в пять часов будем ждать.

— Все запомнила, — ответила Вера.

Она отдохнула, и к вечеру ее верхом на лошади отвезли обратно почти до самого поселка.

— А мы, Ян Францевич, выедем часика в три ночи. Пока доберемся, то да се, лучше там обождем, — обращаясь к Круклису, решил командир.

— Как вы скажете, так и будет. Вам видней, — безропотно согласился Круклис. — А еще бы на два дня затянули эту встречу, и Новый год застал бы нас под елками.

— Нет уж, мы лучше в землянке за столом его встретим, как все люди, — категорически заявил командир отряда.

— Тоже ладно, — добродушно усмехнулся Круклис. — Так и быть, буду у вас Дедом Морозом.

Нельзя сказать, чтобы полковник волновался перед встречей с партизанской разведчицей, но спал он в ту ночь очень беспокойно. Все время пробуждался, раза два закуривал и то и дело поглядывал на часы. А перед самым подъемом его словно нарочно сморил такой тяжелый сон, что командир еле добудился его.

Из лагеря выехали под охраной небольшого, но хорошо вооруженного автоматами и двумя ручными пулеметами отряда. Охрана — верхом. Командир отряда и Круклис — на легоньких саночках. Ехали часа два. По дороге трижды встретили партизанские дозоры. К назначенному месту добрались в половине пятого. Спешились и дальше двинулись по снегу пешком. В лесу было темно. Но партизаны как-то ориентировались и скоро вышли на заваленную снегом тропу, которая привела их к деревянной колоде, по которой бойко бежала незамерзающая ключевая вода. Круклису место показалось очень глухим, и он спросил:

— Найдет нас ваша разведчица?

— А тут и искать нечего. Мы ведь всего метрах в ста от дороги. Только подъехали с противоположной стороны, чтобы следов не оставлять. А она свернет на тропу и тут будет, — объяснил командир отряда.

Прошло еще с полчаса, и в предутренней темноте послышалось поскрипывание снега. А вскоре под заснеженными елками мелькнули и черные силуэты. Зою встретили на дороге и проводили до ключа двое партизан из охраны.

— Вот и наш Заяц, — представил разведчицу командир отряда.

Перед полковником стояла невысокая, закутанная в платок, в полушубке с поднятым воротником и в валенках девушка. Лица ее почти не было видно. И потому Круклис спросил:

— Очень рад. А взглянуть на вас можно?

— Смотрите, — просто ответила Зоя.

— А если я фонариком чуть-чуть посвечу?

— Светите, — разрешила разведчица.

Круклис нажал кнопку включателя и в синем свете луча увидел очень миловидное лицо с красивым ртом и большими темными глазами.

В следующий момент луч света потух.

— Спасибо, — поблагодарил Круклис. — Давайте знакомиться. Меня зовут дядя Коля. Так и называйте. Договорились?

— Договорились, дядя Коля, — ответила Зоя.

— У нас не так уж много времени, поэтому я буду спрашивать вас только о самом главном. Но мне это очень важно знать, — предупредил Круклис.

— Я поняла.

— Тогда расскажите, какое впечатление производит на вас майор Шефнер, — попросил Круклис.

— Он мало похож на остальных немцев. Недаром они даже называют его «фрау». Он не курит, не пьет, не пристает к нашим девушкам. В карты тоже не играет, — начала рассказывать Зоя. — Он вежливый. Никогда ни на кого не кричит, никого не наказывает. Но специалист он, наверное, хороший. Потому что немцы в сложных случаях всегда его вызывают. И даже когда на стороне что-то нужно, тоже всегда с ним советуются.

— Он говорит по-русски?

— Очень неплохо. Немного читает. И все время занимается, занимается. Говорил, что начал изучать язык еще в Германии. А здесь совершенствуется.

— Скажите, Зоенька, вы не пытались объяснить хотя бы самой себе, почему Шефнер выбрал именно вас для связи с партизанами? — снова спросил Круклис.

— Как не думала? Думала, — усмехнулась Зоя. — Мне сначала даже казалось, что он или гестаповцы, которые у нас бывают, раскрыли меня как разведчицу. И даже командиру докладывала. Просила, чтобы мне разрешили уйти, пока меня не схватили. А потом помаленьку успокоилась…

— Так почему же все-таки вас? — повторил вопрос Круклис.

— Я думаю, потому, что я к нему из русских наших ближе всех.

— То есть?

— Каждый день три раза его кормлю. И всегда при этом мы разговариваем о чем-нибудь. Потом, он начал русским языком заниматься, опять же меня попросил ему помогать. Значит, еще дополнительно видеться стали. Ну и, наверное, как-то он поверил в меня, в то, что я его не выдам.

Круклис слушал очень внимательно.

— Хорошо, — согласился он. — Кто еще сидит с ним за столом в столовой?

— Никто. Он начальник. Он ест один.

— А где вы с ним занимаетесь языком?

— У него на квартире.

— Кто там еще в это время бывает?

— Никого. Иногда заходит его денщик. Так он его быстро выпроваживает.

— Но с кем-нибудь он все-таки поддерживает связь?

— Иногда к нему заходит полигонный врач лейтенант Эльфельдт. Тогда я приношу им пива и закуску, — ответила Зоя.

— Ладно, пусть пьют, — кивнул Круклис. — Простите, Зоенька, и за нескромный вопрос. Вы ведь знаете, что вы красивая девушка. А майор далеко еще не старый. Как в этом смысле он себя ведет? Тем более встречаясь с вами один на один.

Зоя ответила сразу, будто ожидала этого вопроса и, давно уже подготовила на него ответ.

— Никогда не приставал. Даже попытки не делал. Хотя, я знаю, многие этому просто не верят. Вот вы можете поверить?

— Могу, — так же твердо ответил Круклис.

— Когда он попросил меня позаниматься с ним, я сразу доложила командиру. И снова попросила вернуть меня в отряд, потому что сама подумала, что все эти занятия — только предлог. Но командир и замполит запретили мне уходить с полигона, — продолжала Зоя. И обратилась к командиру: — Скажите, Федор Алексеевич, так было?

— Подтверждаю каждое ее слово, товарищ дядя Коля, — ответил командир. — Мы тогда с замполитом крепко думали. Понимали, что в очень щекотливое положение ставим нашу Зоеньку. Но лишиться такого информатора — тоже не могли. Тогда и придумали жениха к ней приставить, нашего же человека, Тимофея Ермилова, я вам уже докладывал.

— А как Шефнер на это отреагировал? — спросил Круклис.

— А майор, знаете, отговаривать меня стал, — ответила Зоя. — Говорил, да и сейчас говорит, что достойна лучшего. Да так серьезно к этому отнесся, что мы даже начали бояться, как бы он нашего Тимофея не пристукнул где-нибудь.

— Это очень интересно, — сказал Круклис. — И очень важно. Как же вы сгладили ситуацию?

— Я пообещала ему со свадьбой не спешить. Пусть, мол, ухаживает и в поселок провожает, а то одной ходить боязно. А торопиться со свадьбой не станем, — ответила Зоя. — Ну, он вроде и успокоился.

— Ты про врача расскажи, — напомнил командир.

— Так что? — живо заинтересовался Круклис.

— У меня мать заболела. А лечить-то некому, да и нечем. А ей все хуже и хуже. Я, конечно, очень переживала, — рассказывала Зоя. — А майор заметил это и спросил, в чем дело. Я ему рассказала. Он очень рассердился, назвал меня глупой девчонкой, вызвал немедленно Эльфельдта, меня посадил в машину — и к нам в поселок, к матери. У нее оказалось воспаление легких. Потом Эльфельдт еще два раза приезжал к ней, смотрел ее, прослушивал и каждый раз оставлял лекарства. Шефнер просил меня никому об этом не рассказывать. Мать они мне, одним словом, спасли.

— Тоже очень любопытный факт, — сразу оценил случай Круклис. — И о многом говорит. Но понимаете, товарищи, все эти добрые дела майора пока не выходят за рамки обычной человеческой порядочности. Хорошо воспитанный немец, да если он еще из интеллигентной семьи, он мог, несмотря ни на что, сохранить человеческие качества. Но это совсем не значит, что он будет работать против своих. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Но были и такие случаи, — ответил командир.

— Какие именно?

— Было, что он предупредил через Зою о том, что готовятся облавы с целью угона молодежи в Германию. И второе, когда нам стало известно через него же о том, что на полигон должна прибыть для испытаний новая техника. Указал точно день и час, когда она будет разгружаться на станции. Это пока все, — доложил командир отряда.

— Вот это уже то, что надо! — не колеблясь, оценил информацию Шефнера Круклис. — Как же эти сведения использовали вы?

— Хлопцев и девчат предупредили, они попрятались кто куда. Так что рыбка в сеть не попала. А эшелон пустили под откос еще на подходе к станции, — доложил командир.

— Что за новая техника была?

— Это, товарищ дядя Коля, установить не удалось, — признался командир. — Немцы сразу оцепили все вокруг, привезли откуда-то кран, все подняли, нагрузили на платформы, накрыли брезентом и увезли.

— А что сейчас испытывали? — обратился к разведчице Круклис.

— Никто из наших ничего не видел. Но похоже: или танки, или самоходки, — ответила Зоя.

— Почему так думаете?

— Слышала, как земля под ними гудела, когда они ночью на полигон двигались, — ответила Зоя.

— Попросите майора, пусть сообщит самые точные сведения. Что конкретно — он знает. Можете это сделать?

— Конечно, — сказала Зоя.

— Пожалуйста, вспомните хорошенько, — продолжал Круклис, — мне это очень надо знать: когда и как Шефнер дал вам первое задание связаться с партизанами.

— В общем-то, для меня это было неожиданно, — призналась Зоя. — Мы ведь тоже следим за каждым его шагом. Но для нас тоже сначала не все было ясно. Ну, культурно, можно сказать, себя ведет. Ну, обязательно платит за каждый урок. Помог вылечить мать. Мы тоже все время думали: к чему бы это? Но однажды, когда я пришла к нему домой, он вдруг сказал:

— Вы знаете, сегодня мы не будем заниматься.

Я решила, что у него нет времени, и ответила:

— Хорошо, герр майор. Как вам будет угодно. Но раз уж я пришла, позвольте проверить ваше домашнее задание.

Он кивнул:

— Обязательно. Сейчас я вам его напишу.

Раскрыл тетрадь, вырвал лист и написал: «Идите сейчас же в поселок и сообщайте своим, что завтра вашу молодежь будут забирайт и отправляйт в Германию». Я сразу же ответила, что не понимаю, к каким своим. Тогда он сжег записку и сказал, что он тоже не знает, к «каким» и знать этого не хочет. Но я должна пойти в поселок. После этого он выписал мне пропуск и подписал его. Дальше Федор Алексеевич вам уже все рассказал. А Шефнер никогда больше об этом случае не вспоминал.

— Любопытно, — сказал Круклис. — С одной стороны, очень рискованный шаг. С другой — весьма похоже на провокацию.

— Мы тоже так тогда всё расценили, тем более что было это первый раз, — заметил командир.

— Как же вышли из положения?

— Учитывая, что времени у нас было в обрез, решили, во имя спасения наших людей, пойти на риск и ночью же разослали посыльных по всем деревням. И утром убедились, что не ошиблись. Майор сообщил все правильно. Облавы начались едва рассвело.

— Второй раз как было? — снова спросил Круклис Зою.

— Точно так же, как и первый, только предупредил он нас уже за три дня. И второй раз я сама в поселок уже не ходила, — ответила Зоя.

— А кто же сообщил?

— Жених. Ему ходить везде разрешено.

— Молодцы! — Круклис от души похвалил.

— И в последний раз так же все было, — продолжала Зоя. — Но уж тут он знал, что мы каждое его слово на лету ловим. Тут он точно адрес назвал: «В Москву, “триста тридцать третьему”». Я еще засомневалась, что вряд ли найдут того, кого нужно. А он чуть улыбнулся и сказал:

— Ну тогда добавь еще кому надо, что мы старые друзья.

— Между прочим, отыскать вас это очень помогло, — заметил командир.

— Ой! — спохватилась вдруг Зоя. — Уже светать начало. Мне спешить надо. Немцы не любят, когда опаздывают.

— Да-да, — подтвердил Круклис. — Порядок — превыше всего! Тогда последнее, Зоенька. Мне обязательно надо встретиться с ним самим.

Зоя на момент задумалась.

— Я должна ему об этом сказать? — спросила она.

— Конечно.

— Тогда когда? Где?

— Этого я пока не знаю. Пусть Шефнер назначит нам какие-то сроки, а мы с Федором Алексеевичем продумаем детали, — ответил Круклис.

— Поняла. Все передам. Я побежала, — заторопилась Зоя.

— Идите. И желаю вам успеха, — пожал на прощание руку разведчице Круклис. — Вы делаете очень важное дело. И я непременно сообщу о вас в Москве, кому надо.

Разведчица поспешила на дорогу, а Круклис и командир отряда пошли в глубь леса к лошадям. Сели в санки и двинулись в лагерь. Уже когда отъехали от ключа километров пять, командир спросил:

— Ну как ваше впечатление, Ян Францевич?

— Вы знаете, хорошее, — ответил Круклис. — Девушка ваша — просто клад. Кстати, почему именно ее вы направили на полигон? Вы что, давно ее знали?

— Выбор, Ян Францевич, конечно, был неслучайным, — ответил командир. — И знали мы ее, как ни странно, совсем немного. Но это тоже сыграло определенную роль при выборе. Зоя появилась в поселке незадолго до начала войны. Приехала сюда учительствовать. Преподавать немецкий. Знает она его, по крайней мере с нашей точки зрения, как никто другой. Вот так! — поднял большой палец правой руки командир. — Наш отряд сформировался в октябре сорок первого. Она пришла к нам одной из первых. А уже в сорок втором немцы устроили тут этот полигон. И стали привозить на него всякую технику. И вот тогда мы решили направить туда своего человека и единогласно сошлись на ней. Молодая, интересная, грамотная, немецкий щелкает как семечки, за то время, что была в отряде, зарекомендовала себя исключительно смелой, и никто ее в округе особенно не знает. Она проучительствовала совсем немного. Значит, наговорить немцам чего-нибудь против нее никто не сможет. Вот мы ее и направили.

— Очень правильный и удачный выбор, — похвалил командира Круклис. — Она, бесспорно, способный человек. И я почти уверен, что со временем мы у вас ее заберем.

— Вы? — удивился командир.

— Ну, точнее сказать, Москва, — усмехнулся Круклис. — Вы понимаете, какой бесценный опыт приобретает она, выполняя ваше задание?

— Да, в общем-то, конечно.

— Поверьте мне: один день, проведенный там, где она работает постоянно, дает опыта и навыков больше, чем месяцы учебы в нашем тылу. Так что поберегите ее. И без особой надобности лишнему риску не подвергайте, — сказал Круклис.

— Понял, Ян Францевич, — ответил командир.

Остаток пути они ехали молча. Каждый думал о своем.

Командир о том, что если Москва действительно заберет Зою, то тогда волей-неволей придется убирать с полигона и Ермилова. А это значит, что такой важный во всех отношениях вражеский объект, как полигон, на какое-то время выйдет из-под наблюдения партизан и они совершенно не будут знать, что на нем происходит. И командир мысленно стал подбирать людей, которыми можно было бы заменить обоих разведчиков… Круклис же думал о том, если Зоя до конца выполнит задание и поможет наладить с Шефнером постоянную надежную связь, она и впрямь окажется достойной того, чтобы ее рекомендовать на учебу. И можно быть уверенным в том, что коллеги из соседнего управления со временем за такой кадр только спасибо скажут. Что же касается самого Шефнера, то умудренный житейским опытом полковник о нем делать какие-либо окончательные выводы не спешил. Хотя и сказал командиру отряда, что у него из рассказа Зои о майоре сложилось вполне благоприятное мнение…

Новый год, как и обещал командир отряда, встретили по всем правилам, за столом. Ради праздника колхозники подвезли в отряд и картошки, и хлеба, и сала, и еще такого, что нечасто встречалось в партизанском рационе. Посты охраны повсеместно в новогоднюю ночь были удвоены. Дежурный взвод был полностью готов к немедленным боевым действиям. В командирской землянке даже устроили небольшую елочку, украсив ее винтовочными гильзами, заполненными керосином и вставленными в них фитилями. Когда без четверти двенадцать все эти немудреные светильники запалили лучиной, серьезные лица собравшихся в землянке партизанских командиров сразу подобрели. Фитильки в гильзах чадили, но никто не пытался их притушить. От стола, уставленного котелками и плошками, от елки, от покачивающихся под ее ветками огоньков веяло таким домашним и уже почти забытым уютом, что все смотрели на них как завороженные. Выпили за победу трофейного шнапса из кружек. И сразу кто-то из командиров спросил Круклиса:

— А вы как думаете, кончится война в этом году?

Круклис мягко улыбнулся.

— Наверное, и в Тегеране на этот вопрос ответить не смогли бы, дорогой товарищ, — сказал он. — Но то, что этот год по всем показателям должен быть решающим, что мы в этом году очистим от врага нашу землю, в это мне хочется верить.

— А второй фронт? Откроют его наконец или нет? — последовал очередной вопрос.

— Я убежден, что откроют. Но не потому, что уж очень хотят нам помочь. Побоятся, что мы без них победу одержим. Данных не имею, но не сомневаюсь, что после Тегерана, в Каире, они именно об этом и совещались, — высказал свои предположения Круклис.

Проговорили далеко за полночь. А под утро в лагере появилась связная Вера, и в командирской землянке снова зажгли лампу.

— В поселок пришел Ермилов. Отпросился погулять на Новый год, — сообщила она. — У Зои все в порядке. А остальное, сказал, сам должен передать дяде Коле.

— Где? Когда? — последовали непременные в таких случаях вопросы.

— Там же. Сегодня вечером в восемь часов, — ответила Вера.

Командир отряда посмотрел на Круклиса.

— Едем, — коротко сказал полковник.

Дождались, когда начало темнеть, и выехали. И за полчаса до указанного Ермиловым срока добрались до ключа. «Полицай» был уже здесь. И успел выкурить с высланными вперед партизанами по сигарете жиденького эрзац-табака. Он оказался рослым, плечистым усачом в ладно пригнанной по его сильной фигуре черной шинели, форменной шапке с отворотами и в сапогах. Командира отряда и гостя он приветствовал, лихо щелкнув каблуками и встав по стойке «смирно».

— Здравствуй, Тимофей Гаврилыч, — пожал ему руку командир и указал на Круклиса: — Все, с чем пришел, докладывай товарищу.

Ермилов снял с плеча полевую сумку, из которой высовывались рукоятки двух немецких гранат, раскрыл ее, вытащил что-то завернутое в бумагу и протянул Круклису.

— Это от майора, — сказал он. — Тут взрыватели от противотанковых снарядов и мин, которые они намедни на полигоне испытывали. Передать велено: майор не знает, примут ли их на вооружение, но испытывать испытывали. И еще…

Ермилов достал из сумки гранату, развязал обматывавшую ее веревку, снял с гранаты конверт и тоже передал его гостю с Большой земли.

— А что тут — не знаю, — сказал он. — Но тоже велено отдать.

— Сам майор велел? — спросил Круклис.

— Никак нет. Нам с майором якшаться не положено. Зоя велела, — ответил Ермилов.

— И за это спасибо, — поблагодарил Круклис, пряча пакет в карман полушубка. — Ну а сам-то майор когда придет?

— А вот уж этого я не знаю. Про это мне ничего не говорили. Знаю, что Зоя должна через пару деньков домой наведаться. Это она мне сказывала, — ответил Ермилов.

Круклис посмотрел на командира отряда.

— Так что будем делать, Федор Алексеевич?

— Ждать, товарищ дядя Коля. Больше нам ничего не остается, — рассудил командир.

— Ну что ж, подождем, — вынужден был согласиться Круклис. Он еще раз поблагодарил Ермилова, пожал ему руку, пожелал успехов, и они разошлись. Ермилов на дорогу — и на полигон. Партизаны и Круклис обратно в лагерь.

В лагере Круклис осмотрел взрыватели. Но так как он себя специалистом в этом деле не считал, то и высказался по их поводу однозначно:

— Спасибо Шефнеру за подарок. В Москве разберутся, что к чему.

После этого он вскрыл конверт. В нем лежал чертеж, сделанный на синей немецкой кальке. Все надписи на чертеже были сделаны по-немецки.

— Модернизированное штурмовое орудие, — прочитал Круклис. — Усилена лобовая броня, увеличен калибр орудия и количество боеприпасов. Изменен угол наклона лобовой брони. Скорость… запас хода… моторесурс…

— Вот отчего земля-то дрожала, — вспомнил сообщение Зои командир отряда.

— Все правильно. Ну что ж, благодаря майору и об этом Москва узнает своевременно, — заметил Круклис. — Однако если это игра, то на сей раз они на ставки не скупятся.

— А вы все же, Ян Францевич, допускаете и такой вариант? — спросил командир.

— Очень даже допускаю, Федор Алексеевич. Нарисовать-то ведь можно все, что угодно. Да и взрыватели изготовить тоже не ахти какая сложность. Не такие фальшивки, когда это было надо, подсовывали. Вот почему мне так важно увидеть его самого. Уж что-нибудь я пойму, почувствую. Потому как перевербовать его, конечно, могли. И заставить петь под свою дудку — это тоже они умеют. Но сделать из него актера, да такого, чтобы он обвел меня вокруг пальца, как маленького, это, я вам скажу, не так-то просто.

— Через пару дней Зоя все скажет, — попытался успокоить полковника командир отряда.

— Мне не Зоя нужна, а Шефнер, — подчеркнул Круклис. И добавил: — И он об этом знает. Но… почему-то молчит. А мог бы пару слов на кальке написать. А не написал…

— Подождем, — сказал командир.

— Разумеется. Больше ждали, — согласился Круклис.

Через три дня в отряде снова появилась Вера. И сразу же Круклис выехал из лагеря. Опасаясь возможной провокации, командир отряда не только усилил охрану и разведку на пути следования к новому месту встречи, но изменил и само место. За Зоей послали разведчиков на лошадях, и они ночью привезли ее на глухой, пустовавший еще с довоенных времен, лесной кордон. Тут и поджидал ее Круклис.

— Где же майор? Вы сказали ему о том, что я хочу его видеть? — сразу начал с главного Круклис.

— Конечно, — ответила Зоя.

— Что же он?

— Не придет он, товарищ дядя Коля.

— Это он сказал?

— Он.

— Почему?

— Он не стал скрывать. Сказал, что боится за судьбу матери, жены и дочери.

— Так и объяснил?

— Так и объяснил. Сказал, что после того, как его освободили из русского плена, ему не очень-то доверяют и потому он боится вызывать лишние подозрения.

— Вы поверили в это?

— Да. Поверила.

— А как же расценивать те сведения, которые он нам передает? Если о них узнает гестапо, разве тогда его мать, жена и дочь останутся на свободе? Об этом что он думает?

— Он сказал, что полностью доверяет нам. Мы его не выдадим. И не очень доверяет своим, которым так или иначе придется объяснять, куда он на ночь глядя отлучался с полигона один, без всякой охраны.

— Мы — нет. Не выдадим, — заверил Круклис. — А если его выследят? Схватят с поличным? И подвергнут допросу?

— На этот случай он всегда держит наготове ампулу с цианистым калием. Он сказал, что живым в руки эсэсовцев не дастся. А значит, никогда и никаких подтверждающих данных от него никто не добьется.

— Так… — многозначительно произнес Круклис и закурил. — Всякое я мог предположить. Но такого? Послушайте, Зоенька, где вы с ним говорили обо всем этом?

— Я сказала ему о вашем предложении в столовой, во время обеда, — ответила Зоя.

— Что он ответил вам?

— Сказал, что даст ответ после ужина.

— Так…

— После ужина он попросил меня проводить его до дома и, когда мы шли, высказал мне все, что я вам только что сообщила.

— И вам не показалось, что это лишь отговорка?

— Не показалось, товарищ дядя Коля, — твердо ответила Зоя. — Он так волновался, у него даже голос дрожал. Я никогда еще не видела его таким взволнованным.

Круклис задумался. Все, что говорила партизанская разведчица, вполне могло быть правдой. И в то же время могло быть самой наглой игрой, начатой противником с того самого момента, когда Шефнера вызволили из плена. Но так или иначе главная цель, которую ставил перед собой полковник, вылетая за линию фронта, оказалась недосягаемой. И если Шефнер не лгал, если он действительно опасался навлечь на себя лишнее подозрение, то было бы ошибкой со стороны Круклиса продолжать настаивать на их встрече.

— Ситуация, — невольно произнес Круклис и взглянул на командира отряда. — Что скажешь, Федор Алексеевич?

— Боюсь, товарищ дядя Коля, что-либо советовать, — признался командир.

— Ситуация, — повторил Круклис. — Как по пословице: поехали по шерсть, а вернулись сами стрижеными. Однако давайте сделаем так. Шефнера больше не уговаривайте. Я сегодня же возвращаюсь за линию фронта. Но вы майору об этом ни слова не говорите. Пусть у него создастся впечатление, что мы о чем-то тут думаем. А тем временем специалисты точно определят истинную ценность его подарков. И если все это окажется ерундой, Зое и Ермилову придется немедленно с полигона уходить. Вам, Федор Алексеевич, об этом будет сообщено….


Глава 26

Доронин с нетерпением ожидал возвращения Медведева. Ему хотелось, чтобы майор опередил появление полковника. Хотелось полностью закончить справку о довоенном периоде жизни Барановой и представить ее начальнику, как только он появится в своем кабинете. Но неожиданно работу пришлось отложить. Позвонил дежурный из приемной наркомата и проверил:

— Вы вызывали гражданина Назарова Тимофея Захаровича?

— Назарова? — припоминая, переспросил Доронин. — А, конечно, конечно.

— Он прибыл, — доложил дежурный.

— Прекрасно. Сейчас я к нему выйду. У вас найдется свободная комната?

— Третья, товарищ подполковник.

— Иду.

Доронин быстро оделся и вышел на улицу. Приемная наркомата размещалась на Кузнецком мосту, и подполковник уже через несколько минут был там.

В приемной было несколько человек, в том числе и военных. Но Доронин безошибочно отыскал среди них того, кто ему был нужен.

— Вы Назаров? — спросил он уже немолодого бойца с широким лицом и маленькими живыми глазками, одетого в поношенную шинель, подпоясанную брезентовым ремнем, и обутого в ботинки с обмотками.

— Так точно, товарищ подполковник, — вставая со стула, ответил он.

— Давайте документы, — сказал Доронин.

— Пожалуйста, — ответил боец, расстегнул шинель, достал из кармана гимнастерки документы и протянул их Доронину.

Доронин просмотрел красноармейскую книжку, командировочное предписание.

— Как добрались, Тимофей Захарович? — дружелюбно спросил он.

— Так ведь известно как, товарищ подполковник. С фронта — на машинах. Потом на товарняке. А уж к Москве подъезжал, как все люди, на пассажирском, — ответил Назаров.

— Домой-то заглянули?

— Нет! Что вы, товарищ подполковник! — категорически отверг это предположение Назаров. — Мне как сказали у нас в особом отделе, чтоб я прямо сюда, так я без задержки с Курского и дунул на Кузнецкий.

— Ну, это они зря уж так строго вас проинструктировали, — добродушно усмехнулся Доронин. — Дома побывать обязательно надо. А фронтовику даже положено. Поэтому давайте сделаем так. Я сейчас отмечу командировочное, что вы прибыли. Отдам его вам, это на случай, если патруль остановит. И вы поезжайте домой. Отдохните с дороги. А завтра утречком приходите опять сюда. Дома-то кто-нибудь есть у вас?

— А как же? Жена, товарищ подполковник. И дочь, — довольно улыбаясь, ответил Назаров.

— Давно их не видели?

— Да уж больше года. Из госпиталя на фронт возвращался, вот тогда и заглянул на пару деньков.

— А когда в армию призывались?

— В октябре сорок первого, товарищ подполковник.

— А до октября были в Москве?

— А как же! Каждую ночь на крыше. Еще тогда четыре зажигалки потушил, — вспомнил Назаров.

«Для беседы не готов», — подумал Доронин. И сказал:

— Ну что ж, это очень хорошо. А соседей по дому еще не забыли?

— Это жильцов-то? — уточнил Назаров. — Да не только их, а и приятелей-то из них всех помню и знаю. Известное дело — дворником работал.

— Вот у меня и будет к вам просьба, Тимофей Захарыч, — перешел на серьезный тон Доронин. — Порасспросите жену хорошенько, кто из жильцов, которые перед войной или уже после начала ее уехали из дома, за время вашего отсутствия возвращались в Москву? Может, совсем вернулись, а может, кто на денек, на два заглядывал. Пусть она вспомнит. Поняли?

— Чего ж тут непонятного, товарищ подполковник? Все яснее ясного, — ответил Назаров. — Все узнаю как есть.

— Вот и хорошо. Жене ничего говорить не надо. Из интереса, мол, спрашиваете, — посоветовал Доронин.

— Конечно, товарищ подполковник. Не резон ей в наши солдатские дела лезть, — согласился Назаров.

Доронин отметил командировочное предписание.

— Значит, завтра к десяти буду ждать вас здесь, — напутствовал он Назарова и отпустил его домой.

А сам вернулся к себе. В отделе его уже ждал Медведев. С ним они просидели до глубокой ночи.

— И удивляться нечему, что Леня не нашел в Киеве никаких ее следов. Врет она все. Никогда она там не родилась и до революции не жила, — тыча пальцем в фотографию Барановой, сердито закончил свой доклад Медведев. — Ну и пройдоха…

— Думаю, Дима, тут дело посерьезней. И намного! — задумчиво проговорил Доронин. — Когда она впервые начала менять свои данные?

— В восемнадцатом. Когда за Судзиловского замуж выходила, — ответил Медведев.

— Вот когда она уже почувствовала, что с советской властью ей не по пути!

— Только не по пути или уже начала ей вредить?

— Узнаем, Дима. Узнаем, — уверенно ответил Доронин. — Лёне в Киеве еще раз придется побывать. И прояснить последнее темное пятно в довоенной биографии этой дамы.

Доронин отпустил Медведева отдыхать, а сам снова вернулся к составлению справки для начальника отдела. С использованием новых, очень важных данных, которые привез Медведев, дело у него значительно продвинулось вперед. И не хватало только одного звена, чтобы замкнуть всю цепь целиком. За этим недостающим звеном Петренко вылетел в Киев уже в первой половине следующего дня. А Доронин, как и было условлено накануне, снова встретился с Назаровым.

— Ну как дома встретили? Обрадовались? — приветливо спросил он.

— Ишо как обрадовались, товарищ подполковник. Жена сразу заголосила. А я ей говорю, што ж ты ревешь, голова садовая? Муж домой возвернулся живым и здоровым! А ты ревешь! — с увлечением рассказывал Назаров. — Она, значит, подумала, что я снова ранен. А я говорю: да какая же рана, ежели я сам на своих двоих до дома добрался и руками тебя обнимаю так, что у тебя кости трещат…

Разговор предстоял серьезный, и Доронин пригласил Назарова в отдельную комнату, имевшуюся для таких случаев при приемной. В комнате было светло, тепло, стоял стол и несколько стульев. Доронин предложил Назарову снять шинель. Солдат разделся, и Доронин увидел у него две медали: «За отвагу» и «За боевые заслуги», желтую и красную ленточки, нашитые на правой стороне гимнастерки.

— За что награжден? — предложив Назарову сесть, спросил Доронин.

— «За отвагу» дали за то, што пулемет ихний гранатами уничтожил, товарищ подполковник. А «За боевые заслуги» — полагаю за то, што с высоты не ушел. Отстреливались мы на ней до последнего, можно сказать, патрона. А когда боеприпас весь кончился, врукопашную схватились. А тут и наши подоспели. Ну и командир наш всех, кто уцелел, представил к награде.

— А ранены когда были?

— Легко-то, — ткнул пальцем в красную нашивку Назаров, — ешо в сорок первом. В спину осколком зацепило. А тяжело, это он меня пулей из крупнокалиберного в ногу. Аккурат в бедро. Так и вышиб кусок кости. Это уже под Харьковом, в сорок втором. Я с той поры на передовую так больше и не попал. В тылу служу. В банно-прачечном комбинате. Своих обстирываем. И уже не немца, а вошь жаром и паром бьем, товарищ подполковник, — доложил Назаров.

Доронину нравилась бесхитростность и добродушие солдата. Вел он себя спокойно. Не нервничал и не робел. Что можно было сказать далеко не о всех, с кем приходилось иметь дело подполковнику. На некоторых из тех, кого вызывали в наркомат, даже совершенно ни в чем не виноватых, уже сам вызов действовал крайне волнующе…

— Ну, Тимофей Захарыч, а о чем я вас просил, поговорили с женой? — после небольшой паузы перешел к делу Доронин.

— Обязательно, товарищ подполковник. Все разузнал как есть, — ответил Назаров.

— Давайте рассказывайте, — попросил Доронин.

— Наши жильцы, товарищ подполковник, кто вакуирован был, вернулись почти все. Это, стало быть, женщины, старухи, старики, какие при них и дети. А мужики и парни — те, значит, в армии. Кое на кого уже похоронки пришли. Вот у меня тут списочек для памяти. А не вернулись, получается, только Шишигины из пятой квартеры, Ануфриевы, мать и дочь, из двенадцатой и Жигалины из двадцать третьей. У них тоже мать, дочь и еще бабка. Это все, товарищ подполковник.

— Хорошо, — одобрил Доронин. — Ну а из тех, кто еще до войны уехал?

— А до войны у нас только четверо уезжали, — точно ответил Назаров. — Звонковы: сам, значит, он, жена и трое детей у них было. Эти уехали куда-то на Волгу еще в тридцать девятом. Они из квартеры сороковой. А из флигеля выезжали: старшая Мартынова, Анна, стало быть, в тридцать седьмом в Новосибирск. А младшенькая, Люба, — та в сороковом вместе с мужем в Белоруссию. Не то в Бобруйск, не то в Борисов, не то ешо куда-то. А вместо них во флигеле поселилась Баранова Мария Кирилловна, врачиха. Та тоже уехала перед войной недели за две. Вот так…

— И куда же она уехала?

— В Ригу, товарищ подполковник.

— Откуда вам это известно?

— Так она мне сама сказывала. Поеду, говорит, братца навещу в Риге.

— А еще кому-нибудь она об этом говорила?

— Еще кому? — неожиданно задумался Назаров. — Не знаю, однако, товарищ подполковник. Точно сказать не могу… Хотя, похоже, что навряд ли…

— Почему так думаете?

— Да потому, что она уехала, а больные-то к ней все ходили да ходили. А ее нет и нет. Они, стало быть, начали расспрашивать жильцов: куда, дескать, делась? Когда вернется? А жильцы-то ничего и сказать не могут. Вот я и думаю, что никому она ничего не сказала.

— А почему она вам сказала, Тимофей Захарыч?

— А как же, товарищ подполковник? Ежели я ей завсегда пособлял? То, понимаешь, картошки из магазина принесу, то капусты, то дровишек напилю, наколю. Ледок опять же с приступков зимой обобью. Она меня даже очень привечала. Идет, бывало, куда, поговорит. Зуб мне вылечила…

— Она что, одинокая была?

— Ды как сказать? — снова задумался Назаров. — В Москве, это точно, у нее никого не было. А вот в Риге — брат. А еще племянник имеется…

— Откуда знаете?

— Собственными глазами видел, вот как вас, товарищ подполковник, — ответил Назаров.

— Кого? Брата? Племянника?

— Племянника, товарищ подполковник. Брата-то как я увижу? Он в Риге…

— А племянника где видел?

— Тут, в Москве, прямо у нас во дворе.

— Когда это было?

— А как они вместе переезжали. Она, значит, на жительство. А он ей помогал. Мы тогда вместе с ним вещички разгружали. И в квартеру их вместе вносили. А потом он два дня жил у нее. Так что мы опять же встречались, — рассказывал Назаров.

— А потом куда он уехал?

— А вот уж это я не знаю. Этого они мне не сказывали, товарищ подполковник, — словно извиняясь, признался Назаров. — Но думаю, что недалеко.

— Это почему же?

— А потому, что старуха моя посля видела его.

— Где?

— А тут же, в нашем дворе…

— Когда? При каких обстоятельствах?

— Числа старуха не называла, а говорила, что недавно. И было это уже после того, как квартеру Барановой обчистили жулики.

— А все-таки, Тимофей Захарыч, поточнее можно установить? — попросил Доронин. — Это очень важно. Очень!

— Попробую добиться чего-нибудь от жены, — не очень уверенно пообещал Назаров. — Но тут, я бы сказал, другое антиресно, товарищ подполковник. Племянник, а назвался больным. Говорит, лечился у Барановой. И теперь пришел тоже вроде как подлечиться.

— А может, это на самом деле не племянник был?

— Точно, племянник, товарищ подполковник. Жена божится, что сразу его узнала. И даже сказать ему об этом хотела. Но коли уж он назвал себя больным, то, значит, постеснялся. А так точно, говорит, он. Только вроде как поисхудал маленько. И в военном был.

— Это очень интересно, Тимофей Захарыч, — сказал Доронин. — И очень важно. Надо, чтобы вы все это написали мне.

— Э… товарищ подполковник, писать-то я не мастер. С грамотешкой-то у меня хреновато, — признался Назаров.

— Надо, Тимофей Захарыч, — повторил Доронин.

— А может, дочка напишет? А мы с женой подпишемся? У нее ладно получится. Она у нас хорошо ученая, — предложил Назаров.

— Ну что же, пусть напишет. И обязательно пусть жена поточнее припомнит, когда видела этого племянника. И еще: опишите, каков он из себя. Все, что припомните, все опишите. Каков у него рост. Какое лицо: глаза, нос, рот… Поняли?

— Как не понять, товарищ подполковник? Все как есть пропишем, — пообещал Назаров.

— Завтра выходной. Отдыхайте. А в понедельник жду вас, дорогой, со всеми бумагами, — поднимаясь из-за стола, сказал Доронин.

— Все сделаю, товарищ подполковник, — вставая следом за ним, ответил Назаров.


Глава 27

Как ни спешил полковник Круклис в Москву, а вылететь удалось лишь через неделю. Погода неожиданно резко испортилась, небо закрыли низкие тучи, снегопад снизил видимость до минимума, авиация, оказавшись беспомощной перед разбушевавшейся стихией, бездействовала. Лишь к концу недели на партизанский аэродром приземлился легкокрылый По-2. Круклис распрощался с партизанами и вылетел на Большую землю. В Москве он появился в тот же день и сразу же отправил специалистам на экспертизу то, что получил от Шефнера. Ефремова в городе не было. Докладывать о результатах командировки было некому. Круклис занялся делами и пригласил к себе Доронина.

— Давненько не виделись, Владимир Иванович, как-то вы тут поживаете? — радушно пожимая руку своему заместителю, осведомился он.

— С возвращением, Ян Францевич. Ждем вас с нетерпением. Есть что доложить, — ответил Доронин.

— Лучшего и не придумаешь. Готов слушать!

— И не только доложить, но и кое-что показать, — добавил Доронин, раскрыл папку, достал фотографию и положил ее на стол перед начальником. — Мария Кирилловна Баранова собственной персоной.

Круклис молча взял фотографию, долго ее разглядывал, потом спросил:

— Как удалось найти?

— Медведев, Ян Францевич, отличился. Прекрасно справился с заданием. Достоин поощрения. Ухватил, можно сказать, чудом сохранившийся негатив.

— Почему «чудом»? — спросил Круклис.

— Как выяснилось, товарищ полковник, Баранова сама уничтожила все свои фотографии. Поэтому мы и не могли нигде найти их. А этот случайно сохранился у приятеля ее последнего мужа. Кстати, все остальные свои снимки и даже негативы, которые были у этого приятеля, она тоже забрала и не вернула.

— Вот как, — усмехнулся Круклис и снова взглянул на фотографию. — Медведева непременно отметим. А фотография весьма выразительная. Этакая львица полусвета. А как с ее биографией?

— Закончена, товарищ полковник.

— Даже так? И готовы доложить?

— Так точно, товарищ полковник.

С этими словами Доронин снова раскрыл папку, которую по-прежнему держал под мышкой, достал несколько отпечатанных на машинке листков и протянул их Круклису.

Но Круклис читать бумаги не стал.

— Докладывайте, Владимир Иванович. А я послушаю, — попросил он и снова взял со стола фотографию Барановой.

— Интересующая нас Мария Кирилловна Баранова, она же Марфа Карповна Грицай, она же Марина Константиновна Судзиловская, она же Матильда Карловна Шидлер родилась в Санкт-Петербурге в тысяча восемьсот девяносто четвертом году, — начал докладывать Доронин. — Ее отец — Карл Эдуардович Шидлер — служил помощником полицмейстера столицы по внешним связям. В ноябре семнадцатого года исчез. Матильда Шидлер в мае восемнадцатого года вышла замуж за подполковника Генерального штаба Сергея Григорьевича Судзиловского, взяла его фамилию, изменила имя и отчество и вместе с мужем уехала из Петрограда в Сызрань, где подполковник Судзиловский примкнул к белочехам и в сентябре того же года был взят красноармейцами в плен, осужден военным трибуналом за активную контрреволюционную деятельность и расстрелян. Марина Судзиловская перебралась в Киев и вторично вышла замуж, на сей раз за одного из помощников уполномоченного Украинской директории Ефима Грицая. Снова взяла фамилию мужа, и опять изменила имя и отчество. В сентябре девятнадцатого года Грицай вместе с уполномоченным и Петлюрой бежал в Варшаву. Марфа Грицай до двадцать четвертого года оставалась на Украине, вышла замуж третий раз, теперь уже за вполне лояльного советской власти инженера-путейца Виктора Васильевича Баранова, еще раз изменила фамилию, имя и отчество и переехала с мужем в Детское Село, ныне город Пушкин Ленинградской области. В период с тысяча девятьсот двадцать шестого по тысяча девятьсот тридцать четвертый год неоднократно выезжала с мужем в служебные командировки за границу. Вполне возможно, что именно в этот период и была завербована иностранной разведкой. После гибели Баранова в тридцать пятом году в железнодорожной катастрофе Мария Кирилловна Баранова переехала на постоянное жительство в подмосковный дачный поселок Томилино. А уже оттуда в Москву, на Арбат, где занималась врачебной практикой на дому. Перед самой войной, буквально за несколько дней до ее начала, Баранова сообщила дворнику, что уезжает на неделю-другую погостить к брату в Ригу и действительно уехала из Москвы. Однако в разговоре с дворником Назаровым она уже применила дезинформацию, так как никакого брата у нее никогда не было, что вытекает из показаний ее отца, Шидлера, данных следствию после его ареста в июле 1919 года за участие в контрреволюционном заговоре в Петрограде. Таким образом, портрет Барановой вырисовывается довольно четко.

Круклис внимательно взглянул на своего зама.

— Самая ярая антисоветчица. Доказывает это всеми своими связями и все делает для того, чтобы никто ничего не узнал о ее прошлом, — продолжал Доронин. — И хотя на данный момент никаких прямых улик против нее у нас нет, но это лишь потому, что мы просто пока их еще не искали. Разбирались, как вы знаете, выяснением, кто же она такая на самом деле. И нам только еще предстоит узнать точно: на кого и как она работает…

Сказав это, Доронин закрыл папку.

— По-моему, вывод правильный, — подумав, сказал Круклис. — Куролесила она, конечно, неспроста. И, надо думать, не от хорошей жизни. Но когда же она стала врачом, Владимир Иванович? Все время свадьбы, разъезды, переезды… Или она просто заимела фальшивый диплом?

— Никак нет, товарищ начальник. Диплом подлинный. И выдан по всем правилам. Он-то и помог нам выйти на истинный след Матильды Шидлер. Хотя лично я до сих пор понять не могу, зачем он ей понадобился? И вообще не представляю, почему она хотела стать врачом. Семейка-то была куда как не из бедных, — признался Доронин.

— Э-э… Владимир Иванович, я-то как раз ничего странного в этом не вижу. Немцы, мой дорогой, народ практичный. Не забывайте, что даже в наше время многие гитлеровские бонзы отдавали и отдают своих детей, особенно парней, на воспитание в рабочие семьи. Этому, конечно, имеется много объяснений. Но в целом практического смысла здесь тоже предостаточно, — заметил Круклис. — Начала, говорите, учиться до революции? Когда?

— В девятьсот четырнадцатом, товарищ полковник, — доложил Доронин.

— Вот видите! А что представлял собой этот четырнадцатый год? Начало Первой мировой войны — раз, и уже предреволюционное время — два! И в канцелярии полицмейстера, могу вас уверить, знали об этом лучше, чем где бы то ни было. Так что подумать о будущем было совсем нелишне. Сколько же она проучилась?

— Три года, товарищ полковник. Закончила третий курс и уехала в Сызрань, — ответил Доронин. — В двадцать четвертом вернулась в Ленинград, продолжила учебу и закончила ее в двадцать шестом.

— И пригодилось! Одна осталась, без диплома что бы делала?

— Пригодилось, товарищ полковник, — согласился Доронин. — И профессия хлебная, и прикрытие надежное.

— Накуролесила, — снова в раздумье проговорил Круклис, — и уехала, как вы говорите, в Ригу.

— Дворник Назаров так утверждает с ее слов, товарищ полковник. Но ведь как это сейчас проверишь?

— И проверять не надо, Владимир Иванович, — решительно сказал Круклис. — В Ригу она не ездила. Делать ей там нечего. Вы подумайте: могла она что-нибудь знать о сроках начала войны?

— Вряд ли, товарищ полковник, — откровенно ответил Доронин. — Теперь уже доподлинно известно, какое огромное значение немцы придавали внезапности своего нападения. Кто бы стал рисковать таким секретом и предупреждать ее?

— А я думаю и уверен, что предупредили, — сказал Круклис. — День и час, конечно, не указывали, а команду «Уезжай!» — дали. И куда? Да еще глубже в наш тыл. Москву, по их планам, должны были взять! Так зачем же ей было тут оставаться? Нет, ни здесь, ни в Риге ей точно делать нечего… Искать ее будем у себя в тылу, Владимир Иванович. Но не может быть, чтобы она не оставила здесь своих связных. От службы перехвата никаких сведений не поступало?

— От них — нет. Ни одной неизвестной радиопередачи из Москвы и ее окрестностей запеленговано не было. Но очень интересные сведения сообщил тот же Назаров.

— Что именно? — живо заинтересовался Круклис.

Доронин доложил полковнику все, что узнал от бывшего дворника о племяннике Барановой.

— На основании сделанных Назаровым и его семьей портретных описаний так называемого племянника наши специалисты создали фоторобот. Вот он, — сказал Доронин, достал из папки еще одну фотографию и также передал ее Круклису.

— Совсем хорошо, — улыбнулся полковник, кивнув на папку. — Может быть, у вас там еще что-нибудь припрятано?

— К сожалению, это пока все, товарищ полковник, — развел руками Доронин. — Но мы проверили одно сопоставление. Время выхода в эфир запеленгованного нашими специалистами неизвестного нам передатчика в конце сентября этого года примерно совпадает по срокам с визитом «Племянника» к Барановой. Можно предположить, что он все-таки побывал на квартире врача и сообщил об этом своим шефам.

— Правильный вывод, Владимир Иванович, — согласился Круклис. — Но остается неясным еще один очень важный вопрос: зачем он туда ходил? Что ему там было надо?

— А может быть, кто-то? И он надеялся там его встретить? — высказал предположение Доронин.

Круклис рассмеялся.

— Вернулась сама Баранова и там его ждала?

— Ну, о ней-то я как раз думал меньше всего, — ответил Доронин.

— И другой никто быть там не мог, — решительно отверг эту версию полковник. — Ему там было нужно что-то! Но что именно?

— Какие-то вещи… — не очень уверенно начал нащупывать Доронин.

Круклис кивнул:

— Допускаю. Драгоценности. Но ведь он знал, что квартиру уже обворовали?

— Документы, — продолжал Доронин.

— Думаю, что это точнее…

— Но какие?

— А любые! Хотя бы тот же диплом, который так вам помог.

— Вы допускаете, что она могла его оставить?

— А почему бы и нет? Кто возит с собой дипломы? Свидетельства о рождении? Свидетельства о браке?

— Но Баранова это не «кто»! Она за собой следов не оставляет! — напомнил Доронин.

— Согласен, — не стал упорствовать Круклис. — Значит, что-то другое. То, что она оставила! И может быть, даже нарочно оставила.

— Так, может, он приходил за фотографиями? Ведь мы давно уже предположили, что кто-нибудь должен за ними прийти!

— Вот эта версия самая правдоподобная! — подумав, сказал Круклис. Помолчал. Закурил. Потом добавил: — Но разрабатывать я ее соглашусь только после того, как мы точно установим, какие конкретные объекты и с какой целью на этих фотографиях запечатлены.

— Экспертиза определила почти все…

— Почти! — сделал упор на это слово Круклис. — А вот там есть еще пять или шесть подворотен, они что, случайно попали в объектив?

— Пока не знаю, — признался Доронин.

— И что это за подворотни? В каких домах? Где стоят эти дома? — сразу задал несколько вопросов Круклис.

Доронин не ответил и на них.

— Не будем знать это — не будем уверены в том, что напали на верный след, — сделал вывод Круклис.

— Тогда придется повторить экспертизу. И провести ее более тщательно, — сказал Доронин.

Круклис будто ждал этого предложения и в ответ только безнадежно махнул рукой.

— Что экспертиза, Владимир Иванович, в данном случае? Ну она подтвердит, что на фотографиях снят Крымский мост, а не Каменный и не Москворецкий. Укажет точно место, откуда велась съемка. Но на наши вопросы она не ответит. На них ответит только тот, кто в деталях знает архитектуру города. Кто помнит все каменные и чугунные узоры прошлого и настоящего. Вот смотри: на этом фото — ворота как ворота. А вот этот фриз? Ну что о нем скажет экспертиза? Да ничего, разве что сообщит самые общие сведения. А для кого-то этот каменный бордюр — целая история. И кто-то точно скажет, что таких в Москве всего два или три. И один из них на Таганке, бывшем доме купца Пивоварова. Второй — на Волхонке и третий— на Остоженке — ныне Метростроевской улице. И это будет то, что нам надо. Поэтому, дорогой Владимир Иванович, пошли-ка ты Медведева в Музей истории и реконструкции Москвы. Пусть он найдет там этакого влюбленного в свое дело специалиста. И пусть попросит его разгадать этот кроссворд. А когда мы получим от него ясные и точные ответы, тогда решим, что нам делать дальше.


Глава 28

Сообщение о начале нового советского наступления на Украине вызвало в «Вольфшанце» переполох. Гитлер немедленно потребовал к себе начальника Генерального штаба сухопутных войск Цейтцлера. И едва тот вошел к нему, потрясая в воздухе шифровкой, в негодовании спросил:

— Что это? Что это, спрашиваю я вас, Цейтцлер?

Начальник Генштаба уже был в курсе событий. Поэтому ответил без обиняков:

— По-моему, мой фюрер, там началось зимнее наступление.

— Но откуда они взяли резервы? И какие?

— Им удалось восстановить девять танковых корпусов, мой фюрер, — ответил генерал.

— И это все?

— Других данных у нас нет, мой фюрер. Но можно предполагать, что в пехоте у русских никогда не будет недостатка…

— Вы думаете, это серьезно? — не дал ему договорить Гитлер, надеясь услышать в ответ что-нибудь утешительное. Что-то такое, что не противоречило бы его представлению о положении на фронте.

Но Цейтцлер ничем не порадовал его. Он только посоветовал подождать несколько дней для того, чтобы точнее уяснить обстановку. А пока продумать, откуда и какие силы можно будет перебросить на Украину, если там создастся кризисная ситуация. Однако Гитлера не успокоил деловой тон начальника Генштаба.

— Если нам не удастся остановить русских в первые же дни их наступления, самая сложная, а возможно, и катастрофическая ситуация создастся здесь, в Крыму, — заявил он. — Но потерять Крым мы не можем ни в коем случае. Мы обязаны всеми силами оборонять этот второй Сталинград. Манштейн выстоит! Он обязан выстоять! Сколько мы дали ему дивизий?

— Вам известно, мой фюрер!

— Конечно! Он получил пять полностью укомплектованных танковых дивизий, три пехотных и одну парашютно-десантную! Полторы тысячи танков! Он выдержит натиск русских! Он обязан выдержать! — неистовствовал Гитлер.

Но это тоже оказалось иллюзией. В полдень двадцать седьмого декабря 1943 года Манштейн сообщил Гитлеру, что вынужден начать отход по всему фронту.

Это отступление в очередной раз спутало в «Вольфшанце» все планы и надежды.

Кейтель, Йодль, Цейтцлер почти не уходили от Гитлера. Настроение в ставке было более чем мрачное. Впоследствии бывший до Цейтцлера начальником Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Гальдер напишет в своем дневнике: «Самое позднее в конце 1943 года стало ясно, что война в военном отношении проиграна». Ясно настолько, что в начале января Геббельс даже посоветовал Гитлеру начать «мирные переговоры со Сталиным». Но совет принят не был. Вместо переговоров было решено взять из группы армий «Север» двенадцать дивизий и срочно перебросить их на Украину. Но успели перебросить только две. Красная армия в начале января начала наступление под Ленинградом и Новгородом. В результате его колыбель революции была полностью освобождена от вражеской блокады. Население одного из крупнейших в стране городов получило возможность нормально для военных условий жить и трудиться.

В эти дни в «Волчье логово» зачастили Борман, Геббельс, Гиммлер. Совещания длились до глубокой ночи, а зачастую и до утра. Цель их была одна: изыскать еще не задействованные резервы для продолжения войны. Рейхсминистры, рейхсфюрер докладывали. Гитлер слушал. Потом говорил он. Слушали они или каждый из них в отдельности, если Гитлер совещался с ним с одним. Гитлер, как всегда, говорил долго, не опуская никаких подробностей и деталей. Память у него была цепкая, и он не упускал случая щегольнуть ею. Во время одного из таких совещаний с Гиммлером он вдруг остановил на «верном Генрихе» свой взгляд. Гиммлер немедленно заметил это и попытался понять, чем это вызвано. Но ему память не подсказала ничего. И он сделал вид, что взгляд этот его не касается. Тогда Гитлер прояснил ситуацию сам.

— Вы давно не докладывали мне, Генрих, о том, как идет подготовка к проведению акции в Москве, — заметил он. — Или вы уже забыли об этом моем указании?

— Как можно, мой фюрер? — выразил крайнее изумление Гиммлер. — Не проходит и дня, чтобы я не говорил об этом с Эрнстом. А не докладываю только потому, что все идет так, как надо.

— И все же, Генрих. Я хотел бы быть в курсе некоторых подробностей. Вы уже подобрали исполнителя акции?

— Да, мой фюрер. Этим вопросом занимался лично Скорцени. Кандидатура одобрена Мюллером и Эрнстом, и в настоящий момент исполнитель проходит курс обучения в нашей школе «Ораниенбург».

— Хорошо, — остался удовлетворенным Гитлер. — Долго ли еще вы собираетесь его учить?

— Вся подготовка во всех ее аспектах была рассчитана на год, мой фюрер. Прошло уже полгода. Значит, осталось примерно еще столько же, — ответил Гиммлер.

Рейхсфюрер был несколько далек от истины, когда уверял фюрера, что и на день не выпускает ход подготовки террориста из поля своего зрения. Дел у него хватало и без этого русского. Но то, что неделю тому назад ему действительно о ходе подготовки акции докладывал Кальтенбруннер и сведения эти были свежи — это было правдой.

— Полгода в наше время — это слишком большой срок, Генрих, — подумав, сказал Гитлер.

— Я понял, мой фюрер. Мы обсудим с Эрнстом этот вопрос самым подробнейшим образом, — пообещал Гиммлер. — Но я не уверен, что нам удастся ускорить некоторые технические вопросы. Вы же знаете, что, несмотря на все старания инженеров, по-прежнему стопорится дело с созданием фаустпатрона.

— Да. Мне это известно. И только недавно Шпеер клялся, что уже весной русские танки запылают кострами от этого нового оружия, — сказал Гитлер.

— Я возьму это под свой контроль, мой фюрер, — пообещал Гиммлер.

— Хуже не будет, — согласился Гитлер. — Но сроки исполнения акции! Сроки, Генрих! Они должны быть сокращены.

Гиммлер с удовольствием поговорил бы сейчас о чем-нибудь другом. Например, о том, что людям Шелленберга удалось немало узнать о том, о чем говорилось на совещании Большой Тройки в Тегеране, а позднее на совещании Рузвельта, Черчилля и Инёню в Каире. Или хотя бы о том, какие новые драконовские меры применяет гестапо против разного рода маловеров, шептунов, сплетников и прочих распространителей вредных слухов. Но он не был уверен в том, что Гитлера сейчас заинтересует эта тема, и пообещал непременно, сегодня же еще раз обсудить с Кальтенбруннером вопросы, как ускорить подготовку к проведению акции. Гитлер в ответ устало кивнул в знак согласия. Гиммлер обрадовался, что аудиенция окончилась, и поспешил оставить Гитлера одного. Но, возвратившись в Берлин в свою резиденцию на Принц-Альбрехтштрассе, 8, он действительно сразу же пригласил к себе начальника РСХА. И как только тот появился в кабинете, сразу же сказал ему:

— Фюрер недоволен, Эрнст, темпами подготовки к акции русского террориста.

— Но ведь все идет по плану, рейхсфюрер, — не захотел в чем-либо признавать себя виновным Кальтенбруннер.

— Значит, эти планы не годятся ни к черту, — решил Гиммлер.

— Это другое дело, — согласился обергруппенфюрер. — Давайте пересмотрим их.

— Дело не только в сроках, Эрнст, — продолжал Гиммлер. — Думаю, что не хватает и самого нашего с вами участия во всей этой операции. Я очень просил бы вас выкроить время и самому вникнуть во все детали подготовки. Я чувствую, что фюрер теперь будет постоянно интересоваться ее ходом. И каждый раз нам следует докладывать ему о каких-либо существенных его сдвигах.

— Я согласен с вами, рейхсфюрер, что именно так это и будет, — ответил Кальтенбруннер. — Но я в курсе абсолютно всех дел. Все, повторяю, идет нормально. Люди работают напряженно. У меня нет претензий ни к кому. Мне известно, например, что уже два дня тому назад начали сборку самолета-доставщика. Через месяц его будут испытывать в воздухе. Это совершенное чудо техники.

— Жаль, что я не знал этого, — откровенно посетовал Гиммлер. — Я мог бы доложить об этом фюреру.

«Ничего. Я сам доложу. И фотографии покажу», — подумал Кальтенбруннер и сказал: — О сроках я поговорю со Скорцени и Грейфе, рейхсфюрер. Мы еще раз просмотрим программу подготовки и предельно уплотним ее за счет отказа от второстепенных тем.

На этом разговор о подготовке акции закончился. Кальтенбруннер перешел к докладу о последней операции в Варшавском гетто.


Глава 29

Политов немало был озадачен тем обстоятельством, что его неожиданно вызвал начальник курсов гауптштурмфюрер Краузе. Ведь только два дня тому назад они просматривали оценочные листы Политова, говорили о том, на что Политову следует обратить особое внимание, и вдруг снова вызов. Политов жил в постоянном страхе: не дай бог не угодит чем-нибудь эсэсовцам и они потеряют к нему интерес, заменят кем-нибудь другим. Поэтому от неожиданных вызовов он ничего хорошего не ждал. Но когда он предстал перед Краузе на сей раз и услышал то, что тот ему сказал, глаза у него вылезли на лоб.

— Я хочу поздравить вас, господин курсант, с успешным окончанием учебы, — благосклонно улыбаясь, объявил гауптштурмфюрер и пожал Политову руку. И, заметив на лице у него полное недоумение, добавил: — Да-да. Вы весьма неплохо усвоили материал, и теперь вам предстоит лишь кое-что отработать на практике.

Политов понял, что его не выгоняют. Он сразу же успокоился и заверил эсэсовца в том, что, как и прежде, готов выполнить любое задание.

— Вы ведь были какое-то время в «Русланд-Норде»? — спросил Краузе.

— Так точно. Имел честь быть представленным господину штурмбаннфюреру Крауссу.

— Вот и прекрасно. В его распоряжение вы и направляетесь. Но только уже в Ригу. Вы бывали в Риге?

— Никак нет, господин гаупштурмфюрер, — ответил Политов.

— Это даже к лучшему. Значит, вас там никто не знает. А это очень немаловажный фактор. Так что желаю вам удачи, — перевел напутственные слова Краузе гауптшарфюрер Кранц.

В тот же день Политов в сопровождении представителя разведоргана «Русланд-Норд» выехал поездом в Ригу.

Штурмбаннфюрер Краусс уже получил от Грейфе, а затем и от самого Шелленберга все необходимые инструкции и был полностью осведомлен, кто и с какой целью прибыл в его распоряжение из «Ораниенбурга». Не избалованному вниманием столичного начальства Крауссу и самому было интересно снова посмотреть на Политова, персону которого так опекало руководство. Поэтому, как только ему доложили о прибытии Политова в «Русланд-Норд», он немедленно принял его. В отличие от мрачноватого, не знавшего русского языка Краузе Краусс держался куда проще и общительнее. К тому же в разговоре с Политовым он прекрасно обходился без переводчика. Он специально припомнил Политову, что когда-то тот уже был в «Русланд-Норде», сказав:

— Все возращается на круги своя, господин Политов. Наш добрый «Русланд-Норд» вновь принял вас. Надеюсь, вы его не забыли?

— Прекрасно помню, господин штурмбаннфюрер, — ответил Политов.

— Да, но тогда было одно, а теперь совсем другое, — заметил Краусс. — Иные времена, как сказал ваш поэт, иные песни.

— Именно так, господин штурмбаннфюрер.

— И совсем не то, господин Политов, что вас окружало и чем вы занимались в «Ораниенбурге». Конечно, все, чему вы обучались там, также крайне необходимо. Но это станет, как бы сказать, лишь фундаментом ваших знаний. Отшлифовывать же свое мастерство, изучать его во всех тонкостях вам предстоит здесь. Сюда же будет поступать вся техника и оружие, с которыми вам предстоит иметь дело. Жить в казарме вы не будете. Вам предоставят номер в одной из лучших гостиниц города — «Эксельсиоре». По городу вы также будете ходить совершенно свободно. Все необходимые на этот случай документы у вас будут…

Краусс говорил очень доброжелательно. Но именно эта доброжелательность матерого разведчика и настораживала Политова. Конечно, Политов понимал, что теперь он уже далеко не тот завербованный службой СД агент, каким он пребывал в «Русланд-Норде» почти год тому назад. На сегодняшний день его акции неизмеримо выросли. О его прибытии в «Русланд-Норд» Краусса наверняка предупредил и детально проинструктировал сам Грейфе, а возможно, и бригаденфюрер Шелленберг. Благодаря этим указаниям благожелательный тон начальника «Русланд-Норда» стал совершенно естественным. И тем не менее Политов отлично знал, с кем имел дело, и не доверял эсэсовцу ни на грош. И пока тот рассказывал ему о том, какая перед ним открывается в Риге перспектива, Политов думал и пытался угадать, куда он клонит.

— А о вас тут кое-кто частенько вспоминал, — вдруг интригующе заметил Краусс.

— Обо мне? — удивился Политов.

— Именно о вас. А почему бы и нет?

— Не могу представить, кто бы это мог быть, господин штурмбаннфюрер, — признался Политов.

— Так-то уж, — лукаво ухмыльнулся Краусс. — А фрейлейн Лида?

— Шилова? — сразу вспомнил Политов.

— Вот видите, а говорите — не могу представить. Я уже предупредил ее о том, что вы на днях возвращаетесь сюда. Или, может быть, не надо было этого делать?

— Да нет, что вы… Спасибо, господин штурмбаннфюрер, — смутился Политов. — Она девушка славная…

— А главное, очень предана нам и на очень хорошем счету не только у руководства «Русланд-Норда», но и в Берлине.

«Вот и новый Кранц! — сразу догадался Политов. — А я думаю, чего это он разошелся: сюда свободно будете ходить, туда наведаетесь. Ну да, вместе с соглядатаем».

— Человек она надежный, так точно, господин штурмбаннфюрер, — поспешил согласиться Политов.

— И весьма привлекательна как женщина, — пристально посмотрел в глаза Политову Краусс.

— Вполне, господин штурмбаннфюрер, — снова согласился Политов.

— Скажу вам откровенно, господин Политов, более надежного помощника и в работе, и в жизни вы вряд ли найдете, — сделав ударение на словах «вряд ли», наставительно продолжал Краусс.

«И этот вопрос решен. Без меня меня женили», — снова подумал Политов и снова покорно поклонился.

— Совершенно с вами согласен, господин штурмбаннфюрер, — сказал он и добавил для большей убедительности: — Я давно хотел завязать с ней самые серьезные отношения. Но не моя вина была в том, что мы вынуждены были расстаться.

— Зато теперь все будет очень хорошо, господин Политов, — заверил его эсэсовец.

После этого разговора Политова повезли в гостиницу. Он впервые видел Ригу. В этот серый зимний день город показался ему мрачноватым. Это впечатление усиливал туман и дым, расплывавшийся из труб над крышами домов. Пешеходов и машин было немного. Лица людей были понуры и озабочены, но что сразу бросилось Политову в глаза — разрушений на улицах было намного меньше, чем в Берлине.

Скоро город, однако, перестал его интересовать, и он всеми мыслями перенесся к фрейлейн Лиде, которую Краусе так бесцеремонно нарек ему в сожительницы. Едва эсэсовец назвал ее, Политов сразу же вспомнил невысокую брюнетку с осиной талией плотно затянутую в эсэсовский мундир со знаками отличия унтершарфюрера. Она тогда провела с группой, в которой он был, одно занятие по радиоделу. И сразу очень ему понравилась. Впрочем, возможно, еще и потому что казалась практически недосягаемой. Но как-то так тем не менее случилось, что через неделю они очутились вместе в кино. Сидели рядом и разговорились. Он узнал, что зовут Лидой. По отчеству она Яковлевна, по фамилии Шилова. Он, конечно, догадался, что это не настоящая ее фамилия, потому что здесь никогда и никого не называли настоящими фамилиями. Однако расспрашивать ее он тоже не стал ни о чем. Потому что, во-первых, это для него могло бы очень плохо кончиться. А во-вторых, она наверняка ничего бы ему не сказала. Узнал он лишь то, что до войны она жила в Пскове. А то, что ее настоящая фамилия Адамчик, что, как только в Псков пришли немцы, она добровольно выдала им весь комсомольский актив города и в дальнейшем служила немцам как самая преданная собака — это для него так и осталось тайной. Но он и без ее рассказов понял, что она одного поля с ним ягода. И сам рассказал ей о том, как переходил фронт под Ржевом. Таким образом, они вроде бы стали как земляки, и это в какой-то мере способствовало их знакомству. Потом они встретились еще несколько раз. А потом Политова перебросили работать по специальности в тюрьму в Вену.

Можно было быть совершенно уверенным в том, что ни он, ни она и не думали никогда больше увидеть друг друга. И вдруг: «Тут о вас кое-кто частенько вспоминал». Да чистейшей воды бред сивой кобылы. Кому он тут был нужен?! Эсэсовские штучки! А вот то, что кто-то не забыл о том, что они были знакомы, — это было другое дело. И что кому-то пришло в голову этим знакомством воспользоваться для того, чтобы приставить к нему, Политову, надежного шпиона, — это тоже было сущей правдой… С мыслями о том, что ему только что довелось выслушать, Политов и приехал в гостиницу. Да, это был не тот зашарпанный приют, в котором он жил в Вердине, пока в РСХА выбирали, кому же из кандидатов отдать предпочтение. «Эксельсиор» — это звучало! Подъезд! Швейцар! Патруль на тротуаре! И господа офицеры всех званий — проживающие!

Номер Политову отвели вполне приличный: с ванной и небольшим холлом.

— Располагайтесь, приводите себя в порядок, скоро обед, — взглянув на часы, предупредил сопровождающий.

— Да, но у меня нет ни денег, ни документов. Я даже из номера выйти не смогу. А вдруг кому-нибудь вздумается проверить? — озабоченно сказал Политов.

— Приводите себя в порядок, вам все принесут, — повторил сопровождающий и ушел.

Упоминание об обеде заставило Политова поторапливаться. Есть хотелось зверски.

Политов наскоро принял душ, побрился и принялся разглядывать свой костюм. Что и говорить: экипировка его выглядела довольно убого. И расхаживать в ней по коридорам «Эксельсиора» было по меньшей мере неблагоразумно. Первый же встречный постоялец принял бы его за жулика. Однако другого выхода не было, пришлось надевать то, на что расщедрились вещевики «Ораниенбурга». Закончил эту операцию Политов очень своевременно. Потому что едва он облачился в пиджак, как в дверь негромко постучали.

— Битте! — по-немецки ответил Политов.

Дверь открылась. На пороге появилась Шилова.

— Вот мы и снова вместе! — наигранно улыбаясь, кокетливо проговорила она.

Политов на момент опешил. Но тут же нашел достойный ответ.

— Знаешь, Лидуша, — решил он сразу переходить на семейный лад, — значит, это судьба. Ну, здравствуй, моя дорогая!

Шилова вошла, закрыла за собой дверь, подошла к Политову и бесцеремонно поцеловала его в губы. Хотя до этого, насколько помнилось Политову, он всего лишь однажды взял ее за руку и то для того, чтобы помочь ей спуститься со скользких ступенек крыльца клуба, в котором они смотрели очередную кинокартину.

Политов помог Шиловой снять пальто и повесил его на вешалку в прихожей. А Шилова подошла к столу, раскрыла свою сумочку, достала из нее пачку денег, коричневую книжечку, оказавшуюся удостоверением, и протянула все это Политову.

— Это тебе от нашего посаженого отца господина Краусса, — объяснила она. — Он сказал, что на первое время этого нам должно хватить.

Политов взял деньги, повертел их в руках и бросил на стол. Раскрыл книжечку и внимательно ознакомился с тем, что в ней было. Это было удостоверение, выданное инженеру фирмы «Мессершмитт» и пропуск на право хождения по городу в любое время суток. И то и другое было скреплено печатями и подписями штурмбаннфюрера Краусса.

— Мы будем ему благодарны всю жизнь, — делая ударение на «мы», сказал Политов. Перечить новоявленному посаженому отцу ему и в голову не приходило.


Глава 30

— Лучшего специалиста по архитектуре восемнадцатого-девятнадцатого веков, чем Соломон Маркович Зискинд, вам все равно не найти, — сказали Медведеву в дирекции музея.

— А где его искать? — не стал возражать Медведев.

— По коридору четвертая комната направо.

— Благодарю, — закрывая за собой дверь приемной, отправился на поиски специалиста Медведев.

Невысокий, полненький, очень подвижный, Зискинд сразу произвел на Медведева самое хорошее впечатление. В его живых, полных молодого задора глазах, умеющих быть то внимательными, серьезными, то игривыми и смеющимися, светился ум. Он терпеливо, ни разу не перебивая, выслушал Медведева. А когда тот полностью изложил свою просьбу, покачал головой:

— Ничего себе задачечка! В Москве полмиллиона подворотен, и вы считаете, что Зискинд все их должен знать?

— Мы просим, Соломон Маркович, помочь нам, — повторил Медведев.

— А если я ошибусь, так я уже буду виноват?

— Боже упаси!

— Хорошо. Давайте посмотрим ваши фотографии, — доставая из ящика стола большое увеличительное стекло, очень похожее на то, которым пользовался Круклис, сказал он.

Медведев протянул ему папку. Зискинд разложил снимки по столу в длинный ряд.

— А вы не думаете, что кому-то просто нечего было делать? — бегло оглядев снимки, спросил он.

— Это исключается, Соломон Маркович, — ответил Медведев.

— Да? Хорошо, пусть исключается, — не стал спорить Зискинд. — Ну а если мне все же удастся что-то придумать, я могу взять какой-нибудь снимочек и поехать примерить его на месте?

— Конечно. Машина будет в вашем распоряжении, — заверил Зискинда Медведев.

— Вы не подумайте, я не собираюсь ее гонять. Определять будем здесь, — указал Зискинд на свой стол. — Туда я поеду только для того, чтобы убедиться, в чем я прав, а в чем нет.

— Действуйте, дорогой Соломон Маркович, так, как считаете нужным. И не хочу вам больше мешать, — откланялся Медведев.

— Через пару деньков я вам позвоню, — обнадежил его Зискинд. Но позвонил только через неделю. Медведев отложил все дела и помчался в музей. То, что он увидел в кабинете у Зискинда, поразило его. Столько раскрытых на каких-то иллюстрациях книг, рисунков, чертежей было разложено, поставлено, подвешено вокруг стола хозяина кабинета. А на столе лежал большой план центра города с закрашенными цветными карандашами отдельными секторами.

— Когда вы от меня ушли и я снова посмотрел на эти фото, я, откровенно говоря, даже перепугался. Ну что же тут можно понять, если на них практически ничего нельзя увидеть? И зачем же я за это дело брался, если совершенно ни в чем не смогу вам помочь? — усадив гостя за стол на свое место, начал рассказывать Зискинд. — Но потом мало-помалу я все же отыскал кое-какие зацепочки. И уже начал действовать смелее. Но вы мне все-таки расскажите: ну почему кому-то пришла в голову идея снимать подворотни? В них же нет никаких достопримечательностей! Ну что такое подворотня? Дырка! Пустота! Иногда в центре здания. Иногда — где-то сбоку. А то и просто дырка между домами. Так чем же какого-то ненормального могли привлечь именно дырки? Это вы мне можете объяснить?

— Вот именно это-то, дорогой Соломон Маркович, мы и хотим узнать сами. И возможно, найдем ответ на вопрос, зачем их фотографировали, если узнаем, где они расположены в городе, — ответил Медведев.

— Да? — неизвестно чему удивился Зискинд. — Ладно. Будем вистовать в темную. Вот смотрите. Какие же я нашел зацепочки? Видите, тут на снимке кусочек карниза. Тут элемент обрамления. Тут фриз. Тут опять-таки кусочек лепнины. Вы знаете, они о многом говорят. Или вот хотя бы эта форма арки? Видите? Короче говоря, первый вывод, который я сделал, как мне кажется, вывод правильный, это то, что эти подворотни, или будем называть их проходами, принадлежат зданиям постройки прошлого и даже позапрошлого веков. О!

— Но таких зданий в городе о-го-го! Вы сами называли цифру… — разочарованно заметил Медведев.

— Домов, построенных в указанное мною время, в городе действительно много, — не дал ему договорить Зискинд. — Но здание зданию — рознь. Одни построены простыми каменщиками. Другие воздвигнуты под руководством великих зодчих. Элементы зданий, запечатленных на ваших фотографиях, говорят мне о том, что их возводили мастера. И жили в них не простые люди. А разве такие дома строились везде?

— Нет конечно, — согласился Медведев.

— Вот и второй мой вывод! — сказал Зискинд и подвинул поближе к Медведеву раскрашенный план города. — Искать нужные нам объекты мы будем не вообще, а вот в этих конкретных кварталах, товарищ майор. А это уже намного облегчает нашу задачу.

Медведев склонился над планом.

— Это улицы Герцена, Воровского, Молчановка, Арбат… Поищем на Метростроевской, проедем по Большой и Малой Ордынке, по Полянке, — перечислял Зискинд. — Посмотрим на Пятницкой, заглянем в прилегающие к ним переулки…

— Я готов, — поднялся из-за стола Медведев.

— Вы-то да! — охладил его Зискинд. — А я предпочитаю в такое трудное время жечь не бензин, а собственный фосфор. Потерпите еще денек-два, и мы с вами отправимся путешествовать.

— Потерпим. И поверьте, я очень благодарен вам за то, что вы уже сделали, — крепко пожал Медведев руку Зискинду.

На сей раз Зискинд был точен и позвонил действительно к исходу второго дня. А утром следующего шустрая эмка уже повезла Медведева и Зискинда в Замоскворечье. Зискинд, следуя каким-то своим соображениям, на этот район особых надежд не возлагал. И потому решил обследовать его первым, чтобы потом уже к нему не возвращаться. И предчувствия его не обманули. Как ни приглядывались они к постройкам, как ни старались сравнить их со снимками, ни на Полянке, ни на обеих Ордынках, ни на Пятницкой ничего похожего на то, что им было нужно, обнаружить не удалось. Медведева это несколько разочаровало. А Зискинд, наоборот, даже повеселел.

— Наши шансы только повышаются! — убежденно повторял он. — Вы не находите?

— Конечно, конечно, — с куда меньшим энтузиазмом отвечал Медведев.

Но не оправдала надежд и улица Герцена. Дважды от начала и до конца искатели проехали по улице Воровского. Остались позади тихие дворы Молчановки и Собачьей площадки. Вроде бы промелькнуло что-то искомое в Трубниковском переулке, а потом и в Ржевском. Но при более внимательном сопоставлении оказалось типично не тем. Кажется, немного поубавилось уверенности и у Зискинда. Он еще что-то бормотал про поздний классицизм, ампир и барокко, но голос его звучал уже не так бойко, как перед поездкой. Медведев не на шутку испугался, что он вдруг и вовсе разуверится в этой затее, и, чтобы не дать возможности угаснуть его изначальному оптимизму, решил подбодрить его:

— Не расстраивайтесь, Соломон Маркович. Ведь бывали же случаи, когда иголку все-таки находили в стоге сена.

— Конечно, бывали, — согласился безо всякого энтузиазма Зискинд.

— К тому же нам известно, где стоят стога…

— Предположительно известно…

— Пусть. Но все же уже проще!

Машина проехала мимо двора дома, в котором размещался большой магазин «Гастроном», и по Триильинскому переулку выехала на Арбат, напротив улицы Веснина.

— К Смоленской поворачивать? — спросил водитель.

— Поезжайте налево, — подсказал Зискинд.

Водитель свернул налево. Проехали мимо кинотеатра «Арс», поравнялись с булочной, и вдруг Зискинд дернул Медведева за руку.

— Стойте же! Вот! — тыча пальцем в приоткрытое окно машины, почти кричал он. — Вот же! Вот!

— Притормози, — попросил Медведев водителя.

Эмка остановилась, Медведев и Зискинд вышли из машины. Зискинд сразу побежал к арке напротив, через улицу. Медведев едва поспевал за ним. Шел и удивлялся, как это до сих пор сами они не узнали столь необычную и непохожую ни на какие другие арку, ведущую во двор, в котором стоял флигель с квартирой Барановой.

— Вот, пожалуйста! Начало русского барокко! Вы видите кронштейны этого карниза? Они же как у дома Пашкова! Вы помните Библиотеку имени Ленина? Так возьмите и сравните! Э, товарищ майор, Зискинд знал, что говорил. Искать надо только тут! Ну и что вы будете с ней делать?

— Абсолютно ничего, Соломон Маркович. Просто запомним, где она находится, — сказал Медведев и надписал на обратной стороне карточки адрес. — Поздравляю вас с первым успехом.

В машину они вернулись уже совсем в другом расположении духа. Зискинд, как показалось Медведеву, даже что-то мурлыкал под нос.

— Вот бы и с другими так, — подзадорил его Медведев.

— Найдем! — уже уверенно ответил Зискинд. — Поищем и найдем! Слава богу, арки — это не собаки. Они еще не бегают с места на место.

Машина тронулась дальше. Проехали мимо магазина «Диета», мимо «Электротоваров», мимо шашлычной. Поравнялись с кинотеатром «Юный зритель», и Зискинд закричал снова:

— Стойте же! Вы видите, что это?

В руке Зискинд держал очередную фотографию, стучал по ней пальцем и указывал на арку между двумя вывесками «Комиссионный» на противоположной стороне Арбата.

Арка была полукруглой, с метровыми полуколоннами, вырезанными в камне по обеим ее сторонам.

— Вы думали, я забыл эти полуколонночки? Не тут-то было. Это же псевдорусский стиль. Врезные угловые полуколонны, несущие арку! — все больше оживлялся Зискинд. — Хотите, я вам расскажу, когда он появился? И кто и где построил в Москве дома в этом стиле?

— Обязательно, дорогой Соломон Маркович. Я даже сам попрошу вас об этом. Только давайте сначала определим по месту и остальные фото, — попросил Медведев, надписывая адрес на второй фотографии.

— Найдем! — окончательно уверился Зискинд. — Следующие уже легче.

— Почему? — не понял Медведев.

— А потому, что на этих двух карточках ничего, кроме камня, нет. Вы обратили на это внимание?

Медведев достал из папки фотографии, посмотрел на них. Зискинд был прав. Кроме самих арок и небольшого каменного обрамления, вокруг них на фотографиях ничего не было.

— А на этих, — показал Зискинд две очередные фотографии, — уже в дело входит декоративный металл. Возможно, литье. А возможно, и ковка. Постойте…

— Что? — не смел поверить Медведев.

— Вот же третья, совсем рядом. У зоомагазина. И как же я сразу не догадался? Ведь я бывал тут тысячу раз. Вы не держите дома аквариум?

— Нет, извините…

— Но я-то держу! У меня же такие вуалехвосты и телескопы! А гуппи! А барбусы! А склярии! Боже ж мой! Да я сюда хожу как на праздник. И вот что значит пригляделся. Смотрите! Расцвет модерна!

На третьей фотографии была изображена квадратная арка с пятью спускающимися над ней триглифами с каплей. С обеих сторон над аркой располагались балконы с красивым металлическим ограждением растительного рисунка.

— Отзвуки ампира! — победоносно вещал Зискинд. — Так кто был прав?

— Конечно, вы. Вы просто умница. И замечательный специалист.

— А я так думаю, — не обращая внимания на похвалу, продолжал Зискинд, — что тот, кто снимал эту фотографию, не зря захватил и эти балкончики. И знаете для чего?

Медведев не знал.

— Ну так я вам скажу — для того, чтобы легче было потом отыскать эту арку. Мимо такого ориентира не пройдешь, не обратив на него внимания, — уверенно сказал Зискинд.

«Наверное, так оно и есть, — подумал Медведев. — Только кто должен был ее отыскивать? Кому она могла быть нужна? И зачем?»

Четвертую запечатленную на фотографии арку они нашли рядом с букинистическим магазином, чуть дальше и напротив театра имени Вахтангова. Нашли по отчетливо видным на фотографии красивым лепным виньеткам, обрамляющим верхнюю часть арки!

«Неужели все снимки сделаны на одной улице? — недоуменно подумал Медведев. — И неужели только потому, что сама Баранова жила здесь? Интересно, как объяснит это полковник?»

Пятую арку нашли и определили чуть дальше аптеки также по узорчатой решетке балкона, нависшего над ней. А вот с шестой и седьмой арками пришлось потрудиться и, чтобы найти их, побегать и поездить по всему Арбату.

Порой обоим даже начинало казаться, что они совсем в другом месте. А все потому, что никаких особых примет у этих арок не было. Но в конце концов отыскали и их.

Медведев был очень доволен тем, что работу удалось закончить так успешно. Но, пожалуй, еще больше был рад этому Зискинд. Оправдывались все его предположения. Он оказал посильную помощь сотрудникам Наркомата госбезопасности. Он оправдал доверие своих коллег по работе, которые указали именно на него, как на лучшего специалиста. Он, наконец, проверил сам себя и не разочаровался в себе. Медведеву же не терпелось доложить полковнику о выполнении задания.

На его счастье, Круклис оказался на месте и проводил совещание. Увидев вошедшего к нему в кабинет Медведева, он тут же указал ему на свободный стул и продолжал:

— Экспертиза специалистов подтвердила, что Шефнер прислал нам очень ценные новинки. И взрыватели, и данные о новых штурмовых орудиях немцев не только еще не изучены нами, но, как мне сказали, мы вообще ничего не знали об их существовании. Это дает нам основания полагать, что Шефнер не провокатор. Что он серьезно, по мере своих сил, подчеркиваю, именно по мере сил стремится приблизить нашу победу над фашизмом. Я глубоко уверен в том, что это свое стремление он подтвердит конкретными делами еще не раз. Я по крайней мере с чистой совестью поручился за него перед руководством.

— А почему же он все-таки не пожелал встретиться? Это ведь тоже очень немаловажный фактор, — заметил Доронин.

— Объясню это, Владимир Иванович, так, как понимаю сам, — ответил Круклис. — Только вы сами сначала мне ответьте: кто такой Шефнер?

— Я бы назвал его антифашистом, — ответил Доронин.

— Слишком общо.

— Раз он нам помогает, можно добавить — убежденный антифашист.

— А вот с таким добавлением я не согласен.

— Он рискует, товарищ полковник. Значит, он к тому же еще активный антифашист, — сказал Петренко.

— Нет, товарищи. Это все немного из другой оперы, — покачал головой Круклис. — По-моему, Шефнер всего лишь один из тех миллионов немцев, обманутых Гитлером и его кликой, который прозрел раньше многих других своих соотечественников и стал на путь борьбы с гитлеризмом. Но борется в одиночку и союзников в этой борьбе ищет не среди граждан рейха, а у нас. Ибо наверняка считает, что мы в этой борьбе партнеры куда более надежные. По-своему он прав. Хотя смелым борцом и тем более убежденным я его не считаю. Но я не отверг его. И уверен, что прозревшего врага мы не только можем, но и должны иметь своим союзником. И даже если он в чем-то нас не совсем устраивает, не отворачиваться от него, протянуть ему руку и укрепить в нем веру в нас, как в своих самых верных союзников…

Медведев слушал полковника и понимал, что он хоть и завуалированно, но говорил сейчас не только о Шефнере и об отношении к нему, а и о тех серьезных разногласиях с некоторыми из вышестоящих начальников, которые ему по поводу Шефнера в свое время пришлось преодолеть. Полковник и тут оставался верен себе в своей исключительной принципиальности.

Закончил разговор о Шефнере он неожиданно. Вдруг взглянув на Медведева, сказал:

— А теперь послушаем, что нам доложит Дмитрий Николаевич. Вы готовы?

Сообщение Медведева восприняли с большим интересом. И были немало удивлены, когда узнали, что все фотографии были сняты на одной улице. И на какой? На Арбате, по которому каждый проходил и проезжал много раз.

— Ну, меня как раз меньше всего удивляет то, что мы не узнали Арбата. Не каждый узнает даже собственный дом, если ему показать лишь его фрагменты. А вот почему это только старый милый Арбат, и ничего больше, — это уже вопрос! — сказал Круклис. И добавил: — И над ним мы, кажется, крепко поломаем головы.

— Есть и еще неясности, — заметил Доронин.

— Какие?

— Почему снимались именно арки? А не подъезды, скажем. И не витрины магазинов?

— Принимаю. Еще? — одобрил Круклис.

— Зачем снимались? И…

— И?

— И для кого снимались?

— Для начала вполне достаточно, — остановил своего заместителя Круклис. — С какого же вопроса начнем?

— Я думаю, прежде всего надо четко себе представить, почему снимали именно арки, — высказал предложение Доронин.

— Почему так думаете?

— Потому что, если мы ответим на этот вопрос, другие могут отпасть сами по себе, — объяснил Доронин.

— Ну, положим, вопрос, который задал я, не отпадет, — заметил Круклис. — Но я согласен с тем, что разобраться досконально с арками стоит. Я даже считаю, что поручить это следует вам, Владимир Иванович, и Дмитрию Николаевичу.

Доронин и Медведев встали.

— Слушаюсь, товарищ полковник, — ответили в один голос.

— Даю вам на это два дня.

— Понял, товарищ полковник, — ответил уже как старший Доронин.

— Что у нас еще? — спросил Круклис.

Поднялся Петренко.

— Пришел ответ из Центрального партизанского штаба на наш запрос о старшем лейтенанте Кремневе Петре Петровиче, муже Мартыновой Любови Тимофеевны, проживающей…

— Помню, помню, — остановил майора Круклис. — Так что?

Петренко зачитал ответ:

«Выходя из окружения вместе с группой бойцов, старший лейтенант Кремнев Петр Петрович был ранен осколком мины и в тяжелом состоянии оставлен в деревне Кудряшовка Могилевской области под присмотр жительницы деревни Сухоруковой Марии Никифоровны. По прошествии трех месяцев лечения и ухода был поставлен на ноги и по его просьбе доставлен в партизанский отряд имени Чапаева, в рядах которого в должности командира взвода подрывников и сражался до сентября 1943 года. 20 сентября при выполнении боевого задания погиб смертью храбрых и похоронен в братской могиле в лесу на восточном берегу озера Лебяжье. Сведений о родных и близких П.П. Кремнева не имеем. Начальник второго отдела майор Шерстюк. Подпись. Печать».

— Понятно, — почесал переносицу Круклис. — Во-первых, надо будет сообщить через военкомат жене. У нас должен быть ее адрес.

— Она работает в госпитале в Костроме, — подсказал Петренко.

— Да-да, направьте обязательно, — нахмурившись, сказал Круклис. — Значит, еще одна версия отпала. И осталась лишь Баранова. Зачем же она все-таки хранила снимки этих арок?..


Глава 31

В начале марта в горах Северной Италии солнце греет совсем по-весеннему. Уже к полудню звонкая капель и веселое журчание ручьев слышны со всех склонов. Но к вечеру журчание и всплески стихают, легкий морозец снова сковывает лужи, земля под ногами твердеет, воздух становится прозрачным и гулким, как стекло, как лед, только что затянувший талую воду.

Внизу, в долине, протянулась поперек всего полуострова государственная дорога номер девять — крупнейшая магистраль на севере страны, идущая от Пьяченцы через Парму, Реджо-Эмилию, Модену, Болонью до самого Римини, раскинувшегося на Адриатическом побережье. Дорога и все, что там внизу, в руках немцев. Но горы почти повсеместно под контролем партизан. Правда, на ключевых позициях везде немецкие гарнизоны. Но партизан уже тысячи, десятки отрядов и бригад, и немцы чувствуют себя все неуютней в своих обнесенных колючей проволокой, обставленных пулеметами опорных пунктах. И уже не единицами и не десятками, а сотнями убитых, раненых и пленных исчисляются потери врага. В партизанских отрядах десятки бежавших из немецкого плена советских солдат и офицеров. Они мужественно сражаются плечом к плечу с итальянскими, югославскими, польскими, чешскими, французскими и другими бывшими узниками фашистских лагерей. В отряде «Красное знамя» русских немного. Всего восемь человек. Но воюют они, как сказал командир отряда Рино Монари, за взвод. Им дают самые ответственные поручения. В окрестных деревнях их уже приметили и относятся к ним с особым уважением.

В горах тихо. Но партизанские дозоры знают, что тишина эта обманчива, враг может незаметно подойти в любую минуту, и бдительно несут сторожевую службу. Сегодня в дозоре, занимавшем удобную позицию над развилкой дорог, — пятеро: двое итальянцев — Джузеппе и Этторе, чех Богуслав и двое русских — Тюлькин и Чикирев. Ночь прошла без происшествий. С гор потягивает холодный ветерок. Четверо партизан, согревая друг друга собственными телами, полудремлют в каменной нише. Пятый, Тюлькин, стоя у пулемета, не сводит глаз с дороги. Чуть начало рассветать, а на развилке уже появились крестьяне. Появились и разошлись, кто в Приньяно, кто в Куару. Местным дорога открыта везде. Лишь бы не появились немцы или милиты…

Неожиданно до слуха Тюлькина донесся чуть слышный гул. Подумалось: «Обвал где-нибудь…» Но гул не пропал, не растаял в воздухе, а, наоборот, стал слышен еще громче. Мелькнула тревожная мысль: «Танки!» Но гул доносился откуда-то со стороны долины. Оттуда танки, даже если их двигалась сотня, на позиции дозора все равно нельзя было бы услышать. «Значит, самолет», — решил Тюлькин и мельком оглядел горизонт. Окрестности еще тонули в предрассветной дымке. И разглядеть в этой синеве самолет было очень трудно. Но звук нарастал, и скоро Тюлькин увидел силуэт летящего над горами самолета. Неясным оставалось только, какой это был самолет и чей: немецкий, итальянский или союзников? В последнее время английские и американские самолеты все чаще стали появляться над северными районами Италии, бомбили железнодорожные узлы, мосты, скопление вражеской техники.

Самолет летел, будто крадучись, явно прижимаясь к горам. Он словно кого-то опасался. Тюлькин толкнул в плечо своего земляка:

— Андрюх, гляди-ка кто прет! — сказал он, указав в сторону приближающегося самолета.

Чикирев мигом вскочил, поднялись и остальные партизаны и с любопытством уставились на воздушного нарушителя их спокойствия.

— Да ведь это же немецкий разведчик! — опознал врага Этторе. — Разрази меня мадонна!

— Точно, «рама»! — подтвердил Чикирев. — Американцев боится, вот и жмется!

— Сбивать? — мигом загорелся Тюлькин.

— Бей, раз сам на рожон прет! — поддержал Чикирев.

Тюлькин припал к пулемету. Партизаны замерли в напряженном оцепенении. Двухфюзеляжный «фокке-вульф», огибая карниз, на котором засел дозор, приближался с каждой секундой. И когда до него осталось не более четырехсот метров, пулемет Тюлькина заговорил как живой. Огненная трасса ударила по застекленной кабине. Самолет клюнул носом, словно споткнулся. Но в следующий момент выровнялся. А пулемет все бил и бил, и пули все хлестали и хлестали по его серебристой бочине. Не больше десяти секунд находился самолет в зоне огня. Но и за это короткое время пулеметчик сделал свое дело. Самолет клюнул носом еще раз, потом вдруг словно провалился в небольшую яму, потом завалился набок, вошел в крутое пике и с грохотом врезался в склон горы. Над местом его падения взметнулся столб черного дыма. Эхо взрыва, многоголосо перекликаясь, покатилось по горам.

Партизаны, не веря собственным глазам в то, что это сделали они, еще какой-то момент стояли неподвижно, словно окаменелые, а потом вдруг с радостными криками бросились обнимать и колотить друг друга от радости. Старший дозора Джузеппе, поначалу принимавший в этой потасовке самое горячее участие, опомнился первым и еле успокоил своих подчиненных.

— Что вы орете? Кто нам поверит, что самолет сбили мы? — расталкивая партизан, кричал он.

— Так никто же больше не стрелял! — возразил Чикирев.

— Ну да! Докажи кому-нибудь, что весь этот грохот устроил один Тюля! — не соглашался Джузеппе.

— Тогда надо пойти и забрать у пилотов документы! — предложил Богуслав.

— Вот и я тоже говорю, нечего тут сходить с ума от радости! Надо дело делать! — не унимался Джузеппе.

— Я пойду! — сразу вызвался Этторе.

— И я тоже, — попросился Тюлькин.

— Конечно! Ты сбил, тебе и забирать, — разрешил Джузеппе и хлопнул по плечу своего земляка. — И ты иди тоже! Только возвращайтесь скорее. Немцы наверняка тоже захотят посмотреть, что тут случилось.

Тюлькин и Этторе, захватив автоматы, поспешили к самолету. В томительном ожидании прошло минут сорок. И вдруг снизу снова донесся какой-то шум. Но это уже был не самолет. Шум доходил до карниза именно снизу и был тяжелым, будто выбивался из-под земли. А еще через несколько минут партизаны увидели, как из-за поворота на дорогу к развилке начала выползать колонна мотоциклистов и бронетранспортеров с пехотой. Джузеппе как в воду смотрел. Немцы также спешили к месту падения своего самолета.

— Через полчаса они будут там, — определил наметанным глазом Джузеппе.

— А наши? — спросил Богуслав.

— А я почем знаю, куда они запропастились!

— Но надо хоть как-то их предупредить!

— Конечно! Иди вниз. Спускайся на двести метров и брось на дорогу гранату.

— А если немцы уже проедут?

— Обязательно проедут, если ты будешь спускаться два часа!

Богуслав не побежал, а полетел к камню, нависшему над дорогой. Он очутился на нем, когда колонна только вытянулась из-за поворота. И бросил вниз не одну, а две гранаты. Они разорвались в самой гуще врага. Но так как немцы были защищены броней бронетранспортеров, видимого урона им не нанесли. Но это было и не так важно. Главное — взрывы должны были насторожить Тюлькина и Этторе. И это было достигнуто. Немцы сразу же открыли ответный огонь. И в горах снова загремело раскатистое эхо.

— Это наверняка услышат и в отряде, — сказал Чикирев.

— И очень хорошо. Нам не надо будет бежать и предупреждать всех об опасности, — ответил Джузеппе. — Но куда же они на самом деле пропали?

Стрельба немцев была беспорядочной. Они били наугад, по всем подозрительным камням и кустам. Но неожиданно огонь их сосредоточился, и трассы пулеметных и автоматных очередей со всех сторон уперлись в камень, на котором только что стоял Богуслав. Потом они переместились несколько правее и ближе к карнизу. Стало ясно, партизана заметили и не дают ему возможности вернуться на карниз, за которым не только можно было надежно укрыться, но с которого, не подставляясь под пули, можно было спокойно уйти в горы…

Немцы еще продолжали стрелять, когда на карниз неожиданно посыпались мелкие камни. Чикирев и Джузеппе обернулись. Чуть выше их, за уступом скалы, стоял Тюлькин и подавал им знаки. Он и кричал что-то. Но из-за сильного эха стрельбы слов его совершенно не было слышно. Тюлькин явно звал их к себе. И партизаны поспешили наверх. За уступом скалы они увидели истекающего кровью Этторе. В него попало сразу несколько пуль, и вся рубаха на нем была красной от крови. Чикирев и Джузеппе моментально бросились к нему. У Джузеппе был бинт. Он достал его из сумки и, разорвав на Этторе рубаху, принялся бинтовать его избитую пулями грудь. Этторе был еще в сознании и что-то пытался сказать. Но его уже невозможно было понять.

— А где Богуслав? — спросил Чикирев.

— Там, — махнул рукой вниз Тюлькин. — Я видел, как он покатился вниз…

— Значит, двоих…

— У них тоже трое в самолете. И вот, — сказал Тюлькин и достал из-за спины большую кожаную, сильно обгоревшую сумку пилота. — Уходить надо.

Чикирев вместе с Джузеппе подняли на руки Этторе и понесли его следом за Тюлькиным.

В отряде их уже ждали. Фельдшер Альдо сразу же начал делать перевязку Этторе. Но тот потерял слишком много крови и почти не подавал признаков жизни. Командир отряда Рино спросил Джузеппе:

— Как это случилось?

— Тюля сбил немецкий самолет. Он рухнул в километре от нас. Они побежали посмотреть, что там осталось. А в это время подоспели немцы, — объяснил Джузеппе.

— Мы слышали взрыв. Так это был самолет? — не поверил Рино.

— Да, командир, — подтвердил Тюлькин. — Мы сразу побежали посмотреть. В самолете было трое летчиков. Я снял с одного из них эту сумку.

Рино взял сумку.

— А где Богуслав? Где чех?

— Он тоже попал под пулеметную очередь. Я сам видел, как он покатился по откосу к обрыву, — ответил Тюлькин.

— Жаль товарищей. Но ты — герой, Тюля. У нас еще никто не сбивал самолетов. О тебе будет говорить вся Реджо-Эмилия. И мы будем гордиться тобой, Тюля, — пожал руку русскому Рино.

Немцы не полезли в горы. Они забрали погибших летчиков, сняли с самолета оставшийся боекомплект и вернулись на свою базу. Партизаны проводили их проклятиями, похоронили Этторе и поклялись отомстить за друзей. После этого Рино, комиссар Амандо и фельдшер Альдо, единственный человек в отряде, прилично знавший английский и немецкий языки и потому выполнявший по совместительству обязанности переводчика, занялись изучением содержания снятой с пилота сумки. Они нашли в ней объемистый пакет, в котором лежали фотоснимки каких-то чертежей.

Чертежи рассматривали и так и сяк, но долго ничего не могли понять. Наконец комиссар Армандо сказал:

— По-моему, это какой-то автомобиль.

— По-моему, тоже. Но он, похоже, не военный, — заметил Рино.

— Я что-то тоже не пойму, написано непонятно: то ли это американская машина, то ли русская, советская? — сказал Альдо.

— Возьми и разберись хорошенько, — приказал Рино. — Уж, наверно, не зря она попала к немцам?

Альдо присел на камень и внимательно стал разглядывать чертежи и читать надписи. Командир и комиссар на какое-то время оставили его в покое. Но скоро он сам подошел к ним.

— Кажется, я что-то понял, — сказал он.

Рино и Армандо склонились над чертежами.

— Это чертежи американской машины «кадиллак», сделанной по заказу русских, — объяснил Альдо. — Но это не простой «кадиллак». Тут все время повторяется слово «спешиал», что означает «специальный». А вот что в нем специального и для чего он делался — сам черт не разберет.

— А немцам-то он зачем понадобился?

— Спроси у Тюли, он последний с ними виделся, — ответил Альдо.

— Тюля свое дело уже сделал, — сказал Рино. — Но что вы думаете: это стоящая вещь?

— Раз немцы везли, да еще на самолете, наверняка кому-то из них эти чертежи были очень нужны, — рассудил Армандо.

— Ну а нам что с ними делать? — спросил Рино.

— Я бы переправил их русским, — сказал Армандо.

— Как? По почте?

— Можно и по почте, — усмехнулся Армандо. — Но я думаю, с курьером будет быстрей. Ты же знаешь, Рино, что при штабе союзников имеется русская миссия.

— И что ты предлагаешь?

— Надо переправить через линию фронта Тюлю, пусть он вручит своим эти снимки. А те уж пусть сами решают: нужны они им или нет.

— Тюля не знает ни нашего языка, ни гор, — заметил Рино.

— Пошлем с ним надежного проводника. У кого из наших есть родственники или знакомые в Неаполе? — спросил Армандо.

— Надо опросить ребят.

Построили отряд. Рино объяснил задачу. Партизаны зашумели. Все они были из близлежащих деревень. И только у одного из них, у Риккардо, в Неаполе жила дальняя родственница.

— Помню, звать Рози. Двоюродная сестра матери. Видел один раз в жизни, когда в тридцатом году вместе с матерью приезжал к ней погостить. Жива ли теперь? А я почем знаю. Адрес? Улицу помню. А дом найду, — ответил он на все вопросы Рино.

— А кто поведет через линию фронта?

Все зашумели еще громче. Каждый предлагал чью-нибудь кандидатуру. Не называли только себя. Никто не хотел, чтобы о нем думали, будто он хочет удрать в тыл. Наконец остановились на Теофиле.

— Откуда ты, Тео? — спросил комиссар.

— Из Морконе.

— Это уже по ту сторону фронта?

— Да, километрах в десяти.

— Но тебе придется идти до самого Неаполя. Трое — это не двое. Это уже сила. А мало ли что может случиться по дороге, — предупредил Армандо.

— Если надо, могу и до Реджио-ди-Калабрии дотопать. А хочешь — могу заглянуть и в Палермо. У меня там есть кого навестить, — ответил Теофил.

— Я бы тебе разрешил. Но сам понимаешь, сколько тут еще дел, — добродушно улыбнулся Армандо.

— Понял, комиссар. Разопьем «кианто» в следующий раз. Отведу Тюлю в Неаполь, подобью ботинки и вернусь.

— На том и договорились, — пожал руки всем троим Армандо.


Глава 32

Грейфе очень расстроился, когда ему сообщили о том, что посланные по его указанию из Америки чертежи погибли в Италии.

— Как же так? Как же так? — сокрушался он.

— По имеющимся сведениям, самолет сбили партизаны, — доложил Эгерт.

Лицо у оберштурмбаннфюрера стало пунцовым.

— Бандиты! Всех вешать от мала до велика! И чем они могли сбить? Что у них есть, кроме винтовок и автоматов? — неистовствовал Грейфе.

Эгерт дал ему выкричаться. Люфтваффе нес на всех фронтах такие огромные потери, что говорить о каком-то одном самолете было просто смешно.

— Но только что пригнали машину, сделанную по тем же чертежам, из Брюсселя, — продолжал Эгерт.

— Вы ее видели? — сразу успокоился Грейфе.

— Не позднее, как час тому назад.

— Где она?

— В гараже управления.

— Она на ходу?

— Совершенно исправна, оберштурмбаннфюрер.

— Пусть полностью заправят и немедленно подадут к подъезду, — приказал Грейфе. — И сообщите в «Ораниенбург» Краузе, что через час буду у него.

Поблескивающий синеватым отливом черный «кадиллак» произвел на Грейфе самое прекрасное впечатление. Грейфе видел «грос-мерседес», на котором ездил фюрер. Но по сравнению с «кадиллаком» отечественный шедевр выглядел просто неуклюжим.

— Заведите, — приказал Грейфе.

Водитель запустил двигатель. Он работал совершенно бесшумно и этим тоже очень выгодно отличал «американца» от своего немецкого собрата.

— Ладно, — не желая вслух выражать своего удовлетворения, сказал Грейфе, сел в салон и захлопнул дверцу. Она закрылась с глухим солидным цоканьем стального замка. И это тоже вызвало у Грейфе неподдельный восторг. Но особое восхищение эсэсовцу внушил ход машины, спокойный и плавный. Бронированный «кадиллак», весивший три с небольшим тонны, не катился, а плыл по автостраде, шурша густматикой.

В «Ораниенбурге» «кадиллак» осмотрели специалисты. Примерно через час Грейфе выслушал их обстоятельный доклад о защитных данных машины. Автомобиль был полностью бронирован, включая днище и крышу. Все стекла кабины: лобовое, в дверцах и заднее, разделенное на три части, являлись пуленепробиваемыми и были сделаны из специальной, так называемой прозрачной брони. Резина на колесах не надувная, а сплошная, густматика. Броневое покрытие днища — толщиной три сантиметра, дверей, багажника и передней стороны — два сантиметра, крыши — полтора. Машина развивает скорость до ста шестидесяти километров в час, имеет запас хода около трехсот километров. Машина семиместная. Два человека, в том числе водитель, размещаются в передней кабине, пять человек, из них двое на откидных креслах, в задней кабине салона. Салон разделяется пуленепробиваемым стеклом, которое по желанию пассажиров задней кабины нажатием кнопки утапливается в спинку сиденья передней кабины.

— Это все теория. Вы мне на практике докажите, что ее не возьмет никакая пуля, — выслушав доклад, сказал Грейфе. — Может, нам этого «панцеркнакке» и ждать незачем…

— Но практика — это только стрельба, оберштурмбаннфюрер, — заметил Краузе.

— Я понимаю. А у вас что, патроны кончились?

— Все будет сделано, оберштурмбаннфюрер, — поспешил заверить Краузе. — Я думаю, в машину следует посадить заключенных из Заксенхаузена.

— Именно. Но предварительно не забудьте снять ручки с внутренней стороны дверей. А то, я знаю этот народ, вмиг разбегутся, как тараканы, — предупредил Грейфе.

— Будет сделано, оберштурмбаннфюрер. Машина, конечно, будет стоять на месте.

— Да, пока что ей двигаться незачем, — решил Грейфе.

«Кадиллак» отогнали на площадку, на которой пробовал на живых мишенях пули Баумкёттера Политов. Потом пригнали туда семерых узников концлагеря. Всем семерым одели на руки и на ноги кандалы, втолкнули их в машину и захлопнули дверцы. После этого два эсэсовца сделали по машине десять выстрелов из винтовок с расстояния пятьдесят метров.

Грейфе и Краузе наблюдали за экспериментом с вышки через бинокли. Как только началась стрельба, заключенные, крича, сбились в кучу, каждый при этом стремился прижаться ближе к полу. Но десять выстрелов прогремели, эсэсовцы открыли машину и вытащили из нее всех семерых насмерть перепуганными, но совершенно невредимыми. После этого с них сняли кандалы и куда-то увели, а к машине подошли Грейфе и Краузе. Обе дверцы с левой стороны были основательно изуродованы пулями. Но ни одна из них не пробила их насквозь. Они изрешетили лишь наружный металл. Но с броней они ничего сделать не смогли.

— Автомат или тем более пистолет и вовсе не сделали бы ей ничего, — оглядывая пробоины наружного листа, сказал Краузе.

— Вы правы. Без «панцеркнакке», похоже, в этой штуке действительно никого не достанешь, — согласился Грейфе.

— Будем пробовать мины? — спросил Краузе.

— Здесь нет. Изуродуем ходовую часть, а нам нужно, чтобы она была на ходу, — ответил Грейфе. — Прикажите все пробоины заварить, зачистить и закрасить так, чтобы не осталось никаких следов. Завтра же машину погрузят в эшелон и отправят в расположение «Русланд-Норда».

Краузе заверил оберштурмбаннфюрера, что к утру машина будет как новенькая.

Грейфе остался доволен экспериментом. Из Брюсселя пригнали экземпляр, достойный того оружия, которое для него изготовляли на полигоне у Цирайса и Пфлюкера. И все же сообщение о гибели технической документации «кадиллака», специально оборудованного по советскому заказу, он воспринял как большую собственную неудачу. И было это неспроста. Ибо Грейфе как старый травленный всеми собаками волк отлично понимал, что рано или поздно не кому-нибудь, а именно ему придется отвечать за всю подготовку к планируемой операции. Потому что кто-нибудь из начальства непременно захочет основательно погреть на этой подготовке руки. И тогда ничего не будет проще и легче, чем объявить, что дело делается медленно и плохо, потому что он, Грейфе, с ним просто не справляется. Ну а он-то разве виноват в том, что даже итальянские партизаны, эти оборванцы и горлопаны, начинают сбивать немецкие самолеты, выполняющие задание особой важности? Не виноват нисколечко! И тем не менее его, не моргнув глазом, положат на заклание. Вот почему так расстроило его известие о гибели документов.

С такими безрадостными выводами относительно своей дальнейшей судьбы Грейфе выехал из «Ораниенбурга» и прибыл на полигон у Зееловских высот к небезызвестным ему майору Цирайсу и главному инженеру Пфлюкеру. Оба, естественно, о его визите были заранее оповещены расторопным Эгертом и уже ждали его. Не знали только, что в первую очередь показывать высокому гостю из РСХА: уже почти готовый «панцеркнакке» или то, что они только что изготовили по новому заказу оберштурмбаннфюрера. С этим вопросом Цирайс и обратился к Грейфе после короткого выражения искреннего удовольствия видеть вновь герра оберштурмбаннфюрера живым и здоровым. В ответ на эти слова Грейфе лишь кисло поморщился и махнул рукой, будто хотел прогнать назойливую муху.

— Этого вашего «панцеркнакке», я думаю, мы вообще никогда не дождемся. Так что давайте начинайте с нового заказа. Может, хоть тут что-нибудь получится.

Столь пессимистично по поводу изготовления законченного образца всеми ожидаемого гранатомета Грейфе выразился отнюдь не случайно. Этим он хотел еще раз подстегнуть специалистов. А заодно, если у них ничего не получится и на этот раз, показать им свою прозорливость.

Цирайс, однако, ничего обратного доказывать ему не стал и покорно ответил:

— Как вам будет угодно, герр оберштурмбаннфюрер. Наша новая работа действует безотказно.

Новый заказ и новая работа специалистов появились тоже совсем не неожиданно.

Незадолго до того, как отправить Политова в «Русланд-Норд», сам же Грейфе предложил руководству увеличить будущее задание террориста и помимо планируемого выстрела из «панцеркнакке» вменить ему совершение еще одной не менее эффективной, по его мнению, акции. Зная о традиции советских людей неизменно отмечать свои революционные праздники и проводить по этому поводу многочисленные и торжественные собрания и демонстрации, Грейфе предложил воспользоваться этим и не позднее как шестого ноября текущего года произвести во время такого торжества взрыв в Большом театре в Москве. Руководство оценило предложение и дало указание немедленно приступить к его подготовке. Самому Политову пока ничего еще об этом не говорили. Но это было не так уж и важно. Важнее было подготовить и обеспечить акцию технически. А для этого решили изготовить несколько небольших, но достаточно мощных зарядов, приводимых в действие по радио. Теперь эти взрывные устройства были уже смонтированы, и Цирайс охотно и даже с энтузиазмом согласился продемонстрировать их перед заказчиком в действии.

— Прошу вас сначала пройти сюда, герр оберштурмбаннфюрер, — попросил он, указав на уже знакомое Грейфе еще по первым испытаниям «панцеркнакке» бетонное убежище.

Грейфе спустился по ступенькам каземата вниз и очутился в одной из комнат. Здесь стоял стол. А на нем лежали небольшой чемоданчик, две дамские сумочки и совсем маленький кошелек.

— Это все, что мы приготовили на сегодня. Но вы сами понимаете, герр оберштурмбаннфюрер, что в данном случае дело не в количестве, а в качестве проводимых испытаний, в надежности дистанционного управления взрывом, — заметил Пфлюкер.

— Согласен. Показывайте, — коротко ответил Грейфе.

Цирайс дал команду. В комнату вошли три солдата и забрали со стола чемоданчик, сумочки и кошелек. Потом все вышли из убежища и направились на площадку, где стоял советский трофейный мотоцикл с коляской марки «М-72».

— Там, — указал Пфлюкер на солдата с чемоданчиком и сумочками, — образно выражаясь, приемники. А здесь, в трофейном мотоцикле, смонтировано радиопередающее устройство. Здесь передатчик, герр оберштурмбаннфюрер.

Грейфе согласно кивнул. Пфлюкер снял с коляски запасное колесо, отвинтил четыре винта и снял верхний лист обшивки. Под ним оказалась ниша, в которой и было смонтировано устройство. Пфлюкер объяснил эсэсовцу его принципиальное действие и указал на четыре разноцветные кнопки.

— Передатчик и приемники работают на постоянной волне. Вам ничего не надо будет настраивать. Вам надо будет только нажать эти кнопки, — сказал он.

Солдаты тем временем разнесли по полигону замаскированные под чемоданчик и сумочки мины и уже возвращались назад. Прозвучал сигнал готовности. Пфлюкер включил передатчик.

— Что вы хотите взорвать, герр оберштурмбаннфюрер? — учтиво спросил он.

— Красную сумочку, — назвал Грейфе.

— Пожалуйста, нажмите красную кнопку.

Грейфе нажал. Над полигоном взметнулся султан пыли и дыма.

— Еще? — продолжал Пфлюкер.

— Чемодан.

— Нажмите коричневую.

Грейфе нажал коричневую. И снова, но уже в другом месте, в воздух поднялось облако взрыва.

— А что означает эта черная кнопка? — спросил Грейфе.

— Маленький сюрприз, герр оберштурмбаннфюрер, — довольно потирая руки, ответил Пфлюкер. — Специально для вас.

— А синяя?

— Вторая сумочка.

Грейфе нажал синюю кнопку.

— Ух! — рвануло третий раз.

— С какого же наибольшего расстояния можно подавать сигналы? — спросил Грейфе.

— При наличии сильных помех и экранов в городских условиях, скажем, предельной дистанцией будет три с половиной — четыре километра.

— Сойдет, — коротко решил Грейфе. — Показывайте сюрприз.

— Сюрприз подготовлен, чтобы развеять все ваш сомнения, герр оберштурмбаннфюрер. На земле вы вполне могли считать, что мы тут что-то подстроили. Но вот в воздухе…

— Мог, — признался Грейфе. — Уж очень все у вас здорово на сей раз получается. Не как с этим «панцеркнакке». Ну так что в воздухе?

Цирайс подал знак, и солдат, стоявший на краю площадки, подбросил вверх голубя. Почувствовав волю, птица радостно захлопала крыльями и понеслась в голубую высь. Грейфе потянулся к черной кнопке.

— Не спешите, не спешите, герр оберштурмбаннфюрер, — остановил его Пфлюкер. — Дайте ему набрать дистанцию.

Грейфе послушался. Птица поднималась все выше и выше, сделала над полигоном круг, сориентировалась и взяла курс на голубятню.

— Ну? — нетерпеливо спросил Грейфе.

— Он не улетел еще и на километр, — прикинул Пфлюкер.

Грейфе подождал еще. А когда голубь уже почти пропал из виду, с азартом нажал, словно на спусковой крючок ружья, черную кнопку. Далеко на фоне горизонта в небе вдруг всплеснулось черное облачко дыма и перьев и, покачавшись, медленно начало опускаться вниз.

— Неплохо, — довольно проговорил Грейфе. — А на себе носить этот передатчик можно?

— Мы предусмотрим и этот вариант. Но возимый с точки зрения работы будет надежней, герр оберштурмбаннфюрер. Ведь кузов коляски не металлический. Он из особых пластмасс. И по всему его периметру расположены антенны направленного действия. А в носимом варианте антенна невелика, — пояснил Пфлюкер.

— И все же готовьте оба варианта, — сказал Грейфе. — Ну а что же все-таки с вашим «панцеркнакке»? Хоть сколько-нибудь вы продвинулись с ним вперед?

— Он почти готов, герр оберштурмбаннфюрер, — в один голос ответил Цирайс и Пфлюкер.

— Что значит «почти»? — не понял эсэсовец.

— Гранаты готовы совершенно. И изготовлены в количестве пятидесяти штук. Завтра их должны доставить сюда. Не готов лишь кожаный нарукавник.

— Почему? — последовал вопрос.

— Их сделали несколько, герр оберштурмбаннфюрер. Но мы их все забраковали. По нашему мнению, они слишком тверды и будут стеснять движения стрелка, — объяснил Пфлюкер.

— Да это же ерунда — нарукавник! Из-за такой чепухи стало все дело! Кто этим занимается? — повысил голос Грейфе.

— Наше производство.

— Вы забыли, что выполняете заказ особой важности!

— Нет, герр оберштурмбаннфюрер. Но мы не можем достать нужного сырья.

— Почему не обратились ко мне? Что вам нужно? Какая кожа? Чья? Нильского крокодила? Цейлонского буйвола? Индонезийского орангутанга? Или, быть может, вы считаете, что для вас следует ободрать гималайского снежного человека? — гремел Грейфе. — Вы понимаете, что время работает против нас?

— Нам нужна всего лишь добротная лосиная шкура.

— Так неужели в Финляндии перевелись все лоси? А в Норвегии? А в Швеции, наконец?

— Мы уже ждем посылку из Норвегии, герр оберштурмбаннфюрер, — сообщил Пфлюкер.

— Когда придет?

— На этой неделе должны получить.

— Сколько же времени потребуется на изготовление этого нарукавника?

— Два-три дня.

— Даю вам четыре, — сказал Грейфе. — И уже не я, а бригаденфюрер или, может быть, даже сам обергруппенфюрер приедут проверить, что стоит ваше «готово».

— Все будет сделано в лучшем виде, герр оберштурмбаннфюрер, — поклялся Пфлюкер.

В Берлин Грейфе возвращался все же расстроенным. Бесила прямо-таки поразительная беспечность людей. Рейх трещит по всем швам, а они так себя ведут, будто война будет продолжаться по крайней мере еще лет десять — пятнадцать. А в результате — с чертежами провал! Московские фотографии исчезли! Хваленый самолет не готов! И кто подводит — «Мессершмитт»! Какая фирма! С «панцеркнакке» тоже черт знает сколько еще будут возиться!

Не вывела Грейфе из этого состояния даже пришедшая из Риги от Краусса шифровка, в которой начальник «Русланд-Норда» доносил, что «работа с курсантом проходит успешно. Ученик оказался в высшей мере способным. Учебную программу схватывает на лету. Личную жизнь налаживает в нужном для нас направлении».

«Вот, пожалуй, только этим и можно будет козырнуть, когда придет время бить чужие карты», — подумал он, возвращая Эгерту шифровку.

— Что слышно от «двадцать второго»?

— Молчит, оберштурмбаннфюрер.

— Сукин сын! — снова побагровел Грейфе. — Или он надеется отсидеться за русским фронтом, как за каменной стеной?

— А я думаю, уж не случилось ли чего похуже, — признался Эгерт.

— Оставьте, Эгерт! — раздраженно сказал Грейфе. — Разве он один теперь так себя ведет? В том-то и дело, что нет. И все они были бы рады, чтобы мы считали, что с ними случилось что-то очень страшное, и забыли о них, перестали их тормошить своими заданиями. Но ничего! Мы еще не утратили возможности ставить таких умников на место. Сейчас же отправьте «двадцать второму» шифровку. И я посмотрю, как он ее не выполнит. Пишите, Эгерт!

Эгерт всегда был готов к этой процедуре. В его руках, словно по мановению волшебной палочки, мгновенно появились блокнот и самописка. А весь его вид выразил, что он слушает очень внимательно.

— Пишите, — немного приходя в себя, повторил Грейфе. — Первое. Немедленно вышлите вместо пропавших фотографий интересующих нас объектов новые, дублированные в двух экземплярах. В качестве передаточных пунктов используйте центральный и северный каналы связи. Второе. Передайте приказ «десятому» возвратиться на место. Совместно с «десятым» подготовьте к июлю квартиру для проживания семьи из двух человек сроком не менее чем на полгода. Третье. Периодически, раз в неделю, приобретайте билеты в Большой театр. Можно использованные. Раз в два месяца пересылайте их нам.

— Распишитесь, шеф, — протянул стенографическую запись телеграммы Эгерт.

Грейфе размашисто расписался.


Глава 33

Отправляя на задание Доронина и Медведева, Круклис еще на совещании предупредил их:

— Не ждите и не ищите сюрпризов. И вообще не надейтесь увидеть что-нибудь неожиданное. Вы заранее должны знать, что вы хотите найти и на какие вопросы получить ответы. Заранее, — повторил полковник. — Главным же вопросом для вас был и остается: почему Баранова фотографировала именно эти арки? Какой интерес могут они представлять для тех, кому были предназначены?

Доронин и Медведев, помня наказ своего начальника, отправились на Арбат. Медведев после долгих раздумий пришел к выводу, что в подворотнях удобнее всего устраивать тайники, и надеялся, придя на место, отыскать и проверить все укромные местечки. Доронин, не отрицая этого варианта, решил хорошенько изучить дворы и окружающие их дома, в которых вполне могли быть расположены конспиративные явки и квартиры.

Однако прошел день в напряженных обследованиях, а никаких сколько-либо убедительных подтверждений своей версии Медведев так и не смог найти. Хуже того. Некоторые арки были настолько открытыми и голыми, что использовать их для устройства тайников было бы просто глупо.

Доронин не мог дать такого категорического ответа на свои вопросы. Вокруг дворов стояли дома. В домах жили люди. Но арбатские дома это не то, что какие-нибудь новостройки на шоссе Энтузиастов или где-нибудь на Можайском шоссе, куда люди съезжались со всей Москвы. В арбатских домах все друг друга знают десятки лет. Некоторые живут в них еще с дореволюционного времени. И появись в таком доме новосел или кто-нибудь посторонний, о нем сейчас же станет известно всем соседям. Но собрать необходимую информацию обо всех арбатских домах за эти короткие два дня просто не представлялось возможным. И потому Доронин от своей версии не отказался, но понял, что для ее проверки потребуется по меньшей мере неделя, а то и две. С такими выводами оба и явились на доклад к Круклису.

— Я примерно такого результата и ожидал, — потирая лоб, задумчиво проговорил Круклис. — Уж слишком легко подошли вы к решению своих задач. Хотели, как говорится, найти топор под лавкой. Но тем не менее отказываться полностью от вашей версии, Владимир Иванович, ни в коем случае не стоит.

— Да, но чтобы проверить все дома, все квартиры, потребуется не неделя, а, как мне кажется теперь, может, даже и не две, — заметил Доронин.

— Ну и что? Мы на одну Баранову сколько времени ухлопали. А разве игра не стоила свеч? — резонно возразил Круклис.

— И притом ведь это только версия. А вдруг…

— Вчера была версия, — многозначительно проговорил Круклис.

— Почему вчера? — не понял Доронин.

— А потому, что сегодня под ней уже появилось кое-какое основание. Садитесь и слушайте, — указал он обоим на стулья. — Я говорю так, потому что именно вчера наши пеленгаторы перехватили радиограмму. Шифровальщики основательно над ней поколдовали и разгадали несколько букв. Только букв! И тем не менее это очень важно. По крайней мере для нас. Пока вы там ползали по Арбату, я весь день корпел тут над этими буквами и, как всегда, немножко фантазировал. И ни черта не мог придумать до тех пор, пока не вообразил, что эта радиограмма каким-то образом может касаться нас с вами. Я имею в виду историю, которой мы занимаемся и пытаемся свести в ней концы с концами. И вот, представьте себе, как только я это вообразил, мне сразу, можно сказать, дьявольски повезло. Я обратил внимание на то, что во всей радиограмме, а в ней ни много ни мало полсотни слов, только в одном из них встречаются две одинаковые буквы, которых ни в каком другом слове больше нет. И я стал думать: так какое же это слово? Попробовал искать не вообще, а применительно к нашей ситуации — и нашел! Фотографии! Берлин интересуется какими-то фотографиями. Какими? Не знаю. Но хочу думать, что теми же, что и мы. Впрочем, теперь шифровальщики установят точно. Ведь я расшифровал им целое слово. Да еще такое длинное. Десять букв. Вы, наверное, думаете: расхвастался?

— И в мыслях не было, Ян Францевич, — искренне возразил Доронин.

— Конечно, такой умный: шифровальщики не смогли, а я догадался, — продолжал подтрунивать над собой полковник. — Ладно. Ларчик просто открывался. Дело в том, что шифровальщики не знали, в какой области это слово искать. А у меня как у того больного: у кого чего болит, тот про то и говорит. У меня в голове — одни фотографии. Вот я и нашел слово, — рассмеялся Круклис. И уже серьезно добавил: — Ну и, конечно, старая наука не забылась. Я ведь дешифрированием десять лет занимался…

— Не надо оправдываться, товарищ полковник. Мы вас поздравляем с удачей! — сказал Доронин.

— Э… друзья, поздравлять рано. Это ведь тоже еще только версия. Но если она окажется истиной — мы сразу закольцуем Берлин, фотографии, я уверен, Баранову и, не сомневаюсь, того типа, которого опознала жена вашего знакомого дворника.

С этими словами Круклис достал из ящика стола и положил на стол фоторобот, сделанный по описанию семьи Назаровых.

— Ваше мнение по поводу всего этого, Владимир Иванович? — продолжал Круклис.

— Фотографии, Арбат — наши мысли в чем-то сходятся. Во всяком случае, они идут рядом. Я думаю, вы не ошибаетесь, товарищ полковник, — ответил Доронин.

— А вы что скажете, Дмитрий Николаевич?

— Хорошо бы поднять и старые шифровки, товарищ полковник. Может, и в них что-нибудь о фотографиях есть, — предложил Медведев.

— Прекрасная мысль, — похвалил Круклис. — Значит, вы тоже считаете, что я не узурпировал логику? Ну что ж, тогда будем считать, что еще один очень веский довод сработал в пользу нашей версии. Настолько веский, что меняет всю нашу ориентировку. До сих пор мы тщательнейшим образом разрабатывали версию с Барановой. С сегодняшнего дня наши усилия будут развиваться по двум направлениям. Мы будем продолжать искать эту женщину, для чего, вполне возможно, придется прибегнуть ко всесоюзному розыску. И будем делать все для того, чтобы напасть на след опознанного Назаровой неизвестного. Закодируем его для краткости «Племянником». Я почти уверен, что есть определенная связь между шифровкой, им, фотографиями, Барановой и еще чем-то таким, что нам пока неизвестно, но что впоследствии окажется самым главным. Поэтому вы, Дмитрий Николаевич, проанализируйте вместе с шифровальщиками все старые радиограммы, отправляемые из Москвы. Вполне возможно, что в них что-то говорилось о фотографиях. А вы, Владимир Иванович, размножьте фоторобот и раздайте его копии домоуправам в домах с известными вам арками. Не исключается, что «Племянник» появится там. В таком случае пусть они немедленно сообщат об этом нам, а ему пообещают все, что он просит. И еще. Раз была телеграмма в Москву, значит, будет и ответ из Москвы. Надо предупредить службу перехвата и усилить контроль пеленгаторов. Это я возьму на себя.


Глава 34

Спустя несколько дней, которые Краусс дал Политову специально для привыкания к Шиловой, Политов был представлен двум своим новым инструкторам: капитану СД Палбицыну и оберштурмфюреру СС Делле, он же Ланге. Оба они были родом из России. Оба люто ненавидели советскую власть. Оба старательно выслуживались перед немцами. Но было в их биографиях и нечто разное, причем весьма существенное. Палбицын по своим анкетным данным был похож на Политова. В довоенном прошлом матерый уголовник, имевший на своем счету изнасилования и убийства. Сильный, смелый, злобный, он добровольно перешел на сторону немцев и быстро сделал себе карьеру в органах разведки. К моменту знакомства с Политовым Палбицын был в «Русланд-Норде» уже начальником отдела VIф и подвизался на изготовлении фальшивых документов, печатей и штампов, если это не требовало специальной полиграфической техники и оборудования. Он также числился главным экспертом по экипировке и снаряжению агентов, засылаемых в Советский Союз. Пока что провалов по этой линии в «Русланд-Норде» не замечалось, и немцы были довольны им. Палбицын сразу смекнул, что Политов — это штучка не простая, что о нем печется самое высокое начальство, что на нем можно запросто сломать себе шею и что, несмотря на разницу их званий, с ним надо вести себя панибратски, как со своим. И приготовился уже влезть к нему в душу. Но был неожиданно раздосадован тем, что соглядатай у его нового подопечного уже есть — эта хитрая змея Шилова и приставил ее к Политову сам Краусс. А это напрочь исключало всякую самодеятельность.

Вторым наставником Политова стал Павел Петрович Делле, человек более изысканный, имевший не только свою историю, но и предысторию. Он попал на службу в «Русланд-Норд» иным путем и прибыл в Ригу не из-за линии фронта, а из Берлина, а туда из Парижа. А в Париже он очутился в семнадцатом году вместе со своим семейством, в котором числился как «младший Пашенька». Павел Петрович был отпрыском старинной дворянской фамилии, убежденным монархистом, человеком образованным и знающим себе цену. В послевоенной и побежденной России немцы пророчили Делле высокий пост. А пока он руководил Гатчинской группой безопасности и был у своих хозяев на хорошем счету. Как человек грамотный и развитой, он помимо прочего занимался разработкой легенд для агентов. Получалось это у него неплохо. Хотя и не всегда спасало агентов на перекрестных допросах. Впрочем, это случалось не только и не столько по вине Делле. Кругозор и общее развитие агентов зачастую были настолько низкими, что, отбарабанив заученную шпаргалку, они не могли по собственной инициативе ничего добавить к ней и горели на первом же «дополнительном» вопросе.

Новые инструкторы взялись за дело рьяно. Едва познакомившись с Политовым, Палбицын сразу же повел его в тир.

— Покажи, Петр Иваныч, чему тебя в «Ораниенбурге» научили, — сказал Палбицын, положив перед Политовым ТТ, «парабеллум» и две коробки патронов к ним.

Политов взял «парабеллум». Вложил в него снаряженную обойму и, как только появилась мишень, почти не целясь, расстрелял ее всю. Палбицын не отрываясь следил за мишенью через подзорную трубу. И явно остался доволен, когда последняя пуля пробила ее в круге восемь.

— Неплохо, Петр Иваныч. Я, признаться, думал, будет хуже, — похвалил он Политова. — Подтвердить этот результат сумеешь?

— Должен, — коротко ответил Политов и принялся снаряжать обойму.

На этот раз он целился более тщательно, стрелял не так быстро и не выпустил ни одной пули из круга девять.

— Совсем молодцом, — похвалил Палбицын. — А еще разок? Стрельба должна быть уверенной. Один неточный выстрел может свести насмарку месяцы тренировок и кучу ухлопанных на них средств. Я уж не говорю, что такой промах может стоить жизни и самому стрелку. Согласен со мной, Петр Иваныч?

Политов разрядил в мишень еще одну обойму. И снова ни одна пуля не вышла из круга девять.

— Хорошо. Верю, — остался доволен Палбицын. — Это из «парабеллума». А ведь советскому офицеру «парабеллум» не положен. Ему ТТ полагается. А тебе под офицера работать придется. Так из ТТ ты как?

— Из ТТ я давненько не стрелял, — признался Политов.

— Вот и попробуй.

Политов выстрелил восемь раз. Результат оказался заметно хуже. Пули попали не только в восьмерку, но и в шестерку и даже в пятерку.

— То-то и оно, — многозначительно вздохнул Палбицын. — Что же это они там в «Оранненбурге» тебя не натренировали?

— Рано обучение закончилось.

— Ничего, Петр Иваныч. Наверстаем, — подбодрил Политова Палбицын. — Но учиться сразу будем не так. Живую цель надо поражать не целясь. Навскидку! На шорох! На малейшее движение! Я покажу тебе, как это делается.

Свет в тире неожиданно притух, мишени исчезли, все стало видно, как сквозь сумерки. Палбицын взял оружие. Вдруг что-то щелкнуло у правой стенки, будто кто-то наступил на сучок и сломал его. И тотчас же высветилась ростовая мишень. Она была видна секунды две-три — не больше. Но и за это короткое время Палбицын успел выстрелить дважды. Все опять погрузилось в полумрак. Но через какое-то мгновение уже слева высветился ствол дерева, а за ним совсем небольшой кусок мишени. И опять Палбицын успел выстрелить два раза. Потом мишень появилась впереди и у самого пола. Потом опять слева. Потом справа… Палбицын стрелял до тех пор, пока не кончились патроны. Политов смотрел на него с завистью. Реакция у бывшего уголовника была молниеносной.

В тире снова стало светло.

— Как думаешь, попал? — хитровато поглядывая на Политова, спросил Палбицын.

— Не знаю, — признался Политов.

— А я знаю. Ни один бы не встал! — уверенно бросил Палбицын и нажал на пульте управления мишенями какую-то кнопку. Появились сразу все мишени, по которым он стрелял. Палбицын подошел к первой, к той, что высвечивалась справа.

— Во! Как же, жди! Встал бы он, — очертил он карандашом две пробоины. И перешел к противоположной стенке.

В мишени, которая имитировала высовывавшегося из-за дерева человека, тоже оказались две дырки. И во всех остальных мишенях, по которым вел огонь Палбицын, обнаружились пробоины.

— Вот так, Иваныч, — довольно ощерился Палбицын. — Ничего. Основа у тебя есть. А посидишь тут недельку-другую, и у тебя не хуже получаться будет. И обязательно. Это ведь твоя жизнь…

— Боюсь, что у меня так скоро не получится, господин капитан, — польстил Палбицыну Политов.

— А ты не боись, Иваныч, — самодовольно ухмыльнулся Палбицын. — Главное, побыстрей поворачивайся и бей! Я вот тебе расскажу, как у меня однажды случилось. Хочешь?

Политов всем видом дал понять, что он слушает очень внимательно.

— До войны это, конечно, было. Там еще, — кивнул Палбицын куда-то в сторону, явно намекая на землю, лежавшую за линией фронта. — Накрыла меня милиция на квартире у моей зазнобы. Спал я. А они сразу впятером ко мне ввалились.

Подняли. Один наган мне под ребра сует. Вижу — дело хана. Однако сразу решил попробовать потянуть время. Спрашиваю: одеться можно? Конечно, не голого, говорят, тебя поведем. Я одеваюсь, а сам на них поглядываю. Вижу, они спокойны. Еще бы — пятеро против одного. Вот, думаю, в этом и есть мой выигрыш! Стал обуваться. Один ботинок зашнуровал. Во второй ногу сунул. И, улучив момент, вырвал наган из рук милиционера. Ну и за считаные секунды положил всех пятерых. А из квартиры убегать не спешу. Знаю, на улице наверняка ждут. Взял у двух убитых наганы, подошел к окну. Выглянул из-за занавески. Смотрю, у крыльца машина. За рулем шофер, тоже из ихних. А возле входа еще один мечется туда-сюда. Выстрелы-то слышал, а что к чему — не поймет. Я его прямо через стекло — хлоп! А следующим выстрелом шофера. Да на их же машине и был таков. А растеряйся я? Или зачухайся? Где бы я сейчас был?

Политов слушал и думал: «А я бы смог так?» И вынужден был признаться: «Пока был там, пожалуй, не смог бы. Не специалист был по мокрым делам. А теперь — сказать трудно. Во всяком случае, задаром себя отдавать не стану». И еще подумал: «А научиться стрелять так, как стреляет этот тип, конечно, надо. В этом он прав: любой промах может жизни стоить».

С этого дня Политов буквально не вылезал из тира. И надо сказать, тренировался он небезуспешно. Палбицын оказался умелым наставником по стрельбе.

Но заканчивались занятия с Палбицыным, и Политова забирал в свои руки Делле. Оберштурмфюрер был сама противоположность капитану СД. Палбицын был высокий, хрипатый. Делле маленький, с бархатным голосом. Палбицын любил блатные словечки и выражения, да и мат не стеснялся пускать в ход при каждом удобном, а порой и не очень удобном случае. Делле всегда выражался очень пристойно. Палбицын хоть и дослужился до капитана, говорил: по-немецки еле-еле, с грубейшими ошибками и совершенно не умел ни читать, ни писать. Делле немецкий, французский и английский языки знал блестяще. Палбицын был весьма скор на руку и, не раздумывая, охотно прикладывал ее к чужому уху и глазу. Делле предпочитал обо всем ему неугодном докладывать начальству. Совершенно не расходились они лишь в одном — в патологической ненависии ко всему советскому.

— Ну-с, соотечественник, садитесь, — пристально оглядев Политова с головы, до ног, сказал при первой их встрече Делле. — Откуда ты родом?

— Черниговский я, господин оберштурмфюрер, — ответил Политов.

— А, Малороссия, — удовлетворенно кивнул Делле. — Под Нежином у кузины было поместье. Как же, как же, помню… Учились?

— В каком смысле, господин оберштурмфюрер? — не понял Политов.

— В школу ходили?

— Шесть лет, господин оберштурмфюрер.

— Немного, однако-с. Ну а чем занимались до войны? Только прошу все как на духу, — предупредил Делле.

Политов рассказал свою не очень богатую событиями биографию. При этом у него так получалось, что врагом советской власти он стал чуть ли не с пеленок. Но Делле быстро расставил все по своим, местам.

— Да нет, голубчик. Никаким идейным врагом большевизма вы не были. И выдумывать ничего не надо. Вы нарушали другие их законы. Но нас это тоже вполне устраивает, — примирительно сказал он. — Я ведь вас почему обо всем этом спрашиваю? Мне придется сочинять для вас легенду, по которой вы будете жить в России. Ну и, естественно, надо кое-что о вас знать. Вы о Станиславском что-нибудь слышали?

— О ком? — не понял Политов.

— О Станиславском. О Константине Сергеевиче Станиславском, — повторил Делле.

Политов задумался. Фамилию вроде слышал. Но вспомнить что-либо поконкретней о нем Политов не смог ничего.

— Не припомню, господин оберштурмфюрер, — признался он.

— Конечно, — снисходительно улыбнулся Делле. — Станиславский, голубчик, это великий актер и режиссер. Он создал свою систему обучения актерскому мастерству. Так вот, он требовал от актера исключительной правдивости в изображении того или иного персонажа. Только при этом условии, учил он, публика поверит актеру. Одним словом, ближе к правде. Как можно ближе. Поэтому, рассказывая мне о себе, вам совершенно не надо рядиться в чужие перья. Другое дело там, в России, в Москве. Кстати, вы бывали в русской столице?

— Не приходилось, господин оберштурмфюрер, — с сожалением ответил Политов.

— Значит, придется хорошенько ее изучить по планам, по снимкам, по книгам, — сказал Делле. — Ну а где вы были на фронте?

Политов рассказал и это. Делле слушал внимательно. Потом стал задавать вопросы. И что-то записывал. Беседа продолжалась долго.

— Хорошо. Я кое-что набросаю, а потом мы с вами все это обсудим, — сказал он в конце беседы и отпустил Политова.

Подготовка к выполнению задания пошла полным ходом. И по мере того как обучаемый и обучающие узнавали друг друга, симпатии Политова все чаще оказывались на стороне хамоватого капитана СД. С ним Политов чувствовал себя легко и просто. И был уверен, что, встреться до войны, они всегда бы нашли общий язык. А с этим барином Делле они совершенно несовместимы. При нем в старое время Политова наверняка драли бы на конюшне вожжами, нынче Делле и не думает подать ему руки, а в будущем, если только оно у них будет, никогда и ни за что даже близко не подпустит к своему порогу. Впрочем, что было ожидать от этого недобитого барина?


Глава 35

Подавая во время обеда Шефнеру воду, Зоя, улучив момент, сказала:

— По-моему, господин майор, за мной следят.

Шефнер вопросительно посмотрел на нее, но в общем-то отнесся к этому как к должному.

— Рано или поздно это должно было случиться, фрейлейн. Сегодня после ужина мы пойдем ко мне вместе, — сказал он.

Зою немного удивило такое спокойствие майора, ибо героем она его не считала. Ведь с гостем из Москвы он отказался встретиться наотрез. А тут вдруг как будто так и надо.

После ужина Шефнер уже ждал ее возле входа в столовую. Для обитателей полигона это было не в диковинку. Все знали, что майор занимается со своей официанткой русским языком, и открыто посмеивались над Ермиловым. Ермилов же делал вид, что это его не касается, мало ли что мог позволить себе главный инженер полигона. На то он и главный, и майор. А он, Ермилов, преданно служит господам немцам, и его дело ничего не видеть, ничего не слышать о том, что его не касается по службе, и помалкивать. Такая спокойная позиция жениха Зои всех выводила из себя еще больше. Но Ермилов оставался глух к любым шуткам и подковыркам сослуживцев.

Зоя подошла к Шефнеру и позволила ему взять себя под руку.

— Что случилось? — сразу же спросил Шефнер.

— Мне кажется, господин майор, что за мной следят, — повторила Зоя.

— Кажется или следят на самом деле?

— Следят, господин майор.

— Кто?

— Старший полицай Лещук, господин майор.

— Это такой худой и с усами?

— Совершенно верно. Он самый.

— Как вы это заметили?

— Он буквально не сводит с меня глаз.

— Но, может быть, он просто влюблен в вас? — попытался усмехнуться Шефнер.

— У меня же есть жених, господин майор.

— Ах, да. И давно вы это заметили?

— Не очень, господин майор. Совсем даже недавно. Когда я возвращалась на полигон после встречи с московским гостем, у него была на губах такая злорадная ухмылка, будто он обо всем уже знает. Я рассказала об этом Ермилову. Но он поклялся мне, что все эти дни Лещук с полигона ни разу не отлучался. Так что знать он, понятно, ничего не может. Но я чувствую, господин майор, что ухмыляется он неспроста.

— Что ж, может быть, предчувствие вас и не обманывает, — сказал после некоторого раздумья Шефнер. — Давайте мы тоже за ним понаблюдаем.

— А как, господин майор?

— Ну, во-первых, передайте вашему жениху, чтобы отныне он тоже следил за каждым шагом этого усатого. Во-вторых, я постараюсь узнать, с кем он контактирует из наших. Я имею в виду, кому докладывает. От кого получает задания. В-третьих, надо будет, как это у вас называется, застать его на месте преступления. Подумайте, как это лучше сделать…

— Он хитрый, господин майор, — предупредила Зоя.

— Тут все такие, фрейлейн, — согласился Шефнер. — Но разве мы самые глупые изо всех?

— Я заметила только его, господин майор. А если он следит не один? — спросила Зоя.

— Узнаем и это. Понаблюдайте пока за усатым дня три-четыре. Потом сообщите мне результаты. А пока хватит об этом. У меня будем говорить только о занятиях, — подойдя к дому, предупредил Шефнер.

— Конечно, господин майор. Я ведь еще не проверила ваше прошлое задание. Так что сегодня вам придется постараться, — немедленно приняла условие Зоя. — Вы обещали прочитать главу из романа Гончарова «Обломов». Вы готовы?

— Да, фрейлейн. У этого писателя необычайно богатый язык. Я читал и делал для себя запись всех новых слов, — ответил Шефнер.

Занимались они в тот вечер, как обычно, часа полтора. Но перед концом занятий Шефнер позвонил в охранную роту и приказал немедленно направить к нему Ермилова. Тот прибежал и доложил по всем правилам.

— Хорошо, хорошо, — не стал до конца выслушивать его Шефнер. — Время уже позднее, господин Ермилов. И я бы хотел, чтобы вы проводили фрейлейн Зою в общежитие. Нельзя оставлять такую хорошенькую девушку без присмотра, господин Ермилов. Это может привести к крайне нежелательным последствиям, — полушутя-полусерьезно сказал Шефнер.

Ермилов, щелкнув каблуками и пообещав все сделать в наилучшем виде, вышел вместе со своей нареченной на улицу.

— Чего это он вдруг такую заботу проявил? — удивился Ермилов.

— И совсем даже не вдруг, — ответила Зоя и рассказала, о чем они условились с майором.

— Лещук, конечно, гад и пьянь. И ожидать от него можно чего угодно, — согласился Ермилов. — Но я тебе еще раз говорю, ни разу не уходил он в те дни с полигона. Уж я бы знал, что его нет в подразделении.

— Пусть так. А как будем проверять? — спросила Зоя.

— Отпросись у майора домой. А я посмотрю: увяжется он за тобой или нет? — быстро решил Ермилов. — Он, правда, может и у меня взять разрешение на отлучку, а может и у кого из немцев. Но суть-то одна, будет он в это время на месте или нет.

— А дома что делать?

— Знак условный не подавай. С Веркой не встречайся. А если кто сам к тебе придет, милости, мол, просим, — наставлял разведчицу Ермилов.

— А если Верка сама придет?

— Предупреди через мать, чтобы не ходила. И еще. Пока будешь дома, кобеля к будке на цепь посади. И слушай. Залает — поглядывай, кто возле дома топчется.

На следующий день Зоя отпросилась у Шефнера домой. Майор позвонил в комендатуру, ведавшую наймом гражданских лиц, и приказал отпустить официантку домой на три дня по причине болезни ее матери. Провожать ее на сей раз Ермилов не стал. Зоя ушла с полигона сразу же после обеда и еще засветло появилась в поселке. Никакого хвоста за собой она не заметила. И дома все сделала так, как ее научил Ермилов: лампадку в горнице не зажигала, собаку, чтобы она не бегала по поселку, посадила на цепь. Остаток дня и вечер прошли спокойно. Но примерно в десятом часу, когда на дворе уже было совершенно темно, собака неожиданно залилась злобным лаем. Зоя подошла к окну и, отодвинув край занавески, посмотрела во двор.

Ночь была непроглядной. И все же на фоне белого снега какие-то силуэты различить было можно. И Зоя увидела чей-то похожий на тень контур, метнувшийся от простенка к забору.

Тень быстро добежала до забора и так же ловко и проворно перебралась через него. Зоя постояла у окна еще какое-то время, но, как только собака успокоилась, вернулась в кровать. Но уснула только под утро.

Спала она тревожно. Часто пробуждалась. И каждый раз, засыпая снова, думала о том, как и впредь надо быть осторожной.

Утром Зоя, накинув на плечи ватник, нетерпеливо выбежала во двор. За ночь потеплело, и снег легко лепился в руках. Зоя подошла к окну. Снег возле простенка был притоптан. Но в одном месте четко отпечатался след каблука с треугольной набойкой и двумя шипами. «Значит, кто-то следил, — подумала она. — Но кто? Лещук?» Разобраться в этом требовалось немедленно. И Зоя уже за чаем объявила матери, что срочно возвращается на полигон.

— Да как же так? Ты ж сама говорила, что тебя на три дня отпустили, — взмолилась мать.

— Надо, мама, — коротко ответила Зоя, быстро собралась и ушла.

На полигоне Зоя первым делом разыскала Ермилова и рассказала ему о своих подозрениях.

— Так не ходил Лещук в поселок! Тут он дежурил. И я с него, гада, на минуту глаз не сводил, — поклялся Ермилов.

— А кто же тогда в сапогах был? — недоуменно спросила Зоя.

— В том то и дело кто?

— Там на следу, на правом сапоге, подкова была треугольная. И два шипа по бокам, — объяснила Зоя.

— Треугольная?

Зоя тут же пальцем на снегу нарисовала след.

— Чудно. Нет у нас таких. Я весь обуток знаю.

— Но ведь и я не выдумала…

— Тогда, может, я чего проглядел, — пошел на попятную Ермилов. — Сегодня же еще раз все обсмотрю, откуда взялась эта треугольная подкова. Немцу своему рассказывать будешь?

— Обязательно. Он тоже обещал кое-что узнать. Я сначала хотела в отряд сообщить. А потом подумала: а что, собственно, сообщать? Ну, приходили. Ну, пытались следить. И все? А у вас-то тут как?

— Начальство какое-то приезжало. Как раз перед тобой уехало. А так все по-прежнему, — ответил Ермилов. — Ну что ж, поди скажи майору.

Зоя заторопилась в столовую. Как обычно, обслуживала офицеров, а Шефнера почему-то не могла дождаться долго. Это было непривычно. Майор не опаздывал к столу ни на минуту. Но вот он появился, увидел Зою, и что-то светлое, похожее на озарение, мелькнуло у него в глазах.

— Вы вернулись, фрейлейн? — спросил он по-немецки.

— Благодарю вас, господин майор. Матери стало лучше, и я решила не задерживаться, — ответила Зоя.

— И очень правильно сделали, — одобрил майор и добавил уже по-русски: — Вы же знаете, что, кроме вас, я ни у кого не люблю обедать. Да и в занятиях плохо делать большие перерывы.

Зоя всегда накрывала стол майора свеженакрахмаленной скатертью и сервировала принесенным из дому и сохранившимся с незапамятных времен в их семье серебряным прибором.

— Вы давно уже здесь? — спросил майор.

— Только что пришла, — ответила Зоя.

— И никому еще не успели сказать, что ваша мать поправилась?

— Нет, господин майор.

— Тоже очень хорошо. Потому что вам сегодня же придется вернуться домой, — сказал Шефнер.

— Но я не зря пришла, господин майор, — сказала Зоя.

— Знаю, — кивнул Шефнер. — Знаю, что за вами следили.

— Откуда знаете? — даже растерялась Зоя.

— Все объясню. А сейчас после обеда вы пойдете к нашему врачу, лейтенанту Эльфельдту, и попросите для матери аспирин. Будто бы за этим вы и пришли на полигон. Вы меня поняли?

— Да, господин майор.

— А когда вы выйдете от Эльфельдта, я вас встречу и все вам расскажу. Хотя я и говорил о плохом последствии перерывов, но заниматься сегодня мы не будем.

— И это поняла, господин майор, — послушно согласилась Зоя.

Майор выпил чаю и ушел. А Зоя вымыла посуду, заперла в тумбочку серебро и побежала в медпункт. Ей не терпелось узнать, что же известно майору о ночном происшествии. Эльфельдт, очевидно, был уже предупрежден о ее приходе. Он встретил ее в коридоре и сказал:

— Вашей матери надо все время ставить банки.

— Я ставила, господин лейтенант, — ответила Зоя.

— У нее слабая грудь. Она не должна простужаться. Идемте, фрейлейн, я дам вам хорошее лекарство.

Они прошли в кабинет Эльфельдта, и он протянул Зое готовый пакетик с порошками и таблетками. Потом он, как бы между прочим, взглянул в окно и, улыбаясь, сказал:

— Наш дорогой Вальтер без вас плохо ест. Мы вчера обедали вместе с ним, он почти ни до чего не дотронулся. Боюсь, мне придется лечить и его.

— Вы шутите, господин лейтенант. Я только что его кормила, у него прекрасный аппетит, — ответила Зоя.

— Конечно. Это же вы кормили, — все так же весело заметил лейтенант и снова заглянул в окно. — Вот теперь вы можете идти.

Зоя посмотрела на улицу. По дорожке мимо медпункта неторопливо шел Шефнер.

— Спасибо, господин лейтенант, — торопливо поблагодарила Зоя и выбежала из медпункта.

Шефнер, как обычно, взял ее под руку и повел к проходной.

— Мне не спалось вчера. У меня было какое-то дурное предчувствие. Я вызвал разводящего с караульным и пошел проверять посты, — без предисловия начал он. — И когда проходили вот тут, из проходной вышел полицейский. Я удивился, почему он не спит, и спросил, откуда он идет. А он вдруг перепугался и ответил, что выполнял задание коменданта, шарфюрера Вёлера. Я почувствовал что-то недоброе и снова спросил, какое задание. Полицейский ответил, что не имеет права никому об этом докладывать. Тогда я достал пистолет и сказал, что, если он сейчас же не сообщит мне, где он был, я тут же расстреляю его, как партизана. У меня, наверное, было очень сердитое лицо, потому что полицейский окончательно струсил и сообщил, что ходил по заданию Вёлера в поселок. Фамилия этого полицейского Свиблов…

— Так это ж дружок Лещука, — невольно вырвалось у Зои.

— Вот и замкнулась цепочка, — сказал Шефнер. — К сожалению, расспрашивать полицейского дальше я уже не мог. Нам не положено контролировать дела Вёлера. Но я думаю, и того, что мы узнали, вполне достаточно, чтобы сделать соответствующие выводы. Вы говорите, что этот Свиблов приятель того, кого вы подозревали?

— Да, господин майор. Они давно уже спелись.

— Что значит «спелись»? — не понял Шефнер.

— В данном случае значит — сдружились, — объяснила Зоя. — Вместье пьют, вместе в поселок ходят. Да и тут почти всегда вместе.

— А что он мог видеть у вас вчера вечером? — спросил Шефнер.

— Ничего, господин майор.

— Ну и прекрасно. В таком случае быстрее несите матери лекарство и так же срочно передайте «триста тридцать третьему», что вчера к нам на полигон приезжал один высокий начальник. Разумеется, в этом ничего особенного нет. К нам наезжают всякие чины. Еще и побольше этого. Но дело в том, что мы к людям его профессии не имеем ни малейшего отношения. Тем более, никогда еще не получали от них никаких заданий. Запоминайте, фрейлейн, все, что я буду говорить, и это все передайте «триста тридцать третьему». Поняли?

— Все передам, господин майор, — ответила Зоя. Шефнер начал объяснять…


Глава 36

Медведев досконально проанализировал текст старых перехваченных радиограмм и в двух из них нашел расшифрованное Круклисом слово «фотографии». Об этом он немедленно сообщил Доронину, и они оба поспешили на доклад к полковнику.

— Наше предположение полностью подтвердилось, товарищ полковник. И в запросе, и в ответе, перехваченных в сентябре и октябре прошлого года, слово «фотографии» есть, — доложил Медведев.

— Очень хорошо, — одобрил Круклис. — Какие же вы из этого делаете выводы?

— Опираясь на уже известные нам факты, можно смело предполагать, что в первой шифровке был приказ забрать снимки из тайника. А во второй — ответ, что они исчезли, — ответил Медведев.

— А ваше мнение, Владимир Иванович? — спросил Круклис.

— Полностью совпадает с выводами Дмитрия Николаевича, товарищ полковник, — ответил Доронин.

— Удивительное единомыслие, — одобряюще кивнул Круклис и добавил: — Если мы и дальше так будем работать, то половину из нас можно смело сокращать.

— Да. Но у меня тоже есть сообщение, — поспешил оправдаться Доронин.

— Вот это интересно. Какое же?

— По моему заданию было изготовлено два десятка копий фоторобота «Племянника», — начал доклад Доронин. — Я раздал их во дворах на Арбате. И получился совершенно неожиданный результат. Одна из домоуправов принесла снимок домой. А ее сестра, работающая билетершей Большого театра, сразу же узнала в нем одного театрала, который вот уже недели две каждый вечер выпрашивает у нее оторванные контроли. Говорит, что коллекционирует театральные билеты. Я, естественно, немедленно организовал за ним наблюдение. Но он возле театра больше не появляется.

— Ну, Владимир Иванович, это уже похоже на первоапрельский розыгрыш! — явно о чем-то думая, сказал Круклис.

— Отнюдь, товарищ полковник!

— Да я понимаю, что вы не шутите, — успокоил его Круклис. — Но сразу такое везение, можно сказать, сюрприз! И где? Как все это объяснить?

— Объяснить на самом деле довольно сложно, — согласился Доронин. — Но билетерша клянется, что она не ошибается.

— Но какая может быть связь между арками на Арбате и обрывками билетов в Большой театр? — резонно заметил Круклис.

— На первый взгляд совершенно никакой, — согласился Доронин.

— И тем не менее, если ваша билетерша не ошибается, она должна быть! И почему он вдруг перестал собирать эти контроли? Его что — спугнули? Кто за ним следит? — засыпал Доронина вопросами Круклис.

— Во-первых, я попросил об этом саму билетершу. Во-вторых, наш сотрудник наблюдает из помещения Малого театра, — доложил Доронин. — «Племянник» видеть его не мог никак.

— Тогда почему же он перестал появляться?

— На этот счет у меня есть версия, — ответил Доронин.

— Выкладывайте!

— Я побывал в кассах Большого театра. И внимательно рассмотрел корешки билетов, которыми торговали последние две недели. Посмотрел, из какой бумаги они были сделаны. И вот, пожалуйста: первые три дня в продаже шли билеты, отпечатанные на желтой бумаге, потом три дня — на зеленой, потом на голубой, потом на розовой и в конце второй недели — снова на желтой. Все они у меня есть, — выложил корешки на стол перед полковником Доронин. — Таким образом, собрав всевозможные образцы, «коллекционер», то бишь «Племянник», удовлетворился.

— А других образцов билетов больше не бывает? — разглядывая корешки, допытывался Круклис.

— Проверил. До конца полугодия отпечатаны только такие. Но мне сказали, что и дальше они будут из этой же бумаги и точно таких же цветов, — ответил Доронин.

Круклис прошелся по кабинету, постоял у окна, вернулся на свое место, сказал:

— Что же? Меня версия устраивает. По крайней мере так может быть, — согласился Круклис. — Но остается неясным главное: какая же все-таки между всем этим связь? Предлагаю всем подумать. И подумать крепко. А связь, точно, должна быть. Наблюдение за этим «коллекционером» продолжается?

— Больше того, товарищ полковник. Я договорился с билетершей, если «коллекционер» появится снова, она пригласит его к себе домой и продаст ему билеты еще бог знает какой давности, — ответил Доронин.

— Хорошо. А Петренко подавал какие-нибудь признаки жизни? — перешел к очередному вопросу Круклис.

— Звонил, товарищ полковник, — ответил Медведев.

— И что?

— Сказал, что непременно будет к двадцати двум.

Круклис взглянул на часы.

— В таком случае слушайте теперь, что я вам сообщу. У меня сегодня тоже улов хороший, — сказал Круклис и раскрыл лежавшую на столе папку. — За час до вашего прихода я получил информацию от «четыреста сорок четвертого». Вот ее содержание.

«Двадцать шестого марта полигон посетил начальник “Русланд-Норда” штурмбаннфюрер Краусс. Он сообщил, что в ближайшее время нам предстоит выполнить очень важное и совершенно секретное задание РСХА. Какое именно, он не сказал. Но предупредил, что все, что будет касаться этого задания, мы обязаны держать в строжайшей тайне. Предупредил также, что на днях мы получим новую технику, о которой также никому не следует знать. О дальнейших событиях буду вас информировать». Вот как. Как вам это нравится?

Доронин и Медведев переглянулись.

— РСХА полезло на обычный вермахтовский полигон. Интересно, а раньше были такие прецеденты? — спросил Медведев.

— Не знаем. А если даже и нет? — ответил Круклис.

— Скорее всего, что именно так и есть. Иначе зачем бы Шефнеру сообщать нам об обычном деле? — рассудил Доронин. — И важным для нас мне представляется то, что в дело замешано само РСХА.

— Вот-вот! — подчеркнул Круклис. — И почему? Полигон где-то на Псковщине. У них что, поближе к Берлину негде испытать свои дьявольские штучки?

— А может, товарищ полковник, не почему «где-то», а почему «именно»? — поставил вопрос по-своему Медведев.

— Тоже надо подумать, — согласился Круклис. — Во всяком случае, это, бесспорно, тема для исследования. Надо в первую очередь установить, нет ли тут связи с тем, что показал тогда на допросе этот предатель Лашков-Гурьянов? Помните работу Пяткина? Ее проводили наши соседи. Некоторые данные, на мой взгляд, явно совпадают. Тут и там в деле замешан «Русланд-Норд». В обоих случаях речь идет о каком-то очень секретном задании Берлина, считай, РСХА. Специальный самолет, изготовленный или изготовляемый фирмой «Мессершмитт», о котором сообщал Лашков, и новая секретная техника, о которой говорит Шефнер? Правда, не совсем понятно, почему самолет и на полигон, а не куда-нибудь, скажем, на аэродром?

— Так ведь специальный, — напомнил Медведев.

— Да нет, я не исключаю и такого варианта, — согласился Круклис. — Во всяком случае, возьмите-ка вы, Дмитрий Николаевич, в архиве протоколы допросов этого Лашкова. Освежите все это дело в памяти и попытайтесь проанализировать, насколько это возможно, не об одном ли и том же говорят Лашков и Шефнер? Ну и, конечно, надо будет нацелить Ригу. Пусть установят, что за очередная возня началась в «Русланд-Норде»? И зачем это господин Краусс мотался на вермахтовский полигон? Это уж вы возьмите на себя, Владимир Иванович.

— Понял, товарищ полковник, — ответил Доронин.

— Мы тогда подумали, что наверняка сорвали им операцию. Ан нет. Теперь вполне может оказаться, что их это не остановило и они продолжают свое дело, — заметил Круклис. — Какое же сегодня неожиданное изобилие столь интересной и важной информации… И знаете, друзья, меня все время не покидает предчувствие того, что в один прекрасный день вдруг окажется, что все эти фотографии и подворотни, и Баранова, и «Племянник», и то, что показал на допросах Лашков, и то, о чем сообщает Шефнер, — все это окажется очень тесно связанным одно с другим. А вы не думаете об этом?

Доронин ответил не сразу.

— Не думаю, товарищ полковник, потому что знаю, как много направлений у «Цеппелина» и абвера, — откровенно ответил Доронин.

— Это так, — вздохнул Круклис. — И я ведь говорю только о предчувствии.

— Так ведь у вас опыт-то какой!

Круклис хитровато усмехнулся и погрозил Доронину пальцем.

— Предчувствие предчувствием, но есть и одно весьма существенное и совершенно реальное изначало — масштабность всей этой цели. И потому за ней стоит РСХА, а не «Цеппелин» и не абвер, — пояснил он свою мысль.

Вошел Петренко.

— Опаздываешь, — недовольно проворчал Доронин.

— Зато есть новость, — сообщил Петренко.

— Выкладывай! — сразу потребовал Круклис.

— Два часа тому назад, товарищ полковник, неизвестное лицо послало в эфир радиограмму. Служба перехвата записала весь текст. Сейчас его пытаются расшифровать. Пеленгаторщики определили район, откуда действовал передатчик, — Переделкино. А точнее — старое кладбище. Через полчаса после начала передачи район был оцеплен. Но никого задержать не удалось. За это время в сторону Москвы прошли три электрички. Кассирша на платформе «Переделкино» видела незнакомого мужчину с чемоданом: и даже пыталась его обрисовать. Но сказать, что это был радист — трудно, — доложил Петренко.

— Хорошо. Выясним это завтра, — обведя взглядом своих подчиненных, твердо сказал Круклис. — К утру поступят какие-то результаты от шифровальщиков. Если они сумеют расшифровать радиограмму, мы, естественно, узнаем, что в ней, и заодно определим ее источник. Если орешек окажется им не по зубам, надо будет завтра же с самого утра еще раз обследовать район, откуда велась передача. Обследовать тщательнейшим образом! И я уверен, что мы найдем интересные вещественные доказательства. Возможно, даже какие-то следы. Ведь одно дело — искать в темноте, другое — при свете дня. И обязательно надо еще раз подробно обо всем расспросить кассиршу. Показать ей фоторобот «Племянника», проанализировать все, что она сообщит. А пока — по домам и отдыхайте.


Глава 37

Кальтенбруннер знал, что Гиммлер уже три дня находится в ставке у Гитлера. Но не знал другого, по его мнению, более существенного: сам он напросился на прием к фюреру или Гитлер вызвал его по собственной инициативе. А знать это было важно. Потому что именно по таким нюансам можно было в последнее время наиболее правильно определить истинное отношение Гитлера к своим приближенным. Время, когда фюрер был снисходителен и терпим ко многим из них, кануло в Лету. Теперь каждый день и каждый час можно было ждать приказа, окончательно и бесповоротно решавшего судьбу любого военного или штатского чина. И Кальтенбруннеру нужно было держать ухо очень востро, чтобы точно знать обо всех, кто впал в немилость или, наоборот, вдруг быстро пошел в гору. Но, как он ни старался, всегда раньше его обо всех таких изменениях узнавали Борман и Геббельс или его шеф, а порою даже и Кейтель. Не знал Кальтенбруннер и того, когда Гиммлер вернется из «Волчьего логова» в свой дом на Принц-Албрехтштрассе. И хотя он поджидал рейхсфюрера, виду тем не менее по этому поводу не подавал никакого. И даже, наоборот, всячески старался показать, что он занят самыми неотложными делами и тем самым ревностно служит фюреру, а не торчит безвылазно в своем кабинете и не ждет, когда кто-нибудь позвонит и поделится какой-нибудь очередной сплетней. Поэтому звонок Гиммлера застал его не в РСХА, где вероятнее всего его, казалось, можно было отыскать, а на территории концлагеря Заксенхаузен, куда он прибыл еще накануне.

— Кальтенбруннер у аппарата, — доложил начальник РСХА и тотчас же услышал голос рейхсфюрера:

— Здравствуйте, Эрнст. Вы, как всегда, не знаете покоя. Как у вас там дела?

То, что Гиммлер поздоровался с ним по-свойски, говорило о том, что он вернулся в хорошем, а возможно, даже и в прекрасном настроении. Кальтенбруннер предпочел бы, наоборот, услышать его сердитым и недовольным. Это означало бы, что встреча с фюрером прошла совсем негладко, и намного больше бы соответствовало честолюбивому настроению начальника РСХА. Но Гиммлер сказал: «Здравствуйте», и Кальтенбруннер сразу же принял этот тон.

— Рад слышать вас, рейхсфюрер. Как здоровье фюрера? — осведомился он, как о самом главном.

— Могло бы быть лучше. У вас там еще много дел? — спросил Гиммлер.

— Надо бы еще на денек задержаться. Провести совещание.

— Хорошо. Проводите, и жду вас у себя. Кстати, фюрер передавал вам привет, — сказал Гиммлер.

— Благодарю, рейхсфюрер. Послезавтра я у вас, — пообещал Кальтенбруннер.

На следующий день совещание было проведено. Кальтенбруннер был категоричен, требователен, резок. Он знал, что все, что он на нем скажет тут сегодня, завтра же будет известно Гиммлеру, и не жалел крепких выражений.

Совещание закончилось. Но остался нерешенным еще один вопрос, который нужно было обдумать: что делать в случае чрезвычайных обстоятельств не только с заключенными лагерей, но и с самими концлагерями? Какую-то часть этого вопроса он решил уже сегодня, приказав убрать с глаз долой все излишние вещественные доказательства проводимых в лагерях экзекуций. Но вот вторую его часть? Кальтенбруннер отпустил всех, оставил при себе одного начальника отдела Д ВФХА[5] бригаденфюрера СС, генерал-майора войск СС Глюкса и с ним снова обошел весь лагерь. Глюкса вопрос поставил в тупик. И в первую очередь потому, что касался не одного Заксенхаузена, а всех лагерей, расположенных как непосредственно в самом рейхе, так и на территории оккупированных стран. А если учесть, что одновременно во всех лагерях содержалось несколько миллионов заключенных, то вопрос и вовсе оказывался крайне трудным. Тем более что в последнее время судьбами узников концлагерей все чаще стал интересоваться Международный Красный Крест.

Вопрос обсуждался долго. Но они так и не выработали конкретного общего решения. Однако тот разговор и некоторые высказанные тогда обоими идеи не были забыты. И спустя всего лишь год, когда чрезвычайные обстоятельства не только сложились, но и достигли своего апогея, Кальтенбруннер отдал директиву, в которой рекомендовалось провести ликвидацию некоторых лагерей, и в первую очередь опять же еврейских, силами люфтваффе, выдав его за авиацию союзников. Эта операция получила свой код— «Вольке А-I»[6].

Утром следующего дня Кальтенбруннер был уже в приемной Гиммлера и сразу же прошел в его кабинет. Сегодня рейхсфюрер был настроен менее благодушно. Вполне возможно, что виной тому стала очередная ночная бомбежка Берлина авиацией союзников. Два самолета при этом были сбиты. Экипаж одного уже был взят в плен, другого — еще разыскивали. Гиммлер только что интересовался результатами поиска и выразил крайнее неудовольствие нерасторопностью полиции.

— По-моему, мы совершаем величайшую глупость, оставляя живыми этих воздушных налетчиков. Они должны знать четко, что за сброшенную на Берлин бомбу их ждет только одно — смерть. На месте! Там, где их поймают наши люди! — выпалил он необычайно раздраженно вместо приветствия и только после этого вскинул руку: — Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — ответил Кальтенбруннер и доложил, что примерно о том же он говорил вчера комендантам лагерей.

— И правильно, — одобрил Гиммлер. — А Геринг еще придумал для них какие-то свои лагеря. Мне с самого начала не по душе была эта его затея…

— Что поделаешь, рейхсфюрер. Рейхсмаршал пользуется особым покровительством фюрера. И ему легко сходит с рук то, за что другие уже давно поплатились бы головой, — ответил Кальтенбруннер и перешел на более лояльную тему. — Я понял из вашего телефонного разговора, что фюрер не совсем здоров…

— Да, он выглядит очень усталым, — ответил Гиммлер. — Геббельс даже пытался уговорить его отдохнуть там же неподалеку, в Раушине или в Гранце. Но он даже слышать не хочет ни о каком отдыхе. Он работает по двадцать часов в сутки. Спит и ест урывками. Но, несмотря на такую загруженность, он спросил меня, как идут дела по подготовке намеченной нами акции против Верховного русского командования. А я хочу это же спросить у вас, Эрнст.

— Я буквально на днях говорил по этому поводу с Шелленбергом, рейхсфюрер. Он убеждает меня в том, что все идет по плану, — ответил Кальтенбруннер.

— То, что вам докладывал Вальтер, мне известно. Но это-то меня и тревожит, Эрнст, — заметил Гиммлер. — Со спецсамолетом пока ничего не получается…

— Это не совсем так, рейхсфюрер, — возразил Кальтенбруннер. — Просто они навыдумывали там такого, что сами теперь не могут уложиться в сроки.

— А зачем это было городить, Эрнст? — резонно спросил Гиммлер. — Ведь так или иначе это будет штука разового пользования. Ну, может, еще пару раз ее придется сгонять за линию фронта. Так для чего же на нее устанавливать столько оборудования?

— Вы совершенно правы, рейхсфюрер. Но «Мессершмитт» есть «Мессершмитт». И на кого бы фирма ни работала, она в первую очередь будет работать на себя, — ответил Кальтенбруннер.

— Вот поэтому-то, Эрнст, посылать в эту фирму каких-то ваших второстепенных чинов просто бессмысленно. Там с ними и разговаривать-то никто не будет, — сделал вывод Гиммлер. — Я вас просил и еще раз прошу: возьмите это дело под собственный контроль. Вплоть до замены исполнителей решайте все сами. Отложите на какое-то время все остальные дела. Мне скоро опять быть у фюрера. А вы знаете, какая у него память? Он обязательно начнет меня расспрашивать снова.

— Я все понял, рейхсфюрер. Я сегодня же побываю в фирме и досконально разберусь во всем, — пообещал Кальтенбруннер.

— Благодарю вас, Эрнст, — поклонился Гиммлер, и они перешли к обсуждению других вопросов.

В тот же день Кальтенбруннер посетил опытное предприятие, на котором создавался самолет. Кальтенбруннер был Кальтенбруннером, ближайшим помощником Гиммлера, и показать товар лицом к нему прибыла добрая половина директоров и самых ответственных специалистов фирмы. «Арадо» был почти готов. Он уже стоял на шасси, на нем уже устанавливали последний, четвертый двигатель и пулеметы. Самолет выглядел настолько внушительно, насколько и диковинно. Ничего подобного обергруппенфюреру доселе не приходилось видеть нигде и никогда… Пояснения начальнику РСХА давал ведущий конструктор фирмы.

Уже беглый осмотр «Арадо» показал, что никаких оснований для волнений и тем более какой-либо паники из-за того, что выполнение заказа проваливается, абсолютно нет. График работ был в свое время согласован с РСХА и выполнялся довольно точно. Кое в чем работа даже шла с опережением графика. Но Кальтенбруннер привык угождать начальству и, естественно, никаких похвал никому расточать не стал. Наоборот, всем своим видом он давал понять, что крайне обеспокоен тем, что работа все же идет недостаточно быстро. Что график графиком, а есть еще реальная обстановка на фронтах, которая упрямо вносит свои коррективы во все ранее составленные планы. По этому поводу Кальтенбруннер даже разразился длинной тирадой. Авиационные специалисты молча выслушали ее и понимающе повздыхали.

— Если вопрос стоит только так, герр обергруппенфюрер, то вместо августа, как намечалось по плану, мы проведем испытания самолета в июле. Это единственное, что может сделать фирма в создавшихся условиях, — сказал в ответ один из них.

«Это уже неплохо, — подумал Кальтенбруннер. — Но главное, что этого можно было добиться. Но до меня не добился никто! Однако что же еще можно вытрясти из этих спецов в белых манишках?»

— Господа, — сказал Кальтенбруннер. — Я рад, что у нас существует такое разумное взаимопонимание. Что вы с такой готовностью идете навстречу нашим пожеланиям, продиктованным отнюдь не волюнтаристскими настроениями. Но давайте подумаем, что еще можно сделать для скорейшего создания этого вашего удивительного творения?

— Подумать на этой стадии еще, конечно, можно, — после некоторого раздумья выразил общее мнение другой специалист. — Видимо, от чего-то придется отказаться. Но от чего именно, герр обергруппенфюрер? Нельзя ли услышать от вас хотя бы какие-нибудь в этом плане пожелания?

— Я только что имел по поводу этого самолета беседу с рейхсфюрером, господа, — сказал Кальтенбруннер. — Рейхсфюрер также весьма озабочен состоянием дел. И он высказал, на мой взгляд, весьма ценное замечание. Ваш самолет, как он сказал, вещь в буквальном смысле разового действия. Так надо ли, господа, так уж заботиться об его оборудовании, отделке и прочее? Я знаю, например, что вы создаете его как всепогодный. Но какие уж особо затяжные метеоосложнения могут быть в летнюю пору на нашем Европейском континенте? Ну, двое, ну, трое суток дождь. Или даже неделю. Так ведь можно и подождать с вылетом. Не для бомбежки же вы его готовите… Или для чего ему столько оружия, господа? От эскадрильи истребителей ему все равно не отбиться. Да и вообще он готовится не для воздушных боев. Так стоит ли оснащать его пулеметами и прочим в таком количестве?

— Мы считали, что «Арадо» придется действовать в экстремальных условиях, герр обергруппенфюрер, — заметил третий специалист. — Отсюда и его оснащение.

— Согласен, господа, что ему, возможно, придется влететь черту в зубы, — согласился Кальтенбруннер. — Но всего ведь, господа, все равно не предусмотришь. Давайте-ка в подробностях разберем, что на нем уже стоит и зачем, и что вы еще собираетесь поставить?

Разговор продолжался еще часа два. Закончился он тем, что срок испытания приблизился еще на месяц и перенесли его с июля на июнь. С тем Кальтенбруннер и уехал с предприятия. Он был и доволен собой, и не доволен. Хорошее настроение у него было оттого, что, несмотря ни на что, ему все же удалось вырвать два месяца у этих господ, раскуривающих исключительно дорогие сигары. Срок этот, учитывая общую ситуацию, был немалым. Портило хорошее настроение то, что сделал он это не по своей инициативе, а лишь по вторичной просьбе рейхсфюрера. Опереди он его и поинтересуйся делами на предприятии сам, выглядел бы его сегодняшний успех совсем по-иному. За это, пожалуй, можно было бы получить похвалу и от самого фюрера. А так только Гиммлер как-нибудь при случае дружелюбно похлопает по плечу. Но вот где Кальтенбруннер мог из чужой инициативы извлечь бесспорную выгоду для себя, так это в перестановке людей. Деление всех в верхних эшелонах рейха на людей Гитлера, Бормана, Геббельса, Геринга, Гиммлера давно уже делало всякую иную власть над ними, в том числе даже и их непосредственных начальников, весьма ограниченной, а порой и вовсе номинальной. Так было и в РСХА. Шелленберг давно уже мозолил Кальтенбруннеру глаза. И обергруппенфюрер давно уже сплавил бы его куда-нибудь из РСХА. Но Шелленберг был человеком Гиммлера, и Кальтенбруннер сделать что-либо с ним был не в силах.

Но вывести из игры Грейфе, который, без сомнения, был человеком Шелленберга, Кальтенбруннер неожиданно получил право. Хоть неконкретно, хоть в общих словах, но получил. И решил немедленно воспользоваться им. И не прямо, а таким образом, через начальника восточного отдела, ослабить позицию Шелленберга. В тот же вечер, когда берлинцы, заперев квартиры и захватив с собой самое необходимое и дорогое, не дожидаясь начала очередного налета на город, длинными очередями расползались по бомбоубежищам, Кальтенбруннер вызвал к себе Грейфе. Он устремил на него пронизывающий взгляд и безо всяких предисловий и объяснений объявил ему, что в интересах дела отстраняет его от руководства готовящейся акции, а заодно и от должности начальника восточного отдела. При этом он не преминул сказать, что делает это с одобрения рейхсфюрера. Грейфе ничего не оставалось, как просить обергруппенфюрера дать ему возможность доказать свою преданность фюреру и национал-социализму на любом другом поприще. Кальтенбруннер обещал эту просьбу оберштурмбаннфюрера удовлетворить и уже утром следующего дня снова появился в приемной рейхсфюрера.

Гиммлер немного удивился такой оперативности обергруппенфюрера, но тотчас же принял его и выслушал. Он одобрил все, чего дорогой Эрнст добился у самолетостроителей, и сказал, что еще раз убедился в его исключительных способностях и умении выполнять просьбы руководства. Но неожиданное сообщение о снятии Грейфе заставило его на минуту задуматься. С точки зрения Гиммлера, Грейфе был старым, проверенным бойцом партии. Кальтенбруннер почувствовал, что это второе сообщение пришлось явно не по вкусу рейхсфюреру, и поспешил обосновать свое решение.

— Грейфе малоинициативный человек, рейхсфюрер. Ведь то, что сделал я, давно уже должен был сделать он. Или хотя бы проинформировать меня о том, что следует сделать…

— Но сразу снимать, — неодобрительно покачал головой Гиммлер.

— Не очень благополучно обстоит дело и с нашей агентурой на Востоке, рейхсфюрер. Нет сомнения, что для руководства отделом требуется более гибкий и дальновидный начальник, — продолжал Кальтенбруннер. — А Грейфе я не оставлю без дела. У меня есть несколько хороших вакансий. И он успешно сможет там работать на благо фюрера и рейха.

— Кого же вы предполагаете поставить вместо Грейфе? — все еще раздумывая, спросил Гиммлер.

— Оберштурмбаннфюрера Хенгельхаупта, рейхсфюрер. Это прекрасно образованный, многократно проверенный на очень серьезных делах специалист. Блестяще знает русский язык, еще до войны неоднократно бывал в России, — ответил Кальтенбруннер и, чувствуя, что Гиммлер все еще сомневается в правильности сделанного им шага, пошел, что называется, ва-банк, хотя и слукавил: — Я только что поздравил его от вашего имени с назначением, рейхсфюрер.

— Н-да, — многозначительно промямлил Гиммлер. И подумал: «А может, он и прав, этот австриец? Во всяком случае, ссориться с ним из-за какого-то мелкого чина, хотя и преданного мне, вряд ли стоит. Провались на каком-нибудь этапе вся эта подготавливаемая акция, и он, как человек фюрера, немедленно доложит ему, что предлагал то-то и то-то. А его не послушали. И вот, пожалуйста, результат». И хотя Гиммлер понял, что явно напрасно дал дорогому Эрнсту полномочия проводить всякие замены и перестановки людей по его собственному уразумению, без предварительного с ним согласования, отменять решение начальника РСХА он не стал.

— Вам, дорогой Эрнст, видней. Вам с ним работать. А я тоже как-нибудь постараюсь поближе познакомиться с этим Хенгельхауптом, — сказал он.

— Благодарю, рейхсфюрер, за доверие, — ответил Кальтенбруннер и поспешил поскорее встретиться с новым начальником восточного отдела, чтобы этого не успел сделать раньше его никому не доверяющий и проворный в таких случаях рейхсфюрер.


Глава 38

Новоиспеченному начальнику восточного отдела понадобилось всего несколько дней для того, чтобы ознакомиться со всеми делами, которые ему в наследство оставляет коллега Грейфе, и выбрать, не без инструкции начальника РСХА, то из них, которое требовало самого неотложного вмешательства. Поэтому неудивительно, что свою первую поездку для ознакомления с положением дел на месте он осуществил в Ригу, в «Русланд-Норд», к штурмбаннфюреру Крауссу. Оба эсэсовца неоднократно встречались и раньше.

— Искренне благодарю вас, оберштурмбаннфюрер, за то, что свой первый визит после назначения на столь высокий пост вы нанесли нам. Мне эта встреча доставляет особую радость, — заявил начальник «Русланд-Норда».

— Мне тоже, дорогой Краусс, — ответил Хенгельхаупт. — И произойди она в другое время и в другой обстановке, мы безусловно отметили бы ее не так. Но сегодня нам сразу же придется заняться делами.

— Иначе и быть не может, оберштурмбаннфюрер. Но моя верная Гретта никогда не простит мне, если сегодня, закончив все дела, вы не отпробуете копченых угрей на нашей скромной вилле на взморье, — взмолился Краусс.

— О, перед просьбой вашей несравненной супруги, Краусс, я поднимаю руки, — приятно улыбнулся Хенгельхаупт. — А пока меня больше всего интересуют дела с подготовкой к известной вам акции.

— Готов дать вам полный отчет по этому вопросу, — ответил Краусс и доложил, что подготовка идет весьма успешно. Что сожительство Политова с Шиловой дало самые обнадеживающие результаты. Что супружеская пара довольна друг другом и уже строит серьезные планы на будущее их совместной жизни, касающееся той поры, когда акция уже будет совершена. Что, однако, Шилова ни на минуту не забывает при этом о тех особых задачах, которые ей поручено выполнить при Политове. Она систематически докладывает руководству о настроении Политова, об искренности его побуждений, о высказываемых им критических замечаниях в адрес руководства.

— А есть и такие? — заинтересовался Хенгельхаупт.

— Да, оберштурмбаннфюрер. Агент нет-нет да и начинает жаловаться на недостаточность внимания к нему, на скудность материального вознаграждения, на то, что его явно недооценивают, а стараний его не замечают, — доложил Краусс.

— Ну и что вы думаете по этому поводу? — взглянув на Краусса, спросил Хенгельхаупт.

— Думаю, что это всего лишь обычное для его положения вымогательство, — высказал свое мнение Краусс.

— И тем не менее к нему следует прислушаться, — сказал Хенгельхаупт. И добавил: — Ибо мы возлагаем на него слишком большие надежды. Ну а какие особые задачи еще выполняет она?

— Главная задача — в случае необходимости — впереди, оберштурмбанфюрер, — ответил Краусс.

— Какая же?

— Если Политов, естественно, уже в тылу у русских, вдруг испугается, заколеблется и тому подобное, то Шилова должна будет его убить.

— Каким способом?

— Способов много, оберштурмбаннфюрер. И все они ею тщательно изучены. В ее распоряжении будет представлен целый арсенал средств: от пуль доктора Баумкёттера до цианистого калия.

— Политов может об этом догадываться?

— Конечно, может. Но оснований для этого у него нет. Шилова ведет настолько тонкую игру, что заподозрить ее в каком-либо коварстве просто не представляется возможным. Она заботлива, предельно внимательна, очень неплохо обучила его работе с приемником и передатчик. Только через нее он «выбивает» из нас кое-какие допнительные суммы на мелкие расходы. Кстати, оберштурбаннфюрер, Шилова старается не только за совесть, она у нее есть, но и за страх. Не будь она при нем тем, кем стала, и он ведь тоже может, едва отъехав с посадочной площадки, всадить ей нож в спину. Она ведь это-то отлично понимает, — дал исчерпывающие объяснени Краусс.

Хенгельхаупт с интересом слушал.

— Ну что ж, так взаимосвязано все это и должно быть, — одобрил он действия начальника «Русланд-Норда». — И все же к жалобам Политова, повторяю, стоит прислушаться. Это особый во всех отношениях случай, дорогой Краусс. И в первую очередь мы должны по-особому к нему относиться. Коллега Грейфе не совсем правильно это понимал. Потому его старания и не был одобрены руководством. Мы должны уверить эту парочку в том, что смотрим на них как на будущих героев рейха. Ибо им предстоит выполнить такое задание, какое вряд ли выполнил бы и наш дорогой Отто. Вы меня поняли дружище?

— Совершенно четко, оберштурмбаннфюрер, — с почтением ответил Краусс.

— Вот мне и подумалось, — продолжал берлинец, — почему бы вам сегодня вечером не пригласить эту парочку поужинать вместе с нами?

— Вы имеете в виду ко мне на виллу? — даже несколько растерялся от такого неожиданного поворота дела Краусс.

— Совершенно верно, мой дорогой. Они должны поверить тому, что мы относимся к ним, как к своим достойным партнерам, — объяснил Хенгельхаупт.

— Но ведь существует же субординация, — пытался защититься Краусс.

— Париж стоит мессы, или, как говорят русские, игра стоит свеч, — по-приятельски похлопал по плечу своего подчиненного Хенгельхаупт. — Да и в какой еще другой обстановке я смогу побеседовать с ними совершенно непринужденно? А ведь мне именно это надо. Обязательно надо!

Хенгельхаупт говорил мягко, но так напористо, что Крауссу стало ясно: противиться дальше нельзя.

— Вы совершенно правы, оберщтурмбаннфюрер, лучшего места, располагающего к откровенности и доверию, чем мой дом, не найти во всей Риге, — ответил он.

— Вот и отлично, — довольно потирая руки, расплылся в улыбке Хенгельхаупт.

Краусс вызвал адъютанта и приказал ему немедленно отправиться в «Эксельсиор» и попросить от его имени господина Политова и госпожу Шилову быть гостями у него на семейном ужине. Машина будет ждать их у подъезда гостиницы в девятнадцать часов ровно.

Хенгельхаупт взглянул на часы.

— Ну и прекрасно. У нас в запасе еще куча времени. И еще больше неясных вопросов. Попробуем прояснить хотя бы часть из них, — давая понять, что можно переходить к другим делам, сказал он.

А дел было действительно много. Коллега Грейфе оставил их в наследство своему преемнику далеко не в блестящем состоянии. Можно даже сказать, в весьма плачевном. Хуже того, с тех пор как Красная армия начала свое стремительное наступление от Сталинграда, дела эти день ото дня шли все хуже и хуже. Не менее десятка различных школ и курсов, находящихся в ведении «Цеппелина», готовили разведчиков и диверсантов для заброски в советский тыл. И фактически все это делалось впустую. Почти ни один агент, ни одна группа, переброшенные через линию фронта, не смогли выполнить ни одного серьезного задания. В «Цеппелине» безвозвратно рушились надежды на ожидаемые диверсии. Туда не поступали столь необходимые вермахту и РСХА сведения. При этом не лучше шли дела и у абвера. Иногда даже складывалось впечатление, что русским заранее становится известно о той или иной готовящейся акции. Шелленберг и Канарис неоднократно были вынуждены докладывать руководству о том, что русская контрразведка неумолимо срывает все их планы. Но что могло ответить на это руководство? Один за другим так же неотвратимо срывались планы и самого руководства. И все-таки активизировать работу как-то было надо. Новая метла должна была по-новому и мести. Это Хенгельхаупт понимал совершенно четко. И потому разговорам с Крауссом, казалось, не будет конца…

Но большие напольные часы, стоящие в углу кабинета, гулко пробили семь раз, и Краусс с облегчением вздохнул. Опаздывать к завтраку, обеду и ужину в состоятельных немецких семьях считалось крайне неприличным. Это знали и хозяева, и гости. И свято соблюдали порядок. К тому же Краусс уже давно понял: говори не говори, дело точно уже не поправишь. Уж если агентурная разведка недостаточно эффективно работала даже в сорок первом и в сорок втором годах, то чего уж было ждать от нее в сорок третьем и тем более в сорок четвертом? Но об этом Краусс только подумал. Говорить что-либо подобное он, естественно, не стал бы даже в том случае, если бы новый начальник попытался навязать ему такой разговор. А вот вообще не говорить о служебных делах, хотя бы на время, это выглядело вполне нормальным. Но Хенгельхаупт хотел знать все.

— Что же еще предстоит этому Политову? — спросил он, взглянув на часы, которые еще испускали приятный звон.

— Вчера в Ригу по железной дороге доставлен «кадиллак». Отсюда завтра-послезавтра его своим ходом перегонят на испытательный полигон. Я на нем только что был, разговаривал с начальником, с главным инженером полигона и обо всем их предупредил. Вам я об этом уже докладывал, — ответил Краусс.

Хенгельхаупт утвердительно кивнул.

— Недели через две на полигон по