Александр Александрович Тамоников - Смерть под уровнем моря

Смерть под уровнем моря 819K, 164 с.   (скачать) - Александр Александрович Тамоников

Александр Тамоников
Смерть под уровнем моря


Глава 1

5 ноября 1941 года, Ялта

Ветер гнал по Корабельной улице обрывки газет, картонные коробки, рваную мешковину. Хлопали незакрепленные ставни и створки ворот, гнулись облетевшие деревья. Солнце встало несколько часов назад, но не могло протиснуться сквозь плотную облачность. Ветер усиливался, переходил в порывистый. Иногда с серого неба начинал сыпать мелкий дождь, но быстро уставал и прекращался. Температура составляла чуть выше ноля. В последние сутки заметно похолодало.

Рокотала отдаленная канонада. Улица на восточной окраине крымской жемчужины словно съежилась. Небольшие дома жались в кучку, ждали чего-то страшного. Живых существ с улицы выдуло, не считая пары собак с поджатыми хвостами. Они ковырялись в мусоре, пугливо косили по сторонам.

По переулку, пересекающему Корабельную, с ревом пронеслась разболтанная полуторка. В кузове ругались люди. Стих посаженный двигатель. Звякнула калитка в воротах, выпустила нескольких человек.

Двое мужчин несли набитые чемоданы, тяжелые вещевые мешки. Женщина в платочке вела за руки двух маленьких детей. Они спотыкались, хныкали. Кучка людей растворилась в том же переулке.

В санатории «Пограничник», венчающем живописный холм, тоже не замечалось никаких признаков жизни. Тоскливо чернели оконные проемы. В них не осталось даже штор — все вывезли.

Глухо зарокотали земные недра. Послышались раскаты, похожие на гром небесный. Минеры подняли на воздух городскую электростанцию, чтобы не досталась врагу. Водопровод подорвать они не успели, облегчили жизнь оккупантам на ближайшие годы. Испуганно заскулили собаки, рвавшие мешок с мусором, прыжками помчались под ближайшую ограду.

За всем этим хмуро наблюдала величественная гора Ай-Петри. Она висела над Ялтой как дамоклов меч.

В середине октября немецкие войска прорвали укрепления у села Ишунь, прошли Перекоп и вторглись в степной Крым. Потрепанные части 51-й армии отходили с боями, цеплялись за каждый клочок земли. Танковые колонны вермахта буквально разрезали позиции защитников Крыма. Разрозненные части отступали в Севастополь, в Керчь, рассеивались по горам, где превращались в партизанские отряды.

Остановить напор военной машины Германии было невозможно. Пали Джанкой, Симферополь, Бахчисарай. Обескровленные советские войска шли через Ялту на Севастополь, где спешно создавался новый укрепрайон.

Одно из таких подразделений появилось в конце Корабельной улицы. Усталые солдаты брели, не соблюдая строй. Формально — батальон, фактически — меньше роты. Почерневшие, небритые красноармейцы в касках и пилотках тащили на плечах трехлинейки, катили за собой станковые «максимы». Многие были перевязаны. Засохшая кровь пропитала бинты.

Сбоку, прихрамывая, шел командир. Из-под ворота засаленного бушлата выглядывали знаки различия, три кубаря старшего лейтенанта. Он исподлобья смотрел на окна домов.

Кое-где еще теплилась жизнь, за шторами мелькали силуэты. Но никто не выходил на улицу, не провожал родную Красную армию. В городе осталось не больше половины жителей. Да и солдаты прекрасно понимали, что назад вернутся не скоро, опускали глаза, смотрели себе под ноги. Лишь иногда, когда разгоралась канонада на севере, они вздрагивали, оборачивались.

Подразделение свернуло на улицу Кирова и растворилось в пасмурной дымке. К набережной солдаты не спускались, шли по холму.

Два трехтонных грузовика вышли из ворот Массандровского винодельческого завода, свернули в узкий переулок, стали спускаться к морю. Они вывозили последние партии дорогих коллекционных вин. Все самое ценное было уже отправлено в Тбилиси и в Куйбышев. Сегодня утром на предприятии были взорваны глубокие подвалы, где хранились знаменитые напитки, расстреляны винные бочки. Приказ командования был неумолим. Не оставлять врагу ни капли крымского вина!

Грузовики выехали на соседнюю улицу, где было оживленно. Люди в форме НКВД выносили опечатанные ящики из хранилищ Госбанка, грузили в кузова. Во дворе горели стопки макулатуры.

Схожая ситуация наблюдалась у горкома партии и исполкома совета народных депутатов. Там тоже стояли машины с откинутыми бортами. Грузчики в форме трудились не покладая рук.

В стороне плакали какие-то женщины. Они с тоской смотрели на то, что происходило вокруг.

Через несколько минут грузовики вошли на территорию порта. Над ней висел разноголосый гул, рев моторов.

Море штормило. Волны разбивались о мол, тянувшийся в восточной части гавани, к причалам доходили в урезанном виде. Но даже там они облизывали бетонные парапеты и сваи, накатывались на прибрежные камни.

Канонада нарастала, становилась объемной, уже не звучала просто фоном. По набережной на юго-запад тоже брели солдаты.

— Куда вы уходите? — кричали из толпы. — На кого нас бросаете? Опомнитесь!

Солдаты опускали головы. Никто не поворачивал. Потрепанные роты двигались по набережной, втягивались в горы.

Полным ходом шла эвакуация населения и раненых. Многочисленные санатории и пансионаты с началом войны были приспособлены под лазареты. Эвакуировать людей по суше было нереально — куда? Немцы перерезали все артерии.

На пристани творилось что-то непотребное. Давились люди, машины. Надрывали глотки солдаты войск НКВД, трясли карабинами, сдерживая толпу. У причала стояли несколько военных катеров, баржа с пробоиной в борту. Солдаты теснили людей, создавали коридоры, по которым санитары доставляли раненых к трапам.

Здесь собрались не меньше десяти тысяч человек. Все они хотели покинуть Ялту.

У причала загружался пассажирско-грузовой теплоход «Ливадия», внушительное судно водоизмещением почти шесть тысяч тонн, длиной больше ста метров. На него лезли люди, штурмовали трап, ругались с охраной. Многие теряли чемоданы. Те летели в воду, падали на камни. Плакали женщины и дети.

— Граждане, не давиться! — орал в рупор простуженный голос. — Соблюдайте дисциплину и порядок! Паникеры и бузотеры будут расстреливаться! Не давить, всем отойти!

Солдаты стреляли в воздух, чтобы сдержать толпу. Матерщина стояла отборная. Сотрудникам НКВД удалось потеснить народ. Грузчики вносили на борт ящики, привезенные с винодельческого завода.

— Вы только полюбуйтесь! — заорала какая-то баба. — Вино им дороже людей! Мы пусть пропадаем, а бутылки надо вывезти!

Народ роптал, но на штыки не бросался.

По палубам метались члены команды, распределяли беженцев и раненых. Людей не считали, рисковали перегрузить судно. «Ливадия» уже просела ниже ватерлинии.

— Мы вам что, резиновые?! — выкрикнул капитан в лицо офицеру с петлицами НКВД.

Других пассажирских судов сегодня не было. В конторе порта разрывались телефоны, бранились люди.

Население Ялты в эти непростые дни разделилось пополам. Одним надо было срочно уезжать. Не важно, куда именно, лишь бы подальше от фашистов. Другие решительно отказывались покидать свои жилища, не видели особых различий между словами «эвакуация» и «оккупация».

Вслух об этом не говорили, но наверняка размышляли. Мол, посмотрим. Вдруг хрен окажется слаще редьки? Ведь не черти же с рогами и копытами сюда придут.

У старшего поколения еще свежи были в памяти бесчинства, вытворяемые подручными Бела Куна. Этот пламенный революционер с карающим мечом шел по Крыму, изводил под корень все, что, по его мнению, могло дать контрреволюционные всходы. Он приказывал без всякой пощады уничтожать всех потенциальных беляков — учителей, врачей, грамотных инженеров.

Солдаты снова теснили толпу. Сотрудники Всесоюзного института табака и махорки вносили на борт свои архивы и самое ценное оборудование.

Уезжали руководящие кадры. Подошли легковушки из горкома, выгружались члены семейств партийных вожаков. Для них были забронированы отдельные каюты.

В восточной части гавани вздымался зловонный дым над насыпным молом. Грузовики привозили сюда продукты из санаториев — мешки с солью, сахаром, крупы, мясные и рыбные изделия. Охрана сваливала все это в кучу, обливала бензином, поджигала и следила, чтобы народ не лез в огонь.

Люди толпились в отдалении, мрачно наблюдали за этой дивной картиной. Должностное лицо, отдавшее столь мудрый приказ, явно не ладило с головой. Население Ялты недоедало, многие семьи голодали, а тут при всем народе уничтожались десятки тонн съестного!

Отчаянные пацаны среднего школьного возраста подползали к молу с восточной стороны, прятались за камнями, пользуясь дымовой завесой. Рискуя получить пулю, они вытягивали из кучи тлеющие мешки, сбрасывали их на отмель с обрыва.

Юркий счастливчик скинул три десятикилограммовые банки с томатной пастой и улепетывал с ними по узкой полосе прибоя. Две он держал под мышками, третью катил ногами, прямо как футбольный мяч.

А над холмами разгоралось новое зарево. Занимались огнем продуктовые Мордвиновские склады, с которых тоже не все было вывезено.

В акватории порта стояли сторожевые катера с зенитными орудиями. Они охраняли это вот мероприятие.

Погрузка на «Ливадию» продолжалась. Ажиотаж постепенно стихал. Те счастливчики, которым удалось забраться на борт, старались устроиться поудобнее.

На нижней палубе стонали раненые. Вокруг них суетились люди в белых халатах.

— Люди добрые, неужели мы Крым отдаем? Как же так? — проговорил офицер, раненный в голову. — Какого хрена, граждане-товарищи?..

Застыл в тревожном ожидании городок Элидия, прижавшийся с запада к Ялте. Местечко весьма живописное. Террасы, поросшие кипарисами, плавно съезжали к морю. Между крон пестрели крыши жилых домов и санаториев.

Городок состоял из двух частей — жилой и исторической, имеющей непосредственное отношение к всемирному культурному наследию. Здесь располагались старинные дворцы, несколько музеев, обширное садово-парковое хозяйство, не имеющее аналогов в Советском Союзе. В мирное время сюда наплывали туристы, круглогодично проводились экскурсии. Во дворцах проходили выставки, всевозможные торжества, международные симпозиумы. Здесь любили отдыхать партийные и хозяйственные деятели всех рангов, включая высшие эшелоны. В летнее время это местечко мало отличалось от рая — в представлении, разумеется, недалеких и отсталых слоев населения.

Подразделение под командой хромающего старшего лейтенанта уже входило в Элидию. Колонна растянулась. Усталость гнула людей к земле, но теперь они оживлялись, с немалым интересом глазели по сторонам.

Да, здесь было на что посмотреть. За кипарисами на фоне моря пряталась бывшая императорская резиденция — Таврический замок. Он был построен в начале девятнадцатого века французским архитектором Бушаром. Струились изящные фасады, высились колонны. Это чудо архитектуры окружали газоны и пальмы.

За решетчатой оградой возвышалась красивейшая церковь во имя Усекновения главы Иоанна Предтечи. В отличие от многих других церквей Советского Союза она работала. Это зданиетоже считалось шедевром мирового зодчества. Такое не стыдно показать даже искушенным иностранцам. Церковь и ныне смотрелась величаво. Но парк вокруг нее приходил в упадок. Кусты давно не постригались, на неухоженных газонах желтела облетевшая листва.

Дорога змеилась с террасы на террасу. Здесь даже жилые дома были опрятнее, чем в Ялте. Они наглядно демонстрировали иностранным туристам, насколько хорошо живут люди в Советском Союзе. Здания гармонично вписывались в местность, даже многоквартирные. За резными оградами возвышались раскидистые грецкие орехи, персиковые деревья, вездесущая южная дичка — самый примитивный сорт абрикосов.

— Братцы, неужто эту красоту немцу отдадим? — в сердцах проговорил щетинистый боец в засаленной фуфайке. — Да где это видано, братцы? Трудовой народ всю эту красоту строил, ночами не спал в непосильном труде, а мы — немцу? Берите, дескать, господа хорошие, нам не жалко, у нас еще есть?

— Не тяни жилы, Пашка, без тебя тошно, — огрызнулся боец, шагавший рядом с ним. — Ладно, отдадим, но ненадолго, пусть подавятся. Скоро обратно заберем.

— Отставить разговорчики! — прорычал офицер. — Люлин, Кочубеев, вы чего плететесь как две сопли по асфальту? Шире шаг!

— Надо же, какой!.. — проворчал Пашка. — Поговорить нельзя. Может, нам последний день и остался, чтобы языком потрепать.

На перекресток с улицей Весенней выходили люди из окрестных домов, угрюмо поглядывали на изнуренных солдат. Те прятали глаза, отворачивались.

— Слышь, командир, долго вы драпать еще будете? — спросил тощий парень в пиджаке и шарфе, обмотанном вокруг горла.

— Не твое дело, — огрызнулся офицер. — Сколько прикажут, столько и будем.

— Так за Севастополем-то нет ни черта! — крикнул кто-то из местных жителей. — Там одно море. Или вы по нему аки посуху?

Люди невесело усмехались.

— Граждане, все в порядке! — объявил второй офицер, совсем молоденький, который шел вместе с солдатами. — Никто никуда не драпает. Дойдем до Севастополя, как было приказано, там перегруппируемся и со свежими подкреплениями погоним немца обратно. Ждите нас через пару дней!

Командир вознамерился что-то сказать, но промолчал, лишь неласково покосился на своего заместителя. В отличие от своих подчиненных он владел обстановкой, знал, что все не просто плохо, а совсем погано. Но голос молодого офицера звучал убедительно, доходчиво, внушал людям веру.

Горожане молчали, провожали глазами солдат.

— Дай-то господь, — сказала дряхлая старушка, перекрестилась и добавила: — Хотя вы и безбожники окаянные.

— Веселее, товарищи бойцы! — заявил командир. — Что за тоска у вас на лицах? Где ваш позитивный жизненный настрой? Вам по морде дали, а вы уже и в хандру?

— Смотрите, краля какая! — подметил вдруг кто-то.

Солдаты сразу повеселели.

С улицы Весенней спустилась худенькая девушка в коротком драповом пальто в белый горошек. Она стояла вместе со всеми и ждала прохода колонны, чтобы перебежать дорогу. Ей было не больше двадцати пяти, стройная, курносая. Короткие волнистые волосы венчал какой-то несерьезный беретик. Под мышкой она держала пухлую папку в коленкоровом переплете. На плече висела сумочка.

Бойцы непроизвольно приосанивались, поднимали головы. Не сказать, что на их лицах появлялась орлиная дерзость, но прежнее уныние исчезло. Люди посвежели, приободрились.

Командир с интересом посмотрел на девушку, выпрямился, развел плечи. Она украдкой улыбнулась ему.

— Что еще надо для высокого морального духа, верно, девушка? — сказал ей молодой лейтенант. — Ну, понятное дело, кроме усидчивости на политзанятиях.

— Не балуй тут без нас, хорошая, — проворчал рябой ефрейтор, поворачивая голову по мере удаления от этой особы. — Будь скромницей, договорились? Учти, придем — проверим.

Бойцы загоготали. Девушка смутилась, потупилась. Когда колонна проследовала мимо, она быстро перебежала дорогу, покрепче прижала рукой папку и засеменила вниз по Весенней улице. Маленькие каблучки стучали по брусчатке.

Вскоре девушка вышла к Марининскому дворцу, даже в осеннюю пору утопающему в зелени. Сколько раз она наблюдала эту картину, которая в любое время года завораживала ее, не давала оторвать глаз. Действительно, кусочек рая, какой-то странной, не советской жизни.

Растительность уступами спускалась к морю. Высились остроконечные кипарисы, ближе к воде стояли пальмы. Еще не все цветы увяли. Они белели и краснели на шапках декоративных посадок. Дворцово-парковый ансамбль органично вписывался в окружающую среду.

В Марининском дворце работал художественный музей, собрание нескольких тысяч бесценных экспонатов. Когда-то здесь жили графы и бароны. Во второй половине девятнадцатого века дворец купил император Александр Третий, вокруг него был разбит прекрасный парк. Теперь все это великолепие принадлежало трудовому народу.

Здание причудливой конфигурации, усыпанное архитектурными украшательствами, было сложено из местного серо-зеленого диабаза. Отдельными элементами оно напоминало средневековый рыцарский замок с налетом английской готики, другими — восточное зодчество. Фрагменты эклектики идеально уживались в этом шедевре архитектуры.

Многочисленные башни, резные карнизы, шпили, купола, ажурные балюстрады, каминные трубы, окна-бойницы за годы советской власти хуже не стали. За ними следили, поддерживали в отличном состоянии. Задняя сторона дворца выходила к морю. К нему маршами спускалась монументальная лестница с тремя парами скульптурных изваяний греческих богов из белого каррарского мрамора. Вокруг нее произрастал парк с фонтанами, газонами и клумбами, органично вплетенными в пространство.

Здесь, как и в любом приличном европейском дворце девятнадцатого века, имелся зимний сад. Украшением здания была изысканная Голубая гостиная с вычурными лепными украшениями.

Девушка, по-видимому, была утонченной натурой. Она остановилась и упивалась зрелищем, которое не портило ни время года, ни хмурые тучи над головой, ни серое штормовое море.

Но гром канонады скоро вывел ее из оцепенения. Она поежилась, повертела головой. Каблучки зацокали дальше.

Барышня пробежала по аллейкам, обрамленным бордюрным камнем, и вскоре влетела во двор, украшенный изысканным фонтаном с мраморными львами. Проход в резной ограде сегодня был открыт, как, собственно, и ворота.

У парадного крыльца стояли два трехтонных грузовика. Люди в штатском втаскивали в кузова ящики, обитые железом и опечатанные. Другая бригада работала в здании.

— Забирайте! Сколько можно ждать? — Доносились оттуда зычные выкрики.

— Ни с места! Кто такая? Документы! — прозвучал грозный окрик, и из-за каменного фонтана вынырнул боец в форме войск НКВД.

Он наставил на девушку карабин и поедал ее глазами. Следом за ним вышел еще один человек, при кобуре, явно офицер, с пытливой физиономией, покрытой мелкими оспинами.

— Да я своя, работаю здесь, — зачастила девушка. — В горсовете была, бумаги собирала, необходимые получателю груза. — Она показала папку. — Пропустите. Меня Аркадий Петрович ждет. — Она попыталась обогнуть человека с кобурой, но тот поспешно заступил ей дорогу и заявил:

— А это еще что за неподчинение представителю власти? Не торопимся, гражданка. Объект режимный. Вы должны это понимать. Сперва документы предъявляем, а потом проходим, если я разрешу. Ложкин, глаз с нее не спускай! — рыкнул он красноармейцу.

Тот в прыжке расставил ноги, передернул затвор.

Девушка чуть не выронила папку, всплеснула руками, неловко забралась в сумочку, и та едва не упала с плеча. Должностные лица хмуро наблюдали за ней. На свет появились документы, аккуратно завернутые в носовой платок. Офицер небрежно отбросил его. Девушка вздохнула, но не решилась поднять. Обладатель прыщавой физиономии неторопливо перелистывал бумаги.

— Так-с… Некрасова Юлия Владимировна, двадцать четыре года. Город Элидия, улица Грибоедова… Служебное удостоверение, пропуск. Что, Ложкин, похожа эта барышня на немецкую диверсантку или шпионку, представляющую угрозу самому существованию нашего государства рабочих и крестьян? — Он бросил насмешливый взгляд на часового.

— Так точно, товарищ капитан, похожа! — сказал часовой.

— Эй, в чем дело? — возмутилась девушка. — Что вы такое говорите? Пропустите меня к товарищу Шабалдину! Я окончила Московский историко-архивный институт и с прошлого года работаю младшим научным сотрудником в этом музее. Мне предоставили здесь жилье. Я на хорошем счету у Аркадия Петровича, спросите у него, если не верите. — Ей кое-как удалось сдержать бурлящее негодование, она поджала губы и с нелюбовью разглядывала представителей власти.

Форменные вредители, мешают работать!

Офицер сверлил ее глазами. Разве можно после такого не треснуть его по башке чем-нибудь тяжелым?

«Заняться больше нечем? — чуть не вырвалось у девушки. — Вам забыли сказать, что немцы к городу подходят?»

— Товарищи, пропустите ее, это моя сотрудница! — К ним семенил от крыльца худощавый седовласый мужчина.

Директор музея Аркадий Петрович Шабалдин, всегда благообразный, представительный, невозмутимый, сегодня был совсем не такой. Он сутулился, лицо его посерело, в глазах блуждал тоскливый огонек.

— Господи, Юленька, хорошо, что вы уже здесь. Мы буквально зашиваемся…

— Ладно, проходите. — Офицер неохотно протянул девушке документы и отвернулся.

Она облегченно вздохнула.

— Юленька, пойдемте скорее. Вы должны помочь Матильде Егоровне. Она не может самостоятельно завершить рассортировку, путает Левицкого с братьями Черенцовыми. — Шабалдин схватил ее под локоть, повлек к парадному крыльцу. — Не обращайте внимания на этих военных, Юленька, у них служба такая — никого не пущать и всех подозревать. Прибыли полтора часа назад по распоряжению товарища Самоедова из областного управления НКВД, делают вид, что нас охраняют. Немудрено, что они вас прежде не видели.

— Что за неприятный тип, Аркадий Петрович? — Девушка оглядывалась. — Неужели они все такие, повсюду видят шпионов?

— Согласен, Юленька, капитан Сырцов — не самый приятный тип, лезет туда, куда его не просят, только мешается, корчит из себя абсолютную власть. А сам, мне кажется, даже не понимает, что такого ценного в экспонатах музея. Выполняет приказ, а сам, извините, просто образец невежественности и невоспитанности. Что вам сказали в горсовете, Юленька?

— Им не до нас, Аркадий Петрович. Там творится что-то ужасное. Люди в панике, вывозят все, даже мебель грузят на машины, которые пойдут в Севастополь. Я едва отыскала секретаря товарища Щекуленко, он подмахнул бумаги не глядя, выдал пропуск в порт. Еще орал на меня. Мол, кому сейчас нужны эти ваши пропуска, если скоро будут требовать аусвайсы. — Девушка поежилась. — Аркадий Петрович, неужели все это происходит на самом деле и мы никак не можем повлиять на события?

— Юленька, я ровным счетом ничего не знаю. — Директор музея слегка заикался от волнения. — Уж мы-то с вами никак не повлияем на эту проклятую войну. Не представляю, что тут будет. Сырцов сказал, что за нами придет отдельный транспорт из Поти. Вечером, ночью или даже утром. Судно называется «Алазания», это небольшой грузо-пассажирский теплоход. На «Ливадии», которая сегодня уйдет из Ялты, места уже нет. До прибытия «Алазании» мы должны быть в порту, готовы к погрузке. Вы собрали свои вещи, Юленька?

— Конечно, Аркадий Петрович. Я еще вчера принесла сюда два чемодана. В них вошло все, что у меня есть. — Девушка пыталась улыбнуться, но выходило у нее что-то скорбное, неубедительное. — Вы уверены, что мы должны уехать?

— Непременно, Юленька, обязательно. Мы должны находиться рядом со своими экспонатами, иначе быть не может. Хотя это прежде всего моя доля. Со мной уже все ясно, а вы сами должны решать свою судьбу. Вас никто не неволит, вы просто наемный сотрудник. Но я буду очень рад, если вы останетесь с нами. Коллеги обещают приютить нас в Тбилиси, выделить необходимые помещения, создать условия если не для экспозиции, то хотя бы для временного хранения. Не знаю, Юленька, панацея ли это. — Шабалдин украдкой посмотрел по сторонам. — Не сочтите меня за паникера, но все на самом деле очень плохо. Фашисты прут, их невозможно остановить. Мы слышим по радио бодрые рапорты, но что происходит на самом деле? Немцы стоят у стен Москвы, окружают Ленинград. А вдруг через месяц-другой они придут и в Тбилиси? Не обращайте внимания, Юленька. Я ничего антисоветского не говорил. Это просто крик души. «Социалистическое отечество в опасности!» Боже правый, сколько себя помню, оно всегда в опасности. Я не уверен даже в том, что мы дождемся этот мифический транспорт.

Они поднялись на крыльцо. Шабалдин отвлекся, начал ругаться с грузчиками, которые, по его мнению, небрежно обращались с музейными раритетами.

— Здесь же хрусталь, изделия из фарфора и малахита! — возмущался Аркадий Петрович. — Неужели нельзя осторожнее, товарищи грузчики?

Но помянутым товарищам все это было до лампочки. Они не состояли в штате музея.

Юля шла по гулкому вестибюлю дворца. За сто лет своей истории он видывал всякое, но такого еще не переживал даже в двадцатом году, когда Рабоче-крестьянская Красная армия ворвалась в Крым и чуть не растоптала на радостях этот архитектурный шедевр. Тогда здесь орудовали расхитители и мародеры, но у большевиков нашлись светлые головы, остановили вакханалию, вернули практически все народное достояние.

Сейчас во дворце царило запустение. Роскошный вестибюль, передняя, большая столовая — такое впечатление, что тут банда махновцев на тачанках прошла! А ведь еще два дня назад здесь стояли фарфоровые вазы, висели великолепные панно Гюбера Робера, французского художника восемнадцатого века. В бывшей графской столовой были представлены работы Боровицкого и Айвазовского, чудные пейзажи Щедрина, Орловского. Теперь кругом валялись только мусор, битая тара, обломки резной тумбы из ореха, которую директор решил не вывозить, осколки стеклянного столика-витрины.

Юля шла по просторным помещениям, где гуляли сквозняки. Какие-то незнакомые люди тащили ящики.

«Мы просто физически не в состоянии все это вывезти! Неужели придется оставить здесь мебельные гарнитуры из красного дерева, чайные сервизы императорского фарфорового завода, изысканные канделябры, часы? Сердце сжимается от тоски. Хоть бы картины спасти», — думала девушка и растерянно смотрела по сторонам, проходя через сквозные помещения.

Во дворце насчитывалось больше сотни комнат, и у каждой из них имелось свое лицо, собственная стать. В одной стояли удобные мягкие кресла с изогнутыми спинками из мастерской Генриха Даниэля Гамбса, секретеры голландской работы. В другой — мебель из дуба в стиле чиппендейл. Пейзажи и натюрморты западноевропейских художников прошлых столетий, цветные эстампы английского мастера Уильяма Даниэля с видами Лондона, работы Карла Брюллова. Посуда из богемского стекла с графскими гербами, антикварная мебель, камины из полированного диабаза.

Бывшая бильярдная, библиотека, отделанная деревом. В портретной гостиной выставлялись работы не только известных художников, но и крепостных. Их творения ничуть не уступали шедеврам маститых мастеров. Рыцарские залы со скульптурными портретами, Парадный и Китайский кабинеты…

Юля пробежала через анфиладу дворцовых интерьеров, спотыкаясь о мусор. Она сталкивалась с грузчиками, демонстрирующими богатство русского языка, через арочный проход влетела в огромный зал.

Здесь проходила выставка передвижников, привезенная из Русского музея полгода назад. Весь Крым любовался полотнами Саврасова, Поленова, Шишкина, Крамского, Сурикова. Когда началась война, Русский музей не затребовал свои картины обратно в Ленинград, не до этого было.

Никто не представлял размеров бедствия. Выставка продолжала работу фактически до последнего дня! Сначала власти не верили, что немцы прорвутся в Крым, рассчитывали на какие-то резервы, на мужество и невиданные способности советского солдата. Потом началась неразбериха, про шедевры искусства, которые нельзя оставлять врагу, вспомнили в последнюю очередь.

Сейчас здесь работали несколько человек — музейные сотрудники, пришлые грузчики. Они заворачивали картины в брезент вопреки всем правилам и нормам. Те, что не входили по габаритам, вырезали из рам.

У Матильды Егоровны, полноватой особы со скорбящим ликом, все валилось из рук. Она заворачивала в упаковочный картон бронзу первой половины девятнадцатого века, бережно складывала изящные вещицы в контейнер. Дрогнула рука, изысканный бокал для вина покатился по полу.

Рядом с картонной тарой в позе роденовского мыслителя сидел молодой сотрудник Яша Гринберг и печально смотрел на Матильду Егоровну.

— Юлия Владимировна, наконец-то! Где вас черти носят? — воскликнула Матильда Егоровна. — Быстро помогайте. У нас уже ум за разум заходит! Вы только посмотрите, что наделали эти горе-помощники. Они же нам всю лепнину отодрали!

— А вот и не всю, — заявил рыжий парень и подмигнул девушке в берете. — Мы художественных институтов не кончали. Нам сказали таскать и грузить, вот мы это и делаем. Для нас нет разницы, что волочь, картины или дрова. Командуйте, барышня, чего еще снимать.

— Юлия Владимировна, проследите, умоляю вас! — вскричала Матильда Егоровна. — Они торопятся, все рвут, ломают! У нас еще Розовый зал не обработан!

В этом зале экспонировались Перов, Мясоедов, Ге. Замечательные мастера кисти, люди, неравнодушные к своей стране! В основе их творчества лежал метод критического реализма. Передвижники правдиво изображали жизнь русского народа, природу своей страны. Они служили интересам простых людей, прославляли их величие, мудрость, терпение, обличали помещиков и прочих эксплуататоров. Эти художники твердо стояли на демократических позициях, решительно осуждали самодержавие, расшатывали, как уж могли, гниющие основы царизма.

Юля взяла работу в свои руки, командовала, что и как снимать, куда складывать. Она сама сворачивала картины в рулоны и обертывала их. Для этого ей пришлось пинками поднять Гринберга и отправить его в подвал за упаковочным материалом. Яша охал, тяжело вздыхал, но в итоге заразился энтузиазмом.

Они заботливо укладывали в контейнер сперва потрясающую «Голгофу» Николая Николаевича Ге, а потом и другую работу того же мастера — портрет Александра Герцена. Сколько же мужества понадобилось художнику, чтобы в условиях нескончаемых гонений запечатлеть тогдашнего государственного преступника и политического эмигранта, непримиримого противника крепостничества и самодержавия!

— Эх, грехи наши тяжкие, — прокряхтел Гринберг, опасливо косясь на грузчиков, уносящих готовый контейнер. — Юлия Владимировна, вы случайно не знаете, правда ли, что сюда немцы придут? Это же Ялта, в конце концов, а не какая-нибудь Ельня. Не умещается в голове, знаете ли. Вроде она у меня нормальная, довольно большая, а все равно не лезет. Вам не кажется, что мы совершенно напрасно разоряем наш музей? Вот соберем в Севастополе ударный наступательный кулак да как обрушим его на ненавистного врага!

— Яша, уймитесь, — проворчала Юля. — Лучше работайте. Будет больше пользы. Не знаю, что там насчет кулака, но войска уходят. Они идут через город уже второй день и никак не могут остановиться.

— Скроются под Севастополем как тридцать три богатыря в пучине морской, — заявил Гринберг и вздохнул. — Ладно, не обращайте внимания, Юлия Владимировна. Я просто так спросил, не дурак же. Но ведь мы сознательно губим наши коллекции. Посмотрите, как эти вот грузчики с ними обращаются! Разве эти сокровища доберутся до Тбилиси? Ведь им нужны особые условия — влажность, температура хранения, состояние покоя. Вы обратили внимание, что Кустодиев покрывается кракелюрами? Он же просто осыплется!

— Предлагаете никуда не везти?

— Это очень непростой вопрос, Юлия Владимировна, — с тяжелым вздохом ответил Гринберг. — Может быть, стоило все это оставить здесь. Я не знаю. Ведь не полные же вандалы эти немцы? У них замечательная культура, выдающиеся композиторы, живописцы. Они ими так кичатся! Разве поднимется у них рука все это уничтожить?

— Уничтожить — не поднимется, — сказала Юля и печально улыбнулась. — А вот увезти к себе в логово и разместить по частным коллекциям, где их никогда не увидит простой народ, это вполне возможно. Вы собрали свои вещи, Яша?

— Не поеду никуда, — буркнул Гринберг и отвернулся. — Провожу вас в порт, закончим погрузку и домой вернусь. Вы же знаете, Юлия Владимировна, что мои родители очень больны. Они нетранспортабельны, да и сами не хотят никуда уезжать. Повторяю свою мысль. Ведь не варвары же эти немцы…

— Яша, вы очумели? — ужаснулась Юля. — Как вам в голову такое пришло? Простите меня покорно, но вы ведь еврей, да? Вы знаете, что немцы делают с евреями? Вы не читаете газет, не слушаете радио?

— Ах, оставьте, Юлия Владимировна, — отмахнулся Гринберг. — Не хочу никого обвинять, но нам ли не знать о прелестях советской пропаганды? Она из любого человека сделает беса, если в этом кроется политическая выгода. Прошу понять меня правильно, я вовсе не антисоветчик. Но лично вы хоть одного убитого еврея видели? Я вполне допускаю, что советская пресса несколько преувеличивает. Не уговаривайте меня, я принял решение, остаюсь. Как можно уехать и бросить на произвол судьбы отца и мать? Вы бы покинули своих родителей? Ваше счастье, Юлия Владимировна, что они проживают не в Крыму, и вообще вы человек приезжий. Вы злитесь на меня, коллега? Зачем вы хватаете в одиночку этот окаянный ящик? Давайте помогу.

Они доволокли опечатанный контейнер до выхода из зала, чтобы грузчики лишний раз там не топтались. Юля присела на него, чтобы отдышаться.

— И почему вас, женщин, называют слабым полом? — Яков улыбнулся, уселся рядом.

— Мужчины ошиблись, — проворчала девушка. — Это они слабый пол, причем во всех отношениях.

Вскоре им пришлось подняться — прибыли грузчики. Они снимали со стены последние полотна, складывали их на пол.

Появился капитан Сырцов. Ответственный сотрудник НКВД выказывал все признаки нетерпения. Он хмурился, посматривал на часы, заметил Юлю и начал как-то предвзято, слишком уж профессионально разглядывать ее.

— Уставился на вас как запорожец на турецкого султана, — проворчал, отвернувшись, Гринберг. — Хоть бы палец о палец ударил, чтобы ускорить процесс. Только ищет, кого бы прищучить. Все они такие! Считают, что у каждого должно быть свое дело.

— А разве не так? — не сообразила Юля.

— Я про личное дело в картотеке НКВД. Пусть ты ни в чем не виноват, но добрые дяди позаботятся об этом, найдут состав преступления. Ладно, пусть смотрит, мы потерпим. Бог не фраер, как говорится. Он все видит и на ус мотает.


Глава 2

Погрузка самых ценных экспонатов закончилась только к четырем часам пополудни. Чтобы вывезти все, чем был богат дворец, потребовалась бы пара эшелонов! Списки на эвакуацию Шабалдин составил еще неделю назад. Сотрудники, остающиеся в городе, обещали унести то, что смогут, и спрятать в укромных местах. Последние ящики грузились в машины.

Шабалдин сидел на корточках посреди двора и делал пометки в мятых листах музейной описи. Его сотрудники понуро переминались с ноги на ногу. Совсем не так они представляли эвакуацию бесценных музейных сокровищ. Если честно, вообще никак не представляли!

— Быстро в порт, никаких перекуров! Развели, понимаешь, бардак! — покрикивал капитан НКВД Сырцов.

Из гаража при музее прибыл, гремя подвеской, старый автобус «ЗИС-8». Музейные работники грузили в него чемоданы, принесенные из вестибюля, рассаживались. Приказа ехать в эвакуацию никто не отдавал, каждый сам принимал решение.

Колонну возглавляла машина с сотрудниками НКВД, за ней тащились два грузовика и автобус. Люди прилипли к окнам.

Канонада не смолкала. Тяжелые бои шли в районе Керчи, в степях южнее Джанкоя. Временами возникали панические слухи. Мол, немцы прорвались к Бахчисараю, а от него прямая дорога на Ялту через яйлу мимо Ай-Петри!

Но эти сведения пока вроде бы не подтверждались. Если немцы и прорвались к горам, то, скорее всего, завязли в изматывающих оборонительных боях. Определенности не хватало, от ожидания людям становилось только хуже.

Войска продолжали движение к Севастополю по южной дороге. Брели солдаты, все измотанные, в окровавленных бинтах. Лошади волокли артиллерийские орудия. Солдаты расступались, пропуская автоколонну.

Навстречу ей двигалось много штатских с чемоданами и сумками. Люди шли поодиночке и целыми семьями. Немецкие самолеты едва ли не каждый день сбрасывали листовки, в которых призывали население остаться на местах. Они сулили процветание без большевиков, работу, зарплату, достойные условия жизни. Не все, похоже, в это верили.

Колонна въехала в порт и подалась к западной оконечности причала. Неподалеку располагались склады, теснились контейнеры для хранения грузов. В этой части причал был пуст. Секретарь горкома распорядился освободить место для «Алазании».

Сотрудники НКВД высадились из машины, жидкой цепью окружили вставшую колонну. Пассажиры покинули автобус, ежились на промозглом ветру.

— Товарищ Шабалдин, приказывайте грузчикам выгружать свое хозяйство! — прокричал Сырцов.

— Подождите, товарищ капитан. — Директор музея явно растерялся. — А если транспорт не придет? Давайте погодим.

— Выполняйте распоряжение! Неужели вы ничего не понимаете, товарищ Шабалдин? — прошипел Сырцов. — Вы не одни в этом городе. Всем остальным тоже требуются транспорт и грузчики. Немедленно выгружайте контейнеры, подтаскивайте к причалу. Мы ожидаем прибытия теплохода с минуты на минуту.

Началась работа. Музейщики помогали грузчикам, путались у них под ногами. Дул порывистый ветер, носил по причалу мусор, какие-то листовки, то ли наши, то ли немецкие. Облака заметно опустились и плыли, покачиваясь, на юг.

С завидным постоянством грохотала канонада. Людей в порту и на набережной становилось меньше. Прошла на юго-запад потрепанная рота с двумя полевыми пушками, прицепленными к полуторкам, и больше никого.

На рейде остался лишь один сторожевой катер. Второй убыл в неизвестном направлении. Сократилось число посудин, пришвартованных к причалу.

«Ливадия» закончила погрузку. Матросы подняли трап, закрыли лацпорты в бортах металлическими щитами. Теплоход был основательно перегружен. С бортов свешивались люди. Кричали члены команды, призывая пассажиров рассосаться. Все палубы, оба яруса надстройки были забиты народом.

У кормы на задней палубе грудились тяжелые контейнеры, зачехленные брезентом. Этот груз, по-видимому, имел немалое значение. Охрана с примкнутыми штыками образовала мертвую зону, никого не подпускала.

Судно дало звуковой сигнал, грузно оторвалось от причала, но дальше почему-то не пошло. Перекликались члены экипажа, мельтешил на верхней палубе капитан в белой фуражке.

Грузчики и примкнувшие к ним сотрудники музея завершали свою работу. Росла гора контейнеров у причала.

— Охренеть можно! — выразил общее мнение Яша Гринберг, вытер рукавом пот со лба и сел на ящик с нетленными шедеврами Крамского и Куинджи. — Так мы лапти скоро двинем и немцев не дождемся.

— Яша, помолчите! Что вы такое несете? — пробормотала Юля, присаживаясь рядом.

Капитан Сырцов, придерживая кобуру, побежал к зданию портовой администрации.

Послышался гул. Он нарастал, обретал объем, явную угрозу, действовал как дудка, парализующая удава. Все задрали головы, застыли. Холодная змейка побежала по спине Юли. Зашевелились вспотевшие волосы под беретом.

Самолеты шли в нижних слоях облаков. Их очертания смутно проявлялись в серой дымке, напоминали фантомов, прибывших из потустороннего мира. Четыре крылатые машины летели в правильном строю на юго-запад, вдоль береговой полосы. Окрестности Ялты пилотов не интересовали. Самолеты шли на Севастополь, чтобы сбросить там свой груз. Их силуэты проплыли над головами людей и скрылись в мутной пелене. Угрожающий гул постепенно затихал.

Народ выходил из оцепенения, ежился. Сотрудницы музея утирали слезы. У кого-то начиналась нервная дрожь. Матильда Егоровна украдкой крестилась.

— «Мессеры четыреста десятые» пошли на Севастополь, — проговорил кто-то из охранников. — Бомбить будут, падлы!

К кучке сотрудников музея подошел, прихрамывая, Шабалдин. Он ссутулился еще сильнее, глубокие морщины обживали серое лицо.

— Все в порядке, товарищи, справимся. Эка невидаль, подумаешь, бомбардировщики. Мы должны набраться мужества, помнить, что в нашей стране случалось и не такое, что у нас великая история…

— А после этой войны будет еще вели… — начал Гринберг и задумался. — Величее? Нет.

— Величавее, величественнее, — монотонно пробубнила молодая и образованная Лиза Царицына.

— Более великой, — подсказал Шабалдин. — Безграмотно, но верно. Гринберг, перестаньте расхолаживать наших дам! Что вы все бубните? Будьте мужчиной, в конце концов. На вас женщины смотрят!

— Простите, Аркадий Петрович, у меня характер скверный, — пробормотал Гринберг, опуская голову. — Вроде нет причины для меланхолии, а она как-то сама собой образуется. Конечно, вы правы, жизнь прекрасна и удивительна. Мы все полны оптимизма и жизненной энергии, можем поделиться частичкой нашего положительного заряда с теми советскими гражданами, которые в этом нуждаются.

С пристани доносились крики. По верхней палубе «Ливадии» бегали люди. Взревел двигатель, за кормой вспенилась вода. Тяжелое судно, покачиваясь на волне, медленно отходило от причала.

Люди на пристани махали шапками и платочками. С теплохода им отвечали тем же. Пассажиры толпились у борта. С каким-то механическим безразличием взирала на происходящее охрана груза, закрепленного на палубе.

Судно быстро разворачивалось носом в открытое море. Бурлила вода над гребным винтом.

«Дай им бог благополучно доплыть, — подумала Юля, и в ее голове вдруг возникла странная мысль: — Надо бы украдкой, чтобы никто не увидел, сбегать в церковь и поставить свечку за здравие всех — и тех, кто уплыл, и тех, кто остался. Бога, конечно, нет. События последних месяцев это наглядно подтверждают. Но вдруг?..»

Судно удалялось, плавно забирало на восток, к Аю-Дагу. Местные жители называли эту глыбу Медвежьей горой.

Люди расходились с причала.

К нему подъехали легковые машины. Какие-то личности в шинелях начали переносить на борт пришвартованного катера оцинкованные ящики.

Грохот теперь доносился не только с востока, но и с запада. Там рвались тяжелые авиационные бомбы.

— Долетели, мать их! — как-то обреченно вымолвил Гринберг.

Бомбежка продолжалась. Самолеты несколько раз заходили на круг, перемалывали наспех возведенный севастопольский укрепрайон.

Матильда Егоровна зарыдала взахлеб, вдруг замолчала, закрыла лицо ладонями и погрузилась в оцепенение.

— Вот и они, — с театральным вздохом прокомментировал Гринберг. — Неврозы, тяжелые депрессии, навязчивые состояния. — Он тоже провалился в ступор.

От здания портовой администрации к сотрудникам музея как-то неуверенно приближался капитан Сырцов. Он кусал губы, непонятно хмурился и словно сомневался, в правильном ли направлении движется.

В этот момент все и случилось! Перегруженная «Ливадия» уже находилась на траверзе горы Аю-Даг, милях в трех от берега. Раздался резкий рев, от которого заложило уши. Из-под облаков, серевших над головами людей, вынырнул немецкий «Хейнкель-111» — средний бомбардировщик-торпедоносец. Он на малой высоте промчался над набережной и понесся, пронзительно ревя, к уходящему теплоходу. Люди запоздало закричали, а что толку?

Самолет снизился до критически малой высоты, от него что-то отделилось. Он стремительно взмыл вверх и пронесся над судном, набитым пассажирами.

Поначалу люди не поняли, что их ждет беда. Не все заметили торпеду, соскользнувшую с подвески. Потом наблюдатели обнаружили белесый след, тянувшийся за ней, и истошно закричали. Но как можно было повернуть такую махину, как «Ливадия», в считаные секунды?

Торпеда пробила корму ниже ватерлинии. Отсеки трюма, в которых не предусматривались герметичные переборки, мгновенно наполнились водой. Даже с берега было слышно, как на борту кричат люди.

Все, кто остался на набережной, застыли в ошеломлении. Люди не верили своим глазам. Но факт остался фактом — хватило одной торпеды, чтобы потопить многотонную громаду!

Нижние палубы заливала вода, судно накренилось. С него падали люди. Сорвались с крепежей грузовые контейнеры, посыпались за борт как детские кубики.

Толпа рванула вверх, к носовой части, но крен продолжал расти. Судно буквально становилось на дыбы. Кормовая часть стремительно уходила в воду.

Люди сыпались с борта как горох, захлебывались, тонули. Кто-то спрятался за надстройку, другие ползли на нос, цеплялись за элементы судовой конструкции, но срывались, катились вниз. Падали мачты, скрывались под водой огромные трубы.

Настал момент, когда на поверхности остался лишь нос теплохода, на краю которого копошились люди, но и он погружался. Забурлила вода, вспенились волны. Среди них мелькали головы. Их было совсем немного.

На набережной творилось что-то невероятное. Люди с криками бросались к парапету, плакали, женщины рвали на себе волосы. У какого-то мужчины случилось помутнение рассудка. Он чуть не бросился в ледяную воду спасать своих близких. Его с трудом оттащили. Расстояние до места трагедии было больше пяти километров. Выли бабы, ругались мужчины, кто-то запоздало грозил кулаком хмурому небу.

На борту «Ливадии» находились не меньше семи тысяч пассажиров. Все они в мгновение ока оказались в пучине.

— Мама дорогая!.. — Матильда Егоровна неистово крестилась. — Да что же это делается?

— Юлия Владимировна, скажите честно, это галлюцинация? — жалобно проныл Гринберг и дернул девушку за рукав.

Аркадий Петрович Шабалдин окончательно ссутулился, глаза его померкли. Он растирал их, моргал, тяжело дышал, пристраивал на нос запотевшие очки.

Юля чувствовала, что в горле у нее застрял неодолимый ком. Липкий страх полз по телу.

Запоздало спохватилась команда сторожевого катера, стоявшего на рейде. Судно развернулось и устремилось, разрезая волну, к месту катастрофы.

У пирса нашелся еще один исправный катер. Моряки лихорадочно отвязывали канат от кнехта, рулевой запускал двигатель.

С улочек, спускающихся к причалу, бежали люди, всматривались вдаль. К месту затопления теплохода с разных сторон приближались два катера. Если к этому моменту в воде и оставались головы, то за волнами их невозможно было разглядеть.

К кучке людей, стоявших у оконечности причала, медленно подошел Сырцов. Губы его тряслись. Он тоже все видел. На борту «Ливадии» помимо раненых и штатских находились коллеги капитана.

— Товарищ Шабалдин, я вынужден сообщить неприятную для вас новость, — объявил он дрожащим голосом. — Судно «Алазания», которое должно было забрать груз, доставленный из Марининского дворца, получило серьезные повреждения четыре часа назад, на выходе из порта Поти. Оно столкнулось с подводным препятствием. Теплоход остался на плаву, но полностью выведен из строя и отбуксирован в док для ремонта, который займет не один день.

— А что, немцы подождут, — вдруг заявил Гринберг. — Мы объясним им, что еще не время входить в Ялту.

Особист так на него посмотрел, что у Якова начисто пропало желание язвить.

— Подождите, товарищ капитан. Что вы хотите сказать? — Шабалдин растирал виски, пытаясь вникнуть в то, что сейчас услышал. — Значит, «Алазания» за нами не придет? Но ведь руководство в таком случае обязано послать за нами резервный транспорт, да?

— Боюсь, Аркадий Петрович, что вы плохо понимаете сущность текущего момента. — Чекист посмотрел на директора музея так, словно гирей его придавил. — Резервного транспорта нет и быть не может. Прибрежная зона, как вы сами видите, контролируется немецкой авиацией. Не думаю, что кто-то рискнет сюда пробиться. Военные суда выполняют задачу, поставленную им командованием. Транспорта не будет, товарищ Шабалдин. Никто за вашими сокровищами не придет. — Он чуть помялся и добавил: — Я сожалею.

— Но как же вы? — пробормотал Шабалдин. — Ведь вас сюда прислали именно для того, чтобы вы оказывали нам всяческое содействие.

— Во время транспортировки и погрузки груза на корабль, — уточнил Сырцов. — В данный момент командование поставило перед нами другую задачу. Мне сообщили ее по телефону в портовой конторе. Я должен срочно прибыть со всеми людьми в эвакуируемый горком. Так что вынужден вас оставить, товарищ Шабалдин. — Сырцов опять помялся и продолжил: — Есть и еще одна неприятная новость. Автомобили и грузчиков я забираю. Все это требуется в горкоме.

— Но что нам делать, капитан? — в отчаянии воскликнул директор музея. — Мы не можем все это оставить немцам! Здесь произведения искусства, бесценные творения мировой живописи!

— Это не мои проблемы, товарищ Шабалдин. На ваш счет у меня больше нет указаний. Я вынужден выполнять приказ. Ну, хорошо, — пошел на уступку Сырцов. — Я сообщу о вашей проблеме секретарю горкома. Возможно, начальство что-нибудь придумает. Но прошу зарубить на носу, товарищ Шабалдин, что ни одно судно в этот порт больше не придет!

Последнюю фразу Сырцов завершал уже на бегу. Он собирал своих солдат, матерно кричал на водителей грузовиков. Сотрудники НКВД забирались в машину. Через полминуты колонна из трех автомобилей покинула территорию порта.

На причале остались кучка замерзших, испуганных людей, груз, перевезенный сюда, и автобус «ЗИС-8», из которого выглядывал расстроенный водитель.

— Ну и бардак, — протянул Гринберг.

Все остальные подавленно молчали. Возникшая проблема отодвинула на задний план трагедию «Ливадии». Дело близилось к вечеру. Усиливался ветер. Волны захлестывали парапет, раскачивали неисправные катера, пришвартованные к пирсу. У причала все еще толпились люди.

К бетонному парапету подошел сторожевой катер. Моряки спускали по трапу мокрых потрясенных людей. Они шли как неживые, глядели на мир пустыми глазами. Всех знобило. Восемь человек, все молодые, в их числе две женщины. Сердобольные члены экипажа укутали их в одеяла, помогали сойти на причал.

Слышались радостные крики. Кто-то обнаружил свою родню. Но таких счастливчиков было мало. Несколько тысяч человек одним махом отправились на дно.

— Что будем делать, Аркадий Петрович? — спросила Юля.

Ее душил кашель, она с трудом сдерживалась.

— Надо ждать, Юлия Владимировна, — ответил Шабалдин и сокрушенно вздохнул. — Нас не могут бросить, ведь мы перевозим воистину стратегический груз.

Несколько часов трое мужчин и восемь женщин чахли над своими сокровищами. Никто их не грабил, не терроризировал. Очевидно, криминальный элемент был не в курсе текущих событий. Женщины достали из багажа теплые вещи, мужчины собрали обломки деревянной тары, развели костер.

Прекратилась канонада. Немцы воевали по расписанию. Отбомбившиеся бомбардировщики давно убрались восвояси. Пристань опустела. Никто еще не знал, что на ближайшие двое суток в городе воцарится безвластие. Советы уйдут, немцы еще не подтянутся.

Люди жались друг к другу вокруг костра, опасливо смотрели по сторонам. Водитель автобуса Репнин на всякий случай вооружился гвоздодером. Народ в основном молчал. Что тут скажешь? Не ругать же безответственную советскую власть, вернее, ее отдельных представителей.

Люди вытягивали шеи, прислушивались. Иногда с набережной долетали подозрительные звуки. По ней отходили остатки арьергардных частей Красной армии. Немцы не появлялись. В городе кое-где возникали пожары. Догорала электростанция, которую никто не тушил, и Мордвиновские склады. Тучи озарялись сполохами пожарищ. Жители, оставшиеся в Ялте, попрятались по своим домам.

Ночь прошла на нервах. С первыми светлыми бликами Шабалдину стало окончательно ясно, что начальство про них забыло. Он принял решение. Весь груз надо вернуть в музей! Сколько можно ждать у моря погоды? Немцы не дикари, не будут уничтожать коллекцию.

Водитель подогнал автобус. Голодные, продрогшие люди грузили ящики в салон, тужились, ввосьмером запихивали их внутрь через заднюю дверь. Половину сидений Репнин выломал ломом, освободил место. Ящики ложились друг на друга. Женщины едва не падали от невероятной усталости. В автобус вошла только половина музейных сокровищ.

Шабалдин припустил, хромая, к портовой управе, вскоре вернулся с ключами от двух стационарных контейнеров. Фигура директора художественного музея имела в этом городе некий вес даже сегодня.

Потом мужчины и женщины волоком затаскивали оставшиеся ящики в контейнеры. Двери Шабалдин запер на ключ и опечатал портовой пломбой. Все его подчиненные с трудом волочили ноги.

Вскоре автобус двинулся по пустой дороге, мимо опустевших кварталов, вскарабкался на холмы и оказался в Элидии. В императорском дворце и церкви, примыкающей к нему, уже хозяйничали мародеры. Там мелькали смутные личности, прятались от шума мотора. В Марининский дворец грабители пока не пришли.

Ящики были выгружены на крыльцо. Репнин сбегал во флигель и вернулся оттуда со старой дедовской берданкой, отчего стало значительно легче. Люди, отдуваясь, затаскивали коллекцию в вестибюль.

— Ну, вы, дамы, даете! — проворчал себе под нос Яша Гринберг. — У меня уже руки отнимаются, а вам хоть бы хны.

Вернуться в порт за второй половиной коллекции сотрудники музея не смогли. В одиннадцать утра Парковую улицу огласил шум. Сначала захлопали винтовочные выстрелы, потом разразилась пулеметная трель. Небольшое подразделение Красной армии отбивалось от немцев, висящих у него на хвосте. Бой продолжался несколько минут.

Музейные работники попрятались в здании. Раздался топот, захрустел гравий под ногами. По тропинке к музейным воротам подбежали три человека в советской военной форме. Один из них был офицером, сохранил фуражку на голове.

Они увидели автобус, радостно загалдели и бросились к нему. Один запрыгнул в кабину, схватил ключ зажигания, брошенный водителем на сиденье.

Возмущенный Репнин выбежал на крыльцо. За ним хромал Шабалдин.

— Товарищи, в чем дело? — прокричал он. — Что вы себе позволяете? Этот автобус — собственность музея!

Красноармеец не слушал его, запустил двигатель. Второй боец запрыгнул внутрь через переднюю дверь.

— Товарищи, это вынужденная мера! — заявил офицер и тоже бросился к автобусу. — Транспорт изъят в пользу Красной армии! Не обижайтесь, люди! — перешел он на нормальную речь. — У нас много раненых, их не на чем увозить. Немцы на пятки наступают, насилу отбиваемся!

— Забыл добавить «в пользу победоносной Красной армии», — пробормотал Яша Гринберг, быстро покрываясь какой-то синью.

— Товарищ, постойте! — опомнился Шабалдин. — Это что же получается? Немцы уже здесь, они взяли Ялту?

— Не знаем, товарищ! — выкрикнул офицер и исчез в чреве автобуса. — Мы отходили, попали под обстрел. Думаю, это диверсанты или передовой отряд, производящий разведку боем. Не выходите из здания, товарищи!

Автобус, чадя выхлопом, покатил на Парковую улицу.

Там какое-то время продолжалась стрельба. Потом она утихла. Было слышно, как натужно работал двигатель.

Люди попятились обратно в музей, закрыли тяжелую дверь. Женщины сбились в кучку, дрожали.

— Аркадий Петрович, что это значит? — подала голос Анна Васильевна Бахмутова, дама не первой молодости. — Мы не сможем забрать те наши экспонаты, которые оставили в порту?

— Эх, Анна Васильевна!.. — Шабалдин с убитым видом вздохнул. — Боюсь, что этим наши проблемы не исчерпываются.

Он оказался прав. На дороге снова вспыхнула стрельба, потом прервалась. Установилась хрупкая тишина. Она не могла продолжаться долго.

Затишье сменилось треском мотоциклетных моторов. Он нарастал, становился отвратительным, лающим. Вскоре из-за деревьев вынырнула пара новеньких немецких мотоциклов с колясками, в которых сидели пулеметчики.

Солдаты смотрелись грозно — здоровенные парни в характерных касках. На физиономиях водителей — огромные мотоциклетные очки. Они щеголяли буро-серыми защитными комбинезонами с тактическими жилетами. У советских солдат ничего подобного не было.

Постреливая черными выхлопами, мотоциклы обогнули фонтан и устремились к парадному входу. Немцы заметили приоткрытую дверь, что-то кричали, тыкали в нее пальцами. Пулеметчики припали к прикладам.

Люди в фойе застыли от страха, жались друг к дружке. На их счастье, солдаты передового отряда не стали стрелять и швырять гранаты. Мотоциклы затормозили у крыльца. Пулеметчики остались в люльках, остальные запрыгали через ступени, передергивая затворы коротких автоматов.

Немцы ввалились в фойе, обнаружили там кучку перепуганных людей, явно гражданских, не имеющих никакого оружия, и дружно засмеялись.

Худощавый солдат с остроконечным лицом и насмешливыми глазами поцокал языком, озирая трясущийся персонал знаменитого дворца. Потом он как-то вкрадчиво подошел к ним, перекатываясь с пятки на носок.

Люди замерли. Они не знали, как себя вести. Что им делать — улыбаться, приветствовать долгожданных освободителей от большевистского ига, обрушиться на них с беспощадной руганью?

Военнослужащий вермахта что-то бросил своим товарищам. Те снова засмеялись.

— Послушайте, господа, мы мирные люди… — начал Шабалдин, но упитанный немец бесцеремонно отстранил его стволом.

Он взглянул на бледную Матильду Егоровну, поднял автомат, резко выдохнул:

— Пуф!

Матильда Егоровна вздрогнула и икнула.

Это еще больше развеселило немцев. Худощавый солдат приблизился к водителю Репнину, который машинально сжимал в руке гвоздодер, пристально уставился на эту стальную штуковину, резко выбросил лающую тираду.

— Сдаюсь, — пробормотал Репнин, опуская голову.

— Ты руки забыл поднять, — тихо подсказал ему Яша Гринберг.

Внимание немцев тут же переключилось на него. Они, не сговариваясь, уставились на парня и заулыбались. Обладатель упитанной физиономии поманил Яшу пальцем. Тот, поколебавшись, шагнул вперед, облизнул губы. Немец пытливо изучал его лицо. На физиономии солдата образовалось что-то странное.

— Юде? — поинтересовался он.

Яша сделал выпуклые глаза и лихорадочно замотал головой.

Немцы прыснули. У них сегодня было превосходное настроение.

Неизвестно, чем закончилась бы эта вот процедура знакомства, но тут из дворцового парка донесся шум. Вокруг фонтана описывал круги еще один мотоцикл. Пулеметчик что-то кричал своим сослуживцам, махал руками. Мотоцикл завершил оборот вокруг монументальных каменных львов и покатил обратно, к выезду с дворцово-парковой территории.

Немцы спешно засобирались. Гринберга они оставили в покое. Только мордатый солдат перед уходом по-приятельски похлопал его по плечу, хитро подмигнул.

Люди в камуфляже скатывались по парадной лестнице. Заводились мотоциклы, экипажи рассаживались по местам. В смрадном дыму они уносились по парку. Колеса выбрасывали цветную гальку из пешеходных дорожек.

Вскоре гул затих. Со стороны дороги простучали несколько очередей. Их глушила шеренга кипарисов и ливанских кедров. Потом наступила звенящая тишина. Люди облегченно выдыхали, выбирались из оцепенения.

— Неужели пронесло? — пробормотала Анна Васильевна Бахмутова. — Они уехали, да?

— Но что-то мне подсказывает, что они вернутся. Это просто разведка, основные силы еще на подходе, — убитым голосом проговорил Яков. — Послушайте, товарищи, я что, такой заметный?

— Да, Яша, ты очень заметный. Даже больше, чем ячмень на глазу, — подтвердил Репнин, с изумлением разглядывая гвоздодер, сжатый в руке.

Он покосился на женщин, попытался приободрить их улыбкой и сказал:

— Что, гражданки, перепугались? Боимся, когда страшно? Все в порядке, что вы такие неживые? Немцы как немцы, рогов на башках вроде не видно. Морды не русские, но как вы хотели? Что делать будем, Аркадий Петрович?

— Надо работать, товарищи, — сглотнув, пробормотал Шабалдин. — Никто за нас ничего не сделает. Фашисты не вечны. В отличие от искусства. Товарищи, за работу! — Он встряхнулся, окончательно избавляясь от прилипчивого наваждения. — Все, что мы привезли, надо поместить в подвалы, хорошенько запереть, а потом проработать вопрос по возвращению из порта второй части коллекции. Юлия Владимировна, дорогая, с вами все в порядке?

По щекам девушки текли жирные слезы. У нее не было причины не заплакать.


Глава 3

8 апреля 1944 года

— Приступаем к снижению! — проорал сквозь треск мотора второй пилот, высунувшись из кабины, тут же исчез и захлопнул дверь.

«Ладно, хоть не к падению», — подумал Вадим, зашевелился, выбираясь из полусна, повернулся к узкому иллюминатору.

Громоздкое снаряжение не давало ему особо разгуляться.

Фосфорные стрелки часов показывали пять минут второго. За бортом военно-транспортного «Ли-2», который сегодня перевозил единственного пассажира, царила глухая темень. Самолет входил в плавный вираж, одновременно сбрасывал высоту. Вадим это чувствовал по неприятным ощущениям в горле. Он подтащил к себе тонкий кожаный шлем, натянул его на стриженую голову, застегнул ремешок под подбородком и принялся всматриваться в темноту.

Она понемногу расплывалась. Возникали ломаные очертания внешней гряды Крымских гор. За ними показалась внутренняя, потом и южная. Открылся берег всесоюзной здравницы, переживающей последние дни оккупации. Его омывало бескрайнее Черное море.

У Вадима осталось несколько минут на то, чтобы собраться, привести себя в порядок. Он ощупал снаряжение, откинул голову. Фюзеляж трясло, закладывало уши. В транспортно-пассажирском отсеке горела тусклая лампа, свет дрожал, растекался по бортам, усеянным заклепками, по жестким откидным сиденьям.

«Такая махина для вас одного, ваша светлость», — мелькнула смешная мысль.

Капитан Вадим Сиротин, сотрудник контрразведки СМЕРШ Приморской армии, закрыл глаза, прогнал из головы все навязчивые мысли. Армия должна была наступать из района Керчи вдоль Южного побережья. Когда начнется наступление, никто не знал. Это могло произойти завтра, через две недели или вообще к Первомаю — Дню международной солидарности трудящихся.

Пробиться вдоль берега самолет не мог. В одной лишь Ялте стояло не меньше десятка зенитных батарей. Экипажу пришлось заходить с севера, со степей, узким коридором, в котором, согласно данным армейской разведки, немецких зенитчиков не было. Обратно самолет пойдет морем, даст изрядный крюк.

Из кабины вышел второй пилот, перебирая руками, добрался до двери, встал возле нее.

Потом он повернул к Вадиму бледное лицо и крикнул:

— Мы их видели, товарищ капитан! Три костра треугольником справа по борту, уже подлетаем. Ветер переменный, может отнести, будьте готовы ко всему. Давайте! — Пилот распахнул дверь, и в салон ворвался свежий ветер.

Вадим поднялся и двинулся вдоль борта, расставляя ноги, чтобы не упасть. Парашют за спиной, вещмешок приторочен к поясу.

Черная бездна распахнулась перед глазами капитана. Ночка выдалась безлунной. Справа, почти под бортом, мерцали три огонька. Это были костры, разведенные на склоне громадной горы партизанами товарища Сазонова. Значит, ждут его.

— Спасибо, лейтенант! — крикнул Вадим. — Счастливо вернуться на базу!

Поправку на ветер делать было бессмысленно. Его направление менялось каждую минуту.

Он шагнул в бездну. Воздушные потоки подхватили его и понесли, дыхание перехватило. Капитан видел, как приближается земля. Обретали резкость очертания скал и темные пространства, занятые густым лесом.

Земля уже была рядом. Он дернул кольцо. Распахнулся купол парашюта. Вадима рывком потащило вверх, он схватился за стропы. Четвертый прыжок за войну, мог бы уже привыкнуть, но все равно замирало сердце, грудь распирало от какого-то глухого протеста.

Он плавно снижался. Приближались гребни известняковых скал, извилистые островки леса между этими каменными изваяниями, обрывы, пропасти. На юге тьма-тьмущая. Ялта и Элидия где-то слева, их не видно за оборванными краями плато.

Дыхание капитана восстановилось. Он рыскал глазами, отыскивал огоньки костров, но не видел их. Они спрятались за лесом и горными склонами. Его действительно сносило ветром.

Он натянул стропу, чтобы не врезаться в каменный склон, и тут же пожалел об этом. Лес стремительно приближался.

Парашют зацепился за макушку какого-то хвойного раскидистого дерева. В плече Вадима вспыхнула боль, и он повис в полутора метрах от земли. Проклятый двоечник!

Через несколько секунд капитан успокоился, отбросил подальше боль в плече. Ничего особенного, просто ссадина. Неудобно было висеть между небом и землей. У офицера контрразведки возникло такое чувство, будто он щенок, которого кто-то держит за шкирку.

В округе было тихо. Буркнула разбуженная птица и заткнулась. Простучали по стволу чьи-то лапки, и снова все смолкло.

Вадим поднял голову и увидел, что купол парашюта запутался в перехлестах ветвей, стропы обвились вокруг сучков. Ночью с воздуха никто не разглядит, но вот днем!..

Он дотянулся ногами до основания толстой ветки, зацепился за нее тыльной стороной пятки, подтянулся. Второй ногой капитан обхватил ствол, высвободил руку, скрученную спиралью, дотянулся, извиваясь, до пояса, извлек из чехла складной нож. Сработал кнопочный механизм.

Вадим осторожно перерезал стропу, затем другую и вовремя закинул обе ноги за ветку, иначе повалился бы вниз головой. Вытянутые руки почти касались земли.

Ему мешали вещмешок и парашютный ранец за спиной. Но с физической подготовкой у капитана СМЕРШ проблем не было. Он совершил подъем переворотом, поменял ноги на руки… и грузно повалился в траву, лишь чудом не подвернув лодыжку. Ладно, свидетелей бесславного падения вроде не было, никто не обсмеет.

Сосна, на которую сверзился Вадим, была какой-то «нестандартной» — изогнутой, чрезмерно крупной, обросшей ветвями. Он стащил ранец, отцепил от пояса вещмешок и снова полез на дерево, благо ветки позволяли карабкаться как по лестнице.

Несколько минут ушло на то, чтобы перерезать запутавшиеся стропы, стащить с дерева ободранный шелк. Все парашютное хозяйство, включая шлем, капитан сунул в какую-то яму, утрамбовал ногами, завалил лапником.

Сиротин обнажил ствол «ТТ», несколько минут сидел, привалившись к дереву, прислушивался к звукам леса. Пахло хвоей, травой. Здесь, в Крыму, какие-то свои, особенные, неповторимые запахи.

Он извлек из кармана компас, сориентировался. Ветер не мог отнести его далеко. Партизаны видели самолет, будут искать.

Через несколько минут из леса вышел человек, мало напоминающий парашютиста. Брезентовая куртка, мешковатые штаны, удобные немецкие короткие сапоги. Вещмешок занял свое законное место за спиной.

Вадим пересек поляну, вышел на край обрыва, присел на корточки. Перед ним простиралась сложная пересеченная местность — канавы, кустарники, заросли можжевельника, напоминающие мотки колючей проволоки.

Чтобы спуститься с террасы, ему пришлось вернуться на восток по узкой извилистой тропке. Он рискнул включить фонарик, чтобы определиться. Дальше капитан опять двигался в темноте, перебирался через каменные завалы. Вадим бегом пересек опрятную буковую рощицу, пробрался по камням вдоль обрыва и забрел в густой хвойный лес, который оказался не таким уж протяженным.

Он отдыхал, привалившись к дереву, снова сверился с компасом, покурил в рукав. Вадим изрядно вспотел, расстегнул куртку.

В Крым пришла весна. Ночные температуры стали вполне терпимыми. Облака сбегались в основном ночью, днем вовсю светило и пригревало солнышко. На деревьях распускались листья, зеленела трава.

Вадим поднялся, вышел на поляну. Луна пробилась сквозь тучи, озарила лес, изогнутый волной. Капитан присел на корточки, потом лег. Ему показалось, что ветер донес до него какие-то приглушенные голоса. Но больше он ничего не слышал, сколько ни напрягался. Да, могло и померещиться.

Он переполз через поляну, снова вступил под полог растительности и двинулся на юг.

«Не заблудиться бы в этом хаосе», — закралась ему в голову неприятная мыслишка.

Капитан выбрался на следующую поляну, где его и поджидал сюрприз.

— Стоять, руки вверх! — прокричал кто-то задорно и звонко.

Вадим послушно встал и нащупал в рукаве компактный браунинг, зафиксированный резинкой.

«Вроде не немцы, — подумал он. — Но в Крыму хватает и полицаев, набранных из местных предателей. Партизаны Сазонова должны меня ждать. Есть пароль и отзыв».

Но эти трое подходили без всякого пароля. Двое растеклись по поляне, крались вдоль кустов, что было в общем-то грамотно. Третий шел прямым курсом, выставив вперед немецкий «МП-40».

Луна продолжала поблескивать, озаряла поляну рассеянным светом. Тучи стали разбегаться.

— Кто такой? — бросил мужчина с автоматом, предусмотрительно остановившись за пару метров. — Руки, говорю, вверх, да повыше! Не понимаешь, что ли? — Он говорил с характерным южным акцентом.

Лунный свет обрисовал этого субъекта. Молодой жилистый парень, чернявый, тонкие усики под носом, папаха по-казачьи заломлена на затылок. Тонкий бушлат обтягивал торс. Он подозрительно разглядывал человека, стоявшего перед ним с поднятыми руками.

— Никто, — сказал Вадим. — Гуляю. А ты кто такой? Вам вожатые в «Артек» не нужны?

Последние слова прозвучали глуповато, но таков уж был пароль.

— Чего? — протянул парень, передергивая затвор. — Какой еще на хрен «Артек»? Ты что несешь, дядя?

Вадим не ожидал такой реакции.

«Какой я тебе дядя? — устало подумал Сиротин. — Постарше лет на шесть. Похоже, и поумнее буду».

— Пионерский лагерь такой, — пояснил он. — Здесь недалеко, под Медвежьей горой. Ты должен знать.

Двое спутников этого типа обследовали кусты и встали за спиной офицера контрразведки СМЕРШ. В позвоночник его уперся ствол.

— Чернуля, что он мелет? — проворчал сзади один из этих ребят. — Это же фашистский шпион, падла полицейская! Шныряет по лесу, разнюхивает про нас. Хрен тебе, сука, а не база товарища Сазонова! — Он надавил на свое оружие с такой силой, что ствол чуть не продырявил контрразведчика.

Вадим усиленно размышлял, старался держаться спокойно.

«Эти трое могут сами оказаться полицаями. Они провоцируют меня, называют фашистским шпионом, упоминают про товарища Сазонова, чтобы я выдал себя. Откуда взялись эти фрукты?

Браунинг в моем рукаве — штука полуавтоматическая. Незачем после каждого выстрела взводить курок. Я могу мигом уложить всю компанию. Они и чихнуть не успеют».

— Значит, не хочешь говорить, что ты за хрен с горы? — Чернуля усмехнулся. — А ну-ка стряхивай мешок, руки за голову! Да не шевелись, сука!

Вадим подчинился, выжидал, придерживая пальцами пистолет в рукаве. Парень обыскивал капитана весьма бесцеремонно. От него пахло чесноком и самогонной сивухой. С вечера он вряд ли потреблял, а вот намедни определенно позволил себе расслабиться.

«Будет ли полиция шарахаться по темному лесу, напичканному партизанами? — возник резонный вопрос в голове Вадима. — Значит, они сами партизаны либо просто бандиты, обыкновенные уголовники».

— Ну ты и хитрюга! — вдруг взревел человек, стоявший сзади, и с хрустом вывернул руку контрразведчика.

Браунинг не удержался, выпал в траву.

Этот парень схватил Вадима за шиворот, швырнул на землю, оседлал его. Какие наблюдательные! Он терпел, не сопротивлялся, стиснул зубы.

— Ладно, дадим тебе второй шанс, — сказал Чернуля и опустился рядом.

— Может, сперва по морде? — предложил его товарищ, и все они непринужденно загоготали.

— Мужики, отпустите, я свой, — прохрипел Вадим.

— Какой ты свой, если даже не спросил, кто мы такие? — осведомился Чернуля. — Сейчас посмотрим, какой ты свой. Две пушки у тебя уже нашли, нож, компас. Не похож ты, дядя, на лесника. А ну-ка, глянь, Дениска, что за добро у него в мешке.

— Батюшки-светы! Да вы только полюбуйтесь, братцы! — Этот самый Дениска вытряхнул содержимое вещмешка в траву, распинал ногой. — Да это же шмотье фашистского офицера! Погоны капитана, мать его! Фуражка, сапоги, френч, штаны. Да он точно фашист проклятый, хлопцы!

Вадим задергался.

«Какие же идиоты! Никакие они не полицаи, просто дураки. Стал бы немецкий офицер таскать с собой свое обмундирование?»

— Смотри внимательнее, Дениска, — приказал Чернуля. — Может, там и документики имеются?

— Ага, имеются, — подтвердил тот и включил фонарик. — Сейчас посмотрим.

Документы в карманах мундира действительно имелись. Офицерское удостоверение, фотографии родных и близких, а также письмо от любезной супруги Розалинды из Штутгарта, выполненное на качественной немецкой бумаге.

— Чернуля, это аж целый гауптман Вольфганг Мориц! И фотография его. Самые подлинные документы. Уж я-то вижу! А смотри, как по-нашему шпарит. Ого, еще одна фотография! Какая очаровательная фрау. Белокурая красотка, все как положено. Слышь, Чернуля, сдается мне, что эта краля его не дождется. А вот нас — уже скоро. Передадим привет от муженька? Чернуля, давай я ему горлышко перережу, а? Стрелять не стоит. Незачем шум поднимать.

— Обязательно перережем, за нами не заржавеет, — заявил Чернуля, разглядывая пленника в свете фонаря. — Мы даже к батяне его не потащим. На хрен он ему сдался? Правильно говорю, приятель? Или мы должны с тобой сделать что-то еще? Эй, ты чего напрягаешься? — Он тряхнул Вадима за плечо. — Терпение лопнуло и по ногам потекло?

— Нет, Чернуля, неправильно ты говоришь, — просипел Вадим. — Ты должен сейчас же отвести меня к товарищу Сазонову, попутно дико извиняясь и сдувая пылинки. Там напоить, накормить…

— Ну ты даешь, фриц! — изумился Чернуля. — А харя не треснет?

— Нет, Чернуля, не треснет. Вы что творите, мужики? — Капитан сдерживался из последних сил. — Немедленно отпустите да вещи мои сложите так, как они и были.

— Вот сука! Не верю своим ушам, — заявил Чернуля и покачал головой. — Я и сам нахал еще тот, но чтобы вот так!.. Кончай его, Дениска!

Разжалась стальная пружина в теле капитана. Чернуля вскрикнул от неожиданности и покатился по траве. Удар пяткой по голени достался второму парню, чтобы тот не успел выстрелить. Третий схлопотал тыльной стороной ладони по виску.

Вадим вырвал у Чернули автомат, отшвырнул в сторону и завертелся как волчок. Стонал партизан с зашибленной ногой, нащупывал в траве свое оружие. Капитану Сиротину жутко не хотелось бить своих, но учить дурачин надо было. Он ударил в челюсть, и парень обмяк. Вадим схватил его за шиворот, чтобы не упал, и с силой толкнул от себя на того типа, который откатился колбаской, но уже с глухим рычанием рвался в бой. Они повалились, их конечности перепутались.

Капитану приходилось работать на два фронта. Чернуля тоже не дремал, поднимался, выплескивая текст, весьма далекий от образцов изящной словесности. Вадим врезал ему в живот, а когда тот согнулся, хлестнул наотмашь по щеке. Впрочем, он не стал вкладывать в удар всю силу.

Сиротин схватил автомат и крикнул:

— Не дурить! Медленно поднимаемся, строимся в шеренгу по одному!

Обнаглели совсем! Целого офицера контрразведки в грош не ставят!

Пока они с кряхтением поднимались и чесались, он отбросил подальше их оружие, вернул обратно собственные «ТТ», браунинг, нож, компас, затолкал в вещмешок форму офицера германской армии, не забыл про качественно изготовленные документы и прочие бумаги, подтверждающие личность гауптмана Вольфганга Морица.

Горе-партизаны исподлобья посматривали на него, обретали вертикаль. У одного болела нога, у другого — живот, у третьего — неразумная черепушка.

— Рискну предположить, бойцы, что вы находитесь в подчинении товарища Сазонова, командира партизанского отряда, действующего в этом районе, — объявил пришелец с неба. — Рад представиться. Капитан контрразведки СМЕРШ Сиротин Вадим Викторович. Прибыл в ваши пенаты с секретной миссией, знать о которой вам не положено. Ваше оружие я пока придержу. Ведите в отряд.

— Чернуля, ты сел в лужу! — донеслось из кустов, и на поляну вышли еще двое.

Вадим резко повернулся.

Они все слышали и даже видели, но оружие на него не наставляли. Фуфайки, советские пилотки, автоматы «ППШ». Один был белобрыс, на вид простоват, добродушно ухмылялся. Второй постарше, приземист, серьезен. Он настороженно вертел головой.

— Пароль скажите, товарищ капитан, — предложил Вадиму белобрысый парень. — Вы их здорово отлупили. Петька будет знать, как лезть туда, куда его не просят. Мы видим, что вы свой, но все же без пароля…

— Вам вожатые в «Артек» не требуются? — повторил Вадим не больно-то мудреную фразу.

— Да взяли уже одного студента, — ответил партизан. — Тощий, некормленый, но детей уж больно любит. Семен Белоусов, — назвался парень. — Офицер по особым поручениям, так сказать, при Василии Лукиче. Дмитрий Шендрик. — Он кивнул на своего соседа. — А это наши апостолы. — Семен покосился на пристыженных бойцов. — Позывной у них такой и кодовое слово для прохода через посты. Разведчики, так сказать. Петька Чернуля у них за главного. Фамилия у него такая. Некстати сегодня ваши дорожки пересеклись.

«Остолопы они, а не апостолы», — подумал Вадим и спросил:

— Почему так криво сработали, Семен?

— Будем разбираться, — сказал тот и вздохнул. — В Элидию их Сазонов послал, к связному за свежей информацией. Через Шайтан-гряду должны были возвращаться, а не здесь. Что за дела, Чернуля?

— Да ближе тут, — буркнул незадачливый партизан. — Вот какого хрена мы бы там пятки топтали, головы разбивали? Рванули напрямую через лес, смотрим, человек идет, к нашей базе крадется. Подумали, что подозрительный. Откуда нам знать про ваши тайные операции? Нас предупредили?

— Анархист ты, Чернуля, — заявил Белоусов. — И чистой воды хулиган. Спец по пьяным выходкам, так сказать. Но боец толковый, чего уж там, — добавил он. — Храбрый, отчаянный, сорвиголова, в общем.

— Чего это я по пьяным выходкам? — возмутился Чернуля. — Да я за наше правое дело!..

— А кто за наше правое дело на той неделе по пьянке немецкий катер в бухте подорвал вместе с содержимым? Мы этот катер две недели окучивали, чтобы целым захватить да в секретный грот переправить. Русским языком было сказано: экипаж на дно, катер в грот. Так какого хрена вы еще и эту посудину утопили, а потом на горе шаманские танцы затеяли, скушали весь шнапс, захваченный у противника? Ох, доведет тебя однажды до греха твоя невоздержанность, Чернуля.

Шендрик вздрогнул и отвернулся. Ему смешинка в рот попала. Похоже, борьба с немецко-фашистскими захватчиками, которую вел отряд товарища Сазонова, была насыщена не самыми скучными эпизодами.

— Вы уж простите нас, товарищ капитан, — миролюбиво проворчал Чернуля. — Не знали мы.

— Ладно, боец, проехали. — Вадим протянул ему руку. — Будет вам урок. И уделяйте больше внимания основам рукопашного боя.

— Мы видели ваш самолет, товарищ капитан, — сказал Белоусов. — Он почти по расписанию прибыл. И ваш парашют засекли. Но отнесло вас. Пошли мы навстречу, а тут такое!.. Пойдемте, товарищ капитан. Отдайте Чернуле свои вещички, пусть тащит.

— Нет уж, спасибо. Я лучше сам как-нибудь управлюсь.

Шесть человек шли по ночному лесу, обходили скалы, нависающие над головами, карабкались на террасы по едва очерченным тропкам. Чернуля и Шендрик двигались впереди, прокладывали дорогу, оповещали о безопасном проходе двойным уханьем совы. База находилась где-то наверху, в лабиринтах Ай-Петринской яйлы.

— Осторожнее тут надо ходить, товарищ капитан, — пробормотал Белоусов, раздвигая густой лапник. — Были у нас две основные тропки, но противник пронюхал о них, пришлось взорвать, скалами завалить да новые протоптать. Потом и те спалились. Мы прокладывали свежие, в обход. Немцы сами в эту глушь не суются. Да им это и не надо. Они прислужников посылают. В Элидии размещены два батальона вспомогательной полиции и несколько взводов так называемой самообороны, куда немцы набирали самое отъявленное зверье. Там, где улица Семнадцатого партсъезда начиналась, фактически между Ялтой и Элидией, фашисты целый тренировочный лагерь разбили. Свозили туда предателей, учили ратному делу. Местные охотно к ним в услужение шли. Русские, украинцы, татары. Из пленных солдат целые добровольные подразделения формировались. Факт остается фактом, товарищ капитан. Людей, недовольных советской властью, находилось с избытком. Кулачье, махновцы, анархисты, беляки недобитые. Две роты прибыли на усиление Ялты с Западной Украины, из-под Львова. Коммунистов и русских людей ненавидят, даже своих братьев-украинцев с востока за людей не считают. Перед немцами выслуживаются. Так зверствуют, такие изощренные пытки и казни учиняют, что даже немцы удивляются. А еще у них есть отдельная карательная рота, набранная из уголовников. Неприятие большевиков на уровне пищевода. Жили в зонах по блатным законам и здесь продолжают. Их в лагере потренировали, обучили, так от этого они еще страшнее стали. Помню, как-то схлестнулись с этими гориллами. Резкие они, стремительные, общаются только матом, глотки рвут голыми руками. Командир у них тот же, некто Жора Тернопольский. Прежде паханом был, а теперь в убежденного украинского националиста перековался.

— Весело у вас, — заявил Вадим и спросил: — И вся эта свора, не считая немецких и румынских частей, находится в городе?

— Один полицейский батальон отправился на фронт. Наши под Сивашем его в фарш перемалывают. Остальные как с цепи сорвались, трудятся с двойным упорством. Подпольную сеть в городе раскрыли, людей пытали и стреляли вместе с семьями, прилюдно, чтобы все видели и знали. Чуют, упыри, что их шабаш к концу подходит, вот и лезут из кожи, стараются нагадить напоследок. В большинстве своем это не трусы, товарищ капитан. Бывало, что они и на пулеметы бросались. Демоны одержимые, в них ненависти на несколько поколений. Бесятся, знают, что наши уже близко. Мы часто замечаем, как они шныряют вокруг нашей базы, ищут тропки, чтобы пробраться. Хватают и мучают всех, кто может иметь отношение к отряду товарища Сазонова. Могут в засаде сутками сидеть, выслеживать. Так что осторожность прежде всего, товарищ капитан. Чернуля в принципе не виноват. Он же не знал, кто вы такой. Так что вы зла не держите на парня, договорились?

— Я забыл уже, — с усмешкой сказал Вадим. — Нормально, Семен, размялся на ночь глядя. Лишь бы он на меня зла не затаил.

— Не затаит, не бойтесь. Чернуля парень резкий, неуравновешенный, но отходчивый. Натворит чего-нибудь, а потом самому стыдно. В прошлом месяце налет устроил со своими разведчиками на комендатуру в Ялте. Вытащить надо было одного парня из подвала. Гранатами забросали двор, парня забрали да тикать бросились на комендантской тачке. Попутно еще двух баб-подпольщиц из подвала прихватили. Их как раз поутру расстрелять планировали. На базе приютить пришлось. Так одна из них — Лариска Левченко — на Чернулю подсела, втрескалась в него по уши, прохода парню не давала. Он ее матом, а она обратно. Мол, ты меня спас, теперь я навек твоя. Мужики наши ржали как ненормальные. Лариска лет на десять старше Петьки, страшна как немецкая «Пантера», юмора в ней ноль. Чернуля божился, что обратно ее в комендатуру отведет, извинится перед немцами. Потом переправили мы бабу на базу товарища Дымова. Оказалось, что там ее муж законный дожидался. Народ неделю гоготал, горы тряслись. Так, внимание, товарищ капитан, помолчим малость!

Партизаны по одному перебегали за каменную горку, залегали на краю. Под ней простирался обрыв, царствовала темнота. Но величие картины, представшей перед глазами Вадима, было трудно переоценить. Огромное разомкнутое пространство. Гора, на которой они лежали, многокилометровыми уступами сползала к морю. Внизу, в районе берега, поблескивали какие-то огоньки, некоторые из них перемещались. Черное море вздымалось, даже здесь, на горе, различался отдаленный гул прибоя.

Внизу обрывы, кустарники, узкие проходы между глыбами известняка. Свободные пространства поросли лесами, преимущественно хвойными. Прямо по курсу возвышалась гряда зубчатых скал, напоминающая зубы старого пирата, никогда не посещавшего дантиста.

— Шайтан-гряда, — пояснил Белоусов. — Там есть тропка, мы ее заминировали. Как рванет, услышим лучше любой сирены. Вроде тихо сегодня. Не знаете, товарищ капитан, когда наши пойдут в наступление? Перекоп взяли, Сиваш наш, у Керчи чего-то топчемся. Осталось два удара нанести одновременно — с запада и севера, добить оккупанта в Севастополе. Чего ждут? Народ уже изнервничался, а немцы да их прихлебатели только звереют.

— Не моя компетенция, Семен, просто не знаю, — отозвался Вадим. — День, два, неделя. Надо терпеть, ждать, постараться не допустить, чтобы враги по мере нашего наступления ушли в горы. А то придется выколупывать их.

— Уж этого-то мы никак не допустим, товарищ капитан, — заявил Белоусов. — Нас мало, как говорится, но мы в тельняшках.

Откуда-то из-за гряды вылетела осветительная ракета, рассыпала искры. Потом она плавно падала и озаряла небольшой участок местности холодным светом. За первой взмыли еще две. После этого кругом опять установилась темнота.

— Экономят на ракетах фрицы, — проворчал где-то сбоку Чернуля. — Нехватка у них. Все ракеты извели, боеприпасы скоро по карточкам получать будут, только самые отличившиеся. Зато злости у них больше становится. Эх, сейчас спуститься бы, отыскать этих осветителей да задать им трепку!

— Как бы они дворцы вокруг Ялты взрывать не начали со своей злости, — подал голос Шендрик. — Тут ведь до хрена всяких хором. В них раньше эксплуататоры жили, а потом музеи открыли. Они же психи, чего только в ярости не сделают, повзрывают все к чертовой матери, лишь бы никому не досталось.

— Вперед, парни, — пробормотал Белоусов. — Перебегаем до тех кустиков. Недолго осталось.

— Ну, наконец-то, — заявил командир отряда Сазонов, кряжистый, бритый наголо мужик в овечьей безрукавке. — Ждем уже давно. На дворе глухая ночь, а мы еще не ложились. Случилось чего, Семен?

— Парочка недоразумений приключилась, Василий Лукич, — сказал Белоусов и блеснул на удивление приличными зубами. — Сперва товарища капитана ветром чуть не в Ялту унесло, потом Петька Чернуля не в том месте оказался.

— Опять Чернуля? — Сазонов поморщился. — Вот ведь юла! Ладно, понял тебя, Семен, свободен.

— Ага, — сказал Белоусов, еще раз блеснул зубами и удалился.

В командирской землянке было тепло, пахло портянками, табаком, какими-то травяными настоями. Поблескивала керосинка на дубовом столе. На пыхтящей буржуйке стоял алюминиевый чайник, под ней притулилась пара закрытых кастрюль. На столе лежала разложенная карта Ялты и ее окрестностей, исчирканная пометками. На ней стояли алюминиевые плошки, кружки и банка с солеными помидорами.

«На карту поставлено все, — подумал Вадим. — Тут только бутыли с самогоном не хватает».

— Давайте знакомиться. Сазонов Василий Лукич, бывший директор Мордвиновских складов, — проговорил командир и сунул для рукопожатия мозолистую ладонь.

— Сиротин Вадим Викторович, капитан контрразведки СМЕРШ, — представился Вадим. — Вы серьезно, Василий Лукич, были заведующим складом?

— А по-вашему, все кладовщики — рвачи, хапуги и воры? — с улыбкой осведомился Сазонов. — Да, работал, партия на склады отправила. Выполнял все инструкции, любимчиков не подкармливал. Складское хозяйство при мне работало как швейцарские часы. Осенью сорок первого отдали людям и отступающим советским частям то, что успели. Все остальное я лично подпалил, хотя сердце кровью обливалось. Приказ пришел из горкома: склады сжечь, пусть фрицы дулю сосут. Кто же знал тогда, что немцы еще два дня валандаться будут. Их шестого ноября ждали, в тот день, когда они теплоход «Ливадия» потопили, а нарисовались фашисты только восьмого. Мы у сгоревших складов им несколько приятных сюрпризов оставили, поздравить хотели с началом оккупации.

— Хреново вы их поздравили, — прокряхтел, поднимаясь с лежанки, бледный мужчина с прогрессирующей плешью.

Он давно не брился, выглядел больным, опирался на трость. Глаза его запали, голос звучал хрипло.

— Одна мина из трех сработала, остались плохо поздравленные. Воронцов Сергей Леонидович, — представился он. — Замполит отряда.

— Вы не потомок того графа? — пошутил Вадим, отвечая на рукопожатие.

— Да какой там граф, — отмахнулся Воронцов. — Так, графская развалина. Очень сомневаюсь, товарищ Сиротин, в том, что наша родня — сплошь голубая кровь да белая кость. Разве что холопами при графских конюшнях состояли. До войны был секретарем парткома ялтинского порта. Надеюсь, после победы меня обратно примут. Немцы там таких дел наворотили, что десятилетие разгребать придется. Не обращайте внимания, приболел малость. Пулю в ногу поймал, да еще и простуду. На морально-боевых качествах это не отражается.

— Сочувствую, Сергей Леонидович, выздоравливайте.

Хлопнула дверь, в землянку ввалился довольно плотный улыбчивый дядя лет под сорок, по-военному отдал честь. Под бушлатом просматривалась армейская гимнастерка.

— Овчарук Никита, — представил его Сазонов. — Мой заместитель. Бывший офицер Красной армии.

— Бывших офицеров не бывает! — заявил Овчарук, подавая руку Вадиму. — Командование в курсе, что я не дезертир, а партизаню. Старший лейтенант, в сорок первом командовал взводом полковой разведки. Когда наши из Севастополя драпали… прошу прощения, организованно отступали, получил ранение у Константиновского равелина в Севастопольской бухте. От своих отстал, дополз до частного сектора. Приютили меня добропорядочные граждане, проживающие на улице Плесовой. В подвале держали, пока раны зализывал. До своих никак не добраться, только вплавь через море. Я отправился в горы, встретил хороших людей, получил оружие и солидную должность.

— Ладно, товарищ капитан, не слушайте нас, трепачей. Мы сутками болтать можем, жизнь свою вспоминать, — сказал Сазонов. — Рация у нас работает. О вашем прибытии нас известили, повелели встретить, поселить, оказать всяческое содействие, что и делаем. Вы присаживайтесь, сейчас перекусите с дальней дороги. Да и мы с вами. Можно по чарочке, если вы не против. Чего ты там накашеварил, Леонидович? — Сазонов опустился на колени, снял крышку с кастрюли.

— Уха из петуха, — сказал Воронцов. — Да шучу я. Из чуларки уха. Это наша черноморская кефаль. Пальчики оближете, Вадим Викторович. Парни в Черную бухту спускаются, а там пацаны из Парусного уже ждут, они сетями эту рыбешку ловят, часть нам сбывают. Сейчас посуду расставим, хлебца наломаем. Так как насчет чарочки, Вадим Викторович?

— Спасибо, товарищ замполит, сегодня воздержусь. Можете пригубить, а я не буду, не особый любитель. Курить у вас можно?

— А как же иначе? — заявил Воронцов. — Всем можно, а вам нет? Курите, что хотите. Есть табак, махорка, немецкие сигареты. Впрочем, их не рекомендую, редкая пакость. Вы присаживайтесь к столу, товарищ капитан.

Уха действительно удалась на славу. Мужчины стучали деревянными ложками, рвали зубами суховатый ржаной хлеб, запивали квасом. Баловаться самогоном в присутствии нового человека партизанские командиры не стали, и правильно сделали. Гости всякие бывают. Доложит этот контрразведчик по своей линии, что партизаны товарища Сазонова пьют по-черному, и будут у них неприятности.

Снаружи было почти тихо. Но многие в лагере не спали.

Партизанская база расположилась в низине между оврагами. С одной стороны ее подпирал ельник, изобилующий ловушками, с другой — обрыв, оснащенный скрученными веревочными лестницами и парочкой канатов для скоростного спуска. Землянки люди рыли так, чтобы запасные выходы из них оказывались в оврагах.

База была компактной, хотя и вмещала около восьмидесяти бойцов. Здесь имелся генератор, который использовался экономно, только при крайней нужде. В темное время суток в дело шли факелы, керосиновые лампы, свечи, карманные фонари, отнятые у немцев и полицаев.

Дежурная смена ворон не ловила. Дозорные приглядывали за гостями на всем протяжении ельника, убеждались в том, что это свои и за ними нет хвоста.

Пыхтела немецкая полевая кухня. Что-то позвякивало в отдельной землянке, вырытой на краю лагеря. Там кто-то крепко выражался.

— Наша секретная лаборатория, — пошутил Белоусов, когда вел Вадима мимо нее. — Умельцы разбирают снаряды и неразорвавшиеся мины, выплавляют из них тол, мастерят хитрые взрывные устройства.

Особой анархии в спящем лагере Вадим не заметил. Разве что Чернуля сцепился с сонным караульным, съевшим его ужин.

После ухи капитан контрразведки СМЕРШ начал пристально разглядывать карту. Он сразу убедился в том, что Элидия была весьма аристократичным местечком. Несколько старинных памятников архитектуры, построенных итальянцами и французами, храмы, музей мирового значения, расположенный в Марининском дворце. Роскошные парки, фонтаны, скверы с дивным ландшафтом. Все это великолепие расположено на улице Парковой, тянущейся вдоль моря. Ее длина не очень-то и велика, всего полтора километра.

Все остальное в Элидии примерно такое же, как и в большинстве южных курортных городков. Санатории на холмах и в живописных бухтах. Севернее Парковой тянется Корабельная. В нее втекает от Ялты улица Семнадцатого партсъезда. Немцам это название почему-то не понравилось, и они переименовали ее в Военную. Еще севернее, фактически в горах, — улицы Грибоедова, Добролюбова, Чехова.

Городок малоэтажный, но довольно разбросанный. Улочки карабкаются по холмам, всячески изгибаются, пересекают основные дороги, спускаются к морю.

Немецкая администрация занимала несколько зданий, расположенных на главной площади с кольцевым движением. Там как раз кончается улица Семнадцатого партсъезда — так и быть, Военная — и стартует Корабельная. Раньше здесь были горсовет с исполкомом, комитет партии, отдел НКВД. Теперь все то же самое, только с другой символикой.

— Товарищ капитан, наши скоро придут? — спросил Овчарук и вынудил гостя оторвать взгляд от карты. — Мы им поможем, ей-богу. Спустимся с гор и поддержим из всех стволов. Надоела уже эта клятая фашистская власть.

— Мне это неведомо, — ответил Вадим. — Но дам подсказку. Билет на самолет у меня в один конец. Командование поручило мне выполнить задание, после чего остаться на вашей базе и ждать, пока сюда придут наши войска. Стало быть, речь идет о нескольких днях. Будь это долгий срок, мне приказали бы вернуться к месту расположения.

— А что, логично, — сказал Овчарук и широко улыбнулся. — Да мы вам, товарищ капитан, тут такие условия для проживания создадим, что после них гостиница «Москва» вам клоповником покажется!

— Нам положено знать о характере вашего задания? — осторожно осведомился Сазонов.

— Да, — подтвердил Вадим. — Поскольку вы обязаны оказывать мне содействие. Но информировать других людей крайне не рекомендую. Приступим, товарищи. — Он склонился над картой. — Один, не зная города и тайных троп, я с задачей не справлюсь. Поэтому мудрые советы будут только приветствоваться. Адрес: улица Семнадцатого партсъезда, двадцать девять, рядом с центральной площадью. Здание оккупационной администрации. В одноэтажной пристройке к нему, вход со двора, расположено местное отделение абвера, немецкой военной разведки. Оно перенесено из Ялты в Элидию в целях секретности, чтобы не мозолило глаза. До войны это была гостиница горисполкома. Контора невзрачная, взгляд на ней не задерживается. На въезде с переулка шлагбаум, будка охраны. В здании трудятся пятнадцать-двадцать человек. Это офицеры и вспомогательный персонал. Через дорогу, напротив администрации, находится полицейский участок…

— Позвольте перебить вас, товарищ капитан, — вставил Никита Овчарук. — Наши люди постоянно держат этот район под наблюдением. В последние дни там отмечена активность. Похоже, немцы собираются эвакуировать ряд своих учреждений в Севастополь. Паники пока нет, работают по графику.

— Поэтому надо действовать быстро, — сказал Вадим. — Суть задания такова. Я под видом немецкого офицера должен проникнуть в контору разведывательного отделения с целью захвата важных документов, касающихся агентуры, которую немцы собираются оставить в Крыму после своего ухода. — Капитан сделал паузу, чтобы партизанские командиры вдумались в то, что он сказал.

Публика местная, ее не может не волновать все это.

— В абвере работают не дураки, — продолжал Вадим. — Они понимают, что бравурные марши и оголтелая пропаганда Геббельса — это одно, а реальное положение вещей — совсем другое. Давно сообразили, что Крым придется оставить. Поэтому подумали об агентурной сети, которая будет работать в нашем тылу и бить в спину. Часть сторонников гитлеровского режима уйдет в горы. Другие залягут на дно, отсидятся и начнут нам гадить. Кто-то просочится в органы советской власти. Это пятая колонна, товарищи. Допустить ее формирования никак нельзя. Абвер умеет выбирать людей и создавать легенды. По нашим данным, документация находится здесь, она нужна для подготовки агентов. Ответственность за данную миссию несет полковник Генрих Краус. Данная фигура нам тоже интересна. Не выйдет изъять документы, утащим этого Крауса. Мне требуются несколько смышленых людей.

— Да тут все такие, — заявил комиссар Воронцов и хмыкнул. — Несмышленых давно убили.

— И тем не менее. Жду ваших соображений насчет того, как ловчее проникнуть в город. Подумайте, я не тороплю. Еще мне нужен утюг.

— Утюг? — переспросил Овчарук и озадаченно почесал за ухом.

— Он самый, — подтвердил Вадим. — Нехитрое, хотя и тяжелое приспособление для глажки одежды. Оно, как и паровоз, работает на углях. Товарищи, я прекрасно понимаю, что в данном вопросе вы пасуете. — Капитан усмехнулся. — Однако порядочный немецкий офицер должен быть одет с иголочки, выглядеть опрятно и чистоплотно. Мой мундир помялся в мешке, прошу привести его в порядок. Здесь есть женщины?

— Найдем, если вам так надо, — протянул Овчарук, и все остальные заулыбались. — Признаться честно, товарищ капитан, для нас проще проникнуть в расположение противника и учинить там переполох.

— Не волнуйтесь, Вадим Викторович, бабы справятся, — уверил гостя Сазонов. — Поставлю им задачу, пусть решают.

— Лишь бы не сожгли, — пробормотал Вадим.

— Вы знаете немецкий язык? — спросил Воронцов.

— Знаю и активно применяю на практике. — Капитан посмотрел на часы. — Однако три ночи, товарищи. Ваши предложения будут приниматься и обсуждаться до полудня. После обеда приступаем к операции. В двух словах изложите мне, какова обстановка в городе, настроение населения, что планируют немцы и их прихлебатели. Десять минут на разговоры, и спать.

Фактически вышло больше. Эти люди любили поговорить. Накипело за два с половиной года фашистской оккупации.

Поначалу, до сорок третьего, режим не очень зверствовал. Немцы вели себя благодушно, подпольщиков расстреливали в умеренных количествах.

Здесь была курортная зона. Сюда съезжались офицеры на отдых, развлекались с местными девицами, купались в море, гудели в питейных и прочих заведениях. Иногда на побывку прибывали целые части, санатории наводняла солдатня, в море было тесно от голов купающихся героев. Южная обстановка расслабляла их. Кому-то здешние условия напоминали солнечную Италию, кому-то — Грецию.

Немцы согнали сюда специалистов, отремонтировали электростанцию. Работали магазины, в которых товары продавались исключительно за рейхсмарки. Открылась поликлиника, которая обслуживала как местных жителей, так и немцев.

Со скрипом распахивались двери музеев и картинных галерей. В знаменитом храме Усекновения главы Иоанна Предтечи немцы устроили вещевой склад, там работали службы материального обеспечения. Поэтому исторический памятник почти не пострадал.

Марининский дворец благодаря усилиям сотрудников вновь заработал, представлял свою постоянную экспозицию, хоть и в урезанном виде. Наплыва публики, желающей окунуться в прекрасное, как-то не наблюдалось, местным жителям было не до этого.

Но в музее периодически проводились экскурсии для немецких солдат, которые попадали сюда в принудительном порядке. Захаживали и офицеры, будучи в отпуске или в командировке. В роскошных залах дворца проводились торжественные мероприятия, банкеты с участием высокопоставленных офицеров рейха. В относительном порядке поддерживалась территория.

Дворец служил пропагандистским целям. Он как бы показывал всему миру, что немцы не варвары. Они бережно относятся к мировому культурному наследию, способны ценить и преумножать прекрасное.

— А как пошли у них неудачи на фронтах, так все изменилось, — повествовал Сазонов. — Начался террор. Прибыли свежие полицейские силы, уголовники, освобожденные из колоний, националисты с Волыни и Галиции. Людей хватали по малейшему подозрению и ставили к стенке, не особо заботясь выяснением обстоятельств. Участились облавы на партизан. За каждого убитого солдата или полицая оккупационные власти расстреливали десять мирных жителей. Это было любимое развлечение головорезов Жоры Тернопольского. Фигура одиозная. Мразь, ничего святого. При Советах его посадили на двадцать лет за грабежи и убийства мирного польского населения. Почему не дали вышку — загадка. Немцы выпустили этого гада, и он словно с цепи сорвался. Блатные понятия, помноженные на оголтелый украинский национализм, — гремучая смесь, знаете ли.

— Но Крым никогда не был украинским, — заметил Вадим.

— Вы хотите объяснить это Жоре? — осведомился Воронцов. — Какую логику вы ищете в поступках этой мрази? Лютая ненависть ко всему русскому, не говоря уж про советское. Даже немцы порой его побаиваются. К Жоре не подступиться. Он постоянно меняет квартиры, его охрана хорошо натаскана. Мы пытались до него добраться, но только зря людей теряли.

— Чем ближе их конец, тем злее они становятся, — вступил в беседу Овчарук. — Оккупанты спят и видят, как бы разгромить наш отряд, выискивают лазейки, чтобы попасть на базу. Мы принимаем меры, но уследить за всем не можем. В поселке Магарач больше двух лет существовало гетто, куда свозили евреев со всего Крыма. Люди там как-то приспособились, добывали еду, кормили семьи. Их возили на работы. Периодически отстреливали недееспособных личностей, стариков, детей. Евреи люди мирные. Они даже бежать не пытались. Две недели назад фашисты уничтожили все гетто. Вспомогательная полиция расстреливала, наслаждалась своей работой. Больше двух тысяч за сорок минут. Около сотни оставили в живых, чтобы они тела на телеги сгрузили да в отвал на Колхидской свезли. Потом и их туда же. Всю кучу бензином облили и подожгли. Так вонь даже в горах чувствовалась.

— На Боткинской в Ялте концлагерь был, — сказал Воронцов. — Два ряда колючей проволоки, собаки, землянки. Туда, как Крым взяли, пленных красноармейцев свозили, держали в собачьих условиях. Кормили отходами, унижали. Несколько побегов было — мстили полицаи жестоко. Народ от голода и холода умирал. Вместо мертвых новых привозили. Их в карьере работать заставляли, щебень и песок добывать. Как в Магараче все случилось, так за Боткинскую взялись. Весь концлагерь построили, за колючку вывели — и вперед по дороге. Солдатики наши подумали, что их на работу гонят, а оказалось — в тот же отвал на Колхидской. Пулеметчики ждали уже, грамотно позицию заняли, знали, что народ врассыпную рванет. Нет, никто не вырвался.

Потом Вадим ворочался на жестком топчане в дальнем углу командирской землянки, никак не мог уснуть. Сазонов обещал завтра выделить гостю отдельную жилплощадь, но ему было плевать на это. Одиночество временами пугало его, вызывало навязчивые страхи.

Нет, вовсе не смерти. Он просто устал ее бояться за тысячу дней войны.

В ад и рай капитан контрразведки не верил, но считал, что смертью все не обрывается. За гранью что-то есть, не может не быть. Тонкие миры, неприкаянные души, летающие над полями, заваленными трупами. Там, в небе, должно быть, не протолкнуться.

А потом все заново. Ты возникнешь в теле младенца. Сопли, крики, пеленки и так далее, пока тебя опять не придавит гробовая доска.

Эти страхи были неосознанными, видимо, связанными с боязнью сойти с ума. На несении службы и личных качествах они не отражались. Возможно, он был в своем роде перфекционистом, то бишь человеком, стремящимся к абсолютному совершенству, если что-то делал, то до конца, лучше всех.

Паренек из рабочей московской семьи — его родители трудились на заводе «Красный пролетарий» — в тридцатом году окончил школу с отличными оценками. Потом был институт иностранных языков, спортивные секции на стадионе «Локомотив».

Вадим жил насыщенной жизнью, хотя не лез ни в какие официальные лидеры. С партией, комсомолом и всем самым справедливым государством в мире что-то явно было не так. Но парень никогда не трепал языком, старался меньше думать об этом. Он любил свою страну. Она до определенного предела отвечала ему тем же.

Работа учителя его не прельщала. Он запросто окончил школу милиции и попал в иностранный отдел Главного управления государственной безопасности, тогдашнего подразделения НКВД. Эта структура просуществовала до сорок первого года.

«Неправильный ты сотрудник, — иной раз укоряли его коллеги. — Ищешь виновных, копаешься в уликах, чего-то выясняешь, требуешь объективности. Проще надо быть, товарищ лейтенант. Враг повсюду. Если он сидит перед тобой, то ты не ошибешься. Его же по глазам видно!»

Стрелы репрессий пролетели мимо него. Они поражали коллег Вадима, его начальство всех степеней.

Потом началась война. Сиротин служил в дивизионной контрразведке и катился до самой столицы. Там его дожидалась девушка Катя, с которой он водил интимное знакомство чуть не с самой школы.

Сорок второй год. Сталинградский фронт, особый отдел, борьба с вражескими лазутчиками и диверсантами, личная благодарность от генерала Чуйкова за уничтожение банды особо опасных диверсантов. В сорок третьем на базе особых отделов создается военная контрразведка СМЕРШ.

Екатерина Симонова погибла в Москве в этом самом году. Она сутки не дожила до начала его краткосрочного отпуска. Грабитель напал в подъезде, пырнул ножом. Соседи говорили, что она долго мучилась, ползла по ступеням, кричала, извивалась. Медики приехали с опозданием. Телефонные линии в этот день не работали.

Он стоял над телом, положенным в гроб, и чувствовал, как леденеет, превращается в камень. Даже смерть родителей трехгодичной давности — взрыв газовых резервуаров в цехе — не повлияла так сильно на его психику.

Вадим замкнулся, весь ушел в службу. За год отпустило, но приступы тоски и страха стали нормой. Работать он предпочитал один, на женщин смотрел без интереса. Коммунистическая идеология его раздражала, хотя внешне это никак не проявлялось.

К черту ее. Враг пришел на твою землю, убивает граждан твоей страны. Его надо уничтожать. Светлые идеи марксизма-ленинизма здесь совершенно ни при чем.


Глава 4

— Народ, подъем, немцы наступают! — разбудил Вадима залихватский вопль.

Он вскочил, набил шишку на затылке, рухнул обратно на топчан. Лагерь шумел, носились люди. Хлопнула дверь, мелькнули пятки командира Сазонова, который ночью нещадно храпел и затих лишь незадолго до побудки.

Девять часов утра. Долго, однако, спят немцы!

Сиротин спал одетым, впрыгнул в сапоги, хотел выхватить вещмешок из-под лежанки, но передумал. Эвакуацию командир отряда не объявлял. Он тоже заспешил наверх.

Партизанский лагерь напоминал разворошенный улей. Метались едва одетые люди, кричали командиры взводов, призывая к построению. Раскраснелся от возбуждения Василий Лукич Сазонов, орал на командира пулеметчиков, чтобы готовил свое хозяйство к транспортировке на передний край.

— Что, таки сами немцы идут? — Петька Чернуля нервно хохотнул. — Так пусть подходят, я им сегодня лично перца задам!

Хромал комиссар Воронцов, неловко цеплял поверх фуфайки портупею. Отделение бойцов под командой Овчарука уже покидало лагерь, растекалось за скалы в южном направлении.

— А как же завтрак, товарищи? — выкрикнул неугомонный Чернуля. — Я буду жаловаться гауляйтеру!.. Что за фигня такая?

Никакой стрельбы при этом не было. Выяснилось, что тревожный сигнал пришел с форпоста над Шайтан-грядой. Его по цепочке передали через лес. У подножия горы скапливался неприятель, похоже, готовился к штурму. У него лопнуло терпение либо появилась информация о том, как обойти ловушки.

Сработало дальнее оповещение — один из элементов сложной системы безопасности. Дальше форпоста противник не проник бы, но существовала опасность фланговых обходов.

Сазонов с Воронцовым успокоились и отдавали распоряжения. Двум отделениям рассредоточиться вдоль оврагов, пять человек — на обрыв, приготовить средства для спуска. Караулу остаться в лагере, следить за местностью и слать гонцов, куда будет приказано. Радисту сообщить в соседний отряд о попытке противника прорваться на базу. Остальным выдвинуться навстречу неприятелю и так ему всыпать, чтобы небо с овчинку показалось!

Вадим понимал, что прибыл сюда для чего-то большего, но не мог остаться в стороне. Паники не было, каждый занимался своим делом. Бойцы покидали базу, устремлялись вниз по склону, заросшему низкорослыми деревьями.

— Василий Лукич, оружие мне! — бросил капитан.

— Может, вам еще и коня, Вадим Викторович? — Сазонов всплеснул руками. — Бурку с папахой не желаете? Может, лучше в лагере посидите?

— Может, лучше не пререкаться? — разозлился Сиротин. — Не так уж много у вас прошу.

— Белоусов, автомат товарищу капитану! — бросил Сазонов и съязвил: — Вы уж постарайтесь, Вадим Викторович, не завершить сегодня свою карьеру контрразведчика. Заодно о нас подумайте. Мы все-таки отвечаем за вашу безопасность.

— Ловите, товарищ капитан! — Семен швырнул ему «ППШ». — Держите и сумку с двумя дисками. У меня еще один автомат есть.

Партизаны спешили вниз, двигались след в след. Они знали, куда шагнуть, чтобы не взлететь на воздух.

Вадиму передавалось всеобщее возбуждение. Спина в фуфайке мелькала перед его глазами. Он двигался четко за ней, как и положено по всем инструкциям. Две цепочки людей выбрались из леса, растеклись по короткой поляне, за которой простирался изрезанный склон.

Место знакомое. Он был здесь прошлой ночью. Обрыв за каменным бруствером, откуда открывался волшебный вид на берег. При свете дня все выглядело иначе. Но на то, чтобы осмотреться как следует, у капитана не было времени.

На флангах каменной гряды были заранее устроены спуски. Бойцы слезали вниз, бежали дальше. Катились камни с откоса. Кто-то оступился, выплюнул матерок.

Далеко внизу прогремел мощный взрыв. Люди заволновались. Сработала мина, установленная под Шайтан-грядой.

Бойцы добежали до участка леса, усеянного каменными баррикадами. Это были вполне удачные стрелковые позиции с брустверами. Партизаны рассредоточивались, припадали к амбразурам. Шумел народ на флангах.

В арьергарде ковылял Воронцов, злобно кривился, махал пистолетом. Дескать, обгоняйте инвалида! Сазонов пригнулся, припустил на правый фланг, продрался сквозь кустарник.

Вадим подполз к Семену Белоусову, залегшему за камнем, и спросил:

— Что там происходит?

— Сами смотрите, товарищ капитан.

Со склона горы виднелось море, лучащееся на солнце, отливающее синевой. Между островами растительности проступали крыши зданий. Это была то ли Ялта, то ли Элидия. Но далеко, в нескольких километрах.

Горы ступенями съезжали к населенному пункту, справа голубело небольшое, идеально круглое озеро, слева виднелись виноградники. Лесные массивы прореживались скалами. Зеленели стройные ряды кипарисов, торчали шапки элегантных ливанских кедров, будто срезанные хорошо заточенной бритвой.

«Кажется, что море совсем рядом, — подумал капитан. — А ведь пару часов будешь топать и не доберешься».

До Шайтан-гряды было метров триста. Там торчали несколько высоких зубчатых скал. По краям они понижались. Западную часть гряды окутал дым, он уже рассеивался, проявлялись очертания камней.

Далеко внизу хлопали выстрелы, рванули несколько гранат. Акустика создавала странные эффекты. Вадиму казалось, что это происходит очень далеко. Среди шапок растительности ворочались неясные фигуры, перебегали, залегали.

— Что, Семен, фрицы на «коровью лепешку» наступили? — спросил Вадим.

— Не уверен, товарищ капитан. — Белоусов помотал головой. — Похоже, они разнюхали, где она установлена, и подорвали ее дистанционно. Но ничего, не последняя. Нормально, товарищ капитан, они не пройдут. — Семен повернул к Вадиму лицо, сведенное судорогой. — У нас и не такое бывало. Это не фрицы, а та самая рота, набранная из всяких мерзавцев, про которую я вам говорил. Допекло их, видать, собрались в свой последний и решительный.

Под грядой проходила дорога. На ней виднелся хищный радиатор трехтонного «Мерседеса». Колонна грузовиков доставила к месту боя небольшое войско, которое оперативно рассосалось по складкам местности. Машина рывками сдавала назад, из-под капота вился дымок. Водитель подставился под меткий выстрел.

Склон ощетинился вспышками выстрелов. Передовое охранение, состоявшее из полудюжины партизан, уходило наверх. Перебегали люди в куцых фуфайках, били из винтовок, автоматов «ППШ» и «ППС». Партизаны, лежащие наверху, прикрывали отход своих товарищей.

Тех теснили люди в серо-зеленом обмундировании, в форменных кепи. Но это были не немцы. Не та манера, иные боевые порядки. Точнее сказать, едва ли не полное отсутствие таковых. Они перебегали как-то спонтанно, когда и куда хотели, бросали гранаты, явно зная, что те не причинят вреда партизанам, рвали глотки. Но их было много. Они наступали не только по фронту. На правом фланге, за скалами и деревьями, тоже разгоралась пальба.

— Синько, прикрой ребят! — крикнул Воронцов. — Терентьев, беги на правый фланг, подсоби мужикам!

Заработал ручной пулемет Дегтярева. Пулеметчик обосновался левее, в каменной нише. Второй, пригибаясь, поволок свою бандуру за гущу терновника. Оттуда доносились выкрики Сазонова и Овчарука. Пальба уплотнялась, с горы катились камни.

Воронцов зачем-то привстал, наверное, хотел обозреть орлиным взглядом поле боя, вдруг схватился за грудь и захрипел. Белоусов в ярости заскрипел зубами. Подставился Сергей Леонидович! Какого хрена этот инвалид лезет в драку?! К раненому подползли двое партизан, потащили его за камни.

Со стороны лагеря подбежали еще несколько человек, устроились на краю обрыва. Пулеметчик сдерживал натиск врага. Под прикрытием его огня перебегали дозорные. Потом последовала пауза. Пулеметчик менял дисковый магазин.

С ревом поднялись люди в мышиной униформе, покатилась волна вверх по склону. Их было не меньше полусотни на этом узком пространстве. Несколько этих мерзавцев тут же повалились, истошно матерился раненый.

Когда пулеметчик вновь открыл огонь, вся компания дружно залегла. Впрочем, двух или трех он достал. Полицаи прятались за укрытия, корчились в канавах.

— Товарищ капитан, вы бы свалили отсюда на хрен, а? — заявил Белоусов, перекатившись на соседнюю позицию. — Вот вас подстрелят, вам уже без разницы будет, а нам неприятности по причине вашего трупа. Я серьезно, товарищ капитан, мы уж как-нибудь без вас справимся.

Вероятно, этот паренек был прав. Никто другой не выполнит его задание. А это дело благодаря стараниям головорезов Жоры Тернопольского и так придется переносить.

К позициям подползали парни, стоявшие в охранении за Шайтан-грядой. Из шестерых уцелели четверо. Один из них был ранен в плечо, молодое лицо перекосилось от боли. Товарищи сверху подбадривали их, прикрывали.

По сигналу обрыв ощетинился огнем. Все четверо поднялись и кинулись к своим. Троим удалось добраться до них. А вот парень, раненный в плечо, замешкался, получил пулю в спину и рухнул.

Вадим схватил за ворот одного из трех уцелевших партизан, мужчину средних лет, заволок его наверх. Тот со свистом дышал, кашлял.

— Руденко, ты как? — спросил у него Белоусов. — Что за дела там внизу?

— Чуть не уделали нас, Семен, — хрипло отозвался партизан. — Незаметно подошли, обезвредили мину под скалой, другую очередью подорвали — и айда!.. Эти пешком притопали, грузовики уже после них подтянулись. Знали эти суки, где наши ловушки, по канавам пролезли.

На правом фланге тоже разгорался бой. Хлестко матерился бывший завсклада Сазонов, приказывал бойцам не отступать ни на метр. Партизанский отряд попал в тяжелое положение. Полицаи воевали отчаянно, им уже нечего было терять. Заткнулся пулеметчик, у него кончились диски.

— Братва, гранаты к бою! — с надрывом выкрикнул кто-то на той стороне.

Подчиненным Жоры Тернопольского все же удавалось кое-что делать слаженно. Полицаи, залегшие в первых рядах, стали швырять гранаты. Они были слабые, наступательные, никому не вредили, но подняли густую пелену дыма.

В эту мутную завесу противник и бросился. Поднялись все разом, устремились вверх в полной тишине. А когда пробились сквозь клубы дыма, разверзли свои глотки.

Такой плотности грязной матерщины на единицу площади Вадим еще не слышал. Психологический эффект тут был посильнее любого «За Родину, за Сталина!». Они бежали, примкнув штыки, бледные, в меру пьяные, с воспаленными глазами, орали непристойности. В какой-то миг капитану действительно стало страшно. Сомнут ведь!

— Мужики, гаси фашистских урок! — взревел Белоусов, разряжая в несущуюся толпу все патроны, остававшиеся в магазине «ППС».

— Да мы сами урки! — провизжал Чернуля, отбросил автомат и выдернул нож устрашающих размеров. — Пошли, болезные, покажем им, где раки зимуют!

Толпа партизан, возбужденная не меньше, хотя и трезвая, хлынула с обрыва. Контратака была бешеная, на одном дыхании. Взревели десятки глоток. Какие-то двадцать метров бойцы одолели за секунды.

Сшиблись две толпы. Бились страшно, остервенело, до рваных жил, кулаками, прикладами, ножами, саперными лопатками. Трещали чубы и черепа. Теперь те и другие обходились без лишних слов, берегли силы. Хлестали пот и кровь.

Закачался партизан Руденко, минуту назад счастливо спасшийся из-под обстрела. Тяжелый приклад проломил его череп. Ржал, оскалившись, чернявый детина с азиатскими чертами лица, ударивший его.

Впрочем, ликовал он недолго. С негодующим воплем на него сбоку запрыгнул взбешенный Чернуля. Оба повалились. Детина был силен, но партизан оказался ловчее. Фашистский прислужник заломил ему руку, однако на свободе осталась вторая, с ножом. Петька осатанело бил врага острием в загривок. Лезвие вклинилось между позвонками. Чернуля не стал его вытаскивать, вдавливал внутрь. Полицай извивался, выплескивал бурую рвоту.

Энергично махал прикладом Семен Белоусов. Он ударил кого-то в грудь, когда тот отлетел, ловко поменял приклад и ствол местами, стегнул очередью.

Преимущество партизан, свалившихся сверху, было очевидно.

Вадим остался на прежнем месте. Неловко, черт возьми, но вроде все кончалось. Полиция дрогнула, попятилась назад.

Тут он сверху заметил то, чего не видели остальные. Слева к партизанам подбирались полицаи. Они обошли Шайтан-гряду с востока и пока ничем не выдавали своего присутствия. Их было не меньше двух десятков, вполне достаточно, чтобы решить исход боя в свою пользу. Эти поганцы ползли вверх, прятались за камнями, делали короткие перебежки. Вадим различал напряженные бледные лица, небритые, оплывшие то ли с перепоя, то ли от нехватки сна. Все эти мерзавцы были вооружены автоматами.

Командовал ими невысокий заморыш с короткой окладистой бородкой. Он шипел на подчиненных, делал круговые движения рукой.

Полицаи уже были близко. Скоро они поднимутся, и тогда!..

В горле капитана перехватило. Он отполз от края обрыва и завертел головой.

«Поздно орать партизанам, чтобы были внимательными. Все равно не услышат, — понял он. — Справа палят так, что оглохнуть можно».

Сиротин подполз к пулемету, валявшемуся между камнями. Сошки его были перевернуты, коробка отстегнута. Партизан, который вел огонь из этого оружия, на минутку отлучился врукопашную. Рядом, в ложбинке, капитан заприметил снаряженный магазин.

«Неплохо снабжаются партизаны», — подумал он.

Пулемет «РД-44» был сконструирован недавно и поступал в войска малыми партиями для испытаний. Семь килограммов веса, длинный, громоздкий, питается от ленты на сто патронов, сложенной в круглой металлической коробке.

Сиротин быстро вставил ее на место, сложил сошки, передернул затвор. Потом он пополз обратно, не поднимая головы, пристроил ствол на каменный бруствер.

Как же удачно все сложилось!

Бородатый тип махнул рукой. Два десятка рослых громил поднялись разом и бросились вперед. Капитан не жалел патронов. Сотня штук — это немало. Полицаи напоролись на стену огня, орали, валились как подкошенные. Все рядом, можно не целиться, главное — не сбавлять оборотов. Враги не поняли, в чем дело, даже залечь не успели, запоздало бросились врассыпную.

Вадим взгромоздился на колени, перехватил горячее тело пулемета. Он не замечал, что его руки покрываются волдырями от раскаленного железа, водил тяжелым стволом, добивал уцелевших полицаев. Рухнул бородатый тип, пробитый пулями в нескольких местах. Агонизировала парочка раненых.

Капитан отбросил пулемет. Вот и все! Боль сразу ударила в мозг, он стиснул зубы. Черт с ними, с ожогами. Зато дело сделал.

Выжившие полицаи драпали по всему фронту, партизаны их преследовали, стреляли в спину. Чернуля снова кого-то кромсал ножом. Обернулся Белоусов, мигом все понял, вскинул руку с отставленным большим пальцем. Мол, так держать, товарищ капитан!

Атаку партизаны отбили. Несколько выживших полицаев нырнули в расщелины у Шайтан-гряды. Они не представляли опасности.

На правом фланге все складывалось сложнее. Там противник теснил партизан, но до рукопашной дело, кажется, не дошло.

Вадим пересилил боль и тараканьей иноходью двинулся к месту боя. Ствол «ППШ» он ухитрился пристроить на предплечье.

Мимо него бежали люди, палили вниз. Выкрикивал задорные матерки Чернуля. Храбрость этого парня доходила до безрассудства. Два бойца вытаскивали из кустарника раненого Воронцова. Тот был белее извести, но, кажется, дышал.

Вадим оказался в разреженном лесу. Группа полицаев уже прорвалась сюда, выдавливала людей Сазонова с обрыва. Надрывно кричал Овчарук, призывал держаться.

Несколько фашистских прихвостней прорвались в лес, поджимающий базу с юга, и благополучно подорвались на мине. Остальные залегли, стали отползать обратно к обрыву, где имелась пара истоптанных троп. Партизанские пулеметы стреляли на флангах, подавили врага. Теперь защитникам лагеря не приходилось рассеивать свои силы. Все они сконцентрировались на краю обрыва.

Проходы между камнями усеяли тела полицаев. Партизаны добивали их с наслаждением, не жалея боеприпасов. Слишком много горя принесли людям эти вурдалаки.

Трое мерзавцев угодили в капкан, не успели вырваться. Группа Белоусова отрезала им путь к отступлению. Сопротивляться было нечем. Все патроны они извели, отсиживались в яме под кустарником, и один из них неосторожно зацепил рукой за ветку.

Чернуля тут же полоснул по кустарнику очередью. Полицаи вылетели оттуда как ошпаренные, кинулись к обрыву. Один запутался в полах шинели, покатился, собирая листву. Второй поймал пулю на самом обрыве. Третий успел сигануть вниз, но отнюдь не там, где была тропа.

Уцелевший полицай извивался, делал страстные глаза, просил не убивать на чистом русском, практически литературном языке. Он ползал в ногах партизан, окруживших его.

— Не стреляйте, прошу вас Христом Богом. Я искуплю свою вину, все расскажу. Вы не пожалеете, что сохранили мне жизнь. Я не делал ничего преступного, меня заставили…

— Да это же Костыль, — удивленно заметил один из партизан. — Погоняло у него такое, а фамилия вроде Костенко. Харьковский сукин сын. Его подстрелили в том году, так смотри-ка, оклемался, мало оказалось. Он лично всю семью Игнатенко в расход пустил, а у них два мелких гольца было. Сосед наш, в Конном переулке обретался. На карьере работал, прежде чем к немцам переметнуться. Его жена родная прокляла, сбежать от него хотела, так он ее избил до потери сознания, а потом сам пристрелил.

Возможно, эта мразь и имела какую-то информацию, но пойманных предателей партизаны в живых не оставляли. Он просил пощады, пока в лоб ему не уперся ствол «ППШ». Башка негодяя раскололась.

Вадим перегнулся через обрыв. Полицай ухитрился сигануть с кручи в том месте, где высота была наибольшей. Внизу лежали камни. Капитан поморщился. Теперь он понимал, что означает выражение «разбиться в лепешку».

Нападение партизаны отбили, но хорошо понимали, что это только первая ласточка. Полицаев в районе было как грязи. Гибель подельников их не остановит, даже наоборот. Спасует полиция, подтянутся по проторенной дорожке егерские подразделения немецкой армии.

От одного партизана к другому пробежала тяжелая весть. От ранений скончался комиссар Воронцов.

На обрыве осталось охранение, остальные брели в лагерь. Усталые люди с трудом переставляли ноги, тянули на волокушах раненых.

Командир отряда Сазонов и его заместитель Овчарук остались живы. Их лица были измазаны кровью, но, по всей видимости, чужой. Победу было трудно назвать пирровой, и все же особой радости она не принесла.

— Спасибо, товарищ капитан, выручили наших, — севшим голосом проговорил Сазонов. — Семен мне уже рассказал. Видите, какое дело неприятное. Теперь придется отложить на какое-то время выполнение вашего задания. Вон как полицаи вам подкузьмили.

— Я все понимаю, Василий Лукич, — устало ответил Вадим. — Будем считать эти обстоятельства форс-мажорными.

В ходе боя погибли восемнадцать партизан. Четверо были тяжело ранены. Десятерых зацепили пули, но все они могли ходить самостоятельно. Их уже перевязали.

В последующие полчаса командир принял волевое решение. Как бы ни было комфортно в лагере, его придется перебазировать севернее, на законсервированную базу, расположенную в Глуховском распадке. Время на сборы — полтора часа. Похоронить погибших, собрать весь скарб, соорудить носилки и волокуши для раненых.

Отряд выступил без опоздания. Партизаны оставляли землянки, баню, все, что нажито непосильным трудом, как мрачно пошутил Белоусов. Опечаленные люди сгибались под тяжестьюоружия, боеприпасов, бытовых принадлежностей, запасов съестного. Они уходили из лагеря в колонну по одному, пересекали овраг, поднимались в горы по узким тропкам.

Овчарук возглавлял процессию. Раненых тащили на волокушах и носилках.

Вадим уходил в числе последних, вместе с командиром. Мимо них тащились мрачные люди, молодые и не очень. Прошли несколько женщин, без которых партизаны окончательно одичали бы, заплесневели и перешли на подножный корм. Поредевший отряд втягивался в узкую расщелину между скалами.

Хромал пожилой врач Мезенцев, увешанный сумками с бинтами и лекарствами. Этому подслеповатому доктору, имеющему привычку постоянно протирать очки, сегодня было чем заняться.

Колдовал сапер на входе в расщелину, зарывал что-то в ямку под скалой, разматывал бикфордов шнур. Умчался куда-то длинноногий посыльный. Вскоре он вернулся с парой бойцов, сидевших в охранении.

Рослый партизан, немного похожий на актера Крючкова, покосился на Сазонова и проворчал:

— Я последний, товарищ командир. За мной никого.

— Что противник? — спросил Сазонов.

— Ругается, — ответил партизан и пожал плечами. — Да так громко, что птицы боятся садиться рядом. Моторы гудят, свежие силы подходят.

— Ну, дай им бог удачи, — заявил Сазонов. — Пошли, капитан, Мишка-сапер и без нас справится.

Тот догнал их метров через пятьдесят. Глаза его хитровато поблескивали.

«Этим саперам лишь бы чего-нибудь взорвать», — подумал Сиротин.

— К скале прижмитесь, товарищи, — посоветовал Мишка. — А лучше присядьте, а то, не ровен час, до нас долетит. — Он зажурился в предвкушении.

Командир отряда и офицер контрразведки СМЕРШ успели внять предупреждению. Мощный взрыв встряхнул гору. Задрожали известняковые исполины, хаотично разбросанные по округе. Две скалы на входе в распадок дали продольные трещины. Одна сразу раскололась и осыпалась. Вторая распалась на две части, которые повалились в разные стороны. В небо взвилась туча пыли.

Сапер довольно усмехнулся и побежал догонять своих.

— Вы уверены, что все сделано правильно? — спросил Вадим.

— Конечно, — ответил Сазонов. — У нас, Вадим Викторович, с этим делом строго. В отряде есть несколько геодезистов, пара егерей-лесников, инженер по горному делу, имеющий опыт проведения взрывных работ. Запасную базу возводили одновременно с основной. Если вы думаете, что туда легко попасть, то ошибаетесь. Пусть полицаи пыхтят, пробуют разобрать завал. Нарвутся на пару других сюрпризов и успокоятся. Эта местность им точно незнакома. Тут ориентируются только охотники, знающие тайные тропы.

— Замуруемся, а потом обратно-то выйдем? — пошутил Вадим.

— Выйдем, — серьезно ответил Сазонов. — Повторяю, товарищ капитан, есть пара козьих троп.

Остаток пути капитан даже не пытался запомнить. Тупиковые дороги мало интересовали его. Скалы причудливых очертаний, рослый лес, кроны, смыкающиеся над головой.

Природа в этой части Крымских гор была какой-то мрачной. Бурые камни обросли мхом и лишайником. Кругом щетинился плотный кустарник. Под скалами и кронами царил мрак.

За деревьями мерцали две приземистые горы, лишенные растительности. Тропа шла между ними и втягивалась в Глуховский распадок.

— Вы не думайте плохого, Вадим Викторович, мы вернемся, — пробурчал Сазонов в затылок капитану, словно читая его невеселые мысли. — Не пройдет, как говорится, и полгода. Шучу, конечно. Обоснуемся на новом месте, передохнем день-два и снова мелкими партиями двинемся вниз. А задачу, поставленную вами, мы выполним уже завтра.

База располагалась на узком пятачке, окруженном каменным массивом. Деревья заслоняли ее от наблюдения с воздуха.

Землянки партизаны здесь не рыли. Их роль выполняли пещеры, расположенные у подножий скал и связанные между собой коридорами. В них имелись лежанки, заранее были сложены запасы соли, спичек и прочих самых необходимых вещей.

Партизаны обживали новую базу, таскали лапник, разжигали костры. Стучали молотки, визжали пилы.

«Неужто фрицам заняться больше нечем? — недоумевал Сиротин. — У них земля под ногами горит. Скоро наши пойдут в наступление, погонят их в Севастополь. Тем останется сдаваться или прыгать в море. А они гоняются по горам за партизанами так, словно им еще годы тут придется сидеть.

Возможно, они не отдают себе отчет в том, что все кончено, надеются на чудо, гений фюрера, мифическое оружие возмездия. Фашисты готовы цепляться за соломинку, лишь бы не видеть очевидного».

Вечер наступил незаметно, серая хмарь обволокла пространство. В командирской пещере снова горела керосиновая лампа. В углу потрескивал костер. Дым с утробным гулом выходил в щель между камнями. Роль стола выполняли две чурки, приставленные друг к другу.

— Давайте по маленькой за Сергея Леонидовича, светлая ему память, — мрачно сказал Сазонов, разливая содержимое пухлой фляжки по алюминиевым кружкам. — Хороший был человек, правильный, храбрый. Увлеченный очень. Порой опасности не замечал, что его и сгубило.

Мужики взяли кружки, помолчали, выпили. Овчарук жадно давился папиросным дымом.

— Что за гадость? — спросил Вадим, возвращая кружку на пенек. — Кто у вас это гонит?

— Поставщик двора его императорского величества. — Овчарук кисло усмехнулся.

— Тетя Мотя с улицы Багажной, — отмахнулся Сазонов. — Что добыли, то и пьем, Вадим Викторович. Не до жиру, лишь бы в горло полезло. — Он поковырялся ложкой в кастрюле с перловой кашей и предложил всем присоединиться к поеданию этого деликатеса.

Сотрапезники несколько минут молчали, потом выпили по второй.

— Достаточно, — проворчал Вадим. — Накушаемся этой дури и на подвиги потянет. А нам сегодня лишнее геройство уже в тягость.

— Верно говоришь, капитан, — сказал Сазонов. — Ладно, мужики, война есть война. Мы знали, куда шли, когда в горы собирались. Такие вот дела, Вадим Викторович. — Он сокрушенно вздохнул. — Имеем полста с небольшим людей, включая раненых, баб да нас с вами. Продуктов нам хватит на четыре дня, если без переедания. С водой без проблем, ручей под боком. Боеприпасов на два часа непрерывного боя. Три пулемета… Рация в порядке, батареи заряжены, связь с Большой землей в любую минуту. Надеюсь, ночь пройдет спокойно. Демоны шатаются под горой, но им сюда не пробраться. Подберите людей, завтра они помогут вам. Время в пути от базы — час с небольшим. Рекомендую Белоусова, толкового и вдумчивого партизана, впрочем, сами решайте. Поставьте товарищам задачу, пусть мозгуют. Мы создадим вам все условия. На всякий случай даю адрес явочной квартиры: Зыряновская, четыре. Это короткая улица на западной окраине, частный дом. Семейство Бережных, Павел и Наталья. Проверенные люди, подпольщики со стажем. Немцами не завербованы, это точно. Оба работают в гараже, для отвода глаз, сами понимаете. Это мы их туда отправили. Трудятся до шести вечера, в воскресенье выходной. Пароль: «Здесь проживает Анна Ивановна Холодная?» Отзыв: «Анна Ивановна Холодная проживает на соседней улице». В случае провала отзыв следующий: «Вы ее племянник из Николаева?» Все это может не пригодиться, но на всякий случай запомните. В котором часу собираетесь выступать?

— Думаю выспаться, Василий Лукич, — с улыбкой ответил Вадим. — Если у Жоры Тернопольского не сложится особое мнение на этот счет.


Глава 5

Мундир гауптмана партизанки отгладили идеально. Он сидел на Вадиме как влитой, но не был рассчитан на долгие хождения по горам. Сиротину приходилось протискиваться между скалами, лезть в колючие кусты, месить грязь, не просыхающую в низинах. Поэтому он вынужден был снять немецкую форму, аккуратно сложить ее и вновь упаковать в вещевой мешок.

Путь был долгим. Вопреки утверждению Сазонова, он занял больше двух часов.

Вадим пригнулся, скатился в сухую ложбину, стряхнул с плеч вещмешок и перевел дыхание. Можно покурить. Товарищи подождут, да и сами подымят.

Он осторожно размотал бинт на левой руке. Волдыри на ладони немного подсохли, но болезненные ощущения оставались, приходилось терпеть.

Две минуты он курил, с наслаждением пускал дым в безоблачное небо. Денек выдался благоприятный, самый подходящий для борьбы с немецко-фашистскими захватчиками. Потом Сиротин посмотрел на часы — начало первого.

Он вдавил в глинозем окурок, заполз на косогор. Трава уже подросла, отчасти маскировала человека, лежащего в ней.

Тайная тропа, по которой они спустились с гор, упиралась в западную оконечность улицы Парковой. Здесь не было ни дворцов, ни архитектурных ансамблей. Вся эта роскошь находилась ближе к центру. Обычная окраина, перелесок, частный сектор. Парковая улица завершалась тупиком и свалкой. Где-то в отдалении кукарекал петух, сварливо голосила женщина, отчитывая мужа или какого-то другого дядьку.

Послышался мотоциклетный треск. Вадим насторожился, вытянул шею. К сожалению, обзор был неважный. Но невдалеке что-то происходило.

Там хлопнула калитка, раздались мужские голоса. Люди общались на великом и могучем. Женщина замолчала. По-видимому, гости приехали именно к ней.

Улица Парковая интересовала капитана в последнюю очередь. Но выйти отсюда на Корабельную он не мог. Проход отрезала вереница скал. Маршрут был продуман давно: вдоль по Парковой, свернуть на Весеннюю, выйти к площади, куда сходятся Корабельная и бывшая Семнадцатого партсъезда, а там рукой подать.

Он покосился вправо. В кустарниках не замечалось никаких признаков жизни. Но партизаны, данные в сопровождение высокому гостю, прятались где-то там. Они должны были приглядывать за ним и помогать ему.

Вадим скатился обратно в лощину, развязал мешок и начал переодеваться. Все свое капитан носил с собой, кроме кобуры и «Вальтера», которые любезно предоставили ему местные товарищи. Он одернул френч, поправил все складки, передвинул кобуру на место. Преображение было разительным.

Сиротину не раз приходилось менять личину. Он часто слышал удивленные возгласы. Мол, ты в этой форме вылитый фриц! Капитан не считал, что способен перевоплощаться. Он был убежден в том, что это обычное дело для каждого сотрудника контрразведки СМЕРШ, работающего за линией фронта. Раз уж ты трудишься в этой структуре, то будь добр соответствовать.

Когда он выбрался из ложбины, из кустов донесся смешок. Качнулись ветки. Он строго покосился в сторону весельчаков. Хиханьки им, понимаешь!

Ясный план действий пока не вырисовывался. Вадим надеялся на счастливый случай и экспромт.

Он выбрался за скалу, где обрывалась дорога, протер сапоги тряпочкой, выбросил ее и осмотрелся. Колдобистая дорога упиралась в заброшенную ферму и свалку в овраге. Скала закрывала дома городской окраины.

На юге за вереницей камней и подтянутым кустарником голубело море. Оно манило, привлекало, но смотреть в ту сторону явно не стоило. Такая картина расхолаживала.

Тут что-то прошуршало по оврагу в районе свалки. На него уставились несколько пар любопытных глаз. Это свои, ладно, пусть смотрят.

Через пару минут офицер вермахта в блестящих сапогах вышел на улицу Парковую и двинулся в восточном направлении. За оградами прятались частные домики. В летнее время здесь все утопало в садах, цвели розы. Даже сейчас все было неплохо. На сливах и абрикосах распускались листья, зеленели декоративные кустарники. За проржавевшей трансформаторной коробкой стояло роскошное дерево с широкой раскидистой кроной и массой ветвей, растущих под прямым углом к стволу. Такова характерная особенность грецкого ореха.

Улица была пуста. Вадим покосился на распахнутую калитку крайнего участка рядом с орехом. Во дворе шумели люди. Сюда и прибыли гости. У калитки стоял немецкий мотоцикл с пулеметом в люльке.

Вадим вспомнил свои мысли о счастливом случае и экспромте.

За забором смеялись мужчины, громко говорила женщина. Она не ругалась, скорее просила.

— Да ладно, Танька, уймись, — проговорил мужчина, в голосе которого чувствовался густой южный акцент. — Не последнее же забираем. Не подохнут твои короеды с голоду. Признайся по-честному, заныкали вы с Гаврилой провиант? Вон какие рожи отъели!

«Продразверстка, — догадался Вадим. — Хорошо, что хоть не бьют, не расстреливают».

Хозяин дома предусмотрительно помалкивал. Встревать в это дело себе дороже. Женщина тоже поняла, что возражать бессмысленно.

Мужики возились во дворе. Там что-то трещало, ломалось. Заткнулся петух.

Посетители прошлись по внешности Татьяны, на которую даже у крокодила не вскочит, посочувствовали Гавриле, которому приходится спать с этим чудом-юдом. На прощание они заявили, что через недельку заглянут еще разок. Если хозяева не хотят испортить отношения с полицией, то должны заранее приготовиться, чтобы их дорогие гости не теряли драгоценное время. Последовал смачный шлепок, видать, по заднице. Женщина вскрикнула под дружный гогот. Хозяин молчал. Похоже, у местного населения складывались с полицией теплые доверительные отношения.

Через минуту банда полезла из калитки на улицу. Их было трое, как Вадим и предполагал. В форменных кепи, украшенных орлом рейха, в характерном коричневом обмундировании.

Нескладный угловатый молодчик с квадратным черепом тащил на плече сумку с добычей. Винтовка висела у него за спиной. На пятки ему наступал щуплый рыжий тип. Он волочил по земле два мешка. Жирная капля пота блестела на его носу. Умаялся добытчик. Замыкал процессию чернявый красавчик, явно не брезгующий спортивными занятиями. Он нес в руках коробку, в которой что-то позвякивало.

Все трое подтащились к мотоциклу и замерли. Их физиономии вытянулись от удивления. Возле их транспортного средства стоял подтянутый немецкий офицер, строго смотрел на них и постукивал веточкой по голенищу. Других людей в округе не было.

Немая сцена продлилась несколько секунд.

Потом молодчик стряхнул с плеча мешок, вытянулся по швам, выбросил руку в нацистском приветствии и выкрикнул:

— Хайль Гитлер, господин офицер!

Остальные поколебались и сделали то же самое.

Вадим удовлетворенно кивнул. Мол, вот так-то лучше. Но он продолжал хмуриться и с подозрением разглядывать полицаев. Те чувствовали себя не в своей тарелке.

Женщина высунулась из-за калитки, сделала круглые глаза и исчезла.

«Действительно, не первая красавица на деревне», — подметил Сиротин.

— Добрый день, господа, — поздоровался он на русском. — Вы кто, что здесь делаете?

— Так это самое, герр гауптман… — Молодчик облизал пухлые губы. — Полиция мы, порядок поддерживаем, службу несем во имя рейха, все такое. Обходим вверенную территорию, заготавливаем провиант. Старший фельдфебель Крячко. А это мои подчиненные, рядовые Ляпко и Казначеев.

Упомянутые господа украдкой переглянулись и пожали плечами. Какого хрена от них надо этому офицеру?

— Ладно, — снисходительно сказал Вадим. — Мне требуется экстренная помощь. Это надо вернуть! — Он свел брови в кучку и ткнул пальцем на добычу полицаев.

— Как вернуть? — Голос молодчика дрогнул так, словно у него игрушку любимую отобрали.

Красавчик с печалью уставился на коробку, из которой высовывалось крупнокалиберное горлышко, заткнутое бумажной скруткой.

— Это временное явление, — не совсем понятно выразился Вадим. — Мне нужна ваша помощь. Потом вы заберете обратно свою еду. Она будет вам мешать. Я заблудился. — Он повернулся, показал на запад: — Ехал по этой дороге, думал, что она ведет в Форос. Заклинило тормоза, мой «Мерседес» скатился в овраг. Вы должны вытащить его оттуда. — Сиротин показал на мотоцикл. — У меня есть трос. Германское командование будет вам очень признательно, — добавил он на всякий случай.

— Да, мы поняли, господин гауптман, — сказал полицай по фамилии Крячко и заметно расслабился. — Такое бывает, дело житейское. Мы обязательно вам поможем. Где, вы говорите, ваша машина?

— Там. — Вадим ткнул пальцем. — За скалой, где ферма и большая свалка.

— Эка тебя занесло, герр офицер, — отвернувшись, пробормотал красавчик. — Там вообще никто не ездит. Ослеп, что ли?

Офицер абвера на слух не жаловался. Он пристально уставился на красавчика. Тот засмущался, заалел как красна девица.

— Вы обязаны выполнять мои распоряжения, — процедил Вадим. — Я очень тороплюсь.

Он смотрел, поджав губу, как эти герои волокли обратно за калитку свою добычу. Во дворе стояло глухое молчание.

Полицаи вернулись, замялись.

— Мы дико извиняемся, господин офицер, — промямлил Крячко. — Но вы сами понимаете, такое сложное время. Мы можем посмотреть на ваши документы?

— Да, но только быстро. — Вадим поморщился, извлек бумаги из нагрудного кармана.

В их качестве он ни на йоту не сомневался. Да и много ли поймут эти примитивные создания?

— Я выполняю важное задание и очень спешу.

Крячко торопливо глянул в бумаги и согласно закивал.

— Садитесь на мотоцикл и езжайте за мной! — приказал Вадим. — Я покажу вам это место.

Он немного волновался. Что на уме у этих недоумков? А вдруг сюда подтянутся другие полицаи? Или эти обгонят его, покатаются за свалкой, поймут, что их надули?

Сиротин шел быстро, резко отбрасывая правую руку. Полицаи не обгоняли его. Мотоцикл медленно следовал в кильватере.

Вадим вышел за пределы поселка, зашагал к скале, за которой и планировал провернуть свое черное дело. Он остановился недалеко от оврага, вынул сигарету из портсигара, постучал ею о металлическую крышку.

Мотоцикл замер за его спиной. Полицаи слезли с него и недоуменно смотрели по сторонам. Рыжий оболтус тупо глянул за скалу, уставился на заброшенную ферму.

— Ну и что мы тут ходим из угла в угол? — недовольно спросил Вадим. — Машина в овраге.

Они вразвалку направились к лощине. Действительно, не титаны ума. Красавчик приотстал.

Вадим колебался недолго. Он знал, что у партизан было время вникнуть в ситуацию, натянуть шапки-невидимки и подобраться поближе в ожидании сигнала.

Сиротин догнал красавчика, обхватил предплечьем за горло, сильно сдавил. Тот затрепетал как бабочка на крючке. Вадим не дал ему разгуляться, мгновенно до хруста в позвонках сжал шею полицая и отбросил его как ненужную вещь.

На шум повернулись те двое. Крячко попятился. У рыжего испуганно забегали глаза. Он оказался ближе к Вадиму. Тот рванулся вперед и врезал по челюсти. У парня подкосились ноги, соскользнул с плеча немецкий карабин. Рыжий сложился пополам и рухнул как подпиленный столб.

Крячко успел стащить со спины винтовку. К сожалению, до этого экземпляра Вадим не доставал.

Но тут из лощины кто-то выскользнул и бросился полицаю под ноги. Крячко потерял равновесие, но успел передернуть затвор. Чернуля рванул врага за ногу. Крячко исполнил диковатое па и повалился. Его оседлал Семен Белоусов. Рядом прыгал Шендрик и не мог найти, чем заняться.

— Мужики, аккуратнее, — предупредил Вадим. — Петро, без крови, я сказал! — гаркнул он на Чернулю, в руке которого заблестел нож. — Вы охренели? Самим же это носить.

Партизаны сообразили, что к чему. Шендрик ударил полицая по горлу ребром ладони, и тот подавился, прекратил сопротивление.

Чернуля присел на корточки перед поверженным молодчиком, смотрел на него с какой-то смутной задумчивостью. Шендрик зевнул. Белоусов схватил за шиворот побагровевшего красавчика, подтащил ближе и бросил.

Полицаи приходили в себя, с ужасом таращились на партизан.

— Кто это, господин офицер? — убитым голосом просипел красавчик. — Что происходит?

— Все идет по плану, господа, — любезно объяснил Вадим. — Сначала трусость, предательство, служба новым хозяевам, потом расплата, смерть, сырая земля.

Сколько раз он наблюдал подобную картину! Никакого самоуважения, чувства собственного достоинства. Очень редкие экземпляры в подобных ситуациях вели себя хладнокровно. Полицаи ползали в ногах, просили сжалиться. Мол, их заставили.

Выслушивать эти стенания не было ни сил, ни времени. Вадим вынул пистолет, приказал смертникам подняться, раздеться, снять обувь. Они повиновались, давясь слезами, упрашивали проявить гуманность. У них ведь дети, жены, старенькие мамы.

Партизаны тактично помалкивали. Они тоже этого давно наслушались. Даже Чернуля, всегда непредсказуемый, взрывной и опасный, сегодня был сама скромность. Наверное, получил соответствующее напутствие от Сазонова.

Физиономия рыжего типа превратилась в отекший синяк. Он что-то бубнил, с губ сочилась слюна. Красавчик шатался, держался за горло, багровел от натуги. Физиономия Крячко превратилась в сморщенную сливу. Они разделись, свалили под ноги обмундирование. Стояли в исподнем, жалкие, ничтожные.

Вадим выразительно глянул на Белоусова. Дескать, теперь можно. Он отвернулся, с сожалением глянул на сломанную сигарету в обожженной руке.

За его спиной хрипели люди, давились кровью. Тяжело дышали партизаны, работавшие ножами. Вадим не находил ничего привлекательного в умерщвлении людей, даже такой мрази. Его бы воля, просто перестрелял бы. Но шуметь нельзя.

Он выждал минуту, повернулся. Все уже кончилось. Крячко еще подрагивал, сгибались и разгибались пальцы на руках. Остальные отмучились.

— Капут, — со вздохом резюмировал Шендрик, поднимаясь с колен. — Испили, мать их, свою чашу.

Сиротин терпеливо ждал, пока партизаны оттащат тела в лощину, найдут в багажнике мотоцикла канистру с водой, отмоются. Парни время даром не теряли, скидывали свои тряпки, облачались в полицейские наряды.

— Фашистским потом воняет, братцы, — жалобно простонал Чернуля. — Не могу выносить. За что нам такая каторга? Да еще после мертвецов донашивать!

— Чернуля, не свисти, — заявил Шендрик, натягивая кепи Крячко. — Мы с живых еще снимали. Все нормально. Ты свои шмотки нюхал? От них такой духан — любой фашист от удушья сдохнет!

Ухмыляясь, беззлобно переругиваясь, они приводили себя в порядок.

— Свои вещички в люльку суньте! — приказал Вадим. — Не собираетесь же вы в этом до скончания веков ходить. Так, все готовы? Строиться, господа полицейские!

Они стояли перед ним, брезгливо воротили носы, но в принципе вид имели довольный и не очень отталкивающий. Он полагал, что будет хуже.

— Все по плану, товарищ капитан? — спросил Белоусов.

Штаны рыжего оказались ему коротки, не закрывали волосатые щиколотки.

— Да, выждите несколько минут, потом на мотоцикл — и вперед, город патрулировать, выполнять служебные обязанности. Да физиономии свои партизанские козырьками прикрывайте, когда с коллегами пересекаться будете. Сверим часы. Сейчас двенадцать двадцать девять. В четырнадцать часов вы обязаны быть по указанному адресу и начать действовать. Ровно в два! Продумайте тактику. И чтобы выжили! В виде трупов вы мне не нужны. Мертвых буду квалифицировать как дезертировавших с поля боя в самый ответственный момент. Удачи вам, парни! Старайтесь не мозолить глаза здешним полицаям. В этом городе все друг друга знают.

Он шел по Парковой улице, строго смотрел по сторонам. Опрятный офицер, идущий в одиночестве по городу, — явление не частое, но нисколько не подозрительное. Вадим прошагал мимо калитки, за которой проживали некие Татьяна с Гаврилой. Во дворе было тихо, оттуда никто не выглядывал.

«Интересно, долго ли простоят во дворе мешки с продуктами, прежде чем супруги понесут их обратно в свои закрома? Не побегут ли они докладывать про пропажу полицаев?» — подумал Сиротин.

Навстречу ему прошел бородатый мужик с тележкой, набитой пустыми бидонами. Он заранее втянул голову в плечи, любезно поздоровался. Вадим снисходительно кивнул. Два солдата вермахта отдали честь. Он небрежно махнул ладонью.

Ближе к центру прохожие стали попадаться чаще. Подрастали здания. Потянулись вполне приличные особняки с архитектурными украшениями. Им остро требовался ремонт, но не до жиру. Целые остались, и то хорошо.

За раскрытыми воротами работал автомобильный генератор. На крыльце толпились немецкие солдаты, непринужденно болтали. В следующем особняке тоже располагалось немецкое учреждение. В третьем по счету работали гражданские. Из открытой форточки доносился стук печатной машинки, на крыльце курили, надувая щеки, снулые личности в потертых костюмах.

На перекрестке за мешками с песком притаилось пулеметное гнездо. Рослый шарфюрер с повязкой на руке проверил документы Вадима. Тот понял, что в городе помимо прочих дислоцировались и части СС. Высокомерие эсэсовцев по отношению к солдатам и офицерам вермахта было общеизвестно.

Шарфюрер полистал документы и вежливо осведомился, в какой части служит гауптман Мориц.

— В абвере, — ответил Вадим. — Прибыл в служебную командировку из Севастополя. Что-то не в порядке, шарфюрер?

Эсэсовец поспешил отдать ему документы и отвернулся. Неприязнь структур СД и СС к армейской разведке тоже ни для кого не являлась секретом.

По дороге в сторону центра протарахтел мотоцикл со знакомыми лицами. Шендрик в люльке усердно прятал ухмылку. Белоусов рулил экипажем. Подбоченился Чернуля за его спиной, поглядывал гордым орлом.

«Службу тащат, — подумал Вадим. — Лишь бы не выдали себя, не прокололись».

Далее дорога расширилась. Тротуары теперь были вымощены плиткой, от проезжей части их отделяли вычурные чугунные ограды. Начинался сквер с эвкалиптами и ливанскими кедрами. Заметных разрушений здесь не было, но парковая зона выглядела запущенной. Кусты не пострижены, дорожки от мусора и прошлогодней листвы не очищены. В парке гуляли люди, в основном в форме.

На лавочке у входа в сквер сидели немецкий офицер и молодая женщина в гражданском. Он что-то вальяжно говорил, она согласно кивала, явно боялась возразить.

О подобных историях Вадим слышал. Барышни, оставшиеся на оккупированной территории, особенно обладающие привлекательной внешностью, обзаводились влиятельными ухажерами, как правило, из офицерской среды. Это позволяло им иметь средства к существованию и относительную безопасность. Советская власть таких приживалок относила к изменникам, хотя вряд ли они активно сотрудничали с оккупантами. У многих были семьи, старенькие родители.

За парком потянулись роскошные особняки, бывшие царские бани, типография его императорского величества, где в предвоенные годы выпускались агитационные брошюрки и труды классиков марксизма. За типографией снова шла зеленая зона, шеренги кипарисов, магнолий, стена вечнозеленого лавра, листья которого домохозяйки обожают бросать в суп.

Местность справа понижалась к морю. За стеной деревьев возвышались серые зубчатые стены знаменитого Марининского дворца, в котором с середины двадцатых годов работал самый крупный в округе художественный музей. Кому принадлежал дворец до прихода большевиков, Вадим представлял смутно. Это не входило в его обязанности.

Он невольно остановился, потянулся к портсигару. Зрелище завораживало его, особенно в солнечный день. Все-таки умели эксплуататоры строить себе жилье и разбивать вокруг него парки. Стреловидные башни устремлялись в небо. Зубчатая ограда чем-то напомнила кремлевскую стену. Переплетения фигурных архитектурных элементов, скульптурные композиции на крыше, витиеватые балконы, красивые наличники окон-бойниц.

Островок загадочной чуждой жизни окружал живописный парк, который даже в оккупации сохранил лицо. Газоны, каменные фонтаны, островки зелени окружала помпезная решетчатая ограда, изящности которой позавидовал бы и Летний сад в Ленинграде.

Вадим докурил и зашагал дальше. Он присмотрелся и заметил людей, снующих по двору. Там стояли машины, громоздились какие-то ящики.

Судя по всему, в отдельных учреждениях начиналась эвакуация. Вадим усмехнулся. Ничего, со дня на день это мероприятие станет настоящей эпидемией.

От Парковой улицы вниз к замку вела мощеная дорога. Метрах в ста она упиралась в открытые ворота, за которыми, собственно, и наблюдалась активность. Там обрывалась Весенняя улица, которая с другой стороны пересекала Парковую и уходила по прямой на север.

С востока приближалась колонна трехтонных грузовиков. Вадим собрался перебежать дорогу, но передумал, решил дождаться, пока она проедет. Смерть под колесами не входила в его планы.

Но водитель головной машины начал притормаживать, включил левый подфарник. Грузовики с трясущимися бортами один за другим сворачивали к дворцу, грохотали мимо. Их кузова закрывали брезентовые тенты.

Сиротин мог бы перейти дорогу, машины не мешали ему, но он стоял и ждал. Колонна из трех грузовиков уже катила с горки.

На другой стороне Весенней стояла молодая женщина в берете и пальто. Она с суеверным страхом провожала глазами колонну, которая въезжала на территорию дворцового комплекса, прижимала к груди портфель из серой, не очень качественной кожи.

Женщина была неплоха собой. Она стала бы еще привлекательнее без кругов под глазами, повышенной бледности и скорбных морщинок в уголках рта.

Эта особа заметила немецкого офицера, который пристально ее разглядывал, испугалась еще больше, втянула голову в плечи. Она на всякий случай посмотрела по сторонам и побежала через дорогу. Оказавшись на другой стороне, женщина обернулась словно невзначай, убедилась в том, что офицер еще не начал движение, и облегченно вздохнула. Потом она торопливо засеменила вверх по Весенней улице.

Вадим перешел дорогу и двинулся по старой улочке. Та самая молодая женщина в поношенном пальто шла перед ним по другой стороне дороги. Простенькие ботинки без каблучков, берет намеренно надвинут на уши.

Но оккупанты и их пособники все равно обращали на нее внимание. Два упитанных капрала, куривших на крыльце, оба вылитые Швейки, забыли про сигареты и свою беседу. Они задумчиво уставились ей вслед, потом взялись обсуждать барышню, забыли даже честь отдать гауптману, проходящему мимо них.

Полицейский патруль шел навстречу. Вадим поморщился. Эти коричневые френчи цвета детской неожиданности начинали утомлять его. Два фашистских прихвостня не первой свежести вразвалку тащились по тротуару, подставляли небритые физиономии ласковому апрельскому солнышку.

Редкие прохожие прижимались к стенам домов. Кто-то предусмотрительно перешел дорогу так, словно туда ему и надо было.

Девушка поздно обнаружила опасность. Она смотрела под ноги, задумалась, подняла голову и испугалась.

Полицаи осклабились. Девушка машинально шагнула к проезжей части. Один из этих скотов ухмыльнулся и сделал то же самое. Потом он присел и растопырил лапы как вратарь, ловящий мяч.

Девушка втянула голову в плечи, сделала попытку их обойти. Они перекрыли ей путь.

Вадим чертыхнулся. Надо же, Красная армия у ворот, а они тут баб окучивают!

Сомнительно, что полицаи довели бы дело до греха — служба как-никак. Но они запугали бы барышню до полусмерти. Она им что-то говорила, порывалась идти дальше. Негодяи хихикали, заступали ей дорогу, хотя и не сказать, что распускали руки.

Вадиму пришлось по диагонали перейти дорогу. Он шел с хмурым лицом, сунув пальцы за отворот френча.

— Отстаньте от меня! Что вы хотите? Я работаю в музее. Вот мои документы, — возмущалась женщина.

Патрульные увидели офицера, смутились, прервали свои притязания, неловко отдали честь. Женщина быстро глянула на Вадима и втянула голову в плечи. Он небрежно махнул ладонью. Мол, проваливайте отсюда. Она засеменила дальше.

— В чем дело, господа полицейские? — спросил герр гауптман по-русски.

Полицаи на всякий случай продолжали торчать по стойке «смирно», сделали тупые лица.

— Так это самое, господин офицер, документы проверяем у подозрительных лиц. Старший наряда Горбенко!

— Вы должны нести службу, а не пугать добропорядочное местное население, лояльное к великой Германии! — заявил господин офицер.

Патрульные смотрели на него с непониманием. Он раздраженно отмахнулся. Дескать, пошли вон, к своей русской матери! Они отшатнулись и поволоклись дальше, испуганные и присмиревшие.

Как же Вадим ненавидел эту публику, возомнившую себя властью. Гнус, отбросы человечества, а ведут себя как хозяева жизни.

Женщина убежала вперед, куда-то свернула и исчезла.

Он шел дальше и вскоре поднялся к главной городской площади. Здесь тоже было не ухожено, валялся мусор.

Посреди центральной клумбы за мешками с песком расположилась зенитная батарея. Стволы орудий смотрели вверх. Под ними мельтешили немецкие каски. Гортанно покрикивал офицер.

Практической пользы от этой батареи не было. Красная армия никогда не будет бомбить городок, напичканный памятниками архитектуры и истории. Это удел англичан и американцев. Но если немцы поставят орудия на прямую наводку вдоль улицы Семнадцатого партсъезда, то у советских частей будут проблемы.

Надрывно гудели двигатели. Страшноватые вездеходы тянули через площадь тяжелые гаубицы.

Офицеру контрразведки СМЕРШ было ясно, что без упорного сопротивления немцы не сдадутся. Они будут пятиться, переходить в контратаки вдоль всего побережья, гробить красоты Крыма, пока не сдадутся или не погибнут в Севастополе.

Службы и учреждения уже эвакуировались. Из ворот выезжали трехтонные «опели» под тентами, брали курс на запад.

На восток проследовала пехота числом не менее батальона. Солдаты в касках, навьюченные оружием и снаряжением, шли по краю проезжей части, тяжело дыша. Колыхались карабины, шоркали подошвы. Многие были небриты, неопрятны, в испачканном обмундировании. Люди тоскливо смотрели себе под ноги, почти не разговаривали.

Эти парни, принесшие войну на чужую землю, все прекрасно понимали. Погуляли — и хватит, пора на убой. Они недавно вышли из боя и теперь отправлялись на другой участок.

У двухэтажного здания оккупационной администрации Вадим сделал еще одну остановку. Здесь стоило осмотреться. Особого внимания к своей персоне офицер вермахта не привлекал. Он прохаживался вдоль ограды, нетерпеливо посматривал на часы, словно ждал кого-то.

Во дворе администрации было людно. Там стояли легкие штабные автомобили. Солдаты с засученными рукавами выносили коробки, складировали их в правильном геометрическом порядке. Паники не было, царила деловая активность. Из открытого окна второго этажа доносился смех. К повальной эвакуации немцы пока не приступали, но первые голуби уже полетели.

Через дорогу за каменной изгородью в здании бывшего отдела НКВД размещался полицейский участок. У тротуара остановился небольшой бронетранспортер. Двое мужчин в офицерских мундирах двинулись к воротам.

Один из них на миг остановился и посмотрел по сторонам. Крепко сбитый, обросший щетиной, с колючими глазками. Короткие волосы лишь на верхней части черепа, все остальное выбрито.

«Не сам ли Жора Тернопольский в гости пожаловал?» — подумал Вадим.

Он дошел до шлагбаума. Из-за кустов проступала будка охраны. Часовой в звании обер-ефрейтора смотрелся неважно. Он тяжело передвигался, серые круги выделялись под глазами.

«Почки нездоровые, — подумал Вадим. — Целебный крымский климат не помогает».

Этот парень внимательно изучил документы визитера, сверил фото с его лицом, повертел в руках командировочное предписание.

— Вы прибыли из Севастополя, господин гауптман? — поинтересовался он.

— Да, солдат, у меня срочное дело к полковнику Краусу. Я могу пройти в здание?

— Да, безусловно, господин гауптман. Не смею вас задерживать. Но полковника Крауса сейчас нет на месте. Он недавно выехал с шофером. Можете подождать, он обязательно появится. Его кабинет в конце коридора, направо от входа.

Это была не очень приятная новость. Вадим мысленно чертыхнулся. На часы он смотрел пару минут назад, прежде чем свернуть в переулок. Ничто не мешало ему сделать это еще раз.

Часы у герра гауптмана были хорошие, швейцарские, антимагнитные. Шли они идеально. Немецкий подполковник, барон, у которого он позаимствовал эту прелесть, был не в обиде. Трудно с того света предъявлять претензии.

Совершенный механизм показывал двадцать минут второго. В принципе пока не критично.

— Это плохо. — Вадим нахмурился. — Я очень спешу. В три часа должен быть на совещании в севастопольском ведомстве. Есть вероятность, что он вернется?

— Безусловно, — улыбнулся словоохотливый страж. — Господин Краус всегда возвращается. Он очень занятой человек.

— Вы эвакуируете учреждение? — Вадим посмотрел на «Кюбельваген», заднее сиденье которого распирали пухлые чемоданы.

— Нет, не думаю, господин гауптман. — Часовой как-то засмущался. — Нам ничего не известно о приказе эвакуировать это отделение. Простите, господин гауптман. — Часовой смутился еще больше. — Вам что-нибудь известно о положении на фронте? Мы выполняем охранные функции, ничего не знаем.

— Все в порядке, обер-ефрейтор, — заявил Вадим. — Русским ценой чудовищных потерь удалось подойти к Крыму, но ничего критичного нет. Их армии обессилены, солдаты морально разложены. Сейчас мы подтягиваем резервы из Румынии и с Западной Украины, чтобы покончить с их потрепанной группировкой.


Глава 6

В коридоре за небольшим холлом было сравнительно тихо. Несколько стульев вдоль стены. За одной из дверей попискивал радиоаппарат.

Вадим прошел в конец коридора. Там были еще один холл с окном и единственная дверь. Она была железная, с двумя замками. На стук никто не вышел.

Он сидел на стуле в глубине коридора и нетерпеливо посматривал на часы. Двадцать шесть минут второго, ладно, пока не цейтнот.

Сиротин осмысливал, анализировал все увиденное.

«Сколько здесь охраны? Двое в будке, несколько человек в здании плюс у каждого работника личное оружие. Абвер не привлекает к себе внимания, работает без помпы, вывески и указатели на здания не вешает. Возможно, и соседи из администрации не знают, чем занимаются люди, которые тут сидят.

Где хранятся архивы? В подвале?

Возникает удручающее чувство, что мне придется заглянуть сюда еще разок.

Уже час тридцать».

Он подошел к окну, в несколько затяжек прикончил сигарету, выбросил окурок в форточку и снова сел на прежнее место.

В коридоре появлялись люди в форме. Они косились на незнакомого офицера, но никто не задавал ему никаких вопросов. Раз он прошел сюда, значит, имеет право на это.

Час тридцать пять. Полковника Крауса по-прежнему где-то черти носили.

Распахнулась дверь рядом с холлом, вышел франтоватый капитан, сравнительно молодой, коротко постриженный, светловолосый. У него были тонкие губы и широкий нос с горбинкой. Он покосился на Вадима, подошел к окну, стал курить. Этот офицер явно пребывал в задумчивости.

Вдруг раздался визгливый женский голос. Как гвоздем по стеклу! Хорошо, что не здесь, а в стороне, у центрального холла.

— Густав, я не хочу ничего слышать, уезжаю сегодня же! Распорядись, чтобы мне забронировали каюту до Румынии! У меня уже цыпки на руках от этой вашей нервотрепки! Я-то здесь при чем? Надеюсь, ты выедешь вслед за мной. — Хлопнула дверь, застучали каблучки.

Эту прекрасную даму Вадим толком не разглядел. Она промчалась по коридору ураганом, фыркая как лошадь. Тут же показался ефрейтор с двумя чемоданами и припустил за этой особой.

— Крысы убегают с тонущего корабля, — пробормотал офицер, куривший у окна, и покосился через плечо на Вадима. — У Марты явно нервный срыв. Бедный Густав!.. Она однажды решила, что здесь Италия. Все кинутся к ее ногам. Эта неземная красавица будет ежедневно купаться в роскоши и в море.

— Дама явно заблуждалась, — со вздохом отозвался Вадим. — Это странно, конечно, но здесь не курорт.

— Да и черт с ней, — отмахнулся блондин. — Хоть не будет трепать нервы старине Густаву. Ждете кого-то, капитан?

— Да. Меня зовут Вольфганг Мориц, севастопольский отдел. Ожидаю полковника Крауса. У меня к нему важное дело по утилизации архивных документов.

— Ну-ну. — Блондин иронически хмыкнул. — Ожидайте, дружище, вам обязательно повезет. Капитан Эрик Шлехтер. — Он подошел к Вадиму, протянул руку: — Переведен в Крым полгода назад.

— Очень приятно познакомиться, капитан. У вас тут что, переполох?

— А у вас в Севастополе его нет?

— Люди работают, — ответил Сиротин и пожал плечами. — Нашей структуре не впервые сталкиваться с трудностями. Пусть рухнет весь мир, но мы обязаны до конца выполнять свой долг, делать это бесстрастно и грамотно.

— С этим не поспоришь, — согласился Шлехтер. — Но боюсь, капитан, что трудности в текущий момент испытывает не только наша структура. Не сочтите за паникерство. Мы будем работать до конца, как и повелел фюрер. Но ситуация стремительно ухудшается. Наше ведомство обязано иметь информацию обо всем, что происходит на полуострове и дальше. Но мы плаваем как двоечники на экзамене, не всегда владеем обстановкой. Агенты предоставляют нам ложные или неточные сведения. Мы проигрываем в этом плане советским структурам, над которыми смеялись еще два года назад. В таких условиях трудно делать что-то продуктивное. Мы не видим дальше своего носа. Вот вы из армейского аппарата. Может, объясните, что происходит? Все действительно так плохо?

— Признаюсь вам честно, Эрик, в сорок первом было лучше. — Вадим вымучил из себя улыбку.

Он видел краем глаза стрелки на часах. Сорок три минуты второго.

— На Перекопе и вокруг Сиваша уже русские. Существует вероятность падения Джанкоя. Они угрожают Керчи, переправляют свои мелкие десантные подразделения на нашу сторону. Но мы не падаем духом, продолжаем вести работу, готовим диверсионные и штурмовые группы из советских военнопленных для заброски в ближний тыл противника.

— Вы тоже выражаетесь обтекаемо, Вольфганг, — сказал Шлехтер и вздохнул. — Из этого вытекает, что похвастаться вам особо нечем. Это печально, увы. Мы только в последнюю неделю забросили в район Керчи три разведывательные и одну штурмовую команду. Людей отбирали весьма привередливо, только фанатиков, толковых, грамотных, ненавидящих большевиков. И что вы думаете? Все они пропали. О них нет ни слуху ни духу. В одном случае радист успел подать сигнал, что работает под контролем. Больше он на связь не выходил, большевики его раскусили. Их СМЕРШ переигрывает нас по всем показателям.

— Только не надо при мне, Эрик, произносить это слово — СМЕРШ, — заявил Вадим и поморщился. — Вы же знаете, как черта помянешь, так он сразу же появится. Осторожнее надо, дружище.

— Это суеверия, — отмахнулся Шлехтер. — Вся беда в том, что наше ведомство плохо справляется со своими задачами. Почему так происходит, трудно понять. Грешили на адмирала Канариса, которого подозревали в сговоре с союзниками. Два месяца назад его отстранили. Ходят упрямые слухи, что скоро наше ведомство сделают одним из отделов Управления имперской безопасности. Никаких изменений к лучшему. Мы теряем сноровку. Вы можете возразить, сказать, что каждый должен работать на своем месте и тогда мы придем к победе. Да, мы работаем. Надеюсь, вы не собираетесь мне инкриминировать капитулянтские настроения? — Шлехтер отстранился и пристально посмотрел в глаза собеседника.

«Провоцирует?.. — подумал Вадим. — Но с чего бы ему браться вот так за первого встречного?»

— Что вы, Эрик, и не думаю. — Сиротин вскинул руку с часами.

Четырнадцать минут до двух часов, какая прелесть.

Отворилась дверь в глубине коридора, вышел лейтенант с пустыми глазами, побрел, шатаясь, к выходу. Кобура на его поясе была расстегнута. Он держался за стенку, шатко переставлял ноги и свернул к выходу. Через пару секунд там что-то упало.

— Депрессия у Вальтера, — проследив за взглядом Вадима, сообщил Шлехтер. — Таблетки пьет горстями, шнапсом заливает, но без всякого толка. Брата потерял. Тот погиб в Восточной Галиции, партизаны пристрелили. Мы уже не знаем, как его прикрывать от руководства.

— Эта депрессия зовется алкоголизмом, — проворчал Вадим. — Смотрите, сами не скатитесь в эту бездну, Эрик. Говорят, засасывает.

«Мило поговорили, — подумал он, провожая глазами капитана, который поспешил уйти, потому как в кабинете зазвонил телефон. — Без одиннадцати минут два».

В тамбуре хлопнула дверь, послышался шум. Капитан насторожился. Там какой-то мужчина говорил на повышенных тонах. У него был выразительный густой баритон. Он кого-то распекал, возможно, дежурного или пьяного Вальтера.

Потом раздались шаги. В холле возник приземистый плотный мужчина в офицерской фуражке. Он размашисто шагал по коридору, путаясь в полах плаща. Этот человек явно был не в духе, его ноздри раздувались. Встал как вкопанный у закрытой двери, уставился на нее как бык на тореадора.

Кажется, свершилось. Прибыл начальник местного отделения военной разведки.

Вадим поднялся, вытянулся, отдал честь.

Полковнику было около пятидесяти. Рыхлое щекастое лицо, маленький нос. Он походил на бульдога как внешностью, так и манерами.

— А вы еще кто такой?

— Гауптман Мориц, севастопольский отдел, — отчитался Вадим. — Срочное дело, господин полковник. Вы должны меня принять.

— Ладно, подождите, позову.

Он ловко выстрелил ключом в замочную скважину, щелкнул замок. Полковник вошел к себе, швырнул на тумбочку папку, закрыл дверь.

Вадим скрипнул зубами. Он готов был ждать не больше минуты. Потом ему придется идти ва-банк.

Было без восьми минут два, когда приоткрылась дверь.

— Эй, как вас там, заходите.

Сердце Вадима устремилось в пятки. Какого черта? Так долго ждал, с чего вдруг оробел? Он вошел в кабинет с каменным лицом, прикрыл дверь.

Ни о каком немецком порядке речь в этом помещении не шла. Коробки, папки с бумагами. Несколько настольных ламп на столе. Одна из них горела.

Полковник снял плащ, вымыл руки за ширмой и сейчас вытирал их носовым платком. Он исподлобья смотрел на визитера.

— Хайль Гитлер! — заявил Вадим, выбросив руку вперед.

— Сейчас, потерпите, таблетку приму, — проворчал Краус, выдвигая ящик стола. — А то голова трещит как последняя сволочь. — Он вытащил таблетку из упаковки, проглотил без воды, запрокинув голову.

«И мне одну», — подумал Сиротин, хотя всегда с подозрением относился к лекарствам любого рода.

Он предпочитал перетерпеть боль, чем пичкать себя непонятно чем.

— Я вас слушаю, — проворчал полковник Краус. — Как, говорите, ваша фамилия?

— Гауптман Мориц. — Вадим вытянулся по швам. — Выполняю распоряжение полковника Штрауха. Вот предписание. — Он развернул аккуратно сложенный лист. — Мне поручено забрать и отвезти в Севастополь всю документацию, связанную с агентурой, которую мы собираемся оставить в Крыму в случае его сдачи.

— Это еще зачем? — осведомился Краус, вчитываясь в предписание.

Составлял его человек, хорошо знакомый с особенностями германской канцелярии.

— Все архивы должны храниться в одном месте, под надежной охраной, герр полковник. Не исключено, что их придется транспортировать в рейх специальной субмариной. Это очень деликатная документация, согласитесь. На организацию этой подпольной сети ушло немало сил и средств. Мы не можем рисковать своим будущим, герр полковник.

— Мне нужно официальное распоряжение, — пробормотал полковник, вытирая платком вспотевшую шею. — Почему такая спешка? Русские входят в город? Наши агенты на грани провала?

— Это и есть официальное распоряжение, — отрезал Вадим. — Если хотите, можете позвонить в Севастополь. Но я не стал бы это делать. Там вам скажут то же самое.

— Минуточку. — Полковник нахмурился. — На документе проставлена вчерашняя дата. Не думаю, что сотрудники канцелярии допустили бы такую оплошность.

— Тем не менее они это сделали. — Сиротин не менялся в лице. — Да, господин полковник, документ датирован задним числом. На это имелись свои соображения, никак не связанные с сутью дела. — Право слово, не объяснять же этому бюрократу от разведки, что вчера герр гауптман никак не мог заглянуть сюда.

Головорезы Жоры Тернопольского напали на партизанский лагерь, и Вольфганг Мориц был занят другими неотложными делами.

— Полковник, я требую немедленно передать мне все документы, связанные с нашей агентурной сетью. — Вадим старался говорить спокойно, без угрожающих нот. — Полагаю, это не очень большая стопка. Где вы их храните? В подвале?

«Без шести минут два. А если ребята раньше начнут? Вот он, момент истины!»

Быстрое движение глаз полковника было непроизвольным, вряд ли осознанным. Человек этого не хочет, но именно подобные мелочи его и выдают. Он словно хотел посмотреть через левое плечо, проверить, на месте ли то, что там должно быть, хотя куда оно к черту денется?

За левым плечом Крауса висела картина, растиражированная министерством пропаганды в тысячах экземпляров. Фюрер чуть ли не в полный рост. Френч, усики, идиотская челка, безумный взгляд, устремленный в светлое для Германии будущее.

Кажется, понятно.

— Если не возражаете, я посоветуюсь. — Краус потянулся к телефонной трубке. — Эрик, зайдите ко мне. Это по второму протоколу. Все в порядке, капитан Мориц. — Он положил трубку. — Сейчас мы разберемся с этим делом.

— Полковник, я все понимаю, но не хотелось бы затягивать процесс.

— Что у вас с рукой? — Краус уставился на левую ладонь ряженого гауптмана.

Вадим скосил глаза вниз. Ладонь кровоточила! Волдыри снова лопнули, а он даже боли не чувствовал.

— Разрешите, господин полковник? — В кабинет вошел Эрик Шлехтер.

Позади него мерцал охранник, унтер-офицер без головного убора, с кобурой на ремне.

— Да, входите, Эрик. — Полковник словно почувствовал облегчение, начал растирать виски ладонями. — Садитесь, старина. Тут вот какое дело…

Шлехтер еще не понял, кивнул Сиротину как хорошему знакомому, придвинул к себе стул. Унтер-офицер, вызванный на всякий случай — упоминание про второй протокол? — остался в открытых дверях. За спиной у него вроде было чисто.

Лезвие со щелчком выстрелило из рукоятки, спрятанной в рукаве. Сложно не попасть с пары метров. Нож пробил грудную клетку унтера, поразил его сердце. Тот содрогнулся, выпучил глаза.

Вадим прыжком метнулся к нему, схватил за шиворот, втащил в кабинет и захлопнул дверь. Унтер не успел упасть, а он уже повернулся, выхватил пистолет.

Полковник откинулся на спинку стула. Ужас застыл в его глазах. Дрожащими пальцами он нащупывал рукоятку выдвижного ящика.

Подпрыгнул ошеломленный Шлехтер, успел что-то вякнуть про измену, вытянул пистолет из кобуры.

Вадим набросился на него, ударил по запястью окровавленной рукой, локтем правой врезал в висок. Шлехтер качался словно пьяный. Он сцапал его за ворот, ударил головой о столешницу. Напрасно тот пытался вырваться. Мог бы просто разбить лоб, а так треснулся виском об угол тяжелой столешницы. Брызнула кровь из раскроенного виска.

Сиротин прыгнул на стол, поехал по нему как по льду, сметая на пол настольные лампы, кипы бумаг, стакан с карандашами. Он протаранил полковника Крауса, когда тот уже выхватывал пистолет из выдвижного ящика. Ножки стула не выдержали, подломились. Полковник ударился спиной об пол. Вадим не смог прервать кувырок, завертелись пол, стены.

Вроде не расшибся, стену не пробил. Он сидел в ошеломлении, приводил себя в чувство. Стонал полковник Краус. Рухнувшая столешница придавила его ноги, он извивался, пускал пену. Тут же валялся Шлехтер с раскроенным черепом.

Самое время сбежаться сюда всем, кто был в здании. Но может и обойтись. Стены толстые, дверь тяжелая, с уплотнителем.

Вадим доковылял до двери, замкнул задвижку, прислушался. Все спокойно. В одном из кабинетов работало радио, мужской хор исполнял бравурный немецкий марш. Вот и хорошо. Дополнительная шумовая завеса.

В 13 часов 56 минут он кинулся к полковнику, отодвинул столешницу, бегло осмотрел его. Все в порядке, танцевать не будет, но ковылять самостоятельно сможет.

Теперь надо проверить свою догадливость. Сиротин бросился к стене, сорвал картину, изображающую главное чудовище двадцатого века. Да, она закрывала сейф, вмурованный в стену.

Он схватил Крауса под мышки, выволок на середину кабинета. Полковник пребывал в шоке, не понимал, что происходит. Вадим бегло обшаривал его карманы. Есть контакт!

Маленький серебристый ключ, прикрученный к брелоку, идеально вписался в замочную скважину. Стальная дверь со скрипом отворилась. На верхней полке пистолет, коробка с патронами, три бутылки дорогого французского коньяка. Внизу две высокие стопки бумаг. Листы, исписанные от руки и отпечатанные на машинке, украшенные печатями абвера. Пухлые и тонкие картонные папки.

Сиротин вытащил из середины первую попавшуюся, начал бегло просматривать бумаги. Это было личное дело некого Стоянского Павла Еремеевича, бухгалтера завода портового оборудования. Дата рождения, семья, место проживания — поселок Массандра, когда и кем завербован. Личные качества. Навыки и умения. В молодости занимался боксом. Донесение некого Климкина с компрометирующей информацией.

«Ладно, будем считать, что это именно то, что надо», — решил Вадим.

Он вертел головой, метался по кабинету, сунулся в гардеробную, где висели плащ и утепленная полевая куртка. Там же нашелся пухлый и совершенно пустой портфель.

Капитан запихивал в него бумаги, утрамбовывал их чуть не ногами. Все вошло, и даже осталось место для кое-чего еще.

Полковник стонал, пытался подняться. Вадим опять метнулся за занавеску, схватил какую-то кружку в интересном кожаном футляре, наполнил водой и резко выплеснул полковнику в лицо. Потом он уцепил полотенце и принялся лихорадочно растирать ему физиономию.

Вот капитан Сиротин и в няньки записался. Но ничего, он с гордостью понесет это высокое звание.

— Прекратите! Что вы делаете? — прохрипел полковник. — Что происходит, капитан? Что вы себе позволяете?

— А теперь последние новости, полковник, — вкрадчиво сказал Вадим. — Перед вами действительно капитан, но не той армии, о которой вы подумали. Я служу в контрразведке СМЕРШ советской Приморской армии. Можете кричать, никто не поможет. Но вы об этом сильно пожалеете. Я забираю ваши документы, не возражаете?

Тот еще как возражал! Он пыхтел, с ненавистью смотрел то в насмешливые глаза капитана, то в черную дырочку ствола пистолета.

— Вас я тоже заберу, — сообщил очередную сногсшибательную весть Вадим. — Не секрет, что меня интересуют списки агентов, подготовленных вашим ведомством. Я не уверен, что все они находятся в портфеле. С вашей добровольной помощью мы все восстановим и разложим по полочкам. Теперь приводим в порядок свой внешний вид, выходим, садимся в машину и уезжаем. Война с этой минуты для вас окончена. Гарантирую жизнь и смерть в глубокой старости от естественных причин. Когда-нибудь вы выйдете на свободу, если не будет доказано ваше участие в преступлениях против человечества. Вы не СС, а солдат. Это вам зачтется. Но есть и другой вариант. Вы дергаетесь, сопротивляетесь, получаете нож под ребро и умираете в жутких мучениях. Или сопротивляетесь по дороге до машины. Исход тот же. Меня, конечно, убьют, но вы умрете раньше. Вам это надо? Вы пылаете трепетной любовью к идеям национал-социализма и бесноватому фюреру? Вы знаете, сколько миллионов невинных душ загубил гитлеровский режим? Вас это не смущает?

— Пропади вы пропадом! — прохрипел полковник. — Вы не сможете отсюда выйти.

Ну началось! Ровно в два часа неподалеку прогремел оглушительный взрыв. Грохнула связка из нескольких лимонок. И тут же разразилась бешеная автоматная пальба. Снова взрыв, второй, третий.

Горстка партизан атаковала полицейский участок, расположенный через дорогу! Смысл этого действия был очевиден: отвлечь внимание противника. По задумке Вадима, туда должна была припустить вся охрана, по крайней мере — значительная ее часть. Ведь это возмутительно! Такая свистопляска под самым носом оккупационных властей!

На душе у Вадима стало спокойнее. Он поднялся, оправил помявшуюся форму, надел фуражку так, как положено по уставу.

Пальба не стихала, стены тряслись. Можно представить, что творилось в полицейском участке и здании администрации, которому, видимо, тоже досталось.

Полковник смотрел на него со страхом.

По коридору бегали люди, кричали. Там по-прежнему играла музыка.

Кто-то ударил по двери и крикнул:

— Вы здесь, герр оберст?

Вадим приложил палец к губам, придвинул ствол поближе к черепу своей потенциальной жертвы. Полковник подавился, схватился за горло.

Хлопали двери, народ уносился из здания. Что, собственно, и требовалось доказать. Осталось молиться за товарищей, чтобы они не попали в западню, выпутались из передряги.

— Поднимайтесь, господин полковник. Приведите себя в порядок. Поглядите, на кого вы похожи! Смотреть тошно. И заберите свой портфель. Не мне же его тащить!

За стенами не смолкал нешуточный грохот. Партизаны нашли позицию, с которой могли безнаказанно пакостить немецко-фашистским захватчикам и их пособникам.

Через пару минут офицеры покинули кабинет. Они шли рядышком. Через руку Вадима был перекинут плащ, ствол «Вальтера» упирался полковнику в ребро. Краус был бледен, закусил губу. Он решительно не желал расставаться с жизнью.

— Шире шаг, господин полковник, — процедил Вадим сквозь зубы. — Что вы тащитесь как неутешная вдова за гробом?

Распахнулась дверь, высунулся взволнованный офицер:

— Герр полковник, что происходит? Вы куда?

— А ну, марш отсюда! — прорычал Вадим, делая страшное лицо. — Сидеть и не высовываться! Герр полковник эвакуируется!

«Полная чушь, но как не вспомнить нетленный постулат Геббельса про веру в самую чудовищную и нелепую ложь. Мне нужна всего минута», — подумал Вадим.

Офицер попятился, захлопнул дверь.

Сиротин вытолкал тормозящего полковника в холл. Там было пусто, все разбежались. Звуки боя уже стихали, хлопали только отдельные рваные выстрелы. Это было очень нехорошо.

В динамике под потолком продолжал греметь бравурный марш. Чем еще поднять моральный дух? Не победами же, о которых можно забыть.

В вестибюле бывшей гостиницы голосила женщина. Мол, спасите-помогите. Почему меня все бросили? Мне страшно! Дама спряталась за стойкой, лишь испуганные глаза поблескивали в полумраке.

Вадим тащил полковника через вестибюль, к распахнутым дверям. У Крауса отчаянно заплетались ноги, он тяжело дышал.

Рванулся вверх дежурный, кинулся наперерез:

— Господин полковник, там стреляют, вам туда нельзя!

Сиротин быстро огляделся. Охраны нет. Часового с крыльца корова языком слизнула.

— Унтерфельдфебель, доложите, что происходит? — рявкнул он.

— Мы не знаем, — промямлил дежурный, растерявший молодцеватый вид. — Бой идет через дорогу. На полицейский участок напала крупная группа диверсантов или партизан. Наши отбиваются, все там. Господин оберст, вам лучше туда не ходить.

Вадим ударил по виску дежурного рукояткой пистолета. Тот сделал глупое лицо и без чувств осел на пол.

Завизжала женщина. Эх, провести бы ей удушающий прием.

Ствол «Вальтера» опять уперся полковнику в бок. Они свалились с крыльца. Во дворе никого.

Сиротин подталкивал Крауса к «Кюбельвагену» с чемоданами на заднем сиденье. Передние дверцы машины гостеприимно раскрыты, ключ в замке зажигания. Слава богу! Жаркий пот струился по лицу Вадима, щипал глаза.

— Садитесь, полковник! Время не ждет, мы опаздываем. — Он упер пистолет в копчик Крауса, и тот зашевелился, полез на пассажирское сиденье.

Вадим захлопнул дверцу — его подопечный точно не справился бы с этим, — побежал вокруг капота. Живо за руль, запустить двигатель!

Мотор взревел, забился неритмично, как нездоровое сердце.

Полковник схватился за дверную ручку, норовил выбраться из машины. Сиротин потянулся, ударил рукояткой. Кисть обвисла, Краус закричал от боли, заерзал, стал ругаться.

«Нет, так дело не пойдет. Я же вам не многостаночник в конце-то концов!»

Вадим разозлился и врезал локтем по виску полковника. Тот обмяк, завалился набок.

Вадим отжал сцепление. Машина покатила через двор, набирая скорость.

Тысяча проклятий! На посту у шлагбаума еще остались охранники, не все ринулись в бой.

Путаясь в полах шинели, наперерез легковушке бежал солдат и вскидывал карабин. До него дошло, что полковника германской армии кто-то увозит силой.

Вадим привстал, выпустил несколько пуль. Он мельком видел, как физиономия солдата окрасилась кровью. Тот рухнул под колеса.

Маневрировать было уже поздно. Сиротин до предела утопил педаль газа. Машина подпрыгнула, перевалила через тело.

Распахнулась задняя дверца, которая была неплотно закрыта. Хорошо, что только она. У Вадима зубы чуть не вылетели от этой трясучки.

Еще один охранник, тот самый обер-ефрейтор болезненного вида, ублажавший его беседой, метался вдоль шлагбаума. Он явно не знал, как себя вести. Вадим надавил на клаксон. Тот сперва прыжками припустил к будке, освобождая проезд, потом все же вспомнил про свои обязанности и вскинул карабин. Сиротин выстрелил ему в ногу. Бить на поражение он не стал, все-таки знакомец какой-никакой.

Часовой переломился, запрыгал на одной ноге, прежде чем грохнуться. Бампер у «Кюбельвагена» был усиленный. Летящая машина протаранила шлагбаум, протянутый сравнительно низко.

Вадим сбросил газ и заложил крутой вираж направо. Зад автомобиля нещадно занесло. Из распахнутой двери посыпались чемоданы. Вадим еле справился с управлением. Машина снова встряхнулась, взлетела на бордюр, свалилась с него.

Стонал полковник, начиная приходить в себя.

— Рановато вы это затеяли, герр оберст, — буркнул капитан и повторил удар, теперь уже тыльной стороной ладони.

Бульдожья голова дернулась и поникла.

Водитель схватывал на лету все нюансы меняющейся обстановки. Пустой переулок. Все ушли на фронт, как говорится. На улице Семнадцатого партсъезда еще кто-то стрелял, но как-то вяло, без задора.

Вадим вывернул на улицу. Из окон полицейского участка валил дым, забор был проломлен, во многих окнах выбиты стекла. Несколько тел и перевернутый мотоцикл валялись вдоль ограды. Погуляли ребята от всей души.

Какие-то фигурки перебегали от дерева к дереву. Мертвый солдат, потерявший каску, валялся у проезжей части. Череп в куски, кровью залит ветхий поребрик.

Он пригнулся, вцепился в руль и повел машину по встречной полосе к кольцу на главной площади, проскочил его. Чуть дальше Вадим увидел стайку мотоциклистов, несущуюся ему навстречу. Он не стал давать круг, чтобы повернуть налево, на Весеннюю улицу, и едва успел убраться из-под носа противника, летящего на него. Там было все серьезно — черные мотоциклетные очки в полрожи, пулеметчик в люльке.

Мотоциклист рванул руль, взгромоздился на клумбу, чуть не протаранил мешки с песком, опоясывающие зенитную батарею. Солдаты кричали, тыкали в него пальцами. Он, видите ли, нарушил правила дорожного движения, а это непорядок.

Сиротин снова заложил крутой вираж, и задняя дверца наконец-то захлопнулась. Пара чемоданов еще оставалась на сиденье. Машина въехала на Весеннюю улицу, покатилась с горки, дребезжа по брусчатке.

Капитан оглянулся. Сзади пока никого. Мотоциклисты ехали на шум, а не по его душу. Пока еще они разберутся…

Он сбавил скорость, занял правую полосу. Потом Вадим покосился на полковника и потянул его за плечо, чтобы тот принял вертикальное положение. Голова Крауса клонилась, но не падала. Мешал второй подбородок. Со стороны казалось, что пассажир задремал.

Машина чинно спускалась к Парковой улице, ехала мимо старинных облупленных особняков, ветхих заборов. Прохожих распугали звуки выстрелов.

Вверх по улице бежали два полицая. Они делали это медленно, чтобы оказаться на месте боя только тогда, когда там все уже кончится.

Отчаянный треск раздался за его спиной, когда он готовился повернуть. Сами сообразили, головы чугунные? Или Вадим слабо отоварил дежурного в вестибюле?

Два мотоцикла неслись за ним с горки. Пулеметчики самозабвенно долбили из «косторезов». Метнулся в узкий переулок одинокий прохожий.

Сиротин дернул баранку, отправил машину на встречную полосу, потом опять вправо, стал вилять. Застонал полковник. С очередным пробуждением вас, герр оберст. Или нет?

До поворота оставалось совсем ничего. Он сдал влево, чтобы увеличить радиус разворота, и, почти не снижая скорости, пошел в вираж.

Загудел трехтонный «Опель», который Вадим изящно подрезал. Грузовик ушел влево, что-то пролаял возмущенный шофер. Это транспортное средство перевозило, слава богу, не пехоту. В кузове скакали мешки и коробки. Мотор заглох, когда машина ткнулась в тротуар.

«Кюбельваген» летел на запад по пустой дороге. Все знакомо, пару часов назад он совершал тут пешую прогулку.

Мотоциклы не отставали. Сначала опасно накренился один из них. При этом люлька с пулеметчиком оторвалась от земли. Потом другой проделал тот же цирковой номер. Через пару секунд они уже неслись рядом и старались перекрыть проезжую часть. Пулеметчики садили из двух стволов.

Все это было очень скверно. Не уйти! Под ним не тачанка, чтобы «с налета, с поворота по цепи врагов густой…». Мотоциклы тряслись, целиться пулеметчики не могли, но им и не надо было. Лупи длинными очередями да жди случайного попадания.

Они уже были. Пули разнесли задний бампер, чуть не оторвали подкрылок.

Капитан снова лихорадочно орудовал рулем. Узкий переулок, параллельный Весенней улице, он пролетел, не притормаживая. Машина эффектно подпрыгнула на перегибе дороги.

Тут вдруг к пулеметным трелям примешались другие звуки. Захлопали карабины, бил короткими очередями «МП-40».

Вадим вскинул глаза к зеркалу заднего вида. Вот так номер! Из переулка, который он только что проскочил, кто-то открыл огонь по мотоциклистам.

Те не ожидали такого сюрприза. Первый мотоцикл ушел влево, влетел на тротуар, под углом вонзился в фундамент старого кирпичного здания, поднялся на дыбы и сразу рухнул. Пулеметчик попал под колесо люльки, извивался, крича дурным голосом. Автоматчика, сидящего сзади, вышвырнуло из седла и размазало по стене. Когда он приземлился на мертвого мотоциклиста, его и мама родная не узнала бы.

Второй мотоцикл ушел вправо и со снайперской точностью вонзился в фонарный столб. Оторвалась люлька. Люди, сидевшие на этой машине, птичками разлетелись по окрестностям.

У Вадима захватило дух. Вот это да! Ангел-хранитель с неба рухнул? Он попеременно смотрел то в зеркало, то на дорогу и обнаружил, как из удаляющегося переулка вылетел аналогичный немецкий мотоцикл и припустил за ним.

Что-то щелкнуло в голове капитана. Он с опозданием понял, что это были его помощники, герои-партизаны. Вадим заливался счастливым смехом и сам того не замечал.

Краус стонал и ворочался. Ну да и черт с ним. Не самоубийца же он, не будет бросаться из машины на полном ходу.

Вадим сбавил ход. Мотоцикл настигал легковушку.

Семен Белоусов склонился над рулем и сосредоточенно смотрел на дорогу. Развалился в люльке Шендрик, хитро посмеивался. Оскалился на заднем сиденье Петька Чернуля, выбросил вверх большой палец. Вот дают партизаны!

Он покосился под ноги полковнику. Портфель на месте, никуда не делся.

Мотоцикл приблизился, занял соседнюю полосу.

— Физкульт-привет, товарищ капитан! — проорал сквозь треск мотора Чернуля. — Как жизнь молодая? О, да вы не один, у вас почетный пассажир!

Да, почетнее просто некуда!

Впереди маячила окраина города. Патрулей и прочей нечисти видно не было. Опять потянулись знакомые места. Справа показался раскидистый грецкий орех, а потом и калитка Татьяны и Гаврилы.

«Кюбельваген» и мотоцикл со свистом пролетели околицу, запрыгали по грунтовке к скале, остановились перед лощиной. Вадим заглушил мотор, откинул голову. Вот же черт подери!..

Самозваные полицаи уже бежали к нему, размахивая оружием.

— Обалдеть, лечь и не встать! — заорал Чернуля. — Целый полковник! Не зря мы страдали, мужики! Смотрите, какой орел!

— На бульдога похож этот орел, — заявил Шендрик. — Хлопцы, а чего он такой невеселый? С ним случилось чего?

— Не знаю. — Вадим вылез из машины, улыбка цвела от уха до уха. — Вроде я объяснил этому господину, что война для него закончилась, а он все равно не хочет веселиться.

— Ба, да он с вещами! — выдал Семен Белоусов, таращась на чемоданы, свалившиеся с заднего сиденья. — Вот это я понимаю, собрался в дальнюю дорогу господин полковник.

— Это не его вещи, — объяснил Вадим.

— А чьи? — не понял Семен.

— Не важно, бабы какой-то. Они вечно со своим барахлом. Пусть лежат, на хрена вам лифчики и панталоны? А вот это уже его. — Сиротин выволок из-под ног полковника пухлый портфель, швырнул Белоусову. — Держи, Семен, здесь очень важные документы. Отвечаешь головой, бережешь как маму родную. Господин полковник, вы сама скромность. — Вадим обнаружил, что пленник и не думает покидать машину, обливается потом, вздрагивает. — Надеюсь, у вас здоровое сердце, герр оберст? Не хочется огорчать вас, но нам предстоит затяжной переход в горы.

— Куда? Зачем? — простонал тот.

— В санаторий, куда же еще? Там целебный воздух, здоровое питание и очень приятная компания. Так, мужики, хватит ржать. У нас не больше минуты.

Партизаны спешно облачались в свою прежнюю одежду.

Вадим связал полковнику руки и побежал за косогор, где припрятал свою одежду. Путь его пролегал через лощину, в которой валялись трупы настоящих полицаев. Стадия гниения еще не наступила, но мертвая плоть уже попахивала. Тела облепили мухи, первые в этом сезоне.

Капитан заткнул нос и припустил дальше. Он скинул с себя опостылевшее обмундирование и запихнул его в мешок. Имущество-то казенное, может еще кому-нибудь пригодиться.

Потом партизаны дали полковнику испить водицы из запасов, найденных в багажнике мотоцикла, и поволокли его через кустарник к подножию горы.

Впоследствии он часто вспоминал это «героическое» восхождение. Спускаться было приятнее. Усталость гнула людей, ветки хлестали по щекам. Катились камни, предательски гуляли под ногами. Группа прорывалась сквозь кустарник, лезла на каменные уступы, углублялась в скалы.

Тропа здесь была едва заметной. Хотя это и к лучшему. Погоня точно завязнет.

Поднявшись на очередной уступ, они дружно отбивали ногами булыжник, вросший в обрыв. Расшатанная глыба покатилась вниз, вызвала лавину. Теперь подняться по их следу сможет только альпинист с соответствующим оснащением.

Контрразведчик и партизаны, кряхтя и чертыхаясь, вытащили пленника на маленькую площадку, опоясанную камнями. Силы оставили их.

— Привал, — объявил Вадим и первым рухнул едва ли не навзничь.

С высоты открывался вид на памятную скалу и окраину Элидии. У брошенной легковушки стояли несколько мотоциклов и небольшая грузовая машина. По окрестностям бродили маленькие человечки. Часть из них отправилась к морю и пропала в прибрежных скалах. Другие пробирались через кусты на запад. Трое сели на мотоцикл и прыгали по ухабам, приближаясь к подножию гор.

— Пусть решают ребус, — заявил Чернуля. — Бог им в помощь и барабан на пузо, как говорится. Не поднимутся они сюда, мамой клянусь.

Полковник, руки которого были связаны спереди, повалился на бок и лежал, закрыв глаза. Физической подготовкой он похвастаться не мог, но и безнадежной развалиной не выглядел.

— Позвякивает что-то в портфеле, — заметил Семен, ощупывая мягкую потертую кожу. — Странно, товарищ капитан, сколько нес, столько и брякало. Закрадывается подозрение, что вы свистнули из сейфа не только бумаги. Надеюсь, это не молоко?

— Нет. — Вадим улыбнулся. — Это советским гражданам на вредном производстве дают молоко. Старшим офицерам абвера положено кое-что другое. Доставай, Семен, сегодня можно по глоточку.

Семен с готовностью сунул руку в портфель, выхватил коньяк и аж зажмурился. В его руке словно засиял кусочек весеннего солнца. Остальные сдавленно засопели. Бутылка пошла по кругу. Партизаны разглядывали диковинную этикетку, зачем-то прикидывали емкость на вес.

— Здесь еще одна, — сказал Семен, заглянув в портфель.

— Так знамо дело, — компетентно заявил Чернуля. — Одна не стала бы бренчать.

— Это волшебный портфель, — объяснил Вадим. — Он сегодня исполняет все наши желания. В сейфе была и третья, но это перегиб. Вы не ослышались, мужики, сегодня можно. Открывай, Чернуля. Но только по глотку, для бодрости духа, так сказать.

Глотки партизаны делали, мягко говоря, обильные, закрывали глаза, чмокали.

Чернуля вопросительно глянул на Сиротина, вздохнул, отставил бутылку и проворчал:

— Да так, ничего особенного. Вот мой родственник в Судаке гнал — вся Франция от зависти сдохнет. Ходил по горам, собирал цветы и травы, делал из них свои тайные смеси и никому свой секрет не открывал. Это был нектар, мужики, самый настоящий напиток богов. Потом никакого похмелья. А это так себе. — Он покосился на бутылку и с усилием отвел от нее взгляд.

— Немцу дадим? — спросил Семен, кивая на полковника. — Фашист, конечно, но как-то неудобно.

— Перебьется, — заявил Чернуля. — Вот он дал бы нам на нашем месте?

— Так он не на нашем месте, — сказал Шендрик. — Тем и отличаются советские люди от фашистов. Бьем врага пудовым кулаком, но можем проявить участие и сострадание. Отходчивые мы.

— Ладно, пусть глотнет, не изуверы же мы, — сказал Вадим. — Напои полковника, сострадательный ты наш.

Вдвоем, отпуская шутки с прибаутками, партизаны приподняли полковника, чтобы не подавился. Он замычал, стал мотать головой, наверное, решил, что эти вот нелюди сейчас перережут ему горло. Чернуля вставил в рот немца бутылку и, дрожа от хохота, стал вливать коньяк мелкими порциями. Герр оберст застыл, потом оживился, глаза его забегали, он схватился связанными руками за бутылку.

— Отдай, басурман! Прилип как пиявка! — Чернуля замахнулся кулаком. — Пользуется нашей добротой, фашист проклятый! Полюбуйтесь, товарищ капитан, сколько вылакал. Что за народ такой? Ни в ком нельзя быть уверенным!

Партизаны бросили полковника обратно. Он перестал дрожать, как-то задумался. Глаза его теперь были открыты, широко смотрели на мир.

— Излагайте, мужики, что вы там натворили в полиции, — сказал Вадим.

— О, это была песня, — заявил Чернуля. — Остановились на задней улице, кажется, Чехова, да? Прошли погребами, залегли, чтобы двух часов дождаться. Без пары минут потопали в здание, забросали эту богадельню гранатами. Шендрик на соседнюю крышу поднялся. Там башенка типа мезонина и пулеметное гнездо. В общем, хорошо погуляли. Главное, вовремя смотались. Мы уже до мотоцикла добежали, а они еще палили там вовсю. Солдатня из администрации прибежала, из военной комендатуры грузовик подтянулся. Десятка два мы точно укокошили.

— Это еще ничего. — У Шендрика как-то плутовато заблестели глаза. — Скажи, Семен!..

— Мы, кажется, Жору Тернопольского шлепнули, товарищ капитан, — проговорил Белоусов и скромно потупился.

— Серьезно? — спросил Вадим. — Или все же кажется?

— Кажется, серьезно, — ответил Чернуля. — Наткнулись на паршивца, когда из здания выбегали. Он матом орал на своих людей. Те пошли на нас, так Семен их всех одной гранатой положил. Жора осерчал, пасть свою разинул да как метнется на меня через весь коридор! Мысль еще блеснула, хорошо бы живьем взять вурдалака. Думаю, ранить надо…

— Обидно, Петька, честное слово! — заявил Семен. — Целился в ногу да промахнулся, попал в голову!

Внезапно пленный полковник начал ерзать, мычать, задергал ногами. По его штанине полз жутковатый черный паук с глянцевым отливом и красными, геометрически правильными пятнами. Немец вертелся, норовил его сбросить, но лапки прочно вцепились в ткань. Герр оберст что-то лопотал, проглатывая слова, пот катился с него градом.

«Боязнь пауков у оберста, — сообразил Вадим. — Какая прелесть. Арахнофобия, кажется, это называется».

— Ух, твою ж мать! — сказал Чернуля, хватаясь за автомат. — Потерпи, господин полковник, сейчас я его прикладом зашибу.

— Давить нельзя, — предупредил его Шендрик. — На брюхо нажмешь, он яд выпустит. Стряхивать надо.

Чернуля подцепил прутиком опасное насекомое и послал подальше. Паук упал, пустился наутек, но далеко не ушел, был раздавлен подошвой. Полковник облегченно выдохнул.

— Тарантул, — сказал Чернуля. — Они тоже фрицев не любят.

— Сам ты тарантул, — заявил Белоусов. — Типичный каракурт. Тарантулы пушистые как котята, а эти мерзкие, от одного вида блевать хочется.

Краус что-то быстро проговорил, проглатывая слова, закашлялся, снова выдал невразумительную тираду.

— А теперь запятые расставьте, господин полковник, — посоветовал ему Вадим.

— Куда вы меня тащите? — прохрипел полковник. — Вы не можете так обращаться с военнопленным. Я знаю свои права. Лучше пристрелите меня здесь же, я все равно ничего не скажу. Хотя бы потому, что не владею информацией.

— Ну и что он несет? — спросил Белоусов. — Благодарит за коньяк?

— Нет. — Вадим усмехнулся. — За коньяк он не благодарит. Это мы должны сказать ему спасибо. Обычный треп человека, выбитого из колеи. Соберитесь с духом, герр Краус. Убивать вас мы не будем. Я вам об этом уже говорил. Разве сами что очень попросите. Вы ценный фрукт и будете говорить независимо от своего желания. Прав у вас больше нет, остаются только обязанности. Ваша жизнь с сегодняшнего дня кардинально меняется. Полагаю, вы не глупый человек, понимаете, куда клонится война, и согласитесь с тем, что данный вариант не самый проигрышный для вас. Готовы продолжать дорогу? И не смотрите на меня так. Добавки не будет.


Глава 7

К закату группа без потерь вернулась в Глуховский распадок. Настроение у участников дерзкой операции было приподнятое, несмотря на дикую усталость.

На завершающем участке пути им пришлось волочь полковника на себе и отпаивать коньяком, оставшимся в первой бутылке. В противном случае они рисковали не донести его. Сердце у начальника армейской разведки не на шутку пошаливало.

Его осматривал медик, пока Вадим в командирской пещере вводил Сазонова в курс дела.

Командир отряда сильно удивлялся. Мол, надо же, доставили пьяного полковника. Неужто прямо с банкета?

— Считайте, что с банкета, — ответил Сиротин. — Гуляют немцы по случаю проигрыша в войне. Держите, Василий Лукич. — Он сунул командиру вторую, и последнюю, бутылку коньяка. — Будет время, выпьете с Овчаруком за победу, за тех, кого с нами нет. Можете и мне граммульку оставить.

— Восхищаюсь я вами, Вадим Викторович, — уважительно пробормотал Сазонов. — Признаться честно, думали с Никитой, что на верную гибель идете. Да еще лучших людей моих с собой прихватили. Снимаем шляпы, Вадим Викторович, вы настоящий специалист своего дела. Чем еще мы можем вам помочь?

— Вы уверены, что здесь безопасно? В свете некоторых событий полицаи и их немецкие хозяева, мягко говоря, взбешены.

— В Глуховский распадок им не пройти, — уверил капитана Сазонов. — Мы перекрыли все лазейки. Да и не до нас теперь будет немцам. С каждым днем угроза наступления наших войск становится очевиднее. Они бросают все силы к Керчи и Бахчисараю, не могут набрасываться на каждый партизанский отряд. У них проблемы куда серьезнее.

— Вот здесь я с вами соглашусь, — сказал Вадим. — В ближайшие дни воздержитесь от проведения боевых акций в Ялте и Элидии, поберегите людей. Наша армия сама справится. Когда начнется наступление, тогда и поддержим, ударим в тыл бегущим фрицам. Все указания получим из центра по рации. Теперь пожелания, Василий Лукич. Мне нужны условия для работы. Пара хорошо проветриваемых помещений, звукоизоляция, рация с полным набором запасных аккумуляторных батарей и внешняя охрана на случай непредсказуемого поведения полковника Крауса. Пленный должен быть здоров, чист, накормлен. При этом он обязан понимать, что единственный способ сохранить свою жизнь — это сотрудничество с советской контрразведкой. Мне нужно как минимум двадцать четыре часа, чтобы закончить работу. Радист не потребуется. Я сам этому делу обучен. Но все мои просьбы и приказы должны выполняться беспрекословно.

Он поспал четыре часа, а последующие сутки работал как проклятый. Он изучал документы, доставленные в отряд, — личные дела, рапорты, отчеты, докладные. Краткие сведения об агентах капитан записывал на отдельных листах.

С полковником он беседовал по мере надобности. Сиротин не хотел угрожать, пытать, добывать сведения раскаленным железом. Он верил в доверительные отношения как залог плодотворной работы. Полковник устал, трудно расставался с привычным укладом, замыкался в себе, но не отказывался от еды и от чая.

Установление контакта занимало время, но Сиротин не спешил. Он знал, что со дня на день наши войска перейдут в наступление, а расстояния в Крыму отнюдь не сибирские.

Полковник понемногу начинал говорить, требовал гарантий, просил предоставить ему информацию о положении дел на фронтах. На подобные сведения Вадим не скупился, будущее германской армии рисовал в самых мрачных красках. Полковник и сам это понимал, умел отличать правду от преувеличений.

— Хитрость не пройдет, герр оберст, — сразу предупредил его Вадим. — Вам незачем юлить, набивать себе цену и что-то утаивать. Молите бога, что вы не служите в СС. В противном случае я не стал бы с вами даже разговаривать. Я знаю, что ваше ведомство не очень чтит СС, большинство сотрудников недолюбливает Адольфа Гитлера и НСДАП. Армейская разведка не устраивает массовый геноцид в Европе и Советском Союзе. Именно поэтому вы сидите напротив меня, пьете чай с сушками, и я из кожи вон лезу, чтобы вам понравиться. Кстати, господин полковник, у ведомства, которое я представляю, имеются сведения о том, что абвер скоро будет расформирован и передан РСХА, которым заведует Гиммлер. Тогда-то и полетят головы добросовестных служак, ошибочно полагающих, что они выполняют присягу. Вам же не хочется служить под началом Гиммлера, к тому же участвовать в заведомо проигрышной кампании?

Полковник рассказывал о работе абвера в Крыму. Особо впечатлительных достижений у этой конторы тут не было. Разгром нескольких подпольных организаций, внедрение своих людей в партизанские отряды, арест офицера советской разведки, работавшего в штабе 17-й армии.

Сведения о численности противника у советского командования имелись, но требовали уточнения. В принципе данные разведки подтверждались.

Полгода назад 17-я немецкая армия эвакуировалась с Таманского полуострова, усилила группировку в Крыму. В текущий момент прорабатывался вопрос эвакуации ее штаба в Румынию морским путем. Иллюзий у немецкого командования не было.

Сейчас на полуострове были блокированы пять немецких и семь румынских дивизий, а также энное количество специальных частей — инженерные, охранные, строительные, саперные. Полк специального назначения «Бергман», 9-я дивизия ПВО, включая зенитный бронепоезд «Михель», артиллерийский полк, три полка береговой обороны, несколько дивизионов штурмовых орудий, два бронетанковых полка. В Крыму заперты примерно 200 тысяч человек силы и большое количество вооружений.

Единственное, что неплохо удалось абверу, — создать агентурную сеть. В нее вербовались в основном местные жители, не скомпрометировавшие себя явным сотрудничеством с гитлеровским режимом. Явки, пароли, конспиративные квартиры. У каждого собственная зона ответственности: портовое хозяйство, железные и шоссейные дороги, энергетика, водные ресурсы, системы связи. После возвращения советской власти эти люди будут собирать информацию о передвижениях войск, проводить диверсии и теракты, готовить почву для триумфального возвращения великой германской армии.

Он выжал из полковника все, что мог, снова на несколько часов провалился в сон, потом не отходил от рации. Капитан долго стучал ключом, передавал в центр личные данные агентов.

Иногда приходил Белоусов, приносил еду, сообщал последние известия. В городе суматоха, немцы эвакуируют учреждения — одни в Румынию, другие в Севастополь. Море контролируют наша авиация и торпедные катера. Несколько судов уже подбили. Не за горами повальная паника. Эх, нанести бы исподтишка пару ударов!..

— Сегодня ночью пойдем в город, — сообщил Белоусов. — В надежном месте припрятаны кое-какие продукты. Нужно поднять все это несчастье в распадок. А то еще пара дней — и пять десятков человек перейдут на подножный корм.

— И давайте без отсебятины, Семен, — посоветовал Вадим. — Понимаю, велик соблазн разнести какую-нибудь немецкую колонну, но не забывайте, что голодные товарищи вас ждут. Не убежит ваша колонна, скоро все спустимся.

— Да мы понимаем, товарищ капитан, — сказал Семен. — Ладно, провизию притащим без приключений. А Петьку Чернулю с собой брать не будем, ну его на фиг.

Пришла радиограмма из центра. Дескать, благодарим за выполнение задания, ваша информация имеет огромное значение. Базу не покидайте до прихода наших войск. Полковника Крауса изолировать, откормить, подлечить, никаких мер физического воздействия не применять. Такие фрукты слишком ценны, чтобы ими разбрасываться.

Впервые за много дней он спал без задних ног, с чувством выполненного долга, как ребенок, у которого нет проблем и вся жизнь впереди.

Проснулся капитан лишь к обеду. Он долго не мог понять, где находится и почему такая пустота в голове.

В лагере было шумно. Группа Белоусова опоздала с возвращением на два часа, и взволнованный Сазонов чуть не послал по их души спасательную команду. Но парни вернулась, принесли продукты.

Задержались они по уважительной причине. Им пришлось выводить из города нескольких гражданских. Люди пытались выйти сами, отсидеться в горах. Они добрались до окраины улицы Грибоедова, где их и заметили партизаны, колдующие у заброшенного зернохранилища. Поодаль курсировали полицаи на мотоциклах, кого-то высматривали. Белоусову и его ребятам пришлось отсиживаться, а потом поднимать этих штатских в горы. Они еще и вещи с собой тащили!

Беженцы сидели у костра, оборванные, грязные, лишенные всяческих сил. Они выдохлись настолько, что какое-то время не могли разговаривать.

Пожилой мужчина с всклокоченной седой шевелюрой временами брался за сердце, как-то досадливо качал головой, слепо щурился. Зрение подводило его. На морщинистом лице этого человека четко проступала интеллигентность в десятом колене.

Второй мужчина был попроще, средних лет, с исцарапанным лицом, на котором застыла скорбная маска. Он пытался улыбаться, но лицо его перекашивалось.

Молодая женщина и дама постарше тоже выглядели неважно. Под глазами девушки залегли круги, кожа посерела. Волнистые волосы представляли собой унылое зрелище. Возможно, в прошлой жизни она была привлекательной, но сегодня от былого шарма не осталось и следа. Усталость гнула ее к земле, она свернулась клубком, туманились глаза.

Особа постарше более-менее держалась. Ей было далеко за сорок, она осунулась, щеки ввалились. Мятое пальто висело на ней мешком. Женщина постоянно вздыхала.

У капитана создавалось ощущение, что эта компания не очень-то радовалась своему чудесному спасению. Этих людей что-то тревожило, не давало покоя.

Он, как и все, ходил поодаль, присматривался к людям. Партизаны пытались разговорить женщин. Те плакали, закрывались руками. Парни смущенно переглядывались, пожимали плечами.

— Эй, оставьте людей в покое! — заявил Сазонов. — Овчарук, распорядитесь, чтобы им дали воду, покормили и спать положили. Всех в одну пещеру. Да мне плевать, в какую именно. Вон их сколько!

Недостатка в подземных норах тут действительно не существовало. Беженцы из Элидии уснули в одной из них.

В остальном этот день ничем не отличался от предыдущих. Полковник Краус томился в заточении. Бойцы занимались своими делами.

Василий Лукич Сазонов лежал в своей пещере, перелистывал какие-то паспорта, удостоверения личности, временные немецкие пропуска. Завидев офицера контрразведки, он начал неохотно подниматься, но Вадим махнул рукой. Мол, лежите уж.

В углу пещеры на пеньке сидел Овчарук и пускал дым в потолок. Цигарка из газетной бумаги тлела с хищным шипением, словно собиралась взорваться.

— Все эти люди — сотрудники художественного музея, — сказал Сазонов. — Того, что на Весенней. Это Марининский дворец, бывшие графские владения, когда-то переданные в собственность самодержцу.

— Знаю. — Вадим кивнул. — Символ проклятого царизма и всемирное культурно-историческое наследие. До войны наши граждане в его залах могли насладиться творениями великих мастеров, приобщиться к быту властителей-узурпаторов.

— Да, примерно так. — Сазонов ухмыльнулся. — Там имелась постоянная экспозиция, часто привозились коллекции из других музеев. Перед войной открылась выставка работ, доставленных из ленинградского Русского музея. По преступному головотяпству все это досталось немцам. Оккупанты, как ни странно, дворец не разрушили, выставку не закрыли. Музей продолжал работать. Наши граждане ходили туда редко. Основными посетителями были немцы и их румынские союзники. Штат музея оккупанты сохранили. Они даже зарплату какую-то выдавали сотрудникам, представляете? Мы еще разберемся, зачем эти люди согласились работать с немцами.

— Оставьте, Василий Лукич. Вы же умный человек. — Вадим нахмурился. — Не согласись они сотрудничать, во что бы превратилось наше культурное достояние? Давайте не будем всех чесать под одну гребенку. Каждый такой случай следует рассматривать в особом порядке. Музейная работа очень сложная. Вы даже представить не можете, сколько стоит отдельно взятая работа того же Яна ван Эйка или, допустим, Роберта Компейна. Какой ущерб будет нанесен стране, если все это затеряется, пропадет, сгорит или осядет в частной коллекции.

— Я даже не могу представить, кто такие эти товарищи, перечисленные вами, — заявил Сазонов.

— Мастера ранней фламандской живописи, — ответил Вадим. — Василий Лукич, цена одной их картины, которую некоторые посчитают за мазню, эквивалентна полному оснащению и приготовлению к бою танкового полка. Искусство — страшная сила, не забывайте. Вы правильно сказали про преступное головотяпство. А ведь это может быть и злым умыслом. Что известно по этим людям?

— Они говорят, что немцы уже несколько дней вывозят ценности из музея, отправляют в порт. Последние два дня оккупанты не разрешали сотрудникам покидать музей, заставляли упаковывать предметы экспозиции. Кто-то пустил слушок, что перед отъездом немцев всех расстреляют, возможно, небезосновательный. Четверым удалось покинуть дворец и выбраться берегом к городским окраинам. Двое даже чемоданы с собой прихватили. Там они и нарвались на людей Семена. Немцы пытались их вернуть, но особого рвения не проявляли — не столь уж важные птицы. Это Шабалдин Аркадий Петрович. — Сазонов начал перелистывать бумаги. — Бессменный директор музея и хранитель коллекции. Не еврей, поэтому немцы оставили его на должности. Человеку глубоко за шестьдесят, он на этом посту с двадцатых годов. Сурков Валентин Ефремович, в армию не попал по причине искривленного позвоночника, в музее с сорок первого года. Был сторожем, водителем, грузчиком, занимался всякими подсобными работами. Принят на место некого Репнина, погибшего в ноябре сорок первого. Некрасова Юлия Владимировна, младший научный сотрудник, шестнадцатого года рождения, москвичка, незадолго до войны направлена на работу в Марининский дворец. Детей нет, не замужем, уверяет, что с немцами не сотрудничала, просто занималась своей работой. Четвертая особа — Костицкая Матильда Егоровна, сорок пять лет, уроженка Крыма, одинока, детей нет. Муж скончался в тридцать восьмом году, как она уверяет, от запущенной пневмонии. Искусствовед, старший научный сотрудник, по совместительству смотритель музея.

— Что вы собираетесь с ними делать?

— Хотел бы я знать. — Сазонов пожал плечами. — Пока ничего, пусть живут, сил набираются. Позднее будем разбираться, как вы выразились, с каждым случаем по отдельности.

Примерно через час, когда день клонился к вечеру, Вадим опять блуждал по лагерю. Горели костры, партизаны варили кашу.

Из берлоги Сазонова доносился взволнованный, дрожащий женский голос. Заинтригованный Вадим подошел поближе, стал слушать.

— Вы не понимаете, товарищ Сазонов. Они вывозят все. Этого нельзя допустить. Груженые машины каждый день отправляются в порт. Если я для вас не авторитет, то прислушайтесь к мнению Аркадия Петровича. Он не будет напрасно жаловаться! Надо что-то делать, остановить их, пока они не разграбили музей до основания.

— Юлия Владимировна, вы понимаете, чего от нас просите? — проворчал Сазонов. — Мы не можем сбросить в порт десант, остановить и развернуть все немецкие транспорты, идущие морем в Румынию. Сами говорите, что все уже разграбили.

— Нет, пока еще не все! — воскликнула женщина. — Я же пытаюсь вам объяснить!.. Нельзя позволить им сделать такое! Это шедевры мирового изобразительного искусства, всенародное достояние, золотой фонд не только российской, но и мировой живописи! Почему вы не хотите понять? Это фламандцы Антон ван Дейк, Якоб Йорданс, Пауль Рубенс, два бесценных полотна Питера Брейгеля. Итальянец Веронезе — «Завтрак Венеры», Тинторетто — «Христос перед распятием», Пармиджанино — «Дама с младенцем», Якопо Пантормо — «Портрет графини Венчини». Это все, чем гордится русская живопись: Суриков, Серов, Верещагин, Левитан, Айвазовский, Поленов, Крамской, Шишкин, Грабарь, Ге… — Она выдохлась, закашлялась.

— Чего ге? — не понял Сазонов.

— Боже мой! — вскричала женщина. — Не расстраивайте меня совсем, Василий Лукич!

— Николай Николаевич Ге, мастер русского портрета, — сообщил Вадим, входя в пещеру. — Фамилия такая, довольно необычная, досталась от деда-француза. Действительно, Василий Лукич, могли бы на досуге полистать альбом с репродукциями. Русский как-никак человек.

— А мы с Василием Лукичом только Петрова знаем, — заявил Никита Овчарук. — Точно, командир?

— Какого еще Петрова? — проворчал пристыженный Сазонов.

— Водкина. — Овчарук украдкой подмигнул Вадиму.

Женщина повернулась, мазнула капитана беглым взглядом. Волосы под беретом теперь были чистые. Она хлопнула глазами, нахмурилась. Лицо этого мужчины показалось ей знакомым.

— Здравствуйте. — Она сглотнула. — Я, кажется, вас где-то видела несколько дней назад.

— Позавчера, если точнее, — подсказал Сиротин и улыбнулся. — Дело было днем. Вы шли по Весенней улице в сторону центральной площади. К вам пристал полицейский патруль.

— Да, все правильно. — Она помедлила и продолжила: — Обычно не приставали, только облизывали голодными глазами. Я показывала пропуск, подписанный комендантом Горманом, и этого хватало. А сейчас они злые, даже командиров не слушаются. Подошел немецкий офицер, и полицаи отстали от меня.

— Вы не запомнили лицо офицера?

— Боже мой! — Она прижала к груди руки с худыми пальцами. — Я помню эти глаза. — Девушка задрожала, резко попятилась. — Василий Лукич, да это же!.. Нет, этого не может быть. — Девушка растерянно посмотрела на Вадима и облегченно выдохнула: — Да, поняла. А сперва подумала…

— Я хороший немецкий офицер, — заявил Вадим. — Все в порядке, не надо нервничать. Капитан Сиротин, контрразведка СМЕРШ Приморской армии. Вы Юлия Некрасова, если не ошибаюсь?

— Да, это я. — Взгляд девушки затуманился. — Подождите, товарищ Сиротин. Да, я поняла, вы просто переоделись. Я тогда успела сбегать домой, потом дала крюк через порт. В центре Элидии раздавались выстрелы, там что-то взрывалось. Мы в музее надеялись, что это наступление Красной армии, но нет. Вы имели отношение к этой стрельбе?

— Опосредованное. — Вадим любезно улыбнулся. — Ничего особенного, Юлия Владимировна. Я частично слышал ваш разговор, примерно в курсе назревшей проблемы. Можете охарактеризовать ее масштабы? Желательно сначала, но коротко, не растекаясь мыслью по древу. Хотелось бы выслушать и мнение директора, но раз его здесь нет…

— Аркадий Петрович ужасно себя чувствует, — сказала женщина. — Он подпишется под каждым моим словом. Мы работаем вместе больше трех лет. Боюсь, что у Аркадия Петровича воспаление легких. Дай бог, чтобы это было не так. Он еле поднялся сюда. Сейчас лежит, с ним медик, кажется, начинается делирий. Я очень тревожусь за его состояние.

— Оклемается, Юлия Владимировна, — отмахнулся Овчарук. — Наш Мезенцев и не таких на ноги поднимал. Вы говорите, не отвлекайтесь.

— Хорошо, я самую суть. — Девушка стала разминать худые пальчики так, словно они замерзли. — К началу войны наш дворец был переполнен. Помимо своих коллекций в двух огромных залах экспонировалась выставка из Русского музея. Это в основном передвижники. Было такое течение в русской живописи второй половины девятнадцатого века. Только в этих залах выставлялось больше ста работ. Мы звонили в Ленинград, слали уведомления, чтобы их забрали, но Русский музей отказался. Там ссылались на распоряжение первого секретаря здешнего обкома. Дескать, не стоит рисковать. Сложная транспортировка, да и судьба Ленинграда не ясна. В итоге вот что получилось. — Девушка развела руками. — Ленинград остался наш, а Крым отдали.

— Все верно, — сказал Сазонов и поморщился. — Я водил знакомство кое с кем из крымского руководства. Там четко люди говорили: Крым не отдадим. Все ценности музеев останутся здесь, нужно только упрятать их в подвалы от бомбежек. А когда очнулись, поняли, что немцев не остановить, такая паника началась!.. Неудивительно, что про музейные ценности вспомнили в последнюю очередь.

— Эвакуировали другие дворцы и музеи, — сказала Юля. — Из Ялты, Массандры, Феодосии. Про нас забыли! Пятого ноября прибыли сотрудники НКВД, сказали, чтобы мы срочно готовили коллекции к эвакуации. Завтра придет транспорт, и все музейное хозяйство отправится в Грузию. У нас и так осталось мало сотрудников. Мы работали как проклятые, все самое ценное свезли в порт. На наших глазах погиб теплоход «Ливадия». Его потопил немецкий самолет. — Губы девушки задрожали. — Тут творилось что-то невообразимое. Прибежал офицер НКВД, сказал, что наш транспорт не придет по техническим причинам, никакого другого судна тоже не будет. А немцы уже подходили. Нас бросили, понимаете? Группа НКВД кинулась охранять горком, а мы остались в порту, в основном женщины. Наше счастье, что мародеры и уголовники не узнали, что находится в наших ящиках. Иначе нас просто вырезали бы! Часть коллекции мы погрузили в автобус из музейного гаража, остатки поместили в стационарные портовые контейнеры, заперли. Впоследствии часть груза из контейнеров пропала, что-то удалось спасти. Самое ценное мы рассовали по подвалам дворца, но спрятать так, чтобы никто не нашел, было невозможно. Вы не представляете этот ужас. Красная армия уже ушла, а немецкая еще не подтянулась. Почти двое суток мы сидели в подвешенном состоянии, по одному бегали домой, чтобы убедиться, что там все в порядке. Под вечер восьмого ноября немцы без боя вошли в Ялту, а потом и в Элидию. Влезли в музей, смеялись, глазели, языками цокали…

— Юлия Владимировна, прошу прощения, — мягко перебил ее Вадим. — Мы вам всячески сочувствуем, но личная драма есть у каждого из нас. Вы живы. Давайте не будем так нагнетать трагедию, хорошо?

— Простите. Наверное, вы правы. — Девушка опустила голову. — Немцы появились вечером, а утром прибыл некий уполномоченный офицер. Он сносно изъяснялся по-русски, построил всех, кто остался в музее, и объявил задачу: дворцово-парковый комплекс должен работать, сиять, экспонаты — стоять и висеть на своих местах. Германские специалисты проведут полную инвентаризацию. Не буду рассказывать, как нам жилось эти два с половиной года. Мы не прислуживали немцам. — Девушка заносчиво задрала нос. — Мы выполняли свою работу, которую никто за нас не сделал бы, сохраняли наши ценности! Немцы действительно вели учет. Многое из того, что было разворовано в сорок первом, удалось вернуть в музей. Не хочу обелять фашистов, но за комплексом они следили. В этом нет ничего странного. На примере нашего дворца немцы хотели показать всему миру, как берегут историческое наследие. За сохранность ценностей отвечали СС и ведомство Розенберга, министра по оккупированным территориям. В музее работали какие-то немецкие ученые. Они называли себя искусствоведами, но больше всего их волновала стоимость картин. Из разговоров мы понимали, что готовится вывоз в Германию всех наших шедевров. Немцы составляли описи, некоторые вещи упаковывали и увозили в неизвестном направлении. Мы ничего не могли сделать. Аркадий Петрович вмешался, когда эти вот искусствоведы сняли со стены в Голубом зале «Искушение Христа» Йорданса. Они просто надавали ему тумаков, и мы два дня лечили его примочками. Но все-таки большинство предметов искусства до недавнего времени оставалось в Крыму. Часть хранилась в запасниках, другая выставлялась на обозрение. Немцы корчили из себя знатоков, приезжали целыми группами, ходили по залам с умным видом. Несколько раз после них пропадала серебряная посуда восемнадцатого века.

— Не поздно они спохватились по поводу вывоза экспонатов? — проворчал Сазонов. — Наши окружили их со всех сторон. По суше не выбраться, над морем господствует наша авиация.

— Так же как мы в сорок первом, — буркнул Вадим. — До последнего не верили, что Крым придется отдать, ждали чего-то несбыточного. Так и немцы. Они надеются, что вот-вот случится перелом, с неба спустятся резервы, вступит в бой мифическое оружие возмездия. Хрен им! Не случится и не вступит.

— Да, из разговоров офицеров мы делали вывод, что ожидается некий приказ министра Розенберга, — сказала Юля. — Он поступил поздно, но был категоричным: все крымские ценности отправлять в рейх. Началась суматоха. Нам звонили коллеги из Феодосии, из Массандры. Они говорили, что немцы тотально грабят музеи, свозят ценности в порты, не только в ялтинский, но и в феодосийский, керченский.

— Что случилось в последние два дня, Юлия Владимировна?

— Немцы вели себя как их предки, германские вандалы. — Юля передернула плечами. — Хотя я не могу отвечать за другие музеи, видела только свой. Они подгоняли машины к крыльцу, топали по залам в сапогах, срывали картины. Если тяжело, вырезали холсты из рам, скручивали их в рулоны. Бронзовую и серебряную посуду швыряли в саквояжи, чемоданы. Выносили даже мебель, парчу, кроватные покрывала, шторы. В тот день, когда вы меня видели, я больше не могла на это смотреть. Господи!.. — Юля задрожала. — Сама не верю, что это сделала. У крыльца стояли грузовые «опели», немцы таскали экспонаты в кузов и просто бросали. Им даже в голову не приходило, что есть определенные правила хранения и транспортировки предметов искусства. В холле навалили целую гору. Я умыкнула Шишкина, знаменитый «Утренний лес», обернула полотно вокруг себя, завязала бечевкой. Сверху натянула пальто. Если бы те полицаи заметили картину, то расстреляли бы меня на месте. Им только повод дай. Очень неудобно было идти. Спасибо вам, выручили. Но я же не знала, что вы наш. Я живу дальше, на улице Грибоедова. Это маленькая квартирка в двухэтажном доме. В начале сорок первого ее выделило мне руководство музея. Я спрятала Шишкина под половицами. Хоть что-то смогла сделать. Он до сих пор там… надеюсь. Потом параллельной улицей вышла на восточную окраину Элидии. У администрации и полицейского участка стреляли. Примерно через полчаса я была в порту. У меня есть пропуск для прохода в порт. Немцы выдали их всем музейным работникам. Я делала умный вид, ходила с папкой, будто пересчитывала какие-то контейнеры, а сама смотрела по сторонам. У четвертого причала стоял небольшой теплоход «Карл-Теодор». Я запомнила название. Солдаты в мундирах СС грузили на него наши ценности. Грызлись офицеры, что-то не могли поделить. Прибежал работник порта, испуганный такой, показывал на небо. Но часть коллекции немцы все равно погрузили, теплоход ушел. Осталась примерно дюжина больших ящиков, маркированных красной краской. Они лежали отдельно. Я знаю, что в них все самое ценное. Полотна европейских мастеров семнадцатого и восемнадцатого веков, позднее германское Возрождение, голландцы, фламандцы. Работы Айвазовского, Крамского, Репина, гравюры, эстампы Брейгеля. Этим двенадцати ящикам нет цены. Они равносильны всем прочим сокровищам Крыма!

— Значит, немцы не рискнули отправлять теплоходом эту часть коллекции? — спросил Вадим.

— Да, — подтвердила девушка. — Я шаталась вдоль причала, рисковала привлечь к себе внимание. Подошел портовый погрузчик, ящики свалили в прицеп и повезли куда-то в восточную часть гавани. Я пошла за ними. Там закрытая территория, начинаются береговые скалы. За железными воротами что-то вроде складской территории. Подходить было рискованно. Меня все равно остановили бы часовые.

— Мужики, вы местные. Что там может быть? — спросил Вадим.

— Не поверите, товарищ капитан, но уже в середине тридцатых годов там была закрытая зона ВМФ. Немцы воспользовались тем, что было построено до них, — проговорил Овчарук.

— Гавань для подводных лодок среднего водоизмещения, — уточнил Сазонов. — Туда действительно ведет извилистая дорога от гавани. Думаю, с полкилометра. Там гроты, причалы, небольшой ремонтный цех. Не бог весть какой таинственный объект, но пару субмарин вместить может.

— Я так и думал, — сказал Вадим. — Сочувствую, Юлия Владимировна, но похоже на то, что мы тут бессильны. Большую часть вашей коллекции немцы отправили «Карлом-Теодором» в Румынию. Остальное они могли вывезти на подводной лодке, что, безусловно, надежнее и безопаснее. Если это произошло позавчера, то… — Он не стал продолжать, все и так было ясно.

Женщина побледнела, поискала глазами, куда присесть, и не нашла.

— Ужасно! Как я расскажу об этом Аркадию Петровичу? Он не выдержит таких известий.

— Не рассказывайте, — посоветовал ей Вадим. — Я все понимаю, Юлия Владимировна. Но давайте не будем нервничать раньше времени. Я попробую навести справки. Пока нельзя утверждать, что самое страшное уже произошло.


Глава 8

Полковник Краус частично подтвердил эту информацию. Он мрачно выслушал ряд вопросов, пожал плечами и заявил, что министерство по делам оккупированных земель совместно с СС прорабатывало этот вопрос. Но при чем тут армейская разведка? У нее иные сферы интересов, другие задачи. Марининский дворец он, разумеется, посещал, даже дважды, поскольку ценит и любит искусство. Что может быть прекраснее германского Возрождения? Альбрехт Дюрер, Ганс Гольбейн Младший, Лукас Кранах!.. Каждый немец гордится ими. Разумеется, немецкая живопись должна находиться в Германии, причем не в какой-нибудь частной коллекции, а в знаменитых музеях, где этими шедеврами могут наслаждаться миллионы простых граждан великого рейха. Да, приказ Розенберга пришел поздно, когда войска противника отрезали Перекоп, а на Черном море прочно обосновалась советская морская авиация. Он лично этими вопросами не занимался, но готов подтвердить, что такая проблема действительно существовала, и германское командование пыталось ее решить.

В центре удивились, когда капитан снова вышел на связь. Там пообещали собрать разведданные и всю информацию, имеющуюся по этому вопросу.

Примерно через час радист из армейского отдела СМЕРШ отправил Сиротину сообщение. Советская резидентура в ялтинском порту работала неплохо. Устраивать диверсии в строго охраняемой зоне было проблематично, но информацию агенты собирали.

Теплоход «Карл-Теодор» действительно второго дня вышел из ялтинского порта и взял курс на город Констанцу. Ему удалось пройти примерно 110 морских миль, после чего он был атакован звеном советских штурмовиков «Ил-2».

Летчики по понятным причинам не знали, что везет судно. Красных крестов на палубе не было. Несколько раз самолеты заходили на цель, сбрасывали бомбы, поливали теплоход из пушек и пулеметов.

Недаром немцы как огня боялись этих штурмовиков и даже прозвали их черной смертью. Теплоход был потоплен, никто не спасся. Никакие ящики с сокровищами, понятное дело, не всплыли. Глубина моря в том районе составляла примерно 250 метров. Так что все музейные ценности, увы, оказались на дне.

— Это точно, ошибки быть не может? — спросил Вадим.

— Ошибка исключена, — последовал ответ. — Пилоты снижались до минимальной высоты, ясно видели название судна.

По второму вопросу ясности не было. Объект ВМФ действительно располагался в окрестностях Ялты. Причал, окруженный скалами, пара гротов, где могли прятаться субмарины в случае бомбежки. Солидная глубина у самого берега.

Но советский флот данный объект использовал не очень активно. Для капитального ремонта в тамошних мастерских не хватало мощностей. Слишком сложная дорога к порту. В Крыму имелись другие базы, куда более удобные и оснащенные.

При немцах там тоже не замечено было особой активности. Объект охранялся, но как именно он использовался?

По скудным сведениям разведки, сюда заходили небольшие субмарины, чтобы пополнить запасы горючего и продовольствия. С берега были видны только перископы, пропадающие в скалах. Могли ли немцы подогнать сюда лодку малого водоизмещения и забросить на борт дюжину ящиков? Да, конечно.

Но вот сделали ли они это?

Сумерки укладывались на землю. Музейные работники снова сидели кружком вокруг костра, вяло ели кашу из котелков.

«Странные люди, — подумал Вадим. — Радоваться надо, что спаслись. Но нет, переживают за свои сокровища».

Пожилой мужчина выглядел очень плохо. Он глухо кашлял, горло его было обмотано толстым шарфом. Юля свернулась клубочком, тоскливо смотрела на костер. Матильда Егоровна пила, обжигая губы, чай из алюминиевой кружки. Она как-то испуганно посмотрела на офицера контрразведки.

«А ведь они боятся, что их обвинят в сотрудничестве с нацистами, — подумал Вадим. — Пусть не сегодня, не завтра, а позже, когда все станет по-старому и утрясется. Самое ужасное, что могут, не станут разбираться, с чем это связано, почему эти люди остались в адских условиях на своих рабочих местах».

Валентин Сурков курил и вздрогнул, когда на него улеглась тень капитана СМЕРШ. Потом он задымил так энергично, словно Вадим уже отобрал у него самокрутку.

— Есть новости, товарищ офицер? — слабым голосом спросил старик Шабалдин. — Юленька сказала, что вы хотели навести справки.

— Пока ничего определенного, товарищ директор, — сказал Вадим, присел на корточки, поворошил веточкой тлеющую головешку. — Вопрос позволите, товарищи? Вы уверены, что немцы вывезли из музея все ценности? Ведь это не только экспозиции в многочисленных залах. Есть запасники, изделия, отправленные на реставрацию.

— Эх, молодой человек!.. — Шабалдин покачал головой и закашлялся. — Увы, за истекшие два с половиной года мы не отправили на реставрацию ни одной картины. Мастерская закрыта. Немцев этот вопрос мало беспокоил, хотя мы не раз его поднимали. В сорок первом году часть ценностей была потеряна. Это замечательные полотна, скульптуры, нумизматические коллекции. Пропала прекрасная библиотека графа Черкасова. Что-то сгорело, что-то разворовали, сломали, утопили. Все, что осталось, мы включили в новый реестр. Кто же знал, что им и воспользуются фашисты, когда станут собирать экспонаты для вывоза в Германию? В запасниках, увы, два раза случались пожары. Однажды после буйной офицерской вечеринки с участием женщин непристойного поведения загорелся Розовый зал, пострадали Суриков и Серов, а также две античные скульптуры. Кое-что нам удалось припрятать, не без этого. Приходилось рисковать. Нас расстреляли бы, вскройся этот факт. Несколько полотен находятся в тайнике, устроенном в зимнем саду. Кое-какую посуду мы пристроили под фонтаном.

— Пьяные полицаи как-то пришли, — мрачно сообщила Матильда Егоровна, кутаясь в шаль. — Тыкали штыками в Крамского, отдирали лепнину со стен. Аркадий Петрович так рассвирепел!.. Мы думали, он своими руками их задушит.

— Да, имелось неумолимое желание такого рода. — Старик усмехнулся. — Женщины оттащили. Хорошо, что в соседнем зале немецкий офицер прогуливался. Он решил покрасоваться перед Юленькой, да так гавкнул на этих негодяев, что они хвосты поджали и убежали.

— Вас убили бы, Аркадий Петрович, — заявила Юля. — Просто случай помог. Вадим Викторович, именно вмешательство товарища Шабалдина не раз помогало остановить кражу или осквернение наших раритетов. Это такой мужественный человек!..

— Не смущайте меня, Юленька, — сказал старик. — Что вы выдумываете? Все мы выполняли свою работу, два с половиной года хранили наши экспонаты, но, к сожалению, не смогли предотвратить то, что случилось в последние дни.

— Я коллекцию монет припрятал в саду под клумбой, — проворчал Сурков. — Немцы все стаскивали к входу. Я коробку ногой с крыльца скинул, когда никто не видел, а потом, как стемнело, закопал.

— Вы тоже молодец, Валентин, — сказал Шабалдин. — Что бы мы делали без этого человека, товарищ капитан. Он и шофер, и сторож, и мастер по мелкому ремонту. Если надо, может с полицаями договориться.

— Вам платили жалованье? — спросил Вадим.

— Да, мы понимаем, что это звучит отвратительно, — подумав, сказал Шабалдин. — Возможно, мы в чем-то виноваты. Со стороны виднее. Я далек от того, чтобы кого-то обвинять, но нас все оставили. Если бы не самоотверженность наших сотрудников, не чувство долга, любовь к своей работе, порой доходящая до фанатичности… — Шабалдин недоговорил, закашлялся.

Все остальные понуро молчали.

— Нам платили в среднем по шестьдесят марок, — опустив голову, сказал Сурков. — Не до шику, но на жизнь хватало. Руководство получало больше, рядовые сотрудники — меньше.

— Аркадий Петрович все свои сказочные богатства тратил на то, чтобы нас прокормить, — пробормотала Матильда Егоровна. — Покупал какую-то одежду моей старенькой маме, добывал дефицитные лекарства.

Капитан чувствовал себя неловко. Он скомкал беседу и покинул компанию.

Завершался очередной день. В лагере догорали костры, гремели ведра и котелки. Партизаны расползались по норам.

— День прошел, да и хрен с ним, — выдал где-то поблизости неугомонный Чернуля. — Завтра наши в наступление пойдут. Отвечаю, мужики. У меня видение было.

Вадим завернул за скалу, пролез через кустарник и спустился в овраг, по дну которого протекал ручей. Он сполоснул лицо, вытер руки о штаны и удрученно покачал головой. Мол, упростились вы до предела, товарищ капитан. Потом Сиротин сел на поваленное дерево и закурил.

Сквозь перекрещенные ветки подглядывала луна, тихо журчал ручей под ногами. Суета партизанской жизни здесь совсем не чувствовалась. Он даже отключился на пару минут. Вздрогнул, когда поблизости переломилась ветка.

— Простите, это я. Вы позволите присесть рядом?

— Да, Юля, пожалуйста. Вам не пора спать?

— Скоро пойду. Пока не спится.

Она сидела рядом, скромно сложив руки на коленях. В лунном свете прорисовывались курносая мордашка, запавшие глаза. Отмытые волосы венчал берет, натянутый зачем-то на самые уши.

— Вы не смущайтесь, курите, — прошептала девушка. — Я привыкла дышать табачным дымом. Немцы не церемонились, когда приходили в музей. Не все, конечно. Даже среди них встречались воспитанные люди. Мне кажется, вы хотели что-то сказать, но не решились в присутствии Аркадия Петровича. — Она повернула к нему лицо.

В глазах ее поблескивал печальный лунный огонек.

— Теплоход «Карл-Теодор» разбомбила советская авиация на полпути между Крымом и Румынией, — не стал он кривить душой. — Теплоход затонул вместе с пассажирами и грузом.

— Боже мой! — Юля закрыла лицо руками и застыла.

— О судьбе второй части коллекции ничего не известно. Есть серьезное опасение, что немцы вывезли ее на подводной лодке. Но подтверждений пока нет.

— А если не вывезли? — В глазах ее блеснула искорка и погасла. — Скажите, Вадим, это можно как-то уточнить?

— Сходить в порт и спросить? — Он пожал плечами. — Боюсь, Юля, что задачка сложнее, чем кажется.

«Но нет ничего невозможного», — вдруг подумал капитан, чем крайне удивил самого себя.

— Да, это глупо, немцы не станут ждать. — Юля погружалась в оцепенение. — Мы ни в коем случае не должны это говорить Аркадию Петровичу. Такие новости его убьют. Значит, все было напрасно. Два с половиной года мы пытались сохранить коллекцию, пусть не всю, но самую значительную часть. Нам многое удалось. Мы часто шли наперекор совести и страху.

— Я постараюсь все выяснить, Юля, — сказал Вадим и снова удивился своим словам.

Она недоверчиво посмотрела на него и сказала:

— Спасибо, Вадим. Будет хоть какая-то определенность. Знаете, почему-то я верю вам. Мне кажется, что вы не такой, как другие. Но я могу, конечно, ошибаться, принять за реальность ваше напускное сочувствие и желание помочь. — Она смутилась и отвернулась.

Ему самое время было возразить, но он молчал.

«Вдруг мои опасения оправданны и этот капитан — обычный пустобрех? Когда все закончится, именно он будет первым, кто призовет к суровому ответу весь коллектив музея, посмевший сотрудничать с немцами?» — раздумывала Юля.

— Вы прожили в оккупации больше двух лет, — сказал Вадим. — Как так получилось?

— А куда мне было деться? — Девушка с надрывом засмеялась. — Полуостров Крым — та же самая подводная лодка. Нарубить деревьев, связать плот и уплыть на нем? Наверное, я слишком ответственная, не могла бросить Шабалдина и музей, до последнего выполняла свои профессиональные обязанности так, как их представляла. У меня нет родителей. Аркадий Петрович стал мне за отца, квартирка на Грибоедова — домом. Я влюбилась в Крым, когда приехала сюда в начале сорок первого. Не надо мне Москвы и Ленинграда. Пришла во дворец в свой первый рабочий день и обомлела.

«Да уж, девушка явно не пролетарских кровей», — подумал Вадим.

— Ходила по залам, разглядывала картины и вдруг отчетливо поняла, что здесь мое призвание и ничего другого не будет. Когда пришли немцы, мы уже приготовились к расстрелу. Но нет, обошлось. Всех собрал так называемый бургомистр Сидор Караваев. Он переметнулся к немцам, а до войны работал в горисполкоме по хозяйственной части. Дескать, германское командование оказывает вам невиданную честь. Музей должен работать. Штат сокращается, каждому придется трудиться за троих. У всех будут пропуска, надежные охранные документы, стабильная зарплата и даже социальные льготы. Взамен германское командование требует добросовестной работы на благо рейха. Аркадий Петрович молодец. Он выбил для нас документы, аналогичные тем, что получали фольксдойче — этнические немцы, проживающие на оккупированных территориях. То есть нас теоретически не могли схватить, бросить в лагерь, расстрелять без причины, подвергнуть на улице насилию. Документы с особой меткой, понимаете?

— Да, я видел, как вас патруль на Весенней чуть не оприходовал, — сказал Вадим и усмехнулся. — Простите.

— Это они недавно такие стали. Понимают, что развязка близко, бесятся, перестают подчиняться начальству. Если вы думаете, что у меня имелся покровитель, то глубоко ошибаетесь. Никого нет. Я скорее умру, чем закручу интрижку с немецким офицером, пусть он даже образец высокой морали, гуманист и интеллигент в пятом поколении. Несколько раз я попадала в неприятные ситуации, но обходилось. Немцы зазывали меня на банкеты, торжественные мероприятия. Я тоже старалась отвиливать. Не скажу, что ко мне относились очень плохо.

— Тогда вам не в чем их упрекнуть, — вырвалось у Вадима.

— Они приставали, заигрывали, расточали намеки и предложения. Я ссылалась на застарелый фамильный туберкулез, на запущенный педикулез. Мне крайне не хотелось бы заразить господ офицеров. — Она тихо засмеялась. — Не поверите, в большинстве случаев это работало. Фашисты пятились от меня так, словно я была заминирована. Мне приходилось носить бесформенную одежду и страшные ботинки. Волосы я мыла только по большим праздникам, завязывала в узел.

Почему он вдруг стал ее внимательно слушать? Не любил Сиротин подобные душещипательные истории. Они имеются у каждого бойца и мирного жителя, попавшего в жернова войны.

Девушка тихо повествовала о том, как жила в оккупации.

8 ноября 1941 года на Южный берег Крыма пришли немцы. С ними вылезла всякая пена. Полицейские подразделения едва не превышали по численности немецкие боевые части. Откуда столько недовольных советской властью, трусов, предателей трудового народа, недобитого кулачья и пособников буржуазии?

Оккупанты тут же приступили к «окончательному решению еврейского вопроса». На третий день полицаи забрали Яшу Гринберга, не пожелавшего убыть в эвакуацию. Они бросили его в машину и увезли. Он шутил напоследок. Мол, я скоро вернусь, надоем еще своим нытьем.

Наутро бледный Репнин сообщил, что видел своими глазами, как Яшу, его больных родителей и еще три десятка евреев полицаи расстреляли в овраге за улицей Рассветной.

Казни продолжались несколько дней. Видимо, оккупанты выполняли план, спущенный им сверху. Потом они свезли трудоспособных евреев в гетто под Магарачем. Их заставляли работать. Каждую неделю кого-нибудь расстреливали.

Лагерь для военнопленных располагался на Боткинской улице. Тысячи советских солдат сидели за колючкой, умирали от голода и холода. Несколько раз Юля с подружками туда пробиралась, перебрасывала через колючку хлеб.

Охрана была из местных полицаев, стреляла без предупреждения. Приходилось увертываться, скатываться в овраг.

Полицаи проявляли бдительность. Если пленный припрятывал еду, брошенную ему, они выдергивали его из толпы и избивали до полусмерти ножками от стульев. Данное оружие почему-то было весьма популярно у этих сволочей.

Люди продолжали жить в своих домах, но под строгим контролем. По квартирам и участкам ходили специальные уполномоченные из местных жителей, все вынюхивали, высматривали, зачитывали постановления, издаваемые оккупационными властями.

В городе действовал комендантский час. Вечером и ночью патрули могли расстрелять любого человека, вышедшего на улицу без пропуска.

Люди голодали. Продуктов не хватало, все шло на нужды армии и полиции.

— Ели зеленуху — это такая черноморская рыбка, — рассказывала Юля. — Подростки ловили, подкармливали нас. Однажды добыли килограммов пятнадцать сухой кукурузы в початках, выменяли на старую одежду. Радости было немерено. Пинцетами выковыривали зерна, мололи в муку, потом варили ее с солью и жарили лепешки на сухой сковородке, чтобы какой-то вкус получался. Немцы с полицаями сперва не очень лютовали, призывали строить новую Россию без тиранов-большевиков. Звали на работу, требовали доносить на знакомых и соседей по первому подозрению в связях с подпольщиками. Даже танцы в городском клубе несколько раз устраивались. Они как-то смешно выглядели, проходили под прицелом автоматчиков. Однажды пацанов поймали. Забрались дураки ночью на почту, разворошили посылки, которые немцам приходили из Германии. Они загрузили съестное в мешок, а когда выбирались, на часовых с собаками нарвались. Их расстреляли на городской площади, чтобы другим неповадно было воровать. Родители в истерике бились, полицаи хохотали, руки им скручивали. Пацаны плакали, просили пощадить. После этого случая участились диверсии, полицаев резали неизвестные люди, однажды в окно администрации гранату бросили. Режим ужесточили, народ хватали по первому подозрению или доносу. Тотально отлавливали молодых парней, которые могли стать партизанами. Одних расстреливали без суда и следствия, других в лагеря отправляли.

Она рассказала, как оккупанты уничтожили всех евреев под Магарачем, расстреляли военнопленных в лагере на Боткинской. Как умирали коллеги по музею. Водитель Репнин был пойман патрулем в разгар комендантского часа. Он имел пропуск, но в этот день забыл его в музее. Пожилая Анна Васильевна Бахмутова загнулась от чахотки. Труп молодой Лизы Царицыной, обглоданный собаками, валялся в ее собственном дворе. Над ним причитала ополоумевшая мать.

— Но знаете, что было самое страшное, Вадим? — Юля съежилась, втянула голову в плечи. — Не зверства фашистов и их приспешников, не голод, не холод, не ужасы оккупации, к которым все же привыкли. А те два дня полного безвластья в сорок первом, когда ушли наши, а немцы еще не появились. Дикий страх сжимал горло, город словно вымер. Одни уехали, другие попрятались. Только ветер дул по улицам, носил мусор. И никого нигде, даже канонада прекратилась. Это изматывало, сводило с ума. Хотелось покончить с собой, чтобы избавиться от этого мучительного ожидания. Люди молили бога хоть о какой-то определенности. Еще свежа была в памяти катастрофа с теплоходом «Ливадия», которая произошла на наших глазах. Скажите, Вадим, когда все кончится? — Она устремила на него немигающий взгляд.

— Все уже кончилось, Юлия Владимировна, — ответил он и улыбнулся. — Возможно, вы не заметили, но так оно и есть. В город до прихода наших войск вы уже не спуститесь. Живите спокойно, осталось несколько дней. Потом все будет хорошо, обещаю. Мы оградим вас от возможных неприятностей.

У него вдруг возникло желание ее обнять. Ни к селу и ни к городу. Хотя как сказать? Она, наверное, почувствовала это, подалась к нему, прерывисто выдохнула.

Наваждение прошло. Вадим кашлянул, выбросил в воду окурок. Третью сигарету подряд вытянул.

— Пойдемте спать, Юлия Владимировна. Пора уже. Ночь не резиновая.


Глава 9

Он уже свыкся с постелью из мешковины и еловых лап. Военный человек и не такое вытерпит. К тому же хвойный запах неплохо перебивал пот. Чувство выполненного долга расхолаживало капитана, притупляло бдительность. Он спал мертвецки, разметавшись по своей перине.

Нора под скалой была небольшая, одноместная. С вечера Вадим поставил в изголовье упитанную свечку, которых в отряде хватало. Запах стеарина расслаблял его, помогал уснуть. Опять же освещение какое-никакое. К первым бликам рассвета свеча почти прогорела, но в ней еще теплилась жизнь.

Кто-то подполз к нему на коленях, стал трясти.

— Вадим Викторович, товарищ капитан, это я, Юля. Проснитесь, Вадим!..

Он распахнул глаза, подскочил. Женский силуэт смутно выделялся на фоне выхода. Юля сидела на коленях, подалась вперед. Предутренняя серость растекалась по лагерю. На базе стояла глухая, просто неприличная тишина.

Рука капитана непроизвольно нащупала приклад «ППШ».

— Что случилось, Юля? — Голос его предательски хрипел, в глазах еще двоилось.

— Послушайте, Вадим, может, в этом и нет ничего необычного. Я не знаю. — Девушка волновалась. — Мы спим вчетвером в одной палате… тьфу, пещере. Вы понимаете — я, Аркадий Петрович, Валентин Сурков, Матильда Егоровна. Мы точно были вместе, когда укладывались. Потом я ночью проснулась, Суркова не было — вышел куда-то. Может, по нужде, такое ведь бывает. Я долго ворочалась, он не возвращался. Потом опять проснулась, пять минут назад. Его все нет. У нас такая же свеча горит. Матильда Егоровна жаловалась, что боится спать в темноте, каменные стены давят. Может, ему плохо стало или с часовыми болтает. Но Валентин не из говорливых, он мрачный, себе на уме.

Волнение девушки передалось капитану. В его голове завозились всякие нехорошие мысли.

«В принципе можно незамеченным выйти из лагеря, проскользнуть мимо сонных часовых. Если ты наблюдательный человек, помнишь, как поднимался в гору, то почему не спуститься? У тебя вся ночь в запасе, ты не рассчитывал, что Юля проснется, обнаружит твое отсутствие. Вряд ли кто сунется пересчитывать спящие головы».

— Что с ним не так, Юля, вспомните?

— Я не знаю, Вадим, не уверена. Но всякие мысли непрошеные в голову лезут. Ведь именно Валентин принес известие о том, что немцы нас расстреляют, когда закончат эвакуацию музейного комплекса. Я не могла понять, зачем расстреливать? Какие тайны мы можем знать? Грабеж шел фактически открыто. Но он заразил всех своими страхами, склонял к бегству в горы, к партизанам. Кто-то из наших в Ялту отправился, к родственникам. Мы четверо по берегу прошли и на север, в горы подались. Я сейчас лежала, и снова мысли дурацкие покоя не давали. Вроде немцы нас преследовали, но не догнали, как-то медленно шли. Пару дней назад я видела, как Валентин выходил из полицейского участка. Всякое, конечно, бывает, по разным причинам туда вызывают.

«Только этого не хватало! Добьются оккупанты своего — не мытьем, так катаньем!» — подумал капитан.

Он отстранил Юлю, шепнул ей, чтобы сидела тут, прихватил с собой автомат и высунул нос из своего логова.

Предутренняя мгла окутывала базу, расположенную в распадке. Слева и справа вздымались скалы, щербатые, искривленные. Остатки вчерашних кострищ, немытые котелки на рогатинах, столы и табуреты, сколоченные из чего попало.

Напротив, у командирской пещеры, шевелился часовой. Он ворошил тлеющие угли, боролся со сном и мечтал о том, что скоро обнимет подушку, набитую лапником.

Чуть правее покачивался еще один. Этот парень охранял мирный сон ценного полковника Крауса.

За пределами лагеря были выставлены несколько дозоров. Мимо них так просто не пройти.

Капитан всматривался, слушал.

Партизанская база фактически представляла собой пятачок, обнесенный скалами. По краям овраги, за ними море кустарника, в котором недолго застрять, если не знаешь тропы. Две безлесные горы нависают над головами.

Тишина звенела в ушах Вадима. Он на корточках выбрался наружу. Насторожился часовой напротив, поднял голову. Капитан помахал ему рукой, и тот снова уткнулся в угли. Что-то не давало Сиротину расслабиться. Тишина нереальная, словно уши заложило.

И вдруг протяжный свист, по нарастающей, все ближе и громче. Мина оглушительно рванула посреди лагеря! Грохот, яркая вспышка, снопы искр. Взрывной волной снесло часового, сидящего у кострища. Вадим повалился плашмя, дыхание у него перехватило.

Вторая мина тоже предупредила свистом о своем появлении. Полетели во все стороны ошметки глины, грубо сколоченные лавки. За ней грохнули третья, четвертая. Они летели одна за другой, взрывали землю, ломали скалы. Разнесло на кусочки второго часового. Бедняга только и успел присесть.

В ушах у Вадима звенело. Достала-таки взрывная волна. Он энергично отползал обратно в пещеру.

В лагере кричали люди. Заспанные, оторопевшие партизаны выскакивали из своих убежищ. Некоторые падали, пораженные осколками. Остальные пятились обратно в пещеры, но эти укрытия оказались ненадежными. От скал отваливались целые пласты, груды камней перекрывали проходы, дым и известковая пыль стояли столбом.

Мины продолжали падать. Работала целая батарея, установленная под горой.

«Хорошо бьют, — мелькнула мысль в голове капитана. — Не стали пристреливаться, сразу попали. Значит, это немцы».

Одна из мин разорвалась недалеко от входа в пещеру. Вадим и Юля кашляли, задыхались в дыму.

— Господи, что это такое?! — Перепуганная девушка вцепилась ему в рукав, не отпускала.

«Накаркал ты, товарищ капитан! Мол, все уже кончилось, Юлия Владимировна. Живите спокойно».

— Лежите, Юля, не высовывайтесь, отползите к стене!

Все свое должно быть с собой. Вещмешок на спину, автомат туда же. Документы из абвера… шут с ними, все, что там написано, уже известно советскому командованию! К тому же пещеру, в которой капитан допрашивал Крауса, завалило на его глазах.

Он снова пополз к выходу. На улице прояснялось, темноты уже не было. Минометчики продолжали извращаться, обстрел не унимался ни на секунду. По разгромленному лагерю метались люди.

— Все к северному выходу! Уходим выше в горы! — надрывал глотку Сазонов.

«Немцы нас на самый пик загонят», — подумал Вадим.

В дыму мельтешили полуодетые партизаны, матерился Чернуля. Кругом валялись растерзанные тела, оторванные руки-ноги. Напротив пещеры бился в конвульсии Шендрик. Глаза его уже остекленели.

Наконец-то обстрел прекратился. Партизаны подбирали раненых и тащили их к северным воротам, которые представляли собой занимательное явление. Две массивные скалы стояли внахлест, со стороны казалось, что это одно целое. Только подойдя поближе, можно было обнаружить извилистый проход. Тропа убегала в лес и пропадала в нем.

Передышка продолжалась недолго. Южнее лагеря загремели выстрелы. Не всех дозорных немцы сняли. Но сопротивляться было бессмысленно. Остатки партизанского воинства откатывались к северной тропе, которую противник еще не перекрыл.

По ним стреляли уже со скал. В рассветной синеве мелькали на гребне фигуры в комбинезонах мышиного цвета. Горные егеря подтянулись? Партизаны снизу открыли по ним огонь. Началась дикая огненная дуэль.

— Юля, оставайтесь здесь! — крикнул капитан, выкатился наружу, передернул затвор.

Все пространство между скалами плавало в дыму. От гари щипало нос. Шендрик отмучился, можно было не проверять.

Сверху стреляли снайперы. Партизаны, прикрывающие отход, засели в расщелинах, огрызались ответным огнем. Несколько егерей под прикрытием пытались прорваться в лагерь, но все полегли.

Вадим прижался спиной к скале, укрылся за выступом. Пули стучали по камням, рикошетили. Наверху за гребнем засел пулеметчик, постреливал короткими очередями. В дыму перебегали партизаны. Еще не все они вышли из-под обстрела. Дуэль становилась ожесточеннее.

Охнул Чернуля, прикрывавший отход товарищей, вывалился из расщелины. Он был еще жив, пытался заползти обратно. Из простреленного бока хлестала кровь. Он получил несколько попаданий в спину, дернулся и затих.

Вадим скрипел зубами. Глухая ярость охватила его.

Не только он заметил, что Чернуля погиб. Мужики загорланили, стрельба уплотнилась. С ревом пикирующего бомбардировщика рухнуло со скалы тело в защитном комбинезоне. Покатилось еще одно, вызывая небольшой камнепад.

Вадим долго ловил в прицел пулеметчика, которого почти не видел. Ему пришлось качество заменить количеством. Он извел на этого фрица щедрую горсть патронов. Пули выбивали крошки из камней, выли, уходя рикошетом. Одна из них перебила пулеметную сошку, другая чиркнула по каске, третья попала в грудь пулеметчика, когда тот отшатнулся. Капитан услышал глухой вскрик. Его противник падал в слепую зону.

Вадим опрометью бросился к соседней пещере, рядом с которой валялись камни, вывернутые комья глины. Часть карниза обвалилась. Ему пришлось как червяку вкручиваться внутрь. Лучше бы силы поберег.

В пещере все было завалено, перемешано. Мина взорвалась у входа, не оставила людям никаких шансов. Шабалдина и Матильду Егоровну нашпиговало осколками. Порванные тела, море крови. В голове бессменного директора художественного музея торчал зазубренный осколок мины.

Вадим пятился, снова прижимался к скалам. Рядом свистели пули. Он тоже стрелял.

Паре немецких солдат удалось проникнуть внутрь лагеря. Они лежали за камнями. Все пространство вокруг них партизаны увлеченно насыщали свинцом.

Вадим оглянулся. В северной части лагеря еще перебегали люди. Оттуда доносились истошные крики. Он припустил прыжками вдоль стены, увертываясь от пуль, распластался за камнями.

Здесь тоже не было ничего хорошего. Нору под каменной громадой, где содержался пленный полковник, завалило полностью. Вряд ли он там выжил. Вот уж точно не повезло герру оберсту. А Вадим такого ему наобещал.

Он, виляя, побежал обратно, рухнул рядом с норой.

— Руку давай! — Капитан как-то непринужденно перешел на «ты» и выволок из пещеры упирающуюся женщину.

Юля обезумела от страха, протяжно выла. На лице ее застыла маска из каменной пыли. Вроде целая.

— Беги! Я тебя прикрою.

— Вадим, подожди. — У нее от страха стучали зубы. — А как же Аркадий Петрович, Матильда Егоровна?

— Беги, говорю! — проорал он.

Она спотыкалась, оглядывалась. Капитан подталкивал ее в спину локтем, сам пятился задом, стрелял по всему, что шевелилось в скалах. Фигуры в комбинезонах перебегали, накапливались. Кто-то из немцев бросил гранату-колотушку. Она взорвалась с недолетом, а дым неплохо прикрыл отступающих партизан.

Терпение Вадима иссякло. Он схватил Юлю за руку, потащил дальше.

— Товарищ капитан, уходите скорее, уводите женщину, мы прикроем! — прокричал из-за вывернутого булыжника Семен Белоусов. — По тропе, за всеми, не ошибетесь. Только осторожнее, там обрывы.

Вадим влетел в канаву, заслонил собой девушку.

Неподалеку прогремел взрыв. Немцы наседали, продвигались вперед. Горстка партизан пятилась, несла потери.

— Семен, что с Сазоновым? — прокричал Вадим.

— Ранен в ногу. Ничего смертельного, его уже вынесли, — ответил тот и хлестнул короткой очередью. — Овчарук где-то здесь, вроде живой был.

Никита Овчарук лежал неподалеку от выхода, стрелял из ручного пулемета. Он поднялся, пробороздил три метра на корточках и ввалился в разрыв между скалами. На базе осталась лишь кучка партизан. Основная масса уже ушла. Выбраться из ада удалось от силы двум десяткам.

Внутри остались Сиротин с девушкой и еще четверо партизан. Они перебегали к выходу. У них уже кончались патроны.

Вадим скосил глаза. Юля скрючилась на дне канавы и смотрела на него с кромешным ужасом. Ее зубы выбивали чечетку.

Двое партизан оторвались от скалы и припустили на выход. Добежал один, второй взмахнул руками и рухнул ничком. Засаленная фуфайка мигом пропиталась кровью.

— Капитан, валите отсюда на хрен! — взревел Белоусов. — Макарыч, прикроем молодых!

Партизаны ударили в два ствола. Немцы, идущие в атаку, залегли. Двое упали. Партизаны продолжали расточать остатки боекомплекта.

Макарыч — седовласый, но явно выносливый мужчина — бросил по навесной траектории последнюю гранату и оскалил прокуренные зубы. Грохнул взрыв, потонули в хаосе выкрики на немецком языке.

Вадим схватил в охапку скулящую женщину — вроде и обуза, но почему такая легкая? — выбрался из канавы, помчался прыжками. Пульсирующая боль разрывала затылок. Голова капитана словно чувствовала пулю, подлетающую к ней.

Вот и узкий проход между скалами. Он бросил в него женщину, прыгнул сам. Юля ударилась плечом, закричала от боли. Вадим схватил ее под локоть, погнал впереди себя.

Узкая тропа безбожно петляла, ветки деревьев-коротышек хлестали капитана по лицу. Края дорожки круто обрывались в обе стороны. Впереди едва намечался просвет. За спинами Вадима и Юли гремели выстрелы, а перед ними никого не было — все ушли.

Они бежали, защищаясь руками, как по какому-то зловещему сказочному лесу. Корни вились под ногами, цеплялись за обувь.

Капитан снова недоглядел. Он лишь на мгновение выпустил ее руку. Юля тут же не вписалась в изгиб тропы. Ее нога съехала по склону и зацепилась за корень изогнутого дерева. Девушка замахала руками, издала протестующий возглас.

Вадим схватил ее за рукав, но время ушло. Сначала она скользила вниз, смотря на него выпуклыми глазами, потом запнулась, упала и покатилась вниз, давя низкорослые кусты и пучки можжевельника. Капитан застыл как соляной столб. Через пару мгновений кустарник за ней сомкнулся.

Сиротин вышел из оцепенения и начал осторожно спускаться за ней, переставляя ноги как лыжник. Но тоже не устоял, потерял равновесие и покатился вниз, собирая ссадины, листву, изрыгая проклятия.

Он пробил терновник, протаранил девушку, которая пыталась подняться. Она дрожала, мотала головой. Вроде оба целые — ушибленные, расцарапанные, но это мелочи.

Юля поднялась, но Вадим тут же повалил ее и прижал палец к губам. Упали так упали, назад дороги нет.

Наверху разрозненно хлопали выстрелы. По тропе пробежали Макарыч и Белоусов. Оба ругались как заправские портовые грузчики, крыли матом пустоголовых командиров и наглых фашистских захватчиков.

Слава богу, выжили! Окликать их было бессмысленно — то же самое что погубить всех четверых.

Вадим и Юля лежали, вжавшись в землю, и с какой-то злостью смотрели друг на друга. Выстрелы продолжали сотрясать лес. Теперь непонятно было, кто и в кого палил.

— Ну и что ты наделала? — проворчал капитан.

Да уж, положение создалось интересное. Ладно, хоть выжили.

— А ты почему меня не поймал? — прошептала она.

— Как я тебя поймаю? Ты что, рыба? — буркнул он.

Юля опять поднималась. Ему снова пришлось схватить ее за шиворот и привести в начальное положение.

— Ты не понимаешь… — забормотала она. — Там же Матильда Егоровна, Аркадий Петрович. Мы не можем их оставить, что с ними будет? Ты же не бессердечный, Вадим.

Он прижал ее к земле и в трех словах рассказал о том, что увидел в пещере. Она смотрела на него и плакала, шмыгала носом. Чумазое личико сморщилось как высушенный абрикос. Слезы текли без остановки. Юля размазывала их кулачком, отчего ее побледневшая мордашка окончательно приняла камуфляжную расцветку.

«Теперь мы полностью сливаемся с лесом, — невесело подумал Вадим. — Воистину неисповедимы людские судьбы. Товарищ Шабалдин два с половиной года рисковал жизнью, боролся за сохранность музейной коллекции, поддерживал людей, окружающих его. Пусть не воевал в окопе, но тоже имел свой фронт. Он выжил, выполнил долг, не уронил достоинство. Вернулся к своим, когда уже казалось, что все беды кончились, и на тебе!»

По тропе снова бежали люди, звучала гортанная немецкая речь:

— Надо их догнать. Курт, Вильгельм, вперед! Они далеко не уйдут. Будьте осторожны, тут повсюду ловушки.

Снова разразились суматошная пальба и истошные вопли. Похоже, немцы кого-то догнали. Но будь они хоть трижды егерями, все равно вряд ли одержат верх в этом горно-лесном хаосе. Прогремел взрыв. После него немецкая ругань неслась отовсюду, слева и справа.

Вадим опять на всякий случай приложил палец к губам. Юля кивнула, облизнула пересохшие губы. Слезинки еще стояли в ее глазах, но она смирилась со свершившимся фактом.

Капитан перевернулся на спину, извлек магазин из автомата, прикинул на вес. Патронов там осталось немного, но еще один диск лежал в вещмешке.

«Голова после такой тряски фактически не работает, — подумал Сиротин. — Надо прорываться к своим, догонять, но как? Мы не знаем, куда ушли партизаны. Горы велики. Наверху немцы, умеющие маскироваться и сидеть в засадах. Выбираться на тропу предельно рискованно, но выбора у нас нет».

— Побудь тут, я скоро вернусь. Покарауль мой вещмешок, — проговорил капитан.

Девушка заволновалась. Мол, что, зачем, куда? Вадим объяснил ей, как уж мог, что самое ужасное уже случилось. Он будет где-то рядом.

Вадим выбрался из кустарника и пополз наверх. На разгромленной базе еще какое-то время гремели выстрелы, потом оборвались.

Порыв ветра донес до него немецкую речь:

— Я что-то слышу, Отто.

— Огонь!

Вадим свернулся в клубок за деревом.

Солдаты, находившиеся на тропе, стреляли из автоматов наобум. Они сменили магазины и снова поливали свинцом склон. Пули сшибали ветки, рвали кусты, рыхлили землю под носом капитана контрразведки. Взлетала прошлогодняя листва. Одна из пуль попала в ствол, отколола кусок древесины с корой.

Вадим стиснул зубы и молился за девушку, которая осталась внизу. Шальная пуля спрашивать не будет.

Солдаты прекратили огонь, чуть помолчали, потом один осведомился у другого:

— Гюнтер, а ты точно что-то слышал?

Со стороны базы неслись встревоженные крики:

— Что случилось? Почему стреляем?

— Все в порядке! — проорал в ответ солдат. — Проверка на партизан!

Вадим обернулся. Что-то шевельнулось внизу, в гуще растительности. Он увидел ее глаза, испуганные, наполненные какой-то щемящей обреченностью. Живая, не задетая!

Он сделал ей знак, сгинь, мол, немного выждал и пополз наверх.

Хождение по тропе еще не прекратилось. Поскрипывала земля под массивными подошвами.

Человек остановился, вдруг взволнованно задышал и буркнул:

— Что за черт?

Таиться и дальше было глупо. Вадим оттолкнулся пяткой от корневого узла, рванулся вперед, схватил рукой за щиколотку, резко дернул ее на себя. Солдат не удержался, упал и испуганно вскрикнул. Капитан схватил его за ноги, потащил вниз, уцепил за горло двумя руками и стал душить.

Немец как немец, скорее молодой, чем старый. Рожа породистая, истинный ариец, мать его за ногу.

Солдат выкатывал глаза, кудахтал, рвался на волю как птица из клетки. Шею отъел такую, что сразу и не задушишь. Но капитан старался, багровел от натуги. Его пальцы все сильнее давили на сонную артерию. Глаза фашиста стекленели, началась конвульсивная дрожь. Вскоре тот окончательно унялся. Изо рта, сведенного судорогой, вывалился синий язык.

Вадим забрал себе автомат, пару запасных магазинов. Кожаный ранец ему тоже приглянулся. Капитану пришлось повозиться, чтобы стащить лямки с мертвеца. Потом послал его ногой вниз по склону. Покойник пробил тушей кустарник и скрылся с глаз.

Сиротин забросил «ППШ» за спину, прислушался и пополз вверх на тропу. Как же вовремя, черт возьми!

Трое мужчин вышли из-за поворота. Они шли к партизанской базе. Первым шагал солдат в камуфлированном комбинезоне, физически развитый, украшенный свинцовой щетиной, в каске с маскировочной сеткой. За ним держался офицер в чине обер-лейтенанта.

Последним — кто бы мог подумать! — топал лично господин Сурков Валентин Ефремович. Его предательство теперь превратилось в твердый факт. Он с подобострастным видом семенил за офицером и что-то тихо говорил ему. Обер-лейтенант надменно слушал, иногда кивал. Наверное, он немного понимал по-русски.

Слава партии родной, их было только трое! Во всяком случае в обозримом пространстве.

Сиротин оторвался от дерева, вскинул «МП40». Солдат оторопел, щетина на его щеках встала дыбом. Автомат выплюнул три пули, которых вполне хватило. Немец разинул рот, закатил глаза и кувыркнулся вниз. Вот и правильно. Нечего тут мешаться.

Остальные тоже оторопели. Офицер раньше времени убрал пистолет в кобуру, стал судорожно исправлять ошибку, рвать застежку.

«За Чернулю», — подумал Вадим, выпуская очередь.

Офицер схватился за живот. Его вдруг обуяли колики, малосовместимые с жизнью. Сколько мучений в лице, какая досада!

Суркова словно кто-то к земле прибил железнодорожными костылями. Он мог бы спрыгнуть вниз. Не успел бы, скорее всего, но все равно попытка не пытка. Однако этот тип застыл, парализованный страхом смерти.

А ведь какая шельма! Выскользнул из лагеря с началом ночи, просочился мимо постов. Дорогу-то запомнил, когда наивные партизаны вели его в лагерь.

Немцы все заранее спланировали. Солдаты ждали агента у подножия гор. Легкие минометы они поднимали на себе. Тяжело, зато результат налицо.

Не время выяснять, что подвигло этого человека на предательство.

— Пожалуйста, прошу вас, не стреляйте. — Изменник насилу разлепил склеившиеся челюсти.

«Меня заставили», — подумал Вадим.

— Я не сам, мне пришлось, меня заставили, — пробубнил Сурков. — Это не то, что вы подумали. Я сейчас все объясню.

— Не надо. Ты и сам, Валентин Ефремович, понимаешь, за что приговорен к расстрелу, — спокойно, почти ласково сказал Вадим. — Ты не только партизан, но и своих коллег продал, которые с тобой последней крохой хлеба делились.

— Не надо! — взвизгнул Сурков.

Его словно током шибануло. Он подскочил, задергался, метнулся в сторону. По склону этот подонок катился уже трупом, обильно орошая кровью сохлую листву.

Вадим замер, навострил уши.

— Солдаты, все в порядке? — донеслось из-за деревьев.

Этот человек особо не волновался. Ведь стреляли из немецкого автомата.

— Да, проверка на партизан! — по-немецки крикнул Вадим.

Не столь оригинально, но не выдумывать же остроумные словесные обороты.

Он спрыгнул с тропы, подобрал ранец и заспешил вниз, виляя между деревьями. Капитан одолел кустарник и рухнул на колени, чтобы перевести дыхание. Пара минут в запасе есть, но явно не больше.

Юля привстала. Она смотрела на него большими глазами, наполненными надеждой. Мятый берет девушка сжимала в кулаке, волосы ее были жутко всклокочены, к носу прилипла веточка.

Вадим просто не мог не улыбнуться.

— Ты как? — чуть помедлив, спросила она.

Сиротин покосился на труп немецкого солдата, который валялся неподалеку в весьма непринужденной позе. Угораздило же его сюда докатиться.

— Все отлично, девочка. — Капитан решил воздержаться от подколки в ее адрес. — Партизаны ушли, мне пришлось кое-что доделывать за них. Не знаю, как ты отнесешься к этой новости, но предателя Суркова больше нет и никогда не будет. Давай считать, что его вообще на свете не было.

— Давай. — Юля задрожала, из глаз ее опять закапали слезы. — Что будем делать, Вадим? — Она с усилием сглотнула слюну. — Пойдем искать партизан? Они ушли дальше в горы.

— Нет. — Он принял решение. — За партизанами не пойдем. Мы, мягко говоря, не местные, не знаем, где их искать. К тому же у нас есть жирный шанс нарваться на озлобленных немецких солдат. Уходим в город. Надо проработать одну задумку по твоей, кстати, теме. Пора уже. Через минуту здесь будет жарко.

Они отдалились метров на семьдесят, когда позади разразилась пальба. Стреляли немцы, обнаружившие трупы. Вадиму пришлось опять схватить девушку за шиворот, повалить на дно канавы, ждать, набираться терпения.

Битых два часа они спускались с горы через рощи буков и грабов, обходили скопления скал, подозрительные канавы. Девушка едва волочила ноги, но шла. Капитану почти не приходилось подгонять ее.

Выстрелы давно стихли. Посторонние личности их путь не пересекали. Только птицы прыгали по веткам, чирикали, радуясь приходу весны.

Привал они сделали лишь один раз, в удобной низине под скалой. Девушка приводила в порядок дыхание, чистила пальто, ворча под нос, что теперь его проще выбросить, нежели привести в божеский вид.

— У тебя есть еще одно, — напомнил Вадим. — Тоже не бог весть какое, но в нем ты по крайней мере не катилась с горы.

— Откуда ты знаешь? — Юля втянула голову в плечи.

— Работа такая, — объяснил Вадим и засмеялся.

Он видел это пальто на улице Весенней.

Девушка сообразила, расслабилась и сказала:

— Да, ты прав, у меня очень разнообразный гардероб. Он не должен привлекать внимания немцев и полицаев к моей персоне, но не всегда вызывает у них тошноту. Впрочем, не забываем про легкую хромоту, которую я иногда практикую, и запущенные педикулез с туберкулезом. — Юля тихо засмеялась.

Вадим извлек из ранца мертвого солдата серый хлеб в защитной пленке, галеты, плитку горького шоколада. Фляжка с водой у него имелась собственная.

— Не могу есть, — пожаловалась Юля. — Прости. Давай перекусим в следующий раз.

— Это ты поешь в следующий раз, — отрезал Вадим. — А я именно сейчас.

Он жевал отсыревшие безвкусные галеты, запивал их ключевой водой. Девушка свернулась клубочком и наблюдала за ним с какой-то затаенной грустью.

— Ты еще до войны переехала в Крым, — заметил Сиротин. — И с тех пор, наверное, ни разу не бывала в горах. Ты их боишься и ведешь себя так, словно попала на другую планету. Это нормально? Не ходила в турпоходы? Вы с коллегами не устраивали вылазки на природу?

— Я делом занималась, товарищ капитан, — заявила Юля. — У меня было очень много работы, которую я люблю. Личная жизнь отсутствовала, на участке я разводила исключительно крапиву, дом был запущен. Каждую свободную минуту я бежала в музей. Я живу этим, Вадим. Копаюсь в старых пыльных эстампах, гравюрах, с головой ухожу в книги, составляю какие-то бесчисленные реестры и описи. Могу часами бродить по выставочным залам, наслаждаться работами великих мастеров, разглядывать под лупой структуру полотна.

— Сочувствую. — Вадим усмехнулся. — Я не эксперт в области живописи и прочего антиквариата. Бродить часами — это для меня чересчур. Тебе ни разу не предлагали принять участие в партизанском движении?

— Предлагали. — Юля поежилась. — Приходили несколько раз на дворцовую территорию люди с гор. Аркадий Петрович их как-то представлял мне, толком не помню. Предлагали поучаствовать в освободительном движении, собирать информацию о немецких солдатах и офицерах, приходящих в музей, прислушиваться к их разговорам.

— Ты, конечно же, отклонила это заманчивое предложение?

— Я считаю, что каждый должен заниматься тем, что у него получается лучше всего. — Юля не пряталась, смотрела ему в глаза. — Я все равно не могла раздобыть никакой информации. Немецкие офицеры не решали свои вопросы в музее. Они приходили туда отдохнуть, отвлечься. Особо не разговаривали, порядок не нарушали. Хотя всякое бывало. Однажды пьяный артиллерийский офицер бросился с ножом на полотно Саврасова, стал его кромсать, кричал про смерть евреям, коммунистам, всему ненавистному русскому. У нас охраны как таковой не было, его свои же оттащили, на пинках спровадили к выходу. Бывало, немецкие офицеры предлагали мне поучаствовать в вечеринках, склоняли к прогулкам, к откровенному разврату. Аркадию Петровичу приходилось бежать на помощь, заступаться. Его фигура, как ни странно, имела вес среди чиновников оккупационной администрации. Немцы понимали, что другого такого специалиста им не найти.

Минут через двадцать они лежали на краю террасы, укрывшись за охапками низкорослого можжевельника. Красноватая древесина источала приятный запах.

Перед их глазами развернулась идиллическая панорама морского берега. Они спускались именно там, где нужно. С подножия гор сползали северные предместья Элидии.

Улицы в этой части города почему-то носили имена русских классиков: Чехова, Добролюбова, Грибоедова. Они тянулись волнообразно, крыши низкорослых строений повторяли их конфигурацию. Здесь находился частный сектор.

Намного дальше, за центральными кварталами, ближе к морю, проступали башни Марининского дворца, величавый шпиль церкви Во имя усекновения главы Иоанна Предтечи. За ними начиналось море, уходило за горизонт, переливалось оттенками бирюзы.

Вадим всматривался в ближайшие кварталы. Бинокль сегодня не помешал бы, хотя на зрение капитан пока не жаловался. Строения жались в кучки, где-то отступали от пустырей и свалок, сползали по склонам.

По дороге тряслась грузовая машина, вписалась на малой скорости в узкий поворот.

Полицейский патруль возник между деревьями. Мужчины с винтовками за плечами лениво брели по тротуару.

— Вон там я живу. — Юля развела пахучие ветки, показала пальцем. — Третья по счету улица от горы. Отсюда плохо видно.

— К тебе мы сегодня не пойдем. Возможно, в доме у тебя засада. Или ее там нет, но проверять мы точно не будем. Улица Зыряновская где?

— Как раз под нами, — сообщила неплохую новость Юля. — Она короткая, на самой окраине, соединяет улицу Чехова и еще какую-то. Я не помню. Смотри внимательно от свалки до водонапорной башни.

Теперь он прекрасно видел эту улицу. Да, одно название. Проезжая часть вся в колдобинах, повсюду грязь. Несколько электрических столбов, на задворках кучка скал, пара полуразвалившихся строений, явно не использующихся. Вся улица — шесть участков.

Дома в этой части города были сложены из ракушечника, материала дешевого и не требующего доставки.

— Зачем нам эта улица? — спросила Юля.

— Сазонов подкинул конспиративный адресок. Зыряновская, дом четыре. Бережных Павел и Наталья. Работают на немцев в гаражном хозяйстве, но вроде наши люди. Василий Лукич уверял, что надежные. Вот только какой из этих домов четвертый?

— Подожди. — Юля задумалась. — Там всего шесть участков, по три на каждой стороне дороги. Четвертый, как ни крути, посредине, откуда бы ни шел счет строений.

— Сгоревшее здание мы по понятным причинам исключаем, — заявил Вадим. — Пожар был не вчера и не сегодня. Пепелище заросло бурьяном, там негде жить.

— В таком случае выбор невелик. Это дом с черепичной крышей.

— С остатками таковой, — поправил девушку Вадим.

Данный участок ничем не отличался от соседних. В доме проживали не самые зажиточные люди. Огород они еще не вскапывали, мусор с грядок не сгребали. Деревья вдоль ограды стояли некрасивые, неухоженные. Захламленный двор окружали дощатые постройки. Подобраться к участку можно было с пустыря, миновав плетень и гору гнилой древесины.

Вадим насторожился. Хлопнула дверь, на крыльцо вышел лысоватый мужик в замшевой безрукавке. Он закурил самокрутку и поволокся в сарай, подтягивая мотню болтающихся штанов.

— Что-то не так? — спросила Юля, всматриваясь в его лицо.

— По словам Сазонова, семейство Бережных работает каждый день до шести вечера. Кроме воскресенья.

— Ну, не знаю, Вадим. — Юля повела плечами. — Это, наверное, не мое дело, но сегодня воскресенье.

Он тихо засмеялся. Эх, капитан!..


Глава 10

Посторонних на участке не было. И вряд ли за домом следили оккупационные власти. Не то время. Если есть хоть малое подозрение, схватят и расстреляют.

Вадим не хотел, чтобы соседи что-то заметили. Он перелез через плетень, присел на углу сарая, махнул рукой. Девушка перебежала, села рядом. Капитан вприсядку сместился за соседнее строение, к которому примыкал дровяник.

Лысоватый мужик повозился в сарае и вернулся в дом с плетеной корзиной, набитой каким-то тряпьем. Дверь захлопнулась.

Вадим быстрым шагом пересек двор, поднялся на скрипучее крыльцо, быстро поглядел по сторонам. Соседские окна отсюда не видно, плетень зарос зеленеющим вьюном.

Он постучал в дверь. Все равно хозяева слышали скрип.

Мужчина, который вблизи оказался моложе, чем со стороны, исподлобья его рассматривал. У него было широкое лицо, надбровные дуги, нависающие над глазами, и на удивление высокая лобная кость.

Посетитель явно не внушал ему доверия. Небритый, грязный, одетый непонятно во что. С плеча свисал плащ — он прикрывал «МП40», — на другом покоился вещмешок, за спиной висел немецкий ранец.

— Доброго вам денька, мил человек, — поздоровался Вадим. — Заплутали малость, знаете ли. — Он покосился на Юлю, подошедшую к нему, хотя ей ясно было приказано сидеть и не отсвечивать. — Анна Ивановна Холодная в этом доме проживает?

Дернулся кадык на горле мужика. Он быстро глянул на девушку. Та была нисколько не чище.

— Анна Ивановна Холодная проживает на соседней улице, — сглотнув, сообщил мужик прокуренным голосом.

Вадим удовлетворенно кивнул. В случае провала явки отзыв был бы другим: «Вы ее племянник из Николаева?»

— Еще раз приветствую. — Вадим улыбнулся. — К вам пожаловала контрразведка СМЕРШ. Гостей принимаете?

Вскоре они сидели в натопленной комнате и наслаждались уютом. Хозяин колдовал с самоваром. Его супруга — довольно приятная, еще молодая особа с пепельными волосами — подогревала на печи чугунок с борщом.

— Я вас где-то видела, девушка, — сказала она, повернув к Юле улыбчивое лицо.

— Не знаю. — Девушка пожала плечами. — Если посещаете музеи, то могли видеть. Я работаю в Марининском дворце. А живу тоже недалеко. Тут несколько минут, если рысью.

— Вы пришли от партизан? — спросил Павел, переставший хромать после того, как задернул занавески. — Как дела у Василия Лукича?

— Неважно, если честно, — ответил Вадим. — Но лучше, чем у Сергея Леонидовича. Воронцов погиб несколько дней назад, не перенес тяжелого ранения. Сазонова ранили сегодня, когда немцы громили базу отряда, расположенную в Глуховском распадке.

Супруги потрясенно ахнули. Женщина села на табуретку. У нее подкосились ноги.

— Погибло много людей, — продолжал Вадим. — Спаслись человек двадцать, в том числе Никита Овчарук и сам Василий Лукич, о состоянии которого нам ничего не известно. Остатки отряда ушли выше в горы. Базу сдал некий Валентин Сурков, работавший в художественном музее. С предателем я уже рассчитался. — Он монотонно излагал обстоятельства трагедии.

Бледные хозяева потрясенно молчали.

— Я прислан в Элидию по заданию контрразведки Приморской армии, — закончил Вадим. — Девушка не имеет отношения ни к подпольщикам, ни к партизанам. Она тоже числится в штате государственного художественного музея, но никого не предавала. Я ей верю. Про вас мы знаем только то, что несколько дней назад сообщил мне Сазонов. Мы рискуем так же, как и вы.

— Мы не предатели, — проворчал Павел Бережных. — Работаем на автотранспортном предприятии, обслуживающем немецкий гарнизон, по заданию штаба подпольного движения.

— Нас называют хиви, — сказала Наталья. — Вроде добровольных помощников германской армии. Это противно. Мы пошли на такой шаг только по приказу.

— Вы давно в наших краях? — спросил Павел.

— Несколько дней. Мы тоже не предатели и не провокаторы, — сказал Вадим. — Расслабьтесь, товарищи. Вас по-прежнему грызет червь сомнений. Будь мы сотрудниками полиции или гестапо, не стали бы втираться к вам в доверие, а давно поставили бы к стенке. До прихода наших войск остались дни или даже часы. Немцам убегать надо, а не придумывать сложные шпионские комбинации.

— Все в порядке, товарищи, — отмахнулся Павел. — Вы сказали пароль, который знают только доверенные лица товарища Сазонова. Мы готовы предоставить вам убежище и помощь.

— Остались еще в городе незасвеченные надежные люди? — спросил Вадим.

— Очень мало, — ответила Наталья. — Последние две недели людей хватают пачками, пытают в подвалах, увозят на расстрел куда-то за Поликуровские холмы. Берут по любому доносу, не разбираются. Под гребенку заметают и наших товарищей, которые действительно имеют отношение к подполью.

— Люди есть, не волнуйтесь, — сказал Павел.

— Найдется надежный человек, имеющий отношение к ялтинскому порту?

Хозяева задумались, как-то многозначительно переглянулись.

— Мы можем свести вас с парой таких людей, — откашлявшись, заявил хозяин. — Можете не сомневаться, народ проверенный. Алексей Мищук занимается каботажными перевозками, транспортирует грузы вдоль побережья, разумеется, под присмотром. Второй — Борис Щербина. Он, извиняюсь, полицейский.

— Вот так. — Вадим нахмурился.

— Нормальное явление, — заверил его Павел. — Наш товарищ, бывший милиционер, по заданию подполья в прошлом году устроился в полицию. Его проверяли, он не скрывал, что служил в милиции, прикинулся кровно обиженным на советскую власть. В карательных акциях не участвовал, не переживайте. Работает в охране порта, начальником дежурной караульной смены.

— Неплохо. — Вадим недоверчиво покрутил головой. — Чего только не бывает в этих ваших подпольных делах.

— Имеет репутацию молчуна, эдакого добренького дяденьки, — добавила Наталья. — Немцы знают, что он не станет никого расстреливать, но держат на службе, поскольку Борис умеет наладить работу, а таких людей в полиции мало. Грабить, пугать, расстреливать они умеют, а вот соблюдать дисциплину, четко выполнять приказы…

— Хорошо. — Вадим посмотрел на часы. — Торопить не хочу, но время на месте не стоит. Пригласите товарищей в гости. И отдельная просьба, Наталья. В моей котомке вы найдете форму немецкого офицера. Не сочтите за труд привести ее в порядок, чтобы мне не стыдно было показаться в приличном обществе.

Эти люди возникли в хате лишь через несколько часов. На всякий случай Вадим удалил оттуда Юлю, приказал ей сидеть в сарае и бежать как можно дальше при первых же признаках тревоги.

— Вадим, я не уйду, — пробормотала девушка. — Ты хочешь помочь нашему делу, уже и сам не веришь, что можно отыскать концы, но все равно стараешься. Я буду с тобой, Вадим. Ты мне не командир, в конце концов.

— Так! — Сиротин нахмурился и спросил: — Знаешь, что красит женщину больше всего?

— Многое…

— Ее отсутствие, — отрезал Вадим. — Почему не подчиняемся, товарищ Некрасова? Изволь выполнять приказ и не позорь мне тут фамилию великого русского классика!

— Да было бы что позорить, — проворчала девушка, удаляясь. — Тоже мне, классик. Этот самый твой поэт, между прочим, был порядочной скотиной, жуликом, плутом, спекулянтом, азартным карточным игроком и жестоким помещиком. Он прилюдно порол своих крепостных на конюшне. А еще спал с чужой женой и при этом закатывал сцены ревности ее законному мужу. Но только учти, Сиротин, я тебе такого не говорила, — добавила она, притормозив на пороге. — Пусть это останется между нами.

Теперь эти мужики сидели за дубовым столом напротив капитана и придирчиво его разглядывали.

Первый выглядел ничем не примечательно. Водолазка, потертый пиджачок, сам жилистый, скуластый, с лукавым блеском в глазах.

Второй явился, не смущаясь, в полицейской форме, с винтовкой в руке. Ростом выше среднего, плотный, похожий на бычка. В его движениях сквозила степенность, основательность.

Первому было меньше тридцати, второму — в пределах сорока. Он подал Вадиму руку, как-то забавно растопырив пальцы.

С какой только публикой не приходилось сталкиваться капитану контрразведки СМЕРШ на этой войне. Видимо, эти мужики думали о том же. Они смотрели на него с любопытством. Про СМЕРШ, вероятно, слышали много чего.

— Не буду растекаться, товарищи. Сами понимаете, фашистская власть на Южном берегу Крыма доживает последние деньки. Немцы вывозят из музеев наш золотой фонд. Я имею в виду, конечно, не золото в слитках, а ценные предметы искусства.

— Товарищ капитан, да мы не тупые, — напевно протянул Алексей Мищук. — Я слышал разговоры. Наши будто потопили теплоход, который в Румынию эти самые предметы пер.

— «Карл-Теодор», — проговорил Борис Щербина. — Чистая, кстати, правда, товарищ капитан. Потопили на хрен. Оно и правильно. На трубе ведь не написано, что он везет. У нас в порту только об этом и перешептываются. Офицеры в черных мундирах бегали, за головы хватались. Даже не СС, другое ведомство.

— СД, — сказал Вадим. — Или министерство по оккупированным территориям. Задача следующая, товарищи. Скорее всего, мы опоздали, но нужно убедиться. Наша авиация потопила лишь часть коллекции. Самые ценные экспонаты были доставлены в закрытую зону ялтинского порта, где базируются подводные лодки. На этом наша осведомленность завершается. Скорее всего, ценный груз ушел в Румынию на борту некой субмарины, но точно это неизвестно. Точную стоимость сокровищ, похищенных немцами, я, конечно, не знаю, но можете сами вообразить. Сумма астрономическая. Если груз ушел в Румынию, то это уже не наша забота. Там будет работать внешняя разведка. В противном случае вся головная боль достанется нам. Вероятность этого мала. Повторяю, нам нужна ясность. Куда, на чем и когда ушел груз, доставленный в закрытую зону два-три дня назад? Это дюжина герметичных ящиков, помеченных красной краской!

— Знаю эту зону, — сказал Щербина и почесал мясистый нос. — Полицию туда не пускают, периметр охраняет СС, внутренности — военные моряки. Вроде ничего серьезного. Заходят подлодки, пополняют припасы и следуют дальше. Портовый склад, где они берут ГСМ, находится в нашем ведении. Можно разговорить кого-нибудь из господ офицеров. — Щербина задумался. — Есть один словоохотливый обер-лейтенант цур зее. Это у них по-флотски так. Томас Зигель его зовут. Приезжает через день, вчера не был. Постоянно улыбается, спрашивает, как дела. Любит бахвалиться, что сам выучил русский язык, хотя с этим у него слабовато.

— Борис, проявите инициативу, — заявил Вадим. — Сможете разговорить Зигеля? Пропустите по стаканчику, найдите общую тему. Допускаю темный закоулок, запугивание, пару удушающих приемов. Вам все равно придется заканчивать с вашей полицейской карьерой. Через день-два придут наши. Вы же не собираетесь отступать с немцами? У вас семья есть?

— Да какая там семья, — отмахнулся Щербина и задумался. — Я понял поставленную задачу, товарищ капитан, справлюсь. Но придется подождать.

— Подождем, — согласился Вадим. — Но помните, что время играет не на нас.

— Кстати, ввиду эвакуации режим секретности они серьезно ослабили, — сказал Мищук. — Какая там к лешему секретность. Все летит к той самой матери. Им надо драпать, для начала в Севастополь. Хотя многие корабли уже прямым ходом направляются в Румынию.

— Ты чем занимаешься? — спросил Вадим.

— Катер доверили господа оккупанты, — ответил Мищук. — Перевожу грузы до полутора тонн. Снабжение гарнизонов, расположенных вдоль побережья, едой и боеприпасами, доставка раненых в госпиталь. Это ржавое корыто было раньше приписано к феодосийскому порту, потом его перевели сюда. Я несколько раз выводил мотор из строя, на мель садился, борт намеренно пропорол о подводную скалу. Ничего не помогает. — Мищук тихо засмеялся. — Вызывают ремонтников, чинят да еще и на меня косо смотрят. Мол, не со злым ли умыслом? Нет у них хороших специалистов, чтобы все мели и подводные рифы знали, вот и мирятся с моей персоной.

— Сможешь помочь Борису, Алексей, если ему потребуется?

— Конечно, все устроим, товарищ капитан, — сказал Мищук. — Всегда отбрешемся, что работаем по приказу полицейского управления. А будут рыпаться, и документ покажем. Знаете, с каким уважением немцы относятся к бумагам, проштампованным их занюханным орлом?

Остаток дня прошел на нервах. Эти мужики ушли и как в воду канули. Вадим вроде все понимал. Быстро такие дела не делаются. Но успокоиться капитан никак не мог.

Наталья устроила гостей в дальней комнате и показала запасной выход через сортир и дыру в заборе. Можно прыгать из окна и нырять в ту же дыру.

Они жевали что-то безвкусное, благодарили хозяйку. По одному посетили баню, помылись еле теплой водой.

Павел отлучился на несколько часов, нарисовался только вечером. Жизнь научила Вадима никому не доверять. Он махнул девушке, чтобы отбежала к окну, прижался с автоматом к проему.

Павел закрыл калитку, прихрамывая, потащился по дорожке. Заскрипели двери в сенях.

«Чрезмерная подозрительность! — упрекал себя Вадим. — Василий Лукич божился за этих людей. Они не могут продать».

— Полиция в городе шмон учиняет, — объявил хозяин, заперев за собой дверь. — Облавой идут по центральным улицам. Говорят, инцидент случился. Подпольщики склон подорвали на въезде в Ялту. Мощная осыпь сошла и единственную дорогу перекрыла. Фрицы по ней последние резервы на восток переправляли, вывозили в Севастополь раненых и награбленное добро. Шум там знатный учинился. Немцы всю технику подогнали, что в районе была, сейчас завалы расчищают. Бешеные полицаи хватают в городе всех подряд, свозят в участок и там пытают, требуют признаться в связях с партизанами.

— Невмоготу уже. — Наталья покачала головой. — Когда же кончится это безумие?

— Скоро уже, — со злорадной ухмылкой сказал Павел. — Похоже, наши очнулись. Артподготовку проводят в районе Керченской переправы. Наступление уже начинается.

Ночью они не раздевались, прислушиваясь к отдаленной канонаде, к шуму в городе. Где-то в центре Элидии хлопали выстрелы, рычала тяжелая техника.

Хоть тресни, не было в их комнате второй кровати! Они лежали, каждый на своем краю, и испытывали какое-то странное волнение, явно не связанное с большой политикой, войной и кознями полиции. Он нашел ее руку, она дрожала, была холодна как лед.

Юля не отняла ее, только глубоко вздохнула. Вадим не понял, что это значило. Ему мешал автомат, возникало такое ощущение, что их было трое в этой кровати. За стенкой монотонно бубнили хозяева.

В доме было сыро, прохладно.

Периодически вздрагивала земля, словно чудище трехглавое ворочалось в ее недрах. Советская авиация на севере и востоке утюжила позиции гитлеровских войск.

Девушка вздрагивала после каждого такого сотрясения, шептала что-то, весьма похожее на молитву. Вадим обнял ее, привлек к себе. Она с готовностью подалась в его объятия, пристроила голову на плечо, стала меньше вздрагивать.

«Не до глупостей сегодня. Обстановка та еще, положение подвешенное, а мы едва знакомы, — сказал себе Вадим. — Высоконравственные советские люди не бросаются в койку по первому позыву плоти. Может быть, через день-другой, когда отпустит напряжение, установится в душе хоть какое-то равновесие».

— С тобой спокойно, — прошептала Юля, укладывая руку ему на грудь. — Не сказать, что я невозмутима как тибетский лама, но мне уже не хочется сновать из угла в угол, изображать блуждающую комету. Я знаю, что шансов мало, все пропало, но вдруг нам еще повезет?

— Мы все вернем. — Вадим осторожно поцеловал девушку в висок и застыл в ожидании гневной отповеди, но таковой не последовало. — Мы вернем все ценности, заново откроем музеи и дворцы, — заявил он и снова поцеловал Юлю.

— А если немцы перед бегством взорвут Марининский дворец? — сказала девушка и напряглась. — Чтобы никому не достался? Эти утонченные натуры и ценители прекрасного уже поняли, что это больше не их собственность. Что им помешает?..

— Такие акции не проводятся за один день, — сказал Вадим. — Нашей разведке об этом ничего не известно. Дворец огромный. Они опутали бы его проводами, неделю завозили бы взрывчатку. Ты видела что-нибудь подобное?

— Кажется, нет, — ответила она, потом съежилась и позволила Вадиму крепко обнять ее.

А перед рассветом беда пришла и в этот дом! У двора гудели машины, свет фар плясал по зашторенным окнам. Кричали люди, на соседней улице гремели выстрелы. Добралась облава!

Вадим не делал резких движений, прислушивался. Завозилась Юля, заблестели глаза в темноте.

— Что происходит? — спросила девушка.

Происходило что-то гадкое. Но вряд ли оккупанты пришли именно по их душу. Хотя кто его знает. Если они пойдут без разбора по всем участкам…

Он проворчал пару успокаивающих слов, вытряхнулся из кровати, сунулся к хозяевам. Они не спали, сновали от окна к окну.

Машины гудели справа и слева, топали люди. От удара кованого сапога распахнулась калитка у соседей.

— Это облава, товарищ капитан, — прохрипел Павел Бережных. — Клянусь Родиной, это не мы с Натахой и не те мужики. Тогда сразу к нам пришли бы. Нет, идут охватом, зачищают весь город, понимают, что им хана, вот и злобствуют напоследок. Давайте во двор вместе с Юлией Владимировной, а мы быстро вашу кровать заправим.

Но выйти из дома было невозможно даже через задний ход. Соседская ограда находилась практически под носом. За ней шныряли огоньки фонарей, матерились полицаи, осиротевшие после гибели Жоры Тернопольского.

Вадим едва успел попятиться за порог, оттолкнул девушку. Он замкнул крючок и услышал, как полицаи проломили ограду и с бодрыми матерками полезли на участок.

Капитан потащил Юлю в сени через комнату. Но и с той стороны не было ничего утешительного. Гудели грузовики, полицаи колотились в калитку.

— Павлуша, открывай, не хрен спать! — выкрикнул один из них.

— Мать, иди, впускай гостей, — сказал Павел. — А вы ныряйте в подпол. Уж извиняйте, товарищ капитан, обложили нас, не могу предложить ничего другого.

Он ногой отбросил коврик посреди комнаты, откинул тяжелую крышку люка. В свете фонаря обозначилась ветхая лестница, груды хлама на дне подвала.

Все это очень даже напоминало западню. Но выбора у них не было.

Они лежали в сыром углу под мешковиной, заваленные старым тряпьем, тазиками, какими-то неликвидными стройматериалами, источающими пронзительные запахи. Ржавые гвозди вгрызались в ноги. Вадим накрыл женщину собой, она судорожно вздрагивала под ним, терпела.

Палец капитана лежал на спусковом крючке. Если все пропало, он успеет забрать с собой пару уродов.

— Вадим, у меня ногу сводит, — сдавленно пожаловалась Юля. — Есть какие-нибудь идеи?

— Лежи, не шевелись. — Он изогнулся чуть не до треска в позвоночнике и стал растирать ее лодыжку, обтянутую рваным чулком. Ножка у девушки была аккуратной, теплой, отзывчиво подрагивала.

— Мужики, какого хрена вы тут шляетесь по ночам? — проворчал Павел, впуская незваных гостей.

— Приказ выполняем, Павлуша, — проворчал надтреснутый бас. — Избавить от клятых подпольщиков город раз и навсегда! Последнюю шпану в центре подчистили, прихлопнули две явочные квартиры на Корабельной. Ни одна падла не ушла, всех к стенке на месте поставили! Есть разнарядка и на эту дыру.

— Так мы же свои. Вы охренели, мужики?

— Так и те свои были. Федьку Вострякова помнишь? Вместе с тобой в автохозяйстве трудился. Тот еще гаденыш оказался! Донесли на него. Мы в дом, а он за обрез и давай отстреливаться. Ранил двоих, шкура! Но ничего, сейчас его семейству сладко на том свете. Ты не бузи, Павлуша, мы сегодня всех проверяем. Служба у нас такая.

Полицаи врывались в комнаты, возились на участке. Прогибалась лестница, ведущая на чердак. Сильная рука вцепилась в кольцо на крышке люка, чуть не вырвала ее из петель.

Вадим затаил дыхание. Его рука машинально поглаживала девичью щиколотку. Хоть какой-то приятный момент в этом безумии.

Пятна света плясали по горам мусора, по осыпающимся земляным стенам.

— Ты чего тут курятник развел, Павлуша? — недовольно проворчал полицай. — Не научили немцы порядку?

Незваные гости присели на корточки, осматривали подземелье в свете карманных фонариков. Спускаться в эту клоаку им явно не хотелось.

— Ну ты и хозяин, Павлуша, — пробрюзжал полицай. — Всякое дерьмо у себя в подвале собираешь. Константин, какого хрена лыбишься? Давай спускайся, посмотри.

— Да больно надо ноги ломать, — заявил тот. — Нет там ни хрена.

— А ты слезь, Костик, да проверь. — Павел начал раздражаться. — Только нежнее давай. Там у нас соленья, грибы маринованные.

— Да я лучше гранату брошу, — заявил полицай и, судя по звукам, начал отстегивать ее от пояса.

Вадим похолодел, Юля задрожала.

— Костян, какого хрена, что я тебе сделал? — возмутился Павел. — Видишь же, нет там ни черта! Чего прицепились?

— А пусть бросает, раз ума не нажил, — раздался насмешливый голос Натальи. — Швыряй, Константин, не тушуйся. Только не забывай, что фундамент в доме гнилой, опоры поплыли. Гранату бросишь — вы даже выбежать не успеете, всех завалит. Я уже сколько раз твердила своему дармоеду!..

— Ладно, пошли отсюда. — Полицай рывком поднялся. — А то машины без нас уйдут, придется пешком догонять.

Служивые гремели тазиками в сенях, ржали, когда кто-то из них чуть не насадил глаза на грабли.

— Вылезайте, отбой воздушной тревоги, — сказал Павел, когда в доме установилась тишина. — Все в порядке, это не за вами.

Юлю скрутило, она лежала на кровати, укутавшись в кучу одеял, жалобно моргала. Неустрашимым бойцом подпольного фронта эта девушка точно не была, но упрямства ей хватало. Жара не было, она просто переволновалась.

Вадим подоткнул под нее одеяло, несколько минут посидел рядом. Чертова полиция, весь сон отшибла!

На городской окраине установилась хрупкая тишина. Но к восьми утра снова начались паломничества. Первым нарисовался Алексей Мищук. Он по-свойски вошел в дом, но ему тоже не повезло.

Мужик получил в сенях теми же граблями по лбу и стал брюзжать:

— Да чтоб ты себе детей делал тем же инструментом, Павел!

Муж и жена сдавленно хихикали. С наведением порядка в доме и на дворе у них всегда были проблемы.

Потирая лоб, Мищук взгромоздился за дубовый стол и потребовал завтрак. Павел убирал с прохода ржавый инструмент, Наталья затапливала печь. Из спальни высунулась Юля, похлопала глазами, зевнула словно кошка.

— Рад вас видеть живым и здоровым, товарищ капитан, — объявил, подмигнув девушке, Мищук. — Докладываю обстановку. В городе творится не пойми что. Немцы, похоже, еще не решили — оборонять Ялту или сразу драпать. Вроде и жалко, жемчужина Крыма, однако. Они тут время неплохо проводили, пока оккупация была.

— Наши где? — спросил Вадим.

— Да хрен бы их знал, — простодушно отозвался Мищук. — Нам, рядовым подпольщикам, об этом не докладывают. В порту суматоха. Уплывают последние пароходы. Немцы бегают как муравьи. Роют окопы под Массандрой, спешно возводят укрепрайон, который наши сметут за пять минут. Это немцы думают, что они в окопах сидят. — Парень мстительно оскалился. — А они на самом деле уже в могилах. Ночью в городе шмон стоял, полицаи бесились. Слух прошел, что немцы не собираются брать их с собой в отступление, всех бросят на передовую в качестве пушечного мяса. Вот они и срывают злость. Меня пока не останавливают, пропуск работает. Я вроде как свой. Через два часа обещают на катер раненых офицеров с передовой подвезти. Погоню в Севастополь. На судне охрана — две солдатские рожи. Меня отпустили, чтобы доставил кое-что из запчастей. Посудина у второго причала стоит.

— Собираешься плыть? — осведомился Вадим.

— Есть другие предложения? — вопросом на вопрос ответил Мищук. — Тут сорока на хвосте принесла. — Он задумчиво почесал веснушчатую переносицу. — Наши уже Феодосию забирают, а северная группировка Симферополь вот-вот отнимет.

Борис Щербина нарисовался очень кстати! Постучал в калитку, проорал на всю улицу, что это именно он. У этого здоровяка было приподнятое настроение. Он протопал в дом, развалился за столом, потеснив Мищука. Выглянула Юля, уставилась на него с надеждой.

— Выкладывай! — приказал Вадим. — Загадочный ты нынче, Борис. Надеюсь, не гонялся всю ночь со своими головорезами за подпольщиками?

— Нет, в мои обязанности это не входит, — не без достоинства сообщил Щербина. — За что не раз получал нагоняи и упреки от соратников-предателей. Моя задача — организация и несение караульной службы. Имеются интересные новости, товарищ капитан. — Щербина как-то приосанился. — Трое суток назад двенадцать ящиков, помеченных красной краской, были погружены на субмарину, стоящую на той самой засекреченной базе под Ялтой.

— Ты поговорил по душам с обер-лейтенантом Томасом Зигелем? — спросил Вадим.

— Да, мы имели обстоятельную беседу, — подтвердил Щербина. — Зигель завалился в караулку поздно вечером, слегка поддатый, с бутылкой шнапса. Сообщил, что с базы вывозят ценное оборудование, станки, инструментарий. Лодок там больше нет, остался запас торпед, но его проще взорвать, чем вывезти. Порядка в порту никакого. Грех не воспользоваться этим обстоятельством. Я еще подпоил Зигеля, сказал своим, что отвезу этот полутруп в офицерское общежитие. Не бросать же его посреди порта. За доками в овраге мы с ним и поговорили. Он сразу протрезвел, как увидел нож у горла.

— Опусти технические детали, — посоветовал Сиротин. — Давай суть.

— Субмарина так себе, — начал Щербина. — Так называемой второй серии, малого класса. Командир — корветтен-капитан Гельмут Кляйн. Лодка с грузом ушла, но недалеко. Миновала Форос, бухту Ласпи, отправилась в открытое море. Тогда и начались серьезные проблемы. Вскрылась течь в корпусе, вышел из строя один из рулей горизонтального управления. Посудина сама по себе неустойчивая из-за узкого корпуса, а с такой неисправностью — гроб на двадцать персон. Капитан Кляйн радировал в штаб о неисправностях и получил приказ возвращаться. Но не в Ялту, а на ближайшую ремонтную базу В-89, находящуюся в трех милях восточнее Балаклавской бухты. Док на этой базе как раз оказался свободен, персонал еще не съехал. В общем, лодка развернулась и отправилась малым ходом на ремонт. До этой базы было всего несколько миль. Зигель уверен, что субмарина еще там. База оборудована сухим доком, позволяющим латать пробоины и производить любой ремонт.

— Почему она еще там?

— Дырку залатали, а вот поломка руля оказалась серьезной. Требовалась замена целого узла, которого на складе не нашли. Неизвестно, доставили ли его, но вчера вечером лодка еще стояла на базе. Корветтен-капитан Кляйн периодически сообщал о ходе работ. Зигеля и Кляйна трясет некий оберштурмбаннфюрер Фюрстенберг, требует не затягивать с отправкой груза в Констанцу.

— Этот парень, должно быть, из ведомства господина Розенберга, — задумчиво пробормотал Вадим. — Их можно понять. Такое досадное стечение обстоятельств. Выходить в море с этими поломками действительно нельзя. Перегрузить ценности не на что. Давно бы сделали, имейся у них запасной транспорт.

— Подождите, — хрипло сказала Юля. — Я не поняла самого главного. Ценный груз из Марининского дворца до сих пор находится в Крыму? — Голос ее от волнения сел и сломался.

— Надеемся, что это так, — сказал Вадим. — Интересная возникает картинка, товарищи. Борис, где находится база В-89? Что это вообще такое?

— Не знаю, товарищ капитан, — удрученно проговорил Щербина. — Береговая линия, гроты. Точно неизвестно. Мой приятель Зигель там никогда не был. На самом интересном месте он решил оказать сопротивление, мне пришлось перерезать ему горло. — Щербина вздохнул с виноватым видом. — А трупы не очень разговорчивы.

— Вот же голова садовая! Знаю я это заведение! — заявил Мищук и хлопнул себя по лбу. — В той местности существует единственная база для ремонта субмарин. Ее наши накануне войны построили. Я дважды ходил туда с грузом деталей и запчастей, примерно год и шесть месяцев назад. Потом сообщил связным о наличии объекта. Уж не знаю, как наши распорядились этими сведениями.

— Подозреваю, что никак, — проворчал Вадим. — Обычная ремонтная база. Давай подробности, Леха.

— Объект расположен чуть восточнее Балаклавской бухты. — Мищук прикрыл глаза, чтобы лучше вспоминалось. — Очень удобно, неисправным судам незачем пилить до Балаклавы, бухту которой в сорок первом нашпиговали минами как мы, так и немцы. Это местечко интересно тем, что по суше к нему никак не подойти. Там нет ни дорог, ни троп, лишь одни непроходимые скалы. Помню, до войны туристы дикарями приезжали, пытались освоить их. Неделю долбились, но так и не вышли к берегу. Плюнули на все, уехали пиво пить в Балаклаву. Подойти к этим скалам можно только с моря. Берег страшно изрезан, махины нависают над водой. Глубина начинается сразу, пологих спусков нет. Я думаю, что это грот естественного происхождения в теле скалы. Так природа сделала, а люди этим воспользовались. Мы не заходили внутрь. Да туда и не всякая посуда войдет. Вход в пещеру перекрывает батопорт. Это такая мощная штука из бетона и стали, что-то вроде ворот. Шторка, так сказать. Рядом площадка и причал, залитый бетоном. Идти до этого несчастья отсюда часа полтора, в принципе немного. Там скала Лотос выпирает в море, сразу за ней начинаются шхеры, кучка каменных островков. Через них и проложена морская тропинка к базе.

— А все остальное заминировано, — пробормотал Вадим. — Ну что ж, товарищ Мищук, считай, сам вызвался. — Капитан усмехнулся и спросил: — Вернем стране народное достояние, товарищи? Если у вас, конечно, нет на сегодня других дел.


Глава 11

Изношенный двигатель тарахтел как старый трактор, добивал нервную систему. Этому катеру самое место на свалке. Весь ржавый, какой-то скособоченный, с сильным дифферентом на нос. Он все еще послушно бороздил прибрежные воды, но отдаляться в море на такой рухляди было противопоказано. Спасательные круги, развешанные по фальшборту, выглядели вполне уместно.

Восемь метров длиной, с обширной передней палубой. Надстройка с рулевой рубкой сдвинута на корму. Эта посудина еще в конце тридцатых была списана с баланса береговой охраны и передана гражданским службам. Оставалось только удивляться, почему она еще на ходу.

Вадим в форме гауптмана стоял на носу, натянул фуражку на уши, держался за шаткий леер и смотрел назад. Порывистый ветер продувал мозги.

Плавучая рухлядь выходила из порта. Отдалялась Ялта, пока еще оккупированная, проплывали домишки соседней Элидии. За стройными рядами кипарисов просматривались башни Марининского дворца. Похоже, немцы и не думали его взрывать, наивно верили, что отступление из Ялты — временный тактический ход.

В акватории порта оставалось немного судов. В основном бронекатера береговой службы. Растворялась в дымке могучая вершина Ай-Петри.

В рубке за мутным стеклом торчал Алексей Мищук. Парень уверенно вертел штурвал. По этому маршруту он мог идти с закрытыми глазами.

Посторонних персон на палубе не было. Трюм пуст. Щербина и Юля Некрасова сидели в надстройке, но сейчас Вадим их не видел.

Ему пришлось взять эту женщину с собой. Она плевать хотела на его приказы. Мол, ты мне не начальник! Если тебе не нравится такой расклад, можешь меня пристрелить. Но ты же не собираешься это делать?

Вадим не знал, как ему быть. Брать с собой женщину, которая вдруг стала ему небезразлична, — полная дурь и фактически убийство. Оставлять в Элидии — еще хлеще. Семейство Бережных не защитит ее. Когда начнется сражение за город, она обязательно побежит в музей. Уж лучше он будет ее контролировать, чем оставит без надзора!

— Сидишь под присмотром старших товарищей, никуда не высовываешься, уяснила? За оружие не хватаешься, в воду не прыгаешь. Мне плевать, что ты замечательная пловчиха! При первых же признаках опасностей лезешь в скалы. И никаких митингов, это не маевка! — заявил Сиротин.

Она соглашалась, кивала, поддакивала. Лишь бы он отстал со своими нравоучениями и взялся за дело.

Впрочем, ее присутствие сослужило и добрую службу.

— Немедленно пропустите нас на причал! — заявил он охранникам, заступившим дорогу. — Это гражданская жена полковника Фридриха Акселя, который сейчас ведет неравный бой с большевистскими ордами в Феодосии! Мне поручено доставить ее в Севастополь.

Охрана порта в этот час была полностью дезориентирована. Кто куда направляется? Приказы менялись каждую минуту, один противоречил другому. Их отдавали все, кому было не лень. Лучше пропустить разгневанного капитана, у которого вроде все в порядке с документами.

Жемчужина Южного берега Крыма таяла в дымке. Далеко по курсу в районе Гаспры мерцала знаменитая Аврорина скала, проявлялись очертания Ласточкиного гнезда, сильно пострадавшего от землетрясения двадцать седьмого года. Тогда оборвалась часть скалы с обзорной площадкой, надломились башенки. Глубокая трещина прошла через весь замок. Со стороны могло показаться, что это результат варварской бомбежки.

Катер ушел за мыс, тарахтел вдоль берега. Мимо проплывали скалы, живописные террасы обрывались в воду. Мищук отвел посудину от берега, но сильно в море не отдалялся.

Вадим прошелся по палубе. Вспучивалась вода за кормой. Красоты берега теперь прятались за синеватой дымкой. Потемнело небо, накрапывал дождь.

Навстречу шел сторожевой катер, оснащенный скорострельной пушкой. Над рубкой развевалось красное полотнище с белым кругом, в котором изгибалась ненавистная свастика — отличительный символ военно-морского флота Германии. Вадим покосился на корму собственного судна. Там мотался на ветру точно такой же флажок.

Суда расходились левыми бортами. Сиротину показалось, что сторожевик собирается заступить дорогу, перекрыть траверс. Но там, видимо, передумали это делать, разглядели фигуру офицера на палубе. Не будешь же у всех в этом море проверять документы и выяснять, куда следуют.

Сторожевик прошел мимо. Матрос, стоявший на корме, вытянул руку в нацистском приветствии. Вадим небрежно ответил тем же. Собрат по оружию двигался в сторону Ялты. На корме вдоль бортов сидели автоматчики, закутанные в накидки.

Катер прижимался к берегу. Вскоре он проследовал мимо Фороса. Берег отступил. Кругом распростерлись прозрачные воды Ласпинской бухты, берега которой знамениты своими геотермальными источниками и земляничными деревьями.

Расстояние между мысами Сарыч и Айя составляло не меньше двенадцати километров. Берег фактически пропал из вида, бухта была обширная. Усилился ветер. Прозрачные воды покрывались пенными барашками.

Заскрипела дверь надстройки. Борис Щербина выволок на палубу мертвое тело. К ноге покойника был привязан массивный стальной подшипник. Парень покосился на фальшивого немецкого офицера, исчез в надстройке и через несколько секунд вытащил второго. У обоих были свернуты шеи.

Охранникам, караулившим катер, крайне не повезло. Борис не церемонился. Он сбивал их с ног точными ударами кулака, а потом, пока они пребывали в беспамятстве, откручивал им головы. Избавляться от тел в окрестностях Ялты было опасно. Сейчас же поблизости не было никаких судов.

Вадиму пришлось помочь хорошему человеку. Они подтащили тела к борту, сбросили их в пучину. Щербина деловито глянул вниз, убедился, что мертвецы не лезут обратно, удовлетворенно кивнул.

— Как там Юлия Владимировна? — поинтересовался Вадим.

— В порядке, герр гауптман, — с ухмылкой ответил Борис. — Немного утомлена неизвестностью, отчасти морской болезнью, чуток — вот этими ребятами, которых мы с вами упокоили. Но в целом держится. Она сильная женщина. Если хотите, передам ей привет. — Щербина засмеялся.

— Сам передам, — проворчал Сиротин и на время поменялся с Щербиной местами.

Девушка скорчилась в глубине рубки. Она имела очень бледный вид. Вадим понимал, какие чувства ее обуревают. Его и самого слегка подташнивало. Но Юля действительно держалась молодцом.

— Только не спрашивай, как я себя чувствую, — предупредила она. — Это самый глупый вопрос в мире. Все ясно и понятно. Еще минутку посижу, потом пройду с тобой на палубу. Там меня вывернет наизнанку.

— Не хотелось бы прерывать ваше приятное общение, товарищ капитан, — прокричал Мищук. — Но обратите внимание на шхеры по курсу. Мы скоро подойдем к ним. Объект примерно в трети мили за скалой Лотос.

Эта самая скала виднелась в синеватой дымке. Она была неплохим ориентиром, выше прочих вдавалась в море. Ее верхушка выглядела так, словно по ней кто-то молотил гигантским топором. Камень расщепился, походил черт знает на что. В прибрежной зоне были разбросаны крохотные островки.

— Глуши мотор и приставай к Лотосу! — распорядился Вадим. — За мыс не заходить!

Мищук выключил двигатель. Судно медленно подходило к гигантской скале. Камень обрывался в воду. Волны умеренной высоты облизывали шершавый известняк, пузырилась пена.

Обозначилась терраса на уровне борта. От нее ответвлялся узкий проход в глубину скал.

Суденышко плавно подошло к тому, что трудно было назвать причалом. Заскрипели кранцы — использованные автомобильные покрышки, развешанные по борту. Швартоваться времени не было. Да и за что тут можно зацепиться?

Вадим схватил вещмешок с теплыми одеялами и повлек девушку за пределы судна.

«Я же не фашист, не стану тащить ее за собой в самое пекло. Пусть переждет. На обратном пути мы ее заберем», — решил капитан.

Юля не ожидала от него такого коварства, покраснела от возмущения, что-то лопотала, вырывалась, но он был неумолим. Вадим быстро пробежался по окрестностям, обнаружил между скалами уютное гнездо, бросил туда вещмешок.

Не замерзнет, виды замечательные. Что еще нужно, чтобы скоротать часок-другой?

— Ну, знаешь ли, Сиротин. — Юля гневно сопела. — Такого вероломства я от тебя не ожидала.

— Согласен. — Он ухмыльнулся. — Даже немцы в сорок первом поступили не так вероломно. Сиди и жди, не высовывайся, не подавай звуков. Если не появимся в ближайшие часы, попробуй пройти через скалы. Не забывай, что этот район пока оккупирован. В общем, действуй по обстановке. — Он не удержался, обнял ее, прижался к щеке.

Слезы текли по лицу девушки.

Сиротин украдкой покосился на товарищей, остававшихся на палубе. Кто давал команду скалиться?

Он, не оглядываясь, перепрыгнул на борт и махнул рукой. Мол, заводи колымагу!

— Какой у нас план, товарищ капитан? — прокричал Мищук.

— Перестать называть меня товарищем капитаном, — огрызнулся Вадим. — Только «герр гауптман», и крайне уважительно. Тебя это тоже касается. — Он строго взглянул на Щербину, облаченного в полицейскую униформу.

Тот послушно щелкнул каблуками. Дескать, яволь.

Судно вышло из-за мыса и двинулось вдоль берега, заваленного гигантскими валунами. В этом каменном хаосе было трудно что-то понять. Скалы отступали, оставляли за собой груды окатышей, потом опять теснились над морем. Острова в береговой зоне стали крупнее, но это был лишь голый камень, лишенный всяческой растительности.

Вадим увидел пролив между двумя продолговатыми островками. Мищук перехватил его взгляд и кивнул. Именно этим проливом он ранее и пользовался.

Здесь качка ощущалась меньше. Мищук сбавил скорость, старался держаться середины протоки.

Волнение забиралось под кожу Вадима. Он опять стоял на носу, намеренно привлекая к себе внимание. План действий вырисовывался смутно. Да и не было у него, если честно, никакого плана!

Береговые скалы вырастали, превращались в циклопические громадины. Между ними и морем громоздились камни поменьше. Далеко впереди вырисовывался изогнутый мыс. Где-то за ним пряталась Балаклава, а за ней — Севастополь, спешно превращаемый немцами в неприступную крепость.

Сиротин обернулся. Скала с поэтическим названием Лотос осталась позади, терялась за островками. Только камень, вода…

Капитан чуть не проворонил опасность, отшатнулся от леера, энергично замахал руками. Мищук все понял, выпучил глаза, начал лихорадочно орудовать штурвалом. Сердце Вадима колотилось, колючий еж образовался в горле. Он свесился через перила и пристально смотрел в воду.

Какой приятный, черт возьми, сюрприз! У борта плавал черный шар, унизанный шипами. Здоровенный, не меньше метра в диаметре. Он был почти полностью утоплен, оттого Вадим и не сразу его заметил. Это была якорная контактная мина.

Мищук виртуозно справился с управлением. Судно прошло в каком-то метре от смертельно опасной штуковины. Волнение в проливе было небольшое, поэтому мина сохраняла состояние покоя. Свинцовый груз на дне, длина цепи выбирается в зависимости от глубины. В шипах-взрывателях находится гальванический элемент. Едва борт судна коснется мины, ток от него замкнет при помощи реле электрическую цепь запала, и до подрыва заряда останется меньше секунды.

Мищук в рубке делал изумленные глаза, разводил руками. Дескать, не было тут раньше никаких мин! Парень не врал. Он ходил тут не первый раз. Значит, немцы недавно заминировали этот участок, чтобы посторонние корыта тут не шастали. Их военные суда сюда не зайдут, у них свои фарватеры, проходящие южнее.

Катер выходил из скопления островов. Других сюрпризов в воде не было. Справа возвышалась массивная скала. Рядом с ней просматривались рукотворные элементы. Причал, залитый бетоном, являлся продолжением каменной террасы. За ним углубление в скале высотой с железнодорожный тоннель. В этой нише виднелось что-то вроде задвинутых бетонных ворот — тот самый батопорт, о котором упоминал Мищук.

Пара площадок вблизи причала, черная дыра в скале, своеобразный дверной проем. В нем что-то шевелилось, показался человек.

После этого Вадим заметил, что от причала отошел небольшой катер и двинулся в их сторону. Видимо, на ремонтную базу приезжали гости. Принадлежность катера сомнений не вызывала. На его корме трепыхался флажок военно-морского флота Германии.

Посудины сближались. На носу катера стоял мужчина в темно-синем комбинезоне ВМФ и выразительно махал, требуя остановки. Из-за надстройки выступили два автоматчика в плащах и капюшонах. Это было весьма некстати.

Вадим поднял руку, давая сигнал Мищуку. Тот отключил двигатель. Посудины сближались. На борту сторожевика выделялся номер с латинскими буквами. Он был не в пример новее, мобильнее, надежнее, хотя по размерам почти такой же.

Вадим напрягся. Эту неприятность предстояло пережить. В затылок дышал Щербина. Он подошел неслышно, встал сзади.

Суда соприкоснулись швартовыми кранцами, остановились. Немецкий катер заслонил собой проход на базу.

— Хайль Гитлер! — выкрикнул молодой крепыш в форме военного моряка.

Он не выказывал враждебности, но поглядывал настороженно.

— Лейтенант цур зее Шульман, полк береговой охраны!

— Хайль Гитлер, — отозвался Вадим. — Гауптман Мориц, военная разведка. Направлен полковником Эбелем для проверки работ на объекте. Теперь за эту операцию отвечает абвер. Груз следует отправить в Констанцу в самое ближайшее время. В противном случае он не уйдет отсюда никогда. Какова ваша цель, лейтенант? Почему вы находились на объекте В-89?

Лейтенанта удивило вовсе не то, что дело теперь курирует армейская разведка, а совсем другое обстоятельство.

— Странно, герр гауптман, — пробормотал он. — Я слышал, что выполнение этой миссии передано не полковнику Эбелю, а оберст-лейтенанту Шультце. Он требует незамедлительного выхода субмарины в море.

«Запчасти привезли, — с досадой подумал Сиротин. — Скверно, капитан. Надо как-то выкручиваться».

Он раскрыл было рот, чтобы разразиться убедительными ответными аргументами, но тут произошло второе знаменательное событие. Из рубки вышел еще один офицер в сухопутной форме. Голова его была забинтована.

Их взгляды перекрестились, и Вадим понял, что попал в самую точку. Это дело и вправду было взвалено на абвер. Перед ним стоял капитан Эрик Шлехтер из военной разведки. Старый знакомец. Они вели непринужденную беседу, пока Вадим поджидал полковника Крауса.

Потом Эрик Шлехтер треснулся головой об угол стола и имел весьма неважный вид. Но он не умер, оклемался.

Немая сцена удалась. Глаза Шлехтера сделались квадратными. Он вспомнил своего обидчика. Вадим попятился. Как-то озадачился молодой лейтенант Шульман. Все понял стремительно соображающий Борис Щербина.

Именно этот здоровяк и спас положение! Вадим и Шлехтер выхватили пистолеты одновременно. Но Щербина взялся за оружие чуть раньше. Его «МП-40» забился в припадке. Шлехтер переменился в лице. Пуля выбила ему глаз, продрала мозг. Он стал похож на какого-то жутковатого пирата и грохнулся навзничь на палубу. Следом за ним повалился и Шульман, так и не разобравшийся в ситуации.

Вадим стрелял из пистолета по автоматчикам, которые метались по палубе и застекленной рубке. Упал солдат, пораженный в ногу, завертелся, завизжал как поросенок. Второй успел открыть огонь. Пули прошили борт катера.

В дело снова включился Щербина, успевший поменять магазин. Короткая очередь отбросила солдата к надстройке.

Вадим тоже вставил новую обойму. Раненый солдат получил пулю в грудь и утихомирился. Струйка крови потекла из уголка его губ.

Все пошло не так, как хотелось бы. Но это лучше, чем полный разгром. Щербина перепрыгнул на вражеский катер, швырнул гранату в рубку. Рулевой не успел покинуть опасное место и не имел оружия. Взрыв разнес остатки стекол, беднягу нашпиговало осколками.

У ворот базы, которые загородил катер, что-то происходило. Люди гомонили словно чайки, захлопали выстрелы.

— Отчаливай! — крикнул Мищуку Щербина. — Валим отсюда!

— Подожди! — встрепенулся Вадим, который сохранил ясность в голове. — А вдруг они забрали груз? Вряд ли, но кто их знает. Нужно убедиться в этом, Борис, проверить трюм!

— Понял, герр гауптман! — ответил Щербина, перепрыгнул на соседнее судно, пронесся по палубе, откинул крышку люка, пропал в чреве.

Сиротин тоже кинулся на вражеский катер, обогнул надстройку с пистолетом наперевес. На верхней палубе никого не осталось, всех извели. В надстройке, видимо, тоже. Там сработала граната.

По бетонному причалу, сомкнувшемуся со скалой, бежали люди. Трещали автоматы. Дистанция исключала прицельную стрельбу, но не шальные пули.

В трюме ударили выстрелы. Вадима как пчела ужалила. Пиратская деятельность как-то не вполне ему удавалась. Он свалился в трюм, сжимая рукоятку пистолета, куда-то катился, набивая шишки на плечах.

Свет поступал из крошечных иллюминаторов. В трюме не было ничего похожего на груз из музея. Несколько пустых поддонов, какие-то цепи, рулоны брезента.

Шлехтер наверняка совершал инспекционную поездку, поторапливал ремонтников. Попутно он доставил запчасти, которые уже были разгружены.

Щербина лежал посреди трюма, неестественно подогнув ноги. Две пули угодили ему в грудь. Он уже не шевелился, глаза затянула болотная муть. Подставился подпольщик!

В углу подрагивал светловолосый мужчина в черном комбинезоне. Он что-то бормотал, с губ стекала струйка крови. Они одновременно стали палить друг в друга, оба попали.

Вадим взвыл от ярости и добил блондина двумя пулями. Сам виноват, зачем отправил Щербину в трюм? Был человек — и нет его!

Но погоревать не удалось. Огонь с причала усилился. На этот раз оттуда прилетело что-то серьезное. Взрыв прогремел фактически под бортом. Катер качнулся, Вадим потерял равновесие и повалился на колени.

Второй взрыв проломил борт ниже ватерлинии. Вадим не успел бы вытащить погибшего товарища. Самому бы спастись! В трюм с ревом хлынула забортная вода.

Сиротин уже несся к лестнице, вылетел на палубу. Та резко накренилась. Он заскользил к носу, теряя равновесие, но успел схватиться за леер.

— Прыгайте, товарищ капитан! Где Щербина?! — заорал из рубки Мищук.

Он запустил двигатель, закрутился винт за кормой.

— Погиб Щербина, его не вытащить! — Вадим перескочил через борт, вцепился в ограждение.

Немецкий катер стремительно тонул. Нос его уже погрузился в воду, вздыбилась корма с навеки застывшим винтом. Мищук отводил свою посудину задним ходом.

С причала продолжали стрелять. Ручные гранатометы в немецкой армии стали применяться сравнительно недавно, но уже были чертовски популярными.

Вадим побежал на нос, залег. На месте, где затонул немецкий катер, бурлила вода. Мищук рывками отводил оттуда свое корыто.

Снова грохнул фаустпатрон. Взрыв прогремел совсем рядом с бортом. Взметнулись брызги, Вадим распластался на палубе, его окатило водой. Посыпались стекла в рубке. Осколки гранаты пробили жестяную обшивку. Только этого не хватало!

Но Мищук был жив. Он жутко побледнел и суматошно вертел штурвал, разворачивал катер, в борту которого образовалась пробоина. Не такая страшная, как в немецком, но все же.

— Леха, мы тонем! — крикнул Сиротин и покатился к надстройке.

Видимо, у немцев имелся изрядный запас фаустпатронов. Еще одна граната отправилась в полет. Но посудина уже вышла из зоны поражения. Взрыв прогремел с существенным недолетом.

Катер развернулся, уходил в пролив между островками. Палуба накренилась, но судно пока сохраняло плавучесть.

По причалу бегали люди, но вскоре их закрыли каменные груды.

Мина! Но нет, Мищук прекрасно помнил об этом сюрпризе и прижал судно к острову. Раздался адский скрежет. Катер зацепился килем за подводную скалу, но продолжал идти и выбрался за пределы шхер. Приближался Лотос, вдающийся глубоко в море.

Капитан заспешил в рубку, распахнул дверь, изувеченную осколками. Мищук до боли закусил губу, вцепился в штурвал. В лице его не было ни кровинки, капли пота блестели на физиономии, сведенной судорогой. Левое плечо промокло от крови. Торчали клочки растерзанной материи.

— Ты ранен? — Вадим ахнул.

— Сохраняйте спокойствие, герр гауптман, — насилу выговорил парень и даже попытался улыбнуться. — Все в порядке, жить буду… наверное. Просто осколком срезало кожу и немного мяса. Заживет как на собаке. Внутри меня железа больше не стало.

Но он еле стоял на ногах, туманились глаза. Вадим схватил его за здоровое плечо, помог держать штурвал. Рассеченная скала была уже рядом. Нужно лишь уйти за нее, пристать в том месте, где была высажена Юля Некрасова.

Вадим крыл себя последними словами. Все пошло неправильно, он где-то допустил роковую ошибку, стоившую как минимум одной жизни.

Судно ударилось бортом о скалу. Мищуку было не до деликатного причаливания. Лопнула обшивка, вылетели заклепки. Катер просел, накренился на правый борт.

Вадим сорвал со стены рубки автомат, схватил в охапку Мищука. Они ковыляли по палубе, а снаружи на камнях приплясывала перепуганная девушка. Недолго же она побыла в одиночестве.

Сиротин забросил на скалу оружие, вещмешки с едой, теплыми тряпками и походной аптечкой. Юля помогла ему перетащить Мищука.

Вода уже полностью затопила трюм. Судно продолжало давать угрожающий крен. Трещали, отваливались элементы обшивки. Ушла под воду палуба, а потом и рубка.

Послышался пронзительный треск мотора. Все трое едва успели пригнуться. Практически рядом, в каких-то двадцати метрах от берега, пронеслась моторная лодка. В ней сидели вооруженные люди. Они всматривались в очертания береговой полосы и, похоже, недоумевали, куда же подевался катер. Ну что ж, нет худа без добра. Минут через десять лодка проследовала обратно.

К этому времени Мищук был уже перевязан. Рана его не представляла опасности, ему требовались антисептики, обезболивание и покой. Алексей тяжело дышал, кривился от боли. Иногда он высовывал голову за камни, моргал, таращась в воду, словно не верил, что остался без своего коня, служившего ему так долго и надежно.

— Теперь мы сухопутные крысы, — пробормотал Вадим, провожая взглядом моторку, уходящую на базу.

Прочесывать берег немцы не станут. Как они это сделают? Да и вряд ли у них на базе много людей, готовых к бою.

Несколько минут они лежали и недоверчиво прислушивались к отдаленным раскатам.

«Ни черта это не гром, — подумал Вадим. — Неужели свершилось? Советские войска развивают победоносное наступление? Судя по гулу, они уже недалеко от Ялты».

Немецкая форма с некоторых пор дико раздражала его. Но переодеться было не во что.

Он загнал в рукоятку пистолета свежую обойму, нацепил на пояс чехол с ножом, подсумок с тремя лимонками, туда же отправил несколько запасных обойм. Автомат с парой магазинов Сиротин оставил Мищуку, который пока еще не производил впечатления умирающего.

— Эй, куда собираешься? — осведомилась Юля.

Она с какой-то смутной ревностью наблюдала за его сборами, кусала губы.

— Пойду на разведку, — сообщил Вадим. — Если повезет, заберусь на базу и сделаю так, чтобы подлодка никуда оттуда не ушла. Молчи, женщина, не спорь со мной! — отрубил он, едва Юля открыла рот. — Да, это и твое дело. Но это не значит, что ты пойдешь со мной даже в качестве наблюдателя. Сиди на месте и присматривай за Алексеем. Если не вернусь… впрочем, ты уже знаешь, что делать в этом случае.

Она дрожала, смотрела на него с мольбой, но он уже протискивался между скалами.

Через пару минут капитан снова вышел к берегу, уже на другой стороне скалы. Спуститься к завалам здесь было не так-то просто. Вадиму приходилось выверять каждый шаг. Он перебирался через камни, несколько раз зависал над краем бездны.

Завал оборвался. Ему пришлось карабкаться по выступам на скалу, а потом спускаться с обратной стороны. Он слез на продольный выступ вдоль монолитного камня, передвигался по нему короткими шажками, прижимаясь спиной. Капитан облегченно перевел дыхание, когда спустился на плиту, нависшую над водой. Его грудь что-то сжало. Таким вот образом ему предстояло преодолеть еще добрую половину километра.


Глава 12

Ноги Сиротина подкашивались, он сел на корточки, задумчиво уставился на жестяной колпак, венчающий вентиляционную шахту. Труба широкого диаметра вертикально уходила в скалу. Наружу выступали стальная решетка и этот самый колпак. Видимо, скала не такая уж прочная, если в ней пробита шахта. Известняк бывает сыпучим, неплохо поддается грубой силе. Значит, база где-то рядом.

Он выжидал, прислушивался. Эти вот элементы жизнеобеспечения отделял от моря высокий каменный бруствер. К этой площадке даже с воды проблематично подобраться.

Вадим поднялся, оторвал колпак. Больших усилий не потребовалось. Расшатать решетку оказалось сложнее, но и с этим он справился. Открылась рукотворная нора диаметром чуть более метра.

Капитан долго не думал. Неизвестно, к чему приведут такие размышления. Он опустился на корточки, включил фонарик и стал медленно погружаться в нору головой вперед.

Вадим каким-то образом ухитрился удержаться, не рухнул вниз головой. Шахта оказалась неглубокая, вертикальная нора сменилась горизонтальной. Диаметр трубы остался тот же. В ней было пыльно, пахло плесенью, крысами.

Он полз, стараясь ни о чем не думать. Шахта не могла привести в тупик. Объект использовался, значит, все системы должны работать.

Сиротин не помнил, как долго это продолжалось. Временами его плечи упирались в стены, и капитана охватывал страх. Но он продолжал ползти.

Впереди забрезжили отблески света. Вадим заволновался. Шахта слегка расширилась. Он лежал на стальной решетке.

Удалить ее из створа оказалось не так-то просто. Он справился с этим делом, сдвинул тяжелую штуковину. Вентиляционная шахта тянулась дальше, но Вадим решил спуститься здесь. Внизу было глухо как в танке.

Несколько минут он прислушивался, потом крепко схватился за края створа, тут же разжал руки и пролетел не больше метра. Сиротин приземлился плавно, почти без шума.

За его спиной был тупик, глухая стена. Коридор уходил куда-то прямо. В глубине он освещался тусклыми лампами. Его наполнял негромкий монотонный гул.

Вадим прижался к стене, на цыпочках заскользил по коридору. Две железные двери, обе заперты. Следующий проем был арочным. Из него и доносился гул. Из глубин коридора туда вела узкоколейка. Рельсы плавно изгибались и пропадали во мраке. У стены стояли какие-то промасленные ящики, валялась груда металлических труб.

Сиротин сел на корточки перед проемом, прислушался. Гудело ровно, с какими-то утробными нотками. В помещении был установлен генератор, скорее всего бензиновый. Запах этого топлива пропитал воздух.

В зале никого не было, там не горел свет. Но генератор надо обслуживать. Значит, люди могут появиться в любой момент.

Он заскользил дальше и вскоре встал, совершенно обескураженный. Коридор обрывался запертыми двустворчатыми воротами. Под ними и пропадали рельсы. У стены валялись использованные газовые баллоны.

Капитан осторожно потянул створку, убедился, что ворота заперты. Он заскользил обратно и через двадцать шагов обнаружил узкий коридор, уходящий направо, в котором не было освещения.

Вадим поколебался, достал пистолет и повернул в темноту. Через три десятка шагов проход уперся в очередной коридор, тянущийся параллельно первому. Он не успел в него попасть, отпрянул, прижался к стене.

Люди тащили по коридору что-то тяжелое и приглушенно переговаривались по-немецки. Вадим затаил дыхание, терпеливо ждал, потом высунулся, глянул по сторонам.

Этот коридор был шире первого. Гирлянда ламп свисала с потолка, но освещение было очень сумрачное. Гул генератора тут еле слышался. Но неподалеку наверняка что-то происходило.

Капитан всматривался, вертел головой, впитывал запахи. Слева, по-видимому, не было ничего интересного. Коридор упирался в тупик. А вот справа рассыпались блики. Там искрила сварка, оттуда проистекали странные запахи, доносились лязг, глухие голоса.

Капитан собрался с духом и на цыпочках припустил вдоль стены, стараясь во что-нибудь не вляпаться. Вскоре коридор оборвался, пространство разомкнулось вширь, в глубину, в высоту. Он скорчился за какими-то верстаками, затянутыми чехлами, перебежал к левой стене, выбрался из коридора и распластался в канаве, проложенной вдоль стены.

Размеры пещеры впечатляли. Здесь не было сплошного освещения. На отдельных участках ремонтного цеха брызгала сварка, на других горели переносные лампы. Большая часть подземелья была погружена в полумрак, который периодически рябил и вспыхивал. Здесь было чем дышать, невзирая на специфические, какие-то производственные ароматы. Неподалеку бубнили люди. Такое ощущение, что где-то внизу.

Вадим пополз по канаве влево. Вскоре он увидел бетонные ворота, отгораживающие подземелье от моря. Капитан добрался до края канавы, слегка приподнялся. Глаза его постепенно привыкали к полумраку.

Вскоре он понял, что перед ним красовалась хвостовая часть подводной лодки. Пусть малого водоизмещения, но она, вытащенная на сушу, все равно походила на гигантское морское животное. Лодка покоилась на дне сухого дока, длина которого составляла не менее полусотни метров. Она стояла на кильблоках, специальных тумбах.

Стены дока были залиты бетоном. По ним тянулись какие-то стальные конструкции. Пара металлических лестниц специальными крюками крепилась к субмарине. На ее корпусе торчали лебедки. На дне просматривались помпы для откачки воды. Поскрипывал грузоподъемный портальный кран, приводимый в движение электрическим мотором.

На дне дока копошились люди. Из глубин лодки доносились глухие голоса. Там что-то постукивало, скрипело. Работа шла полным ходом. Ее надо было закончить как можно быстрее.

Капитан всматривался в полумрак. Слева виднелся мостик, переброшенный через канал. В нужный момент приоткроется плавучий батопорт, в док поступит вода, и лодка сможет спокойно выйти отсюда задним ходом.

Позади дока поблескивали воды подземного канала. Там находился еще один причал. Места хватало для отстаивания еще одной небольшой субмарины, не говоря уж о паре-тройке катеров.

Позади канала ничего не было. Сплошные каменные своды.

Подземная база производила впечатление, но фактически она была небольшой. Ограниченный водоем, сухой док, несколько мастерских, связанных узкоколейкой, складские, бытовые, вспомогательные помещения, отхожие места.

Все это благолепие досталось оккупантам от советских моряков, которые когда-то обнаружили эту диковинную пещеру и построили ремонтную базу. Что-то немцы перестраивали под себя, улучшали, модернизировали.

Справа от дока вдоль стены тянулась узкая площадка с упомянутой канавкой. Сюда же выходил знакомый коридор. Где-то в стороне ходили люди, перетаскивали странные приспособления. Из коридора выбрался мужчина в замасленном комбинезоне, стал спускаться по лестнице в док.

Поломка была серьезная. На починку лодки немцы бросили все свои силы.

Вадим прислушивался к голосам.

— Когда наконец будет заварено днище и наполнены водой балластные цистерны? Поменяли ли вы аккумуляторные батареи? Не зря же их доставили сюда аж из самой Феодосии! — проговорил кто-то командным тоном.

— Нам необходимо еще два часа, герр корветтен-капитан. Рули практически настроены, дизельный двигатель на холостом ходу работает терпимо, но у наладчиков есть сомнения, — прозвучало в ответ.

Сиротин недоумевал. Эти люди работали так спокойно, словно не было пальбы снаружи, там не погиб катер с посланником абвера, не исчезли бесследно те загадочные личности, которые посмели покуситься на базу.

Возможно, они не считали инцидент достойным внимания. Или же сказалась пресловутая арийская невозмутимость. Пусть каждый делает то, что должен, и будь что будет.

Вадим насторожился. По лестнице из дока выбрались двое мужчин, подошли к причалу, закурили. Явно не рядовые работники, хотя и одеты по-простому.

— Не больше двух часов, Гельмут, — сообщил уставшим голосом невысокий мужчина, видимо, технический руководитель объекта. — Мои люди все проверят, и вы сможете уходить. Четыре дня ковырялись! Это полное безобразие. Пока выявляли причины неисправностей, ждали груз из Феодосии…

— Да, Фридрих, спасибо, — сказал долговязый мужчина. — Вы справились с проблемой. Думаю, теперь все будет хорошо.

— Что за шум стоял снаружи, Гельмут? — поинтересовался собеседник. — Русский флот прорвался?

— Нет, дружище, до такого еще не дошло. — Офицер натянуто засмеялся. — Диверсанты на ржавой посудине. Возможно, они и сами не поняли, на что нарвались. Их катер получил пробоину. Полагаю, они затонули. А может, сбежали. Не стоит на них отвлекаться.

«Так вот вы какой, господин корветтен-капитан Гельмут Кляйн, — подумал Вадим. — Примерно таким я вас и представлял. Чем же вы так провинились перед гросс-адмиралом Деницем, что он сослал вас сюда, приказал командовать этим малоразмерным корытом?»

— А наши на катере?

— Порадовать нечем, Фридрих, — ответил командир субмарины и сокрушенно вздохнул. — Их больше нет с нами. Но, в конце концов, это тоже не имеет значения.

— Завидую, Гельмут. Через несколько часов вы будете в Констанце.

— Завидовать нечему, старина. Это путешествие обещает серьезные риски. Лодка не может долго находиться под водой. Часть пути нам придется пройти в надводном положении, радуя русские штурмовики. Эта старая консервная банка может снова сломаться. По штату мне положено иметь двадцать два человека, а у меня только двенадцать. Это очень серьезная проблема, Фридрих.

— Но не большая, чем русские в Ялте, — буркнул собеседник.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мы получили радиограмму. Наши сдали Бахчисарай. Туда ворвались русские танки. Оттуда прямая дорога через горы в Ялту. Нашим войскам приходится спешно отходить, чтобы не оказаться в котле.

— Не нужно думать об этом, Фридрих, — назидательно сказал Кляйн. — У каждого свой долг перед фюрером и фатерляндом. Мы должны его выполнять. Вы боитесь, что останетесь под землей, в русском окружении? Если так, то это временные трудности, уверяю тебя, Фридрих. Под Севастополем мы уже готовим мощный бронированный кулак.

Дальше все было как в тумане. Вадим не мог ждать, пока фашисты закончат свой ремонт и какая-нибудь приемочная комиссия одобрит их работу. Капитан отползал по канаве, давя мокриц, которые здесь расплодились в невероятном количестве. Те двое мужчин так и стояли у причала, а он уже одолел обратную дорогу, пятился задом, как рак, вполз в коридор. Здесь валялись какие-то отработанные агрегаты, ржавые двигатели с муфтами, обломки кронштейнов из стального профиля.

Мимо шли люди. Они снова что-то тащили из мастерской, расположенной в глубине коридора.

Сиротин скрючился у стены, натянул на себя кусок вонючего брезента и застыл. Прогремела тележка, ремонтники тяжело отдувались. Вот уж воистину, темнота — друг молодежи и офицеров контрразведки СМЕРШ.

Он выждал, сколько положено, скинул брезент и припустил вдоль левой стенки. Капитан нырнул в неосвещенный проход, пролетел его за несколько секунд и оказался в перпендикулярном коридоре. Здесь было где укрыться. Немцы основательно захламили этот проход. Но в данный момент Сиротин прятаться не собирался.

Ему в уши снова забрался раздражающий гул. Он двигался по рельсам, ненадолго возникал в освещенных зонах, снова растворялся в полутьме. Вот и черный дверной проем. За ним генераторная.

Капитан прижался к косяку, сунул нос за него. Там было что-то вроде складского помещения. Просматривались тумбы непонятного назначения, громоздкие стеллажи.

Сиротин крался дальше, в зал, куда уводили рельсы. Задача перед ним стояла понятная и логичная. Он должен был вывести из строя бензиновый генератор, снабжающий подземелье электрической энергией.

В генераторном зале работала переноска. В тусклом свете над грудой вибрирующего железа колдовали два человека в комбинезонах. Надо же, какая незадача! Что-то поскрипывало, скрежетало, доносилось невнятное бормотанье. Под ногами у рабочих обретался ящик с инструментами.

Громоздкая энергетическая установка покоилась на массивной передвижной платформе. Топливный бак соединялся с двигателем внутреннего сгорания, тот через систему демпферных муфт — с электрическим генератором. Панель контроля и управления агрегатом располагалась сбоку. Систему опутывали кабели в толстой оплетке. Они змеились по полу, выбегали из помещения.

Один из рабочих подтащил к установке тяжелую канистру. Второй отвинчивал крышку топливного бака. Момент удачный. Больше никого — грех не воспользоваться.

Вадим заскользил вперед, выхватил нож, ударил в бок того типа, который надрывался с канистрой. Приземистый немец средних лет икнул, выпучил глаза. Блеснула петлица под комбинезоном — инженерные части кригсмарине. Он выронил канистру себе на ногу, согнулся, захрипел.

Второй обернулся. Капитан ударил его локтем в висок. Голова противника вписалась в топливный бак, установленный на верху конструкции. Немец потерял сознание. Сиротин схватил его за шиворот и еще разок шмякнул о железяку. Когда тот начал сползать, обливая установку кровью из раскроенного черепа, Вадим для надежности свернул ему шею.

Первый немец подрагивал, стоял на коленях, держался за пропоротый бок. Из его горла шла пена. Сиротин сцепил пальцы на руках, ударил в седоватый загривок. Не иссякла еще силушка молодецкая. Череп отзывчиво хрустнул, свежеиспеченный покойник рухнул ничком.

Мысли как осы метались в голове.

«Действуй, пока тут никого нет!».

Он схватил покойников за воротники, надрываясь, поволок к выходу, бросил у проема, отдышался. В коридоре было чисто. Вадим вытащил сначала одного и загрузил в темное помещение со стеллажами. На всякий случай подальше от входа. Потом он бегом помчался за вторым и повторил процедуру. Разводы крови остались на полу, но немцы вряд ли сразу же заметили бы их.

Он подлетел к генератору и стал растерянно озираться. Чертова динамо-машина! Элементарное решение — гранату в топливный бак и скачками на выход. Поднимется грохот, все поймут, что это диверсия, а капитану очень хотелось хоть ненадолго сохранить инкогнито. Вывод из строя генератора — лишь частичное решение проблемы!

Взгляд Вадима упал на канистру, из которой пролилось топливо. Он похлопал по карману, убедился в том, что зажигалка на месте. Пусть будет так.

Электроустановка продолжала гудеть и вибрировать. Подрагивали стрелки приборов на панели управления. Капитан решился, опустил рукоятку рубильника, выключил двигатель. Лампы еще несколько секунд продолжали гореть, плавно тускнели. Этих мгновений ему хватило на то, чтобы окатить установку бензином и уже на бегу бросить назад горящую зажигалку.

Генератор не взорвался, но зарево за спиной полыхнуло отменное. Он несся по коридору, свернул в проход, включил карманный фонарь, выкатился на открытое пространство.

В подземелье еще не поняли, что произошло. Свет погас, приборы отключились. В тишине перекликались люди.

Капитан бежал в кромешной темноте, ориентируясь по памяти, пару раз запнулся, но не упал.

— Что случилось, Генрих? Почему отключилось электричество? Это короткое замыкание, обрыв провода? — услышал Вадим, прижался к стене, выждал, пока эти двое сгинут.

Коридор оборвался. Он подался на четвереньках влево, нырнул в знакомую канаву, чтобы хоть как-то перевести дух. Капитан свернулся улиткой за выступом в стене, приготовил пистолет.

В сухом доке перекликались люди, мельтешили огоньки. Кто-то безуспешно пытался запустить сварочный аппарат.

— Фридрих, что за безобразия в вашей епархии? — гневно воскликнул корветтен-капитан Кляйн. — Немедленно почините генератор! Бегом! Всех людей туда!

Несколько человек карабкались по приставным лестницам. Начальник участка хрипло отдавал приказания.

— Герр Штрауз! — истошно закричал кто-то из коридора. — В генераторной пожар! Там огонь, дым валит!

Что-то хлопнуло так, что содрогнулось все подземелье. Видимо, рванул бензин в топливном баке.

— Все в генераторную! — прогремел Кляйн. — Немедленно исправить ситуацию! Фридрих, что за олухи отвечают у тебя за этот участок?

Увы, спрашивать с этих олухов уже было бесполезно.

Из рубки, расположенной в центре субмарины, выбирались те люди, которые работали внутри. Они спрыгивали на дно дока, бежали к лестницам, проворно карабкались наверх. Люди пропадали во мраке коридора, шум затихал.

Темнота навалилась такая, словно глаза лопнули. Какая-то безумная сила подбросила Сиротина.

«Генератор — полумера! — стучало у него в голове. — Сейчас немцы поймут, что это диверсия. Лодка почти исправна, батопорт на механике, электропривод ему не нужен. Почуют опасность, затопят сухой док и уйдут к чертовой матери! — О своей безопасности он не думал, собственная жизнь превратилась во что-то второстепенное. — Надо вывести лодку из строя, что-нибудь еще сломать. В запасе у меня от силы пара минут. Это лучшее, на что можно рассчитывать!»

Вадим включил фонарик, сунул его в рот и помчался к лодке. Скрипела ржавая лестница, когда он карабкался в рубку. Люк был открыт, капитан протискивался внутрь, хватаясь за какие-то выступы и кронштейны.

Ему приходилось бывать в подводных лодках, но не в таких тесных. Они были советскими! Впрочем, на них все одинаково. Он должен разобраться.

В лодке действительно было тесно, даже в пустой. А что тут творится, когда экипаж на месте, а над тобой сто метров водной толщи? К черту клаустрофобию!

Внутренности субмарины, как ни странно, освещались. Видимо, ремонтники использовали бортовые аккумуляторные батареи.

Капитан выключил фонарь, сунул его в штаны, начал пробираться к корме, преодолел переплетения проводов, труб, приборов непонятного назначения. Он оказался в жилом отсеке. Двухъярусные койки тянулись вдоль бортов.

Теперь ему стало понятно, почему команда лодки была урезана. Часть коек оказалась демонтирована. Вместо них стояли друг на дружке продолговатые, качественно сколоченные ящики, окрашенные в зеленый цвет. На каждом контейнере несмываемой красной краской были нанесены кресты.

В горле Сиротина запершило от волнения. Вот и груз, тот самый, из художественного музея!

Он рухнул на колени, осматривал, ощупывал контейнеры. Явно герметичные, все опломбировано, заперто. На каждом несколько замков. Капитан машинально пересчитал ящики. Их было двенадцать. Что и требовалось доказать!

Вадим пятился обратно к рубке, пролез через машинное отделение с силовой установкой из двух электродвигателей. За ними стояла пара шестицилиндровых дизелей. На потолке между ними располагались расходные топливные баки. Где-то под полом таилась цистерна с основным запасом топлива.

Он пятился дальше. Вытянутая цистерна с машинным маслом, резервуар для его сбора. Тонкая переборка. За ней отсек для команды машинного отделения. Далее центральный пост, откуда он начал экскурсию, которая явно затягивалась.

Капитан машинально продвигался к носу судна. За переборками еще один жилой отсек, кровати в два яруса, две запасные торпеды вдоль бортов. Под койками аккумуляторные батареи в несколько рядов.

Люди возвращались на лодку! Вадим услышал шум и чуть не затопал ногами от ярости. Какого черта, он еще не выполнил свою задачу!

Похоже, немцы все поняли, обнаружили трупы. Кто-то остался тушить огонь, другие устремились обратно. Люди возмущенно кричали, слетали в док, бежали к лодке. Тряслась лестница, самые резвые и исполнительные служаки карабкались в рубку.

Капитан бросился на центральный пост, выхватил пистолет. С лестницы спрыгнул рослый тип с выпученными глазами. Вадим выстрелил ему в грудь, и в рубке сразу стало тесно. Этот фрукт загибался, стонал. В довершение ко всему Сиротину пришлось встать на него.

Вадим стрелял вверх, в узкую шахту, по которой слетал еще один кандидат в покойники. Тот визжал, получая пулю за пулей, и свалился на соратника. Капитан едва успел отпрыгнуть.

Наверху шумели люди. Они сгрудились над люком, тоже стреляли. Не разгуляются. Им еще плыть на этой лодке.

— Не стрелять! С ума сошли? Взять его! — выкрикнул командир.

Вадим поменял обойму, сунул руку вверх и нажимал на спусковой крючок, пока не выбил все патроны. Он снова в кого-то попал. Некое тело отвалилось от лодки и с воем отправилось в полет.

Сиротин пятился, расстегивал подсумок, где ждали своего часа гранаты «Ф-1». Наконец-то он понял, что можно безвозвратно вывести из строя. Взрыв разнесет к чертовой матери горизонтальные рули глубины. Немцы их уже не починят. Лодка с такой неисправностью в море не выйдет.

Вадим выдернул чеку, бросил гранату под тумбу и прыжком полетел через переборку в жилой отсек. Взрыв разнес чуть ли не весь пост! В рубке что-то рушилось. Там занималось пламя, но по этому поводу Сиротину можно было не беспокоиться.

На борту есть огнетушители. Подводники сами потушат пожар, не дадут пламени перекинуться на контейнеры.

Вадим пролетел жилой отсек, запинаясь об аккумуляторные батареи, выскочил на нос и уперся в очередную балластную цистерну, в баллоны со сжатым воздухом. Минуточку!.. Он бросился обратно, оказался в торпедном отсеке.

А ведь это выход! Капитан знал, что в экстренных случаях подводники покидают субмарину через торпедные аппараты. Их здесь было три. Два располагались по бортам, третий — вдоль осевой линии лодки. Люки оказались открыты.

Вадим устремился к нижнему. Слава богу, торпеды не вставлены! Фактически голый канал, соответствующий диаметру торпеды, с направляющими и специальными стопорами. За его спиной бушевало пламя. В дыму уже кто-то метался.

Он влез вперед ногами в торпедный канал, вытянул руку с пистолетом. Из дыма в жилом отсеке кто-то вылупился. Капитан выстрелил и выронил пистолет.

Вадим как-то сумел ухватиться за край выходного отверстия, что смягчило падение. Темнота, хоть глаз выколи. Невдалеке шумели люди, глухо хлопали выстрелы в лодке. Даже здесь ощущался запах гари. Болело ребро от падения на кильблок, дыхание перехватывало.

Сиротин копошился в темноте под днищем лодки, пытался куда-то заползти, пока немцы не поняли, где он. Пришло время уходить отсюда. Один в сухом доке — точно не воин.

Немцы лаялись на другой стороне. Снова дребезжала лестница, ведущая в рубку. К сожалению, все они туда не залезут. Капитан вытащил вторую гранату, вырвал чеку, пустил накатом по полу на другую сторону лодки, где мельтешили ноги.

Взрывом разметало несколько человек. Осколки корежили внешнюю оболочку субмарины.

Вадим прыгал на четвереньках к ближайшей лестнице. Она вела в восточную часть сухого дока. Там рядом тянулся коридор. Враги в суматохе снова упустили его. Вот и хорошо. Несколько секунд в запасе.

Тут над ним вдруг склонился некий субъект с автоматом в руках. Вот только тебя, дружище, тут и не хватало!

— Спасайся, камрад! Сейчас снова будет взрыв. Это диверсанты, их тут много, — прохрипел он по-немецки.

Полная чушь, но надо лишь на пару секунд сбить этого типа с толку.

Автоматчик отпрянул. Человек вроде свой, говорит по-немецки, на нем офицерский мундир.

Вадим выбил автомат у него из рук, схватил за грудки, рванул на себя, уходя с линии атаки. Немец потерял равновесие, завыл, замахал руками и ушел вниз. Капитан предпочел не наблюдать за полетом этого Икара, подхватил автомат, вылез на бетон. Сначала он полз, потом поднялся на корточки и нырнул в широкий проем.

Дикий рев раздался за его спиной. Заметили! Истерично залаяли автоматы. Целая свора неслась за ним.

Он удирал по темному коридору, сообразил, что не успеет, рухнул, доехал на коленях до ближайшей стены. Там Вадим упер в плечо откидной приклад и ждал несколько секунд, целую вечность. Когда плотная толпа повалила в коридор, он надавил на спусковой крючок и водил стволом, пока не израсходовал весь боезапас. Дрянной «МП-40» мгновенно раскалился, обжигал руки.

Немцы в темноте валились друг на друга, орали от страха. Живые спотыкались об мертвых. Куча тел росла в проходе.

Кто-то успел открыть ответный огонь, но капитан уже катился к противоположной стене. Он выхватил последнюю гранату, метнул ее, пустился вскачь, ввалился в боковой проход за секунду до взрыва.

Сомнительно, чтобы за спиной у него остался кто-то живой. Сиротин выбросил пустой автомат, несся, колотясь о стены. Второй коридор заволокло прогорклым дымом. Он кашлял, пробежал по рельсам, утопленным в пол, мимо генераторной, где огня уже не было. У героя-одиночки не осталось никакого оружия, да и черт с ним.

Концентрация дыма становилась меньше. Он различал стены, дверные проемы. Не за горами тупик, где на потолке расположен открытый люк воздуховода.

«А как я туда допрыгну?» — мелькнула в голове резонная мысль.

Тут перед ним кто-то рухнул и застонал. Вадим не успел остановиться, протаранил мягкое податливое тело и упал. Сдавленно захрипела какая-то женщина.

Что?.. Может, он спит?

Сиротин выхватил фонарик, осветил чумазую перепуганную мордашку. Юля хлопала глазами, личико ее перекосилось.

— Здравствуй, это я, — буркнул он.

— Мама дорогая, Вадим!

Он поднял ее рывком, стал ощупывать. На ней знакомое пальтишко. Берет она, конечно, потеряла. Волосы скомкались под слоем грязи.

— Какого черта? — прошипел офицер контрразведки СМЕРШ. — Сказал же, что сам справлюсь.

— Вадим, прости. — У нее стучали зубы. — Я шла за тобой, не могла тебя бросить, чуть в воду не упала. Потом выбралась на ту площадку, поняла, что ты уполз в вентиляцию. Сидела, ждала. Я, честное комсомольское, не собиралась сюда идти. Потом земля задрожала, и я не выдержала. Я не стала бы спускаться, но провалилась в эту дыру.

Впору живот надорвать, кабы столько злости не клокотало в груди! Он осветил черную дыру над головой. Да, до нее никак не допрыгнуть.

— Все, дорогая, прогулялась — и хватит, — заявил Вадим. — Давай назад.

Он схватил ее под мышки, поднял. Юля достала до люка, забралась в него, как-то извернулась внутри, высунула голову.

— Вадим, прыгай.

Он разбежался, подпрыгнул. Пальцы сорвались, капитан вскрикнул от боли. Его тут же прошиб холодный пот. В коридоре кто-то был. Там кричали люди.

— Юля, уходи! Я не смогу подняться к тебе.

Как же быстро она сообразила! Девушка нащупала решетку, которую он снял со створа и пропихнул по шахте. Она протащила ее на себя и стала проталкивать в отверстие узкой стороной. Юля понимала, что не удержит ее, когда он вцепится, шарила по стене, нашла выступ в том месте, где оторвалась сварка на стыке и край трубы изогнулся. Она зацепила решетку за этот сомнительный клык. Та наполовину свесилась из люка.

— Давай, Вадим, пробуй! — Голос девушки срывался от волнения.

Он подпрыгнул, пальцы его обхватили крупные ячейки воздуховода. Сиротин подтянулся, чувствуя, что решетка предательски ползет, уцепился за края створа. Решетка рухнула вниз, не причинив ему вреда. Он так напрягался, что глаза вываливались из орбит. Девчонка схватила его за шиворот, тянула на себя.

— Все, родная, дальше я сам. Отползай, освобождай место.

Вадим полностью втянулся в шахту, полз, задыхаясь от нехватки воздуха. Где-то внизу бежали люди.

«А ведь я не выбрался бы без нее», — вдруг подумал капитан.

Юля выползла наружу, схватилась за грудь, задыхалась от кашля. Вадим вслед за ней выбрался на дневной свет, в изнеможении рухнул на каменную площадку.

Здесь все оставалось по-прежнему, только тучи разбежались. Ярко светило солнце, уходящее на закат.

— Ты живая? — спросил он и подполз к девушке.

Та молчала. Только грудь ее под пальто вздымалась словно неспокойное море.

Она приоткрыла глаза, что-то пролепетала, потом откашлялась и повторила попытку:

— Ты сделал то, что мы хотели?

— Не помню, кто это сказал: «Карфаген должен быть разрушен».

— Катон Старший, — простонала девушка. — Римский борец за чистоту нравов, агроном, полководец времен Пунических войн. Так ты разрушил Карфаген?

— Да, напрочь. А еще избил до полусмерти вражескую подводную лодку. Теперь она никуда отсюда не денется. Музейные ценности находятся внутри субмарины, ящики закрыты и опечатаны.

— Боже, какое это счастье! — простонала девушка. — Ты жив, хотя должен был умереть. Ценности нашлись, хотя должны быть потеряны.

Выжившие немцы, опьяненные злобой, каким-то образом забрались в шахту и тоже ползли наружу! Гудело подземелье под ногами.

— Нет! — прохрипела Юля. — Скажи, что это не так.

— Обычное дело. — Вадим пожал плечами. — Демоны лезут из своего подземного ада.

Капитана снова обуяла злость. Когда же всему этому конец придет? Нет, подземелье не вычерпало из него все силы. Он подался к люку, прислушался.

Фашисты еще ползли по горизонтальной шахте. Когда они начнут карабкаться вверх, будет уже поздно.

Камней на краю площадки было вдоволь. Юля перехватила его взгляд, догадалась. Как же тут обойтись без невероятной женской силы! Вдвоем они подкатили к люку булыжник диаметром порядка сорока сантиметров и сбросили его вниз.

Юля запыхалась. Вадим метнулся за следующим валуном, покатил его как снежный ком, отправил следом, побежал за третьим. Камни почти полностью перекрывали лаз. Но он не останавливался на достигнутом, продолжал закупоривать горлышко.

Из-под земли неслись возмущенные крики. Там кто-то сдуру выстрелил.

Вадим засмеялся. Нет ума — считай, калека.

— А вот теперь я полностью счастлива, — пробормотала Юля и повалилась на камни.

— А вы неплохо придумали, ребята, — донесся голос сверху.

Вадим открыл глаза. На вершине соседней скалы нарисовался Алексей Мищук. Он был бледен, чумаз, но все равно улыбался, сделал попытку приподняться, опираясь на автомат.

— Фу, испугал, — сказал Вадим. — Какими судьбами, Леха? Тебе тоже не сиделось на месте? Ты же у нас вроде как раненый.

— Причем серьезно, — согласился Мищук. — Болит, зараза. Женщина от меня ушла, товарищ капитан. Как я мог ее удержать? Вот и двинул неторопливо за вами. Дай, думаю, подстрахую, если что. Но вы сами справились, закупорили, так сказать, горлышко.

— Вот там и лежи, — заявил Вадим и улыбнулся. — Хорошо смотришься, Леша. Мы очень рады тебя видеть. Хотя ты тоже, как я погляжу, не любитель выполнять приказы.

— Это самое, товарищ капитан. — Мищук обернулся, смотрел куда-то за спину. — Тут такое дело. К нам катер идет со стороны Ялты. Вроде военный, сторожевик. Дистанция от берега — полтора кабельтова. Сейчас вы его увидите.

— Немецкий? — Вадим едва не подпрыгнул.

— Нет. — Мищук помотал головой.

— А чей?

— А вы догадайтесь. Красный флажок на носу. Без всяких, заметьте, свастик.

— Леха, маши! — простонал Вадим. Пространство наполнилось дребезжанием мотора. Бронированный катер рассекал волну, бодро шел вдоль берега. Красный флажок смотрелся очень выразительно. Судно было оснащено пушкой, крупнокалиберными пулеметами на носу и на корме. Люди в касках вглядывались в береговую полосу.

Мищук выстрелил в воздух, отбросил автомат. Он терпел лютую боль, но нашел в себе силы подняться на колени, замахал руками.

Юля истошно закричала, стала подпрыгивать. Мол, сюда, сюда!

Вадим благоразумно стащил с себя немецкий френч, чтобы свои не пристрелили, поднялся рядом с девушкой и тоже начал семафорить. Все трое что-то вразнобой кричали, подпрыгивали. Не заметить все это было невозможно.

Рулевой сбросил скорость. Люди в касках стали перекликаться. Из рубки кто-то высунулся.

«А ведь теперь это снова наши воды! — подумал Вадим. — Немцев тут больше не будет. Скоро весь Крым опять станет наш!»

Показался второй катер. Он обогнал первый, шел без остановки.

Люди на берегу продолжали жестикулировать. Дескать, сюда!

Судно замедлило скорость, остановилось. Автоматчики сгрудились у борта. Заскрипела лебедка, на воду плюхнулась спасательная шлюпка с двумя гребцами и устремилась к берегу.

Вадим с девушкой уже спустились с камней, держась за руки, встали у обрыва. Мищук кряхтел, пытался слезть со своей горной вершины.

— Вы кто такие? — Строгий моряк в бушлате навел на них «ППШ», смотрел настороженно, предвзято.

— Свои. — У Вадима подкашивались ноги, колючий противотанковый еж вырос в горле. — Контрразведка СМЕРШ, капитан Сиротин. Действую по приказу командования Приморской армии. Ваша задача — выполнять мои указания. Мне плевать, что вы подчиняетесь другим командирам. Это дело первостепенной важности. Мою личность подтвердят в штабе армии. Эти люди — мои помощники.

Придирчивый моряк был не промах, обладал чутьем и сообразительностью. Он подозрительно разглядывал штаны и сапоги немецкого офицера, бледную растрепанную девушку, забинтованного парня, пытающегося слезть со скалы.

— Грузитесь в лодку, — приказал этот человек. — Да осторожнее, не переверните. Пахомов, чего глазами лупаешь? Брось весла, помоги людям.

Вадим плохо помнил, что было дальше. В лодке его неоднократно тошнило. Моряки поддерживали офицера контрразведки, чтобы он не сверзился за борт. Рядом вертелась Юля, что-то щебетала.

Насупленные офицеры на катере молча выслушали Сиротина, переглянулись. Посудина перебрасывала на плацдарм под Балаклаву два взвода морских десантников. Отчего бы не выполнить попутную задачу? Тут же рядом. Вадим предупредил их о минах.

Дальше были запертые ворота базы, грозные рыки в мегафон:

— Моряки германского флота! У вас есть пять минут на то, чтобы выйти с поднятыми руками. В противном случае все вы будете уничтожены.

За этим последовал профилактический выстрел из судовой пушки. Массивный клык скалы отвалился и рухнул в воду. Автоматчики на шлюпке подошли к причалу, высадились, развернулись в цепь.

На горькие раздумья деморализованным германским воинам хватило четырех минут. Заработала механика. Поплыл в сторону батопорт, освобождая проход. На свет божий выходили понурые немцы, бросали автоматы, поднимали руки. Из всей подземной братии выжили человек восемь.

На фоне подчиненных выделялся бледный рослый офицер, корветтен-капитан Гельмут Кляйн. Он покрылся какой-то трупной сыпью, кусал губы. У флотского офицера не хватило решимости пустить себе пулю в висок. Может, оно и правильно. Есть другие способы искупить свою вину перед многострадальным человечеством.

Юля рвалась в бой. Ей надо было, хоть тресни, убедиться в сохранности груза. Уверений капитана Сиротина оказалось мало. Автоматчики просачивались внутрь подземелья, брали под контроль все залы и коридоры. К судну подошла освободившаяся шлюпка, взяла на борт новую партию пассажиров.

Субмарина стояла в сухом доке, который фашисты так и не успели наполнить водой. Из рубки все еще поднимался дымок. Внутри от запаха гари было нечем дышать. Контейнеры с бесценным грузом мирно покоились на месте выдранных коек.

Юля с утробным воем кинулась к своим сокровищам. Ноги подкосились, она села на первый попавшийся ящик, шмыгала носом и как-то жалобно посмотрела на Вадима.

— Мадам, вы куда-то поплывете? — пошутил усатый мичман, пробегающий мимо.


Эпилог

«Виллис» лихо свернул с Парковой улицы и помчался вниз, к решетчатой ограде Марининского дворца. Вокруг дорожки курчавились магнолии. День был ясный, безветренный, солнце пригревало почти по-летнему.

Машина затормозила у ажурных ворот. Водитель, он же единственный пассажир, осанистый майор в хорошо отглаженной повседневной форме, показал часовому красное удостоверение. Тот сделал понятливое лицо и бросился открывать ворота.

Машина въехала в ворота, обернулась вокруг фонтана и затормозила у парадной лестницы. Вадим Сиротин вышел из нее, осмотрелся, поправил гимнастерку под ремнем, взбежал на крыльцо.

Вытянулся по стойке «смирно» красноармеец на входе. Комплекс охранялся со всей серьезностью.

В парке копались люди, что-то высаживали, возили на тележках удобрения и землю. За углом стучали мастерками строители, скрипели лопаты, перемешивающие цементный раствор.

По парадному залу блуждали работники музея, занимались делами. Помещение уже выглядело нарядно, хотя экспонатов здесь явно не хватало.

— Где я могу увидеть гражданку Некрасову Юлию Владимировну? — поинтересовался Вадим у бойкой дамы, стриженной под мальчика.

— Ой!.. — Дама испугалась, зачем-то прижала ладошку ко рту. — Так это, в Голубой гостиной у нас Юлия Владимировна. Работает она, с самого утра вся в делах. А вы, товарищ офицер, кем ей будете? — Робость перед человеком в форме не исключала всеядного женского любопытства.

— Это не важно, — отрезал Вадим. — Благодарю вас.

Он шагал через анфиладу помпезных холлов, где проводились плановые работы. Лепнина уже была приведена в порядок, застелены новые полы там, где это было необходимо. Из широких окон открывался вид на море и греческие статуи, обрамляющие южную лестницу. Наливались зеленью кипарисы, алели цветочки на декоративном плюще.

Музейные работники заблаговременно уступали майору дорогу. Видимо, у него на лбу было написано, где он служит.

Голубая гостиная уже была отреставрирована. Здесь висели картины, высились фарфоровые вазы за цепными оградками.

Молодая женщина в длинной юбке и жакете поправляла картину, висевшую на самом видном месте. Она оценивала на глазок вертикаль, досадливо урчала и снова чуть двигала раму.

Вадим неслышно приблизился к ней. От женских волос приятно пахло земляничным мылом.

Картина была небольшой, но достаточно яркой, насыщенной красками. На ней был изображен лишь букет цветов. Девушка склонила голову и любовалась этим шедевром.

Вадим тоже склонил голову. Но с любованием у него как-то не складывалось. Возможно, букет смотрелся неплохо, но когда-то он знавал парней из художественной академии, которые могли нарисовать не хуже.

Сиротин кашлянул. Девушка вздрогнула и резко обернулась.

— Боже, Вадим! Ты меня испугал. — Она утонула в его объятиях.

Он поцеловал ее, чуть отстранился и залюбовался этой необычайно красивой женщиной. Вот кого надо на картину! Цены бы не было тому портрету.

— Я соскучилась, — прошептала она и снова прильнула к нему.

Он тоже дико скучал.

Кто-то укоризненно кашлянул в проходе. Им пришлось оторваться друг от друга и вести себя прилично.

— И вот ради этого мы рисковали жизнью и ведрами проливали кровь? — заявил Сиротин, покосившись на картину.

— Ты шутишь, Вадим! — Она по-настоящему возмутилась. — Это же Ян Брейгель Младший, сын знаменитого Питера Брейгеля Старшего, известный фламандский художник! Этой картине почти три с половиной столетия. Посмотри, какие краски, насколько выразительны линии. Хотя кому я все это говорю? — Она улыбнулась, взяла его за руку. — У тебя новые погоны, Вадим?

— Новые. — Он улыбнулся. — Старые поизносились, пришлось поменять.

— Но эти лучше, чем прежние? — Она как-то колебалась.

— В каком смысле?

— Ну… ты теперь будешь меньше лезть под пули?

— В этом смысле определенно. — Он с уверенностью кивнул. — Больше под пули ни ногой. Пусть другие лезут. Всякие капитаны и старшие лейтенанты. Вы готовите экспозицию?

— Это долгий процесс, Вадим. Экспонатов пока немного. Хорошо, что самое ценное удалось сохранить. Основная масса пока в подвалах. Нужна экспертиза, а для многих единиц — реставрация. Но скоро все будет. Мы откроем дворец, пусть и не все пространство удастся заполнить. Представляешь, наши моряки перехватили у мыса Тарханкут еще одно немецкое судно, идущее в Румынию. Двадцать шесть полотен российских передвижников плюс один Ван Дейк! Все доставлено в целости и сохранности.

— Замечательно! — Вадим опять улыбнулся. — Уверен, в ближайшие тридцать лет тебе будет чем заняться.

— А ты что?.. — У девушки задрожали губы.

— У меня новое назначение, — пояснил Вадим. — Мне предложили возглавить дивизионный отдел контрразведки СМЕРШ. Будешь меня ждать?

— Буду. — Она тоже потупилась, потом подняла глаза и проговорила, не пугаясь своих слов: — Да, буду всю жизнь тебя ждать. Когда все кончится, приезжай.

— Всю жизнь не надо. — Он замотал головой. — Мы уже в Европе, война через полгода кончится. Буду письма тебе писать, вести с нарочными слать. Хочу в Крыму поселиться после войны.

— Правда? — Она распахнула глаза.

— Самая правдивая правда, какая только может быть, — уверил он. — Разве есть на свете место лучше, чем Крым?

— Наверное, нет. Господи, Вадим!.. — Слегка подкрашенные губы задрожали. — А вдруг ты не вернешься?

— Еще как вернусь. — Он не удержался, опять ее обнял.

Плевать на старых дев, переживут. Времени нет, через пятнадцать минут он должен быть в штабе. Они стояли, обнявшись, не шевелясь. Рядом на цыпочках ходили какие-то люди.

Вадим нисколько не сомневался в том, что вернется. Есть ради чего.

Да, многие не возвращаются. Но ведь кто-то должен. Иначе для кого все это?


Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Эпилог
  • X