Андрей Михайлович Марченко - Голова бога (Приазовский репортаж) [СИ]

Голова бога (Приазовский репортаж) [СИ] 2255K, 246 с.   (скачать) - Андрей Михайлович Марченко

Андрей Марченко
Голова Бога


Приазовский репортаж


Эскадра

…Три английских корабля в лазурном летнем море вели обстрел города.

Со склона холма им отвечала русская батарея. Городок был провинциален, и как считалось до недавнего времени — находился в глубоком тылу. Оттого здешние пушки были если не «времен Очакова и покоренья Крыма», то наполеоновских войн и грешили изрядным недолетом.

Английская же эскадра впрочем, тоже вела огонь с ничтожным результатом. Ядра ложились на песок пляжей, ломали цветущие акации на пустынной набережной, разрывались на склонах холмов. И если не считать разбитой шаланды, весь урон исчислялся двумя тысячами прерванных утренних, а потом и особенно сладких снов.

Наскоро подкрепившись чашкой кофе или чая, обыватели отправлялись в городской сад, откуда баталия наблюдалась как на ладони.

Поставив мольберт на краю обрыва, торопливыми мазками набрасывал картину господин Ладимировский — окончательно и бесповоротно обрусевший поляк, некогда поселившийся в этом городе.

К художнику то и дело подходили горожане, дабы переброситься парой слов, поздороваться.

Еще не законченную, да и по большому счету и не начатую картину неизменно хвалили, хотя Ладимировский был дарования среднего. Он пользовался снисхождением лишь потому, что, не имея более сильных соперников в изобразительном искусстве, был уездной знаменитостью. И сколь несуразны были его полотна, захолустные господа и дамы, а также окрестные помещики считали обязательным заказать у него свои портреты.

Куда меньше внимания уделялось босоногому парню, одетому в парусиновые штаны и белую блузу, который, сидя на поваленном стволе на одной странице записной книжки довольно похоже рисовал корабли под английским стягом, а рядышком делал какие-то письменные пометки. Лишь раз перевернул листик, потратил полминуты, дабы набросать профиль заезжего штабс-ротмистра, который стоял невдалеке и рассматривал через принесенную с собой подзорную трубу английскую эскадру. Местные дамы бросали на него призывные взгляды, но офицера больше увлекали корабли. Это до невозможности обижало женщин.

На коляске прикатил протоирей Афанасий, но не задержался, велел своему кучеру трогать — дел в субботний день было достаточно.

Появился городничий Александр Павлович Рязанин в широкополой соломенной шляпе и с неизменным горшком герани под мышкой. Как иной человек выгуливает свою собаку, он полагал, что любимому растению полезен свежий воздух. Но, поздоровавшись с художником, присел все же рядом с юношей.

— А, мое почтение уездной журналистике!

Старик взглянул в записную книжку, но юноша закрылся.

— В газете прочитаете…

— Ай, да полноте! — отмахнулся рукой старик. — Что там у вас будет прописано, чего бы я не знал. Я на картинку вашу глядел — больно ладно вы рисуете. Послушайте, Аркадий Свиридович, во вторник у нас блины, вы уж заходите к нам около шести! Рады будем!

Юноша покраснел, будто ему предложили нечто непристойное.

— Уместно ли это будет?…

— Конечно, уместно! И Варвара Матвеевна рада будет вас видеть, и Дашенька. Расскажете про Харьков, про Москву. Вы ведь там паровозы видели, ездили на них?

— Видел, но не ездил.

— Ну, вот о том и расскажите! — и, глядя на фрегаты, кивнул. — Каковы мерзавцы! И до нас добрались. Плавают по нашему морю как по своему!

— Надо бороться с врагом…

— Чем же? Наши пушки вы видели. Можно поставить их на шаланды, но это так, курам на смех. Честней бы их сразу утопить в реке — жертв меньше будет.

Перестрелка стихала. На английских кораблях барабанщики по команде капитана убрали палочки, канониры задробили стрельбу. Степной ветер, скатываясь с холмов, отгонял легшие в дрейф фрегаты в открытое море.

Расходились обыватели, с разочарованием разбегались по своим детским делам мальчишки. Хоть на бомбардировку Гайтаново прибыло три новейших пароходофрегата, шли они под парусами, не разводя пары.

* * *

…По Большой Садовой Аркадий спустился к Соборной площади. Затем, оттуда отправился на Греческую, завернул в подворотню, спустился по короткой лесенке в подвальчик.

Пахло краской и крепким перегаром. Меж касс с буквами и печатным станком прохаживался, почесывая живот, владелец типографии грек Кондоиди.

— Дядя Костя, я заметку принес! — сообщил Аркадий, протягивая лист бумаги. — Новость…

У Кондоиди, как полагал Аркадий, было отчество, но при юноше его никто никогда не произносил. Грека именовали или по имени, или по фамилии, или обычно «этот пьяница-грек, у которого типография».

Кондоиди принял листок, брезгливо его осмотрел. Аркадий терпеливо ждал. Таким уж был человеком этот грек: обиженный на весь мир старый холостяк, который полагал, что все его намереваются одурачить. И потому выражение лица у него было одно на все случаи жизни — и для похвальбы, и для хулы.

Но на сей недовольство имело основание.

— Ну и где тут заметка?…

— Вот… — недоуменно ответил Аркадий, указав на бумагу. — Новость об обстреле города.

— Да разве это новость? Плюнуть и растереть! Новость — это новое, то, о чем никто не знает! А об обстреле уже судачат и в Волонтеровке, и на Черемушках, и даже в Немецкой колонии — а это уже двадцать верст от города! Чего здесь есть такого, за что не жалко отдать полушку? Да, если бы мы печатались, полагаясь на твои заметки, то верно бы давно разорились.

Кондоиди врал: прибыль от газеты была столь ничтожна, что на жизнь бы хватило лишь одному Аркадию, да и то летом, когда фрукты в этом благословенном краю нипочем. Потому типография печатала визитки, приглашения на свадьбы. Изрядную прибыль приносили поэты, коих в провинции, как водится, было немало. Каждый норовил срифмовать «кровь» и «любовь», «осень» и «просим», а после напечатать книжечку с дрянными стихами.

— Вот гляди, — несколько смягчившись поучал печатник. — Телеграф! Давно ли мы получали письма почтовыми дилижансами или вовсе с оказиями. А сколько они тряслись?… А теперь? Полчаса, и в Петербурге знают, о том, что происходит в Севастополе. Или вот даже почтовый ящик! Когда-то это была сенсация!

Аркадий кивнул: эту историю он слышал не менее дюжины раз от разных людей. Сколоченный из крепких досок ящик с прорезью стоял около почтамта. Хоть прошло уже года три, он до сих пор оставался единственным в уезде. До его появления, письма отдавали либо в руки почтмейстеру, либо в мелочных лавках. Ящик, как и всякое новшество, стал причиной долгого оживления среди горожан. Все были поборниками прогресса, но письма все же старались отправить по старинке, полагая, что отданное в живые руки, послание дойдет вернее.

Пролистнув почту, Кондоиди принялся писать сам, после велел отнести написанное на телеграф, передать это в губернский Екатеринослав. Аркадию хватило одного взгляда, чтоб опознать в депеше свою заметку.

— Но вы же сами говорили, что это не новость?…

— Для нас — нет, но для Екатеринослава — еще какая. Война, можно сказать, идет в губернии. Шагай! И до вечера ты мне не нужен…

* * *

Уже на телеграфе Аркадий узнал от приятеля, что английская эскадра снялась с якоря, и, поймав попутный ветер, ушла не то к Мариуполю, не то к Таганрогу. Рыбаки осторожно выходили в море, вытаскивали сети, местами поврежденные ядрами.

Зайдя на Малую Садовую, где он снимал комнатушку, Аркадий наскоро перекусил краюхой хлеба и брынзой. Затем с неудовольствием влез в подобие своего единственного выходного костюма, на босые ноги натянул башмаки. Носить эту одежду по этакой жаре было настоящей пыткой, но некоторые работодатели по одежке не просто принимали, но и платили.

За десять копеек Аркадий отбыл два часа урока с купеческим сынишкой, которого готовил к поступлению в гимназию.

Мальчишка был небесталанен, однако взбудораженный сегодняшними событиями, сегодня больше предрасположен к шалостям, нежели к учебе. И получив положенный гонорар, Аркадий вернулся: сперва к себе домой, после телеграфа — в типографию.

Кондоиди с принесенной охапкой новостей ознакомился, что-то отложил. Из карманов штанов достал разномастные листки бумаги, на которых записаны были объявления, с полки снял старую поваренную книгу, открыл ее на случайной странице.

Из этого всего принялся стряпать газету — стал за кассы, набирая очередной выпуск «Листка». Шрифта было мало, да и тот за долгие годы использования изрядно потерся. Набор газеты представлял некое искусство, которое дядя Костя никому не доверял, хотя Аркадий и был уверен, что он управиться.

Когда, наконец, грек набрал гранки, Аркадий встал за печатный станок с приводом мощностью в одну человеческую силу. За его работой недолго следил Кондоиди, но скоро удалился, сославшись на неотложные дела. Дела эти, как знал его помощник, находились в трактире все на той же Греческой.

Прогрохотал скорый летний дождь, но вместо прохлады принес влажную духоту. Отпечатав половину экземпляров, Аркадий выглянул в окно. Время шло к вечеру. Немного подумав, юноша пожал плечами и отправился на море.

Город стоял в глубине залива, на холме между берегом моря и изгибом реки. В реку по сотням сточных канав сбегали городские нечистоты. Песчаная стрелка у устья реки была усыпана мусором, который оставляли здесь обедающие битюжники и рыбаки. И лишь налетевший шторм устраивал порой здесь уборку.

Оттого Аркадий отправился по пляжу вслед за уходящим солнцем. То и дело ему попадались совершающие вечерний моцион горожане, шумные детские компании. Дальше начиналась Слободка — место невероятно шумное, и грязное, куда даже полиция старалась по темноте не заходить. И к тому времени, как удалось найти спокойное место, юноша уже изрядно вышел за город.

Осмотрелся: вокруг не было ни души. Лишь в верстах трех от берега стояли фрегаты. Английская эскадра к вечеру вернулась и стала на якорь вне досягаемости береговых орудий. Но капитаны рыбацких баркасов и фелюг, было, собравшиеся выскользнуть в море под покровом сумерек снова спрятались в устье реки.

Раздевшись донага, Аркадий спрятал свою одежду в камнях, и подошел к полосе прибоя. Море было ласковое и спокойное. Волны набегали на берег, и шипели словно сельтерская вода, уходя в песок. Воздух понемногу густел, наполняясь туманом. И, хотя еще ярко светило солнце, горизонт был виден не четкой линией, а размытой полосой.

Аркадий потрогал море ногой, счел воду теплой, и, разбежавшись, нырнул. Отплыв саженей десять от берега, повернулся на спину. Над узкой полоской пляжа возвышались заросшие акациями склоны. Они уж отцвели, и в полумраке тени, отбрасываемой обрывами, казались более темными, сумрачными, нежели были на самом деле.

Снова перевернувшись, Аркадий поплыл по-лягушачьи прочь от берега. Корабли были все еще ярко освещены, и из-за марева казалось, словно висят над водой.

Вдруг на одном из фрегатов Аркадий заметил ряд вспышек, а после короткой паузы — еще одну. Кто-то гелиографом, или попросту зеркалом слал солнечные зайчики в сторону берега.

Было ясно: гелиографируют не Аркадию. В темной полосе прибоя юношу едва ли можно было разглядеть. Аркадий развернулся в воде, взглянул на кручу, и почти на ее вершине, освещенной солнцем, увидел движение, краткий блеск.

За четверть минуты Аркадий выбрался на берег, выхватил из кармана лежащих под камнем штанов неизменную записную, и как был голышом, принялся записывать сигналы, которыми обменивался лазутчик с эскадрой. Скоро на лице юноши появилось разочарование: таинственное общение велось шифром: в записную книжку ровными рядами ложились на первый взгляд совершенно бессмысленные строки записанных попарно букв. Все больше гелиографировали с берега, а с корабля отвечали короткими фразами по два знака.

С кручи слали:

— КІ БГ ГѢ ДЩ ХВ ЖД ОЩ ГО ЖЗ ЕО МЬѢО ХЛѢБ ИБ РЖ ЫШ БѢ ВГ ЩР ДЪ РЪ ИЭ ЦЕ БЖ ИК МГ МГ ЪО ОГѢЛѢЧ ЗМ ЬЖѢБѢР ЪО ЗЯ МЬѢГ БЧ ЯБ ПА ШК ГѢ ОЮ УЧ ИД ІѢ ЧЛ МЫ МБ ІР РЪ ОГ БЖѢЛ

— ѢГ ЧШ НѢ БД БЕ БЧ ОД ТХ,

— отвечали с корабля после краткой паузы.

Теперь задумались на берегу.

— ЛѢ ФЫ ЫМ КЮ ЕѢ ЧВ ЪР ЕЗ ЖО ТХ

— ЕО БН АЛ ДН ПД ФТ ЕБ МЦ ВГ РГ МЬ

Кажется, от этой тарабарщины не было никакого проку. Однако рука продолжала записывать знаки:

— МГ ДЕ ВГ ВѢ ТР ЕВ ФЫ,

— слали с берега.

— РП БѢ ІЖ ЧД ЧТѢБ ЕГ ВЕ ХВ ФЫ ЪЖ ОЪѢБ,

— отвечали лазутчику англичане.

И лишь затем в голове мелькнуло: там, на вершине кручи лазутчик. Он наверное, опасен. Но если его хотя бы зарисовать — то это будет настоящей сенсацией! Губернские, а то и столичные газеты выйдут с его заметкой!

Натянув штаны, и бросив рубаху через плечо, Аркадий заспешил по склону. Ветки и огрубевшая летняя трава кололи ноги, земля норовила осыпаться. Юноша повторял себе, что надобно подобраться к шпиону тихо, незаметно, не спугнуть того. Он взял чуть в сторону, рассуждая, что после подъема начинается приазовская степь, и всякий желающий выбраться от края обрыва к Бердянскому шляху будет виден версты за две.

Но когда юноша все же поднялся, площадка с которой слали сообщения, та оказалась пуста. Лазутчика не то что-то спугнуло, не то он закончил свое дело.

Аркадий осмотрелся: степь и шлях были пустынны.

Темнело. На Левом Береге загорался маяк. Порывом ветра донесло, как на кораблях заскрипели механизмы, поднимая из воды тяжелые якоря. Дующий с траверза бриз не был помехой для пароходофрегатов. Где-то в них задышали паровые машины, зашлепали по воде плицы и корабли пришли в движение. Иногда из дымовых труб вылетали искорки, и казалось будто там, в море кто-то пускал фейерверки.

Ну и напоследок над морской гладью раздался гудок. Корабли прощались только с кем? С городом, со шпионом, с упустившим его Аркадием?

Кто знает…

* * *

Когда предместья были уже видны, за спиной Аркадия затопали копыта. То вороной жеребец влек за собой бричку протоирея.

— Садись, сын мой, подвезем.

Юноше пришлось сесть на скамейку рядом с кучером: место, рядом с митрополитом было занято господином Ладимировским и его неуклюжим этюдником.

— Что же вы на ночь глядя за городом делали?… — спросил журналист у художника как бы между прочим.

— Выбрался рисовать подсолнухи, да увлекся. Если бы Его Высокопреподобие не подобрал — шел бы по темени.

Отец Афанасий милостиво кивнул: истинно так.

Долгого разговора не вышло — жеребец уже влек бричку по единственной городской мостовой. Аркадий сошел на ходу, заспешил к дому полицмейстера, но еще за улицу услышал пьяное пение…

Уже в совершенной ночи Аркадий добрался в типографию, открыл дверь, зажег, заправленную прогорклым рыбьим жиром лампу. Дрожащее пламя отражалось на печатной машине, в металле типографского набора и казалось, будто они сейчас подмигивают Аркадию — своему единственному повелителю. Господину не на час, но на ночь…

…К полуночи выпуск листка был допечатан.


Нервное чаепитие

Гас маяк…

Город пробуждался рано почти по-деревенски после третьего крика петухов, которые, к слову имелись чуть не в каждом дворе. Первыми просыпались дворники, и принимались мести брусчатку Екатерининской улицы. Шелест метел кого-то убаюкивал, а кого напротив, будил. Просыпались хозяйки, шли на рынок, что был между Благовещенским собором и хлебной биржей. Вчера из-за бомбардировки многие рыбаки в море не выходили, и цены на свежую рыбу, даже речную взметнулись вверх, а за ними — на все остальное. На базаре здешние пиндосы торговались до одури, до крика и угроз убийства. В ярости продавцы теряли свою обычную смуглость превращаясь в темно-пунцовых.

Играли побудку на батарее. Просыпались дети. Наскоро поужинав, они бежали к морю, но расходились разочарованными: английских кораблей сегодня не было.

В садах и огородах, пока не установилась жара, завозились хозяева.

По пыльным дорогам к Бирже загрохотали телеги с налитым южным зерном.

Ближе к полудню по Еслисаветградскому тракту прибыл дилижанс. Из него выходили измотанные дальней дорогой пассажиры.

Вдова бригадира Чебушидзе ждала их прибытия с нетерпением, но ожидание ее не оправдалось: никто из прибывших в квартире не нуждался. Ранее летом к морю съезжались небогатые помещики, не имевшие средств, да и времени ехать куда-то в Крым. Но из-за войны народ сразу стал тяжел на подъем, и в доме, где порой приходилось пускать постояльцев даже в летнюю кухню, нынче был только один квартирант. И, хотя вдова была уверена, что она знает толк в офицерах, этот ей не нравился. Всю неделю, что постоялец квартировал, возвращался за полночь и трезвым. Последнее более всего настораживало вдову.

Когда мадам вернулась, оказалось, что постоялец уже не спит, и требуется приготовить ему не то поздний завтрак, не то ранний обед. Впрочем, штабс-ротмистр был неприхотлив: попросил себе яичницу из трех яиц и крепкий чай.

— Желаете свежую газету? — спросила бригадирша.

— Свежую?… — через губу бросил штабс-ротмистр. — Откуда у вас тут свежие газеты? Из Екатеринослава? Пока их довезли, они ведь изрядно пропылились, свежесть потеряли.

— Обижаете, сударь. Мы свою газету печатаем.

— У вас даже есть своя газета?…

— Единственная типография на побережье…

Офицер задумчиво кивнул:

— Было бы любопытно.

Меж тарелкой и чашкой лег свернутый «Листок».

Офицер отправил в рот первый кусок яичницы, запил чаем. Поморщился: здесь просто волшебно готовили борщ, но кофе было редкостным пойлом, а в чае крепость будто пытались восполнить сладостью.

Под названием газетенки печатали высочайшую телеграмму:

«…Въ связи Съ бомбардировкой ГЕНИЧЕСКА, Бердянска, ​Гайтаново​ и МАРІУПОЛЯ ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОРЪ ПОВЕЛѢЛЪ СОИЗВОЛИЛЪ: ПЕРЕДАТЬ ГАРНИЗОНАМЪ И ​ВСѢМЪ​ ЗАЩИТНИКАМЪ ГОРОДОВЪ ВСЕМИЛОСТИВѢЙШЕЕ ПОЗДРАВЛЕНІЕ СЪ ПЕРВЫМЪ БОЕВЫМЪ КРЕЩЕНІЕМЪ И УБѢЖДЕНІЕ ЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА, что ​ОНИ​ ПРОЯВЯТЪ СМѢЛОСТЬ и твердость ВЪ ДАЛЬНѢЙШЕЙ ОБОРОНѢ отечества».

Далее шли сообщения о разрушениях в приазовских городах, о сражающемся Севастополе.

Новость была не столь уж неожиданной. Первым боевым крещением бомбардировка была, пожалуй, только для Гайтаново. Еще в мае англо-французская эскадра прорвала заграждения в Керченском проливе, бомбардировала Таганрог, высаживала десант в Мариуполе. Тогда приазовские города были легкой целью — со здешних бастионов все пушки сняли еще при Александре Благословенном, передали на Кавказ. А вот весь июнь спешно с бору по сосенке, с миру по нитке пришлось разыскивать орудия, укреплять обветшавшие укрепления.

Штабс-ротмистр зевнул и перевернул листок. Вторую страницу занимала вполне безобидные статьи: рецепт малинового варенья, детский стишок. Офицер уж думал вовсе отложить чтение, но краем глаза уловил слово, которому будто не было места в этакой газетенке. Вчитался на свое горе: от удивления чай пошел не в то горло. Военный выплюнул напиток в газету, страшно закашлялся, глаза налились кровью, выступили слезы.

Перепуганная бригадирша стала хлопать постояльца по спине, но тот, продолжая кашлять начал отбиваться.

Собравшись, он схватил газету и заспешил из пансиона прочь.

Вдовая женщина лишь пожала плечами: все-таки офицер был странным.

* * *

Спеша с очередного урока на углу Екатерининской и Греческой улицы, у лавки, где торговали на разлив здешними винами, Аркадий налетел на шумную гурьбу. То были молодые офицеры, все больше кавалеристы, одетые в пестрые мундиры.

Аркадий хотел их обойти стороной, но один офицер с погонами поручика вдруг схватил юношу за руку, втянул в толпу, густо захохотал:

— Аркаша! Друг сердечный! Так-то ты не замечаешь друзей детства?

— Ники! — узнал офицера юноша и смутился: уж слишком провинциально заурядным он выглядел перед этими щеголями.

— Представьте, господа! Вот с этим человеком я сидел на одной лавке в школе! — улыбался поручик. — Можно сказать мой единственный приятель в здешних краях.

— Давно приехал? — спросил Аркадий.

— Да вчера под вечер прикатили! С неделю погостим и опять в Крым! Надо торопиться, пока война не закончилась. Там быстро можно устроить карьеру, если, разумеется, не дать себя убить.

— Ты и так, я погляжу, времени не теряешь. Я слышал, ты стал настоящим героем.

— Да как сказать, — сделал вид что затушевался Ники.

Николай Рязанин был старшим и единственным сыном здешнего городничего, в доме которого Аркадия принимали хорошо. Там сестра Дашенька много и часто рассказывала о подвигах брата.

И гордиться было чем: в прошлом году отряд Ники попал в бою около Балаклавы под огонь английских орудий. Когда убили командира, корнет Рязанин принял командование эскадроном. Во главе отряда ворвался в британский редут, развернул пушки и уже дважды раненый сдерживал контратаки противника. Редут все же пришлось оставить ввиду явного превосходства противника, и в эскадроне не осталось ни одного солдата, на ком бы вражеская пуля или сабля не оставила свою отметину. Сам Ники провалялся на излечении почти полгода.

За геройство корнет был представлен к ордену Святого Георгия четвертой степени и произведен в поручики.

Аркадий, верно, отдал бы свою левую руку, чтоб правой написать подобный, как входит сейчас в моду говорить — reportage. Но его написал кто-то другой, видимо, и не подозревающий о своем счастии.

А вдруг, — подумал Аркадий, — Ники мог бы вспомнить о том бое хоть что-то не попавшее в газеты…

— Ты же главного не знаешь! Дядя мой тоже получил назначение в Крым! Там грядут большие перемены. Отставка князя Горчакова — уже состоявшееся дело. Государь недоволен его нерешительностью. Да он и сам тяготиться своей должностью.

— И твой дядя будет вместо него?…

— Где там! Вместо Горчакова назначают генерала-фельдмаршала Колокольцева. Но дядю определили его заместителем. Я же говорю: большие перемены! Дядя меня терпеть не может, но так это не беда. Он станет посылать меня в самые опасные вылазки — и если кампания затянется на год, я стану полковником. А если дядю убьют — так еще лучше: я у него единственный наследник!

Ники засмеялся, и этот смех был поддержан его сослуживцами. В самом деле: убыль среди командующих в Крыму была значительной и мало кто, не взирая на высокий чин, не получал раны.

— Ну да что мы все о деле?… — очнулся Ники. — Пошли-ка выпьем.

— Не сейчас. Мне надо на работу…

— Вот как? Ты работаешь, а не служишь даже?… — удивился Ники. — Да бросай ты это! Поступай к нам в полк вольноопределяющимся! Я за тобой присмотрю — и к зиме получишь офицерский чин! Господа, ведь правда мы не оставим моего друга?

Господа шумно подтвердили.

— Я подумаю. А сейчас мне надо спешить, — отвечал Аркадий, хотя торопиться было решительно некуда. — Я буду в вторник. Твой батюшка звал меня на блины.

— Приходи, конечно! Только я не я буду, если блинами все и ограничится.

* * *

Еще спускаясь по лесенке в подвал, Аркадий услышал, что в типографии кто-то есть. Говорили громко, однако по простоте душевной юноша не принял это на свой счет: из-за пьянства грек часто халтурил, и ссоры с клиентурой были совсем не редкостью.

Иному благоразумие бы подсказало переждать, но по прежнему опыту Аркадий знал: спор может затянуться, а работу все равно придется делать.

Внутри типографии был тот самый заезжий штабс-ротмистр, которого еще вчера Аркадий заметил в городском саду. Он потрясал вчерашним выпуском газеты.

Судя по всему разговор начался совсем недавно, и не задержись Аркадий с другом детства, то попал бы он на самое начало спора.

— Что это? — вопрошал штабс-ротмистр, потрясая в воздухе «Листком». — Что это, я вас спрашиваю?…

— Газета… — дивился непонятливости офицера грек.

— Дагосподибожемой! Вижу что газета! Что в ней себе печатать позволили?

И перстом штабс-ротмистр ткнул в самый уголок второй и последней страницы, где была даже не заметка, а короткое сообщение в два предложения:

«…

Какъ сообщаетъ нашъ источникъ, вчера около восьми вечера неизвѣстный подавалъ геліографическіе знаки британской эскадрѣ. Вотъ на что нашей полиціи стоило бы обратить пристальнейшее вниманіе!

…»

Озаглавлено оно было как «Таинственное происшествие», а подписано и вовсе одной буквой «С.».

— Я не понимаю, откуда это! — запротестовал грек. — Я вчера такого не набирал! Аркаша, ты понимаешь, что происходит.

Аркадий понимал. Сердце словно рухнуло вниз, куда-то к подметкам, перестало биться. В горле стало сухо, как в геенне огненной. Он предполагал, что заметка привлечет внимание чье-то внимание. Но этот рассерженный офицер в число предполагаемых читателей не входил.

— Я просто подумал… Я отпечатал часть тиража со своей новой статьей. Не хотел вас беспокоить…

— Часть?… — спросил офицер. — Хоть это радует. Кто вам такое позволил?…

— Но я слышал, что за границей, корреспонденты…

— Мы не за границей! Что за ерунда! Почему цензура у вас не налажена. Кто вас цензурирует?…

— Городничий… Но ввиду его занятости, мы иногда не утомляем его…

— Бардак!

— Но почему, Аркадий?… — спросил грек. — Зачем тебе это было выдумывать?

— Это не выдумка.

— Немедленно я хочу знать: кто такой «С.» и что у него за источники. Отвечайте, это кто-то из рыбаков? Какой-то мальчишка?

— Это я, — признался Аркадий и словно шагнул в пропасть.

Военный взглянул в его глаза и впервые за краткое знакомство полуулыбнулся: так-то мой мальчик, запираться нет смысла.

— Но почему «С.»? — спросил Кондоиди.

— А почему бы и нет?… Это первое что мне в голову пришло: буква ничем не хуже и не лучше другой.

Помолчали.

— Я могу узнать, что происходит?… — набрался смелости спросить Аркадий.

— Нет! Конечно же нет! Что за чушь! Неужели вы думали, что я вам все расскажу?… Вы просто влезли в не свое дело! Вы, может быть, спугнули важного государственного преступника. И я ума не приложу, что теперь делать.

— Но мы тотчас напечатаем опровержение! Экстренным выпуском!

— Вы что, с ума рехнулись! Мало того, что вы об этом раструбили на весь мир, так еще и желаете привлечь большее внимание! Вы бы еще напечатали о том, что разыскивается шпион, чтоб спугнуть его окончательно! Молите Господа теперь, чтоб он не читал вашу газетенку, чтоб никто ему не ляпнул часом про статью! И запомните: никому об этом ни единого слова, — штабс-ротмистр повернул голову к Аркадию. — Даже вашей маменьке.

— Она мертва.

— Тем лучше!

— Но что нам делать? — не успокаивался грек, пока не сообразил, — Аркадий!.. Аркадий… Ты… Вы уволены!

— Не сметь… — офицер сказал мягко, но так, что даже мысли возразить ему не возникло. Пока я в городе, газета негласно будет рецензироваться мной! Квартирую я на Екатерининской, в пансионе вдовы Чебушидзе. Может быть, какой-то толк с вашей газетенки и будет. А теперь, юноша, расскажите мне, что вы видели…

Аркадий стал рассказывать. Ожидая, что шифр обрадует штабс-ротмистра, показал свою записную книжку. Но то лишь уточнил:

— Вот так и передавали?… По две буквы?…

— Да.

Штабс-ротимстр махнул рукой. Впрочем, подумав, листы с шифром изъял. Затем пролистнул страницы далее, нашел свой портрет, похвалил:

— Недурно рисуешь.

И тут же рисунок вырвал.

Аркадий затаил дыхание: на страницах ранее были записаны мысли не вполне благонадежные. Но просмотрев их, офицер даже не изменился в лице и вернул книжку, спросил про совсем иное:

— Откуда ты знаешь телеграфическую грамоту?

— Изучал в Харькове.

— А туда тебя что занесло?

— Учился в тамошнем университете. Пришлось оставить по семейным обстоятельствам.

— Место, где ты видел свет, вспомнить сможешь?…

Аркадий кивнул не раздумывая.

* * *

Вероятно, штабс-ротмистр не желал, чтоб его видели вместе с юношей, отчего для прогулки выбрал путь через Слободку. Этим добился строго противоположного результата: здешние улочки, более похожие на сточные канавы никогда не видали офицера. Молва опережала их, и из хаток высыпали многочисленная детвора, чтоб взглянуть на военного.

Иные ребятишки бежали через весь поселок, и, верно, преследовали их дальше, если бы Аркадий не показал им кулак.

— Корабли стояли вон там, — показал Аркадий, когда были на месте. — А я здесь купался. А вот там, наверху и был сигнальщик…

— Тебе бы стоило тотчас спешить наверх. Ты мог бы застать преступника, описать его приметы.

— Не сообразил, — развел руками Аркадий. — Привычка журналиста: сперва надо записать.

По склону, по узким тропинкам стали карабкаться вверх. Вскоре оказались на площадке, с которой, видимо и сигнализировал лазутчик. Трава была примята, вчерашний короткий дождь лишь слегка смочил степную землю. Будто имелись нечеткие следы копыт, да куча конского навоза.

— Пегая кобыла была… — заключил штаб-капитан, поковырявшись палочкой в куче.

— Как вы узнали?… Вы шутите?…

— Да, конечно же, шучу! Как по навозу можно узнать цвет лошади? Все, что могу сказать — след свежий, лошадь кормили овсом. А овес-то нынче дорог.

— Нынче ничего дешевого не осталось.

Ни окурков, ни обрывков бумаги не имелось. Лазутчик был аккуратен.

Штабс-ротмистр осмотрелся, взглянул на море. О вчерашней бомбардировке уже ничего не напоминало. На лазурном полотне моря скользили под умеренно чистыми парусами лодки и лодочки, с них рыбаки тянули сети. На ними крикливо висели чайки, норовя стянуть рыбешку.

— Как же красиво тут у вас. Дай бог, доживу до отставки, поселюсь здесь… Город у вас старый?

— Не-а. Основан по повелению царицы Екатерины в 1790 году.

— Странно, а ведь хорошее место.

— При древних греках тут был город Аретуса… Иные дома и нынче стоят на фундаменте более древнем, чем крест Спасителя.

— Древние греки… Аретуса… Надо же… История, мой друг, куда ближе, чем нам может показаться… Я до приезда в ваш город полагал, что бригадир — это нечто из прошлого века. Думал, что в Империи уже ни одного бригадира нет в живых — ведь уже без малого шестьдесят лет как в это звание не производят. А у вас тут, оказывается, если не бригадиры, то их жены здравствуют.

Штабс-ротмистр был задумчив и словно даже расслаблен. Обращение «мой друг» навело Аркадия на мысль, что с военным можно быть если не на короткой ноге, то хотя бы полудружески.

— Скажите… Вас совсем не заинтересовала шифровка… Почему?… Быть может, в ней содержатся сведенья о лазутчике?…

Офицер задумался, тень сомнения проявилась на его лице: не поставит ли разглашение этой детали под угрозу все следствие? Будто бы нет.

— Судя по записи, это новейший английский шифр лорда Плейфера. Работа с ним столь проста, что обучить шифрованию можно десятилетнего мальчишку за четверть часа. Мы приложили нечеловеческие усилия, чтоб получить его описание. И что? Наши языковеды в один голос утверждают, что вскрыть его невозможно.

— Разве такое быть может? — удивился Аркадий. — Если он так прост в использовании, то, верно, и решается легко. Просто ответа пока никто не заметил. Привлеките общественность! Напечатайте его как шараду в каком-то журнале.

— Глупости. Даже если кто-то найдет способ расшифровки, англичане его просто сменят… Нам тут делать нечего, давайте выбираться в город… Мы, похоже, далече забрались. А ты как отсюда добирался.

Аркадий рассказал о том, как его подобрали в чистом поле.

— Говорите, встретили протоирея… Так-так-так…

— Неужто вы и честного отца подозреваете?…

— Моя работа — подозревать всех.

У въезда в город расстались.


Подслушанный разговор

Генералы встретились в Таганроге.

Генерал-фельдмаршал, граф Семен Петрович Колокольцев, ранее служивший в Особом Кавказском корпусе, был наряжен на манер горца: в папаху, в бурку до пят, в мундир с газырями с внушительным кинжалом на поясе. За ним по пятам ступали два высоких безмолвных абрека.

Рязанин, прибывший из Туркестана, напротив, был одет просто и почти не по уставу: в вицмундир из тонкой верблюжьей шерсти под накидкой и в рейтузы, столь просторные, что они скорей напоминали шаровары. Все это было светло-пепельного, почти белого цвета.

И хоть генералы друг друга и не праздновали, на людях обнялись, по старому русскому обычаю поцеловали друг друга в уста.

— А что это у вас мундир не полковых цветов? — улыбаясь, спросил Колокольцев.

— Краска выцветает под солнцем… До царя далеко, а в черном мундире в пустыне запросто можно запечься заживо.

— По прибытию в расположение войск, вы немедленно переоденетесь в форменное платье, — заметил Колокольцев, надеясь на проявление неподчинения.

Но генерал Рязанин кивнул не раздумывая:

— Разумеется.

И чему-то своему загадочно улыбнулся.

Генерал-лейтенант Александр Павлович Рязанин торопился отправиться дальше в путь, раньше приехать в свой родной город. Но пришлось задержаться — ожидали жену графа. Кавказ, по мнению ее мужа, был слишком небезопасен, а туманы и дожди Петербурга вредили здоровью женщины.

Прибывшая Конкордия Станиславовна Колокольцева была хрупкой женщиной лет на пятнадцать младше своего мужа. Как показалось графу, генерал Рязанин невзлюбил жену своего начальника с первого взгляда. И это доставило Колокольцеву смутное удовольствие.

Супруги нежно и невинно обнялись.

— Как доехала, мое сердце?…

— Далеко и пыльно, — голос у графини был воркующим, словно у птички. Но все уже в прошлом. Надо вознести халву Господу за нашу встречу!

Семен Петрович улыбнулся и, наклонившись, что-то шепнул жене на ухо. Та кивнула, осмотрела окружающих удивленными глазами:

— Конечно хвалу! А я как сказала?…

Далее покатили вместе, в окружении свиты, ординарцев, адьютантов по раскаленной приазовской степи. Порой в складках местности мелькала синева моря, да кружили, залетевшие далеко от воды чайки.

В селах, где приходилось останавливаться, чтоб дать воды лошадям и размять ноги, поглядеть на заезжих сходилось посмотреть чуть не все население: экая диковинка, сразу два генерала. Когда еще такое увидишь?…

— Далеко до вашего города?… — не удосужившись ознакомиться с картами, спрашивал граф.

— Два дня пути. В Мариуполе переночуем, а послезавтра будем на месте.

— Мы не можем долго задерживаться… Нас ждут войска.

— Помилуйте, — ответствовал генерал Рязанин, многозначительно глядя на Конкордию Станиславовну, — У меня день рождения. Хотелось отметить с родными… Но если вам недосуг… Что же, езжайте прямиком в Севастополь. Я, надеюсь, догоню вас по пути.

— Ну что вы так… Я же не знал, что у вас день рождения. Конечно, по такому случаю можно и задержаться.

* * *

…На Садовой улице городничий обогнал на своей бричке Аркадия, но против обыкновения не предложил подвезти и даже не поздоровался. Юноше показалось, что Рязанин чем-то встревожен.

Предчувствуя неладное, Аркадий заспешил вверх по улице, и, добежав до угла, увидал, что бричка остановилась у пансиона мадам Чебушидзе. Спрыгнув с лавки, Рязанин, было, заспешил к входу в пансион. Но, вспомнив о герани, вернулся, едва не заметив выглянувшего из-за угла журналиста.

Дом бригадирши был двухэтажным, без палисадника — его фасад и крыльцо выходили прямо на тротуар. И вздумай Аркадий остановиться здесь, то его бы заметил всякий прохожий, или что хуже — кто-то вышедший из пансиона.

Но все окна выходящие на улицу были закрытыми, и, следовательно, комнаты за ними — необитаемы. Выжить в этакой жаре в запертой комнате, вероятно, было невозможно.

Под кирпичной аркой Аркадий прошмыгнул в подворотню, прошел на задний двор. В пыли возились куры, в конюшне фыркал мерин — вдова полагала, что одинокой женщине приличней всего владеть бесполым существом.

Из полуподвальной кухни пахло божественно — стряпуха-гречанка, служившая у Чебушидзе, судя по аромату, готовила чебуреки.

Окно на втором этаже было открыто, и оттуда как раз послышался голос градоначальника:

— Не пойму причем тут я… Я тогда…

— Конечно не причем, — спокойно прервал его штабс-ротмистр. — Я знаю. Вы тогда были у купца Николаенко и вымогали у него взятку. Насколько мне известно — не весьма успешно. Я знаю, вы — изрядный вор…

Судя по звуку, городничий куда-то рухнул: не то в кресло, не то на колени, прошептал так, что едва расслышал Аркадий:

— Не погубите…

— Успокойтесь… Я не ревизор…

Но городничий все оправдывался.

— Еще царица-матушка Екатерина запретила нам быть нищими. Да вот только многие запрещение то нарушают, особенно на старости лет. У нас ведь пенсия положена только государственным служащим, да и то — копеечная. А у меня дочь на выданье, да сын — офицер, что еще хуже. В голове у него — карты да женщины. Хорошо, если выбьется в генералы. А если, не приведи Господи, покалечат?…

Прямо под окнами пансиона начинался дровяной навес, под которым и укрылся Аркадий.

— Город у нас сами видите какой, — все оправдывался Рязанин. — Хватай любого — есть за что. У немцев тут свои хутора, на которых и слова русского не услышишь. Поляков много, а они, паршивцы, ведь свои отряды собрали, англичанам под Севастополем помогают. Даже франузишко один имеется! Греки, доложу вам, крайне подозрительные типусы. Жиды опять же имеются. Студенты приезжают на каникулярное время. Начитаются, понимаешь ли, Герцена, и давай вольнодумствовать. К примеру, Аркадий, сын моего друга детства…

«Ах, старый мерзавец», — чуть не воскликнул юноша.

— Я не прошу у вас, чтоб вы искали лазутчика, — прервал поток жалоб штабс-ротмистр. — Для этого сюда послан я, а вам надлежало хотя бы не мешать. Но ваши газетчики на удивление расторопны — вам бы следовало у них поучиться.

Вверху раздались шаги — походило на то, что офицер в раздумьях расхаживает по комнате. И, действительно, его голос снова прозвучал от окна, почти над головой Аркадия.

— И в том есть ваша вина — ведь выпуски здешнего листка цензурируете вы… И теперь вам предстоит все исправить.

Аркадий задумался: комнаты с окнами во двор всегда и всюду были дешевле. Но будто нестесненный в средствах штабс-ротмистр отчего-то выбрал именно эту комнату.

— Так-так-так… Вызовите к себе полицмейстера, устройте ему выволочку, насколько ваши отношения позволяют. Скажите ему, что еще до заката солнца подозреваемый в шпионаже должен сидеть в вашей тюрьме.

— Но позвольте… Как за столь краткое…

— Мне плевать, где вы возьмете, — штабс-капитан по буквам произнес. — П-О-Д-О-З-Р-Е-В-А-Е-М-О-Г-О. Естественно, он должен быть отделен от прочих заключенных.

— Ах да, понимаю, понимаю…

— Затем, сообщите вашему репортеру, что подозреваемый арестован, допросы ведутся. Но если полицмейстер не будет торопиться с допросом — я не стану печалиться. Ну а за сим… Не смею вас более задерживать.

Испуг сделал Рязанина понятливым — через какую-то минуту хлопнула дверь. Выждав минуту, Аркадий двинулся, было к выходу из двора, но почувствовал взгляд. Юноша обернулся, и увидел в окне штабс-ротмистра.

— Подслушивали? — бросил он. — Ну-ну…. Далеко пойдете.

— Ну что вы, как можно! — деланно возмутился Аркадий.

— Как можно — мне вам показывать не надо. Вы знаете, а я ведь мог бы отдать приказ заключить вас под стражу. Как раз место английского шпиона не занято… Зайдите ко мне.

Мелькнуло в голове: бежать сейчас же: из двора, потом из города, куда-то на Волгу, пристать к артели бурлаков, затеряться. А что ему, долго ли собраться? Все наследство бедняка: больное сердце от матери да от отца — долги и потертый бумажник. Но тут же эта мысль была отброшена: офицер имел вид благостный и вряд ли склонный к расправам.

— Сей момент. Сейчас обойду дом.

— К чему эти церемонии. Вы с яблоньки лезьте на навес, а потом сюда — в окно. Не бойтесь, выдержит…

Кора дерева оказалась чуть сбита, одна веточка недавно сломана — очевидно, что этим путем офицер пользовался буквально на днях. Для того-то ему и была нужна комната окнами во двор — уходить и возвращаться незаметно.

— Давайте руку, мой друг! — протянул ладонь офицер, помогая взобраться на подоконник. — Потом я тряпочкой смету пыль и никаких следов…

Комната была небольшой, но уютной. Аркадий с печалью подумал, что подобный уют ему решительно не по карману.

— У вас не происходило какого-то странного убийства, с пропажей какой-то ценной мелочи вроде карбункула или алмаза?… — спросил офицер.

— Насколько мне известно — последние двадцать лет не было ничего похожего… Да и посудите сами: откуда в нашей глуши карбункулы?…

— В самом деле. А жаль. Я не мог отделаться от того, что у вашего городничего в горшке лежит что-то ценное. Иначе с чего ему так хлопотать над цветком?…

— Не пойму, отчего вы городничего так отпустили, если он вор…

— Не мое дело, ловить казнокрадов. К тому же они мне чем-то милы. Казнокрады всегда патриоты, ибо как можно не любить то, что тебя питает.

— Напрасно вы так, — извиняющимся тоном заметил Аркадий. — Я понимаю, что поступил глупо, и вам надо было как-то усыпить внимание шпиона. Но мы могли бы написать, что на холме были мальчишки, которые по примеру Архимеда пытались зеркалами поджечь английские корабли.

Офицер вполне заметно вздрогнул, и Аркадий понял: попал. Непонятно куда непонятно чем, но попал.

— Это вы зачем сказали? — быстро справившись с собой, переспросил штабс-ротмистр как бы между прочим.

— Да так… К слову пришлось. Помните, мы про Аретусу говорили?…

— А-а-а…

Штабс-ротмистр, по случаю жары одетый в блузу и кюлоты, чистил свой мундир. К делу подходил словно художник — смахивал щеткой пылинку-другую, отходил, оценивая свою работу, наносил еще один штрих…

— Неважно, что мы скажем… Дело практически сделано. Шпиона арестуем сегодня-завтра… Ну, от силы через неделю. Я вернусь в Петербург, и может быть, что-то вам и расскажу.

Он сделал еще взмах щеткой и снова отошел. Глаза сверкали. Аркадий подумал, что офицер сейчас представляет на своем платье орден Станислава или Анны. Судя по направлению взгляда — Анну на шею.

— Послушайте, Аркадий, а желаете съехать в Петербург?… Златых гор не обещаю, но, может быть, получится вас устроить вас в какую-то столичную газету. Не век же в вашем листке прозябать?…

Аркадий неопределенно улыбнулся и кивнул. Чужие обещания он обычно делил на трое, если не на семь. Ведь если вдуматься — зачем он офицеру? И тут же новая догадка появилась мысль: штабс-ротмистр уже мечтает о новом биографе. Но что-то случится, непременно случится, что-то нехорошее, и большие надежды рухнут и больно ударят. И хорошо если только по самолюбию.

— Я подумаю, — пожал плечами Аркадий. — Если можно, я пойду…

Он, было, отправился к двери, но офицер его осадил.

— Куда? Коль вошли в окно — через него и выходите. Заметит бригадирша, пойдут толки, что вы вышли, хотя не входили. И так старуха что-то подозревает.

* * *

Сообщение о шпионских знаках, вопреки желанию заезжего штабс-ротмистра взбудоражило, взметнуло город. Люди, ранее спокойные, взбудораженные вдруг подступившей войной, жаждали новостей. Запоздало грозили супостату: обещали не дать спуску англичанам, ежели они снова подойдут к городу. Обсуждалась возможность закупки оружия, снаряжение брандерной флотилии, но далее разговоров дело не шло.

Из пансиона бригадирши градоначальник покатил, похоже, прямо к полицмейстеру. О чем и как они беседовали — Аркадий так и не узнал. Но разговор был, и последствия явно имел: иначе с чего бы квартальные поручики с квартальными надзирателями носились стремглав до заката солнца.

Хотя единственного городского вора изловили и посадили в тюрьму еще прошлой осенью, полицмейстер с поставленной задачей справился.

По подозрению в шпионаже арестовали дядю Жору — главного городского пропойцу. Нет, конечно же, городские мужи умели и любили заложить за воротник, но их запои меркли на фоне запоев дяди Жоры. Его пьянство было эпическим, о нем слагали легенды. Говорили, к примеру, что причиной этого неимоверного падения была неимоверно неразделенная любовь.

Напивался дядя Жора в стельку, как сапожник, паче сапожником он в действительности и был. Его молоток с гвоздями, и будка несомненно тоже были бы пропиты, если бы на них нашелся покупатель.

Летом, когда большая часть города ходила босиком или в самодельных деревянных сандалиях-стукалках, дядя Жора покидал душный и пыльный город. Его будка стояла незапертой, потому что замок он пропил, а более ничего ценного в этом помещении не имелось. Он жил в шалаше около реки, носил на базар собранные в рощах сперва вишни, потом — дикие абрикосы, именуемые в этих краях жерделями, а в начале осени — грецкие орехи. Горожане собранные плоды покупали не сколько из необходимости, сколь из жалости.

Но именно склонность к бродяжеству сыграла с дядей Жорой дурную шутку. Его будто кто-то видел в тот вечер на около тех мест. А ежели даже не видел, то что за беда? Он ведь мог там оказаться? Ведь мог он слать знаки супостату?

И теперь сапожник сидел в одиночной камере, ожидая якобы приезда важного чиновника, и чинил полицейским обувь. За эти труды получал водку и пил. В его понимании перемена была исчезающе мала.

Еще до того, как дядю Жору доставили в участок, в пансионе мадам Чебушидзе Аркадию была продиктована краткая слов в сто заметка. Утром «Листок» вышел экстренным выпуском — первым в своей истории. Это одновременно и печалило и радовало Аркадия. Радовало потому, что в самом экстренном выпуске было что-то серьезное, взрослое. Да что там! Он прислушался и понял, что мечта его жизни — как раз готовить экстренные выпуски, а после наблюдать, как за ними выстраиваются изрядные очереди.

Но мучила совесть. Он считал, что газета должна разъяснять непонятное, рассказывать неизвестное. А тут получалось ровно наоборот: целый город был введен в замешательство.

Нет, — поправлялся Аркадий. — Все же не весь город.

Многие, чуть не большинство полагали, что сапожника схватили зазря. И знаков он никаких не подавал, поскольку вряд ли грамотен.

— А еще вероятней, — шли в своих рассуждениях некоторые далее, — что и не было никаких знаков вовсе.

— Кто знает, кто знает… — задумчиво пожимали плечами иные же… — Природа человека обманчива. Мне-то сапожник и ранее внушал подозрение. Подумайте сами: будка его стояла не на базарной площади, а на тракте, проходящем через город!

Но более всего Аркадия удивляло: сколь легко оказалось увести обывателей от важного. Наверное, у непойманного шпиона тоже отлегло от сердца: глупые горожане все спишут на пьянчугу.

Эта власть печатного слова тревожила воображение, и Аркадий дал себе слово зайти в церковь, помолиться за снятие дьявольского искуса.

На целых полдня Аркадий стал городской знаменитостью: совершенно незнакомые люди останавливали его на улице, здоровались, спрашивали: что нового еще будет в газетах. Юноша таинственно улыбался и предлагал подождать.

Но правы были древние, сказав, что слава мира проходит: уже после обеда обыватели обсуждали иную новость…


Приезд генералов

«Персидское откровеніе» — гласило название заметки.

«Проѣзжающій incognito черезъ нашъ городъ извѣстный персидскій прорицатель подѣлился съ нашей газетой своимъ предсказаніемъ: Скоро въ бояхъ подъ Севастополемъ произойдетъ благопріятный для русскихъ войскъ переломъ. Не послѣднюю роль въ этомъ сыграетъ уроженецъ нашего города».

— Извольте объясниться, что это означает, — спросил штабс-ротмистр, откладывая листок газеты. — Я вообще-то подозреваю, но после вашей выходки приходится держать ухо востро.

— От друга детства узнал, что в Крыму меняют главнокомандующего. Его помощником будет генерал Рязанин. Родной брат нашего городничего.

Штабс-ротмистр кивнул, поставил на гранках свой автограф и вернулся к чаю.

— Можете печатать, — махнул он рукой.

Аркадий не уходил.

— Позвольте вопрос?

— Валяй.

— Вы ведь читали мою записную. Видели…

Аркадий замялся.

— Твои смелые суждения?… — пришел на выручку штабс-ротмистр.

И зевнул.

Юноша смущенно кивнул.

— Все в свое время пишут что-то этакое, — пояснил штабс-ротмистр. — И если бы таковых мыслей у тебя не было, это значило, что ты или непроходимо глуп, либо скрытный сукин сын. Ну а поскольку я знаю, что ты отнюдь не дурак, выбор у меня был бы небогатым. Что-то еще?…

— Нет… — но, набравшись смелости, поправился. — Да. Расскажите мне о шифре.

Офицер отмахнулся.

— Ну, пожалуйста. Вы сами говорили, что обучить можно даже школяра за четверть часа. К тому же, листок с записью переписки у вас. Я ничего сделать не смогу.

— Тогда зачем вам шифр?

— Для умственной гимнастики. Люблю узнавать новое.

Штабс-ротмистр задумался, вгляделся в глаза собеседнику. Продолжалось молчание недолго, ровно столько, сколько требовали приличия на раздумия.

— Шифр действительно прост. У тебя есть листок бумаги?…

Разумеется, записная книжка была у Аркадия с собой. Но не та, большая, с которой он был в городском, а крошечная, с размером листа два дюйма на полтора. Она была у журналиста на случай непредвиденных заметок, кои, к слову сказать, приходилось в этом городе делать редко.

— Хватит ли?…

К удивлению Аркадия офицер кивнул:

— Сгодится. Русский алфавит, как известно, состоит из тридцати пяти букв. Английский чуть меньше, но не в том суть. Наш шпион, очевидно, английским пользоваться брезгует. Алфавит записывается в таблицу. Тридцать пять делится только на пять и на семь, стало быть, таблица должна быть семь столбцов и пять строк. Выбираем какое-то кодовое слово. Какое предпочтете?

— Например «Косарь», — брякнул

— Пусть будет «Косарь». Записывайте его в первую строку. Остаток не встречающихся в кодовом слове букв, записывайте далее…

У Аркадия получилось так:



Штабс-ротмистр взглянул на код и кивнул.

— Полдела сделано. Теперь надо слово, которое требуется зашифровать.

— «Монастырь»? — предложил Аркадий.

— Давайте «Монастырь». При шифровке используется четыре простых правила. Текст разбивается на кусочки по две буквы. Если буквы в куске повторяются, вставляется разделитель — обычно последняя буква. Если количество букв нечетное, то добавляется до четного числа какая-то буква — положим первая сообщения.

— МО НА СТ ЫР ЬМ.

— Теперь собственно шифровка. Правило номер два: если символы в одной строке, то они заменяются циклически на ближайшие символы справа. Если находятся в одном столбце — тоже циклически, но со сдвигом вниз. Это было правило нумер три. И, наконец, правило четыре: если символы шифруемого текста в разных столбцах и строках, мы мысленно рисуем прямоугольник с этими буквами в углах, и заменяем их буквами в той же строке, но в другом углу.

— ЛС ЧЕ ЬМ ЯК СТ, — быстро перешифровал журналист.

Штабс-ротмистр проверил результат:

— Все верно. Остроумный шифр, не правда ли? Изобретение британского гения, — промокая уста салфеткой, сказал штабс-ромистр. — Здесь обычная лингвистическая метода не годиться. Например, известно, что чаще всего встречается в русском языке буква «Е» и что толку? То, на какую букву она будет заменена, определяет знак, стоящий рядом…

Окончив трапезу, штабс-ротмистр отодвинув столовые приборы, встал из-за стола, разминая ноги. Был он весел и бодр.

— Дело ладится? Скоро в столицу? — предположил Аркадий. — Просто удивительно, как вас забросило в такой городишко, как наш.

Лесть была толста, но, тем не менее, офицер на нее поймался.

— Полгода назад мы обнаружили целую шпионскую сеть, которая сходилась в столице. Мы почти застали их врасплох, но главный агент успел принять яд, а прежде — растворил в кислоте все сообщения. Нам удалось найти лишь почтовые конверты, пришедшие из разных городов: Москва, Харьков, Оренбург, и вдруг — Гайтаново! Конечно, в большом городе найти адресата — напрасный труд, но мы надеялись, что удастся выйти на след в вашем городе. Город у вас мал, каждый человек на виду, особенно грамотный. Наверняка со шпионом вы знакомы хотя бы шапочно. Мы полагали, что письмо отправлено на почтамте или в какой-то лавке. Но, оказывается, мода на почтовые ящики дошла до вас…

— Удивительно все же: что могло привлечь шпиона у нас в городе?… Войска через нас не проходят, мануфактур, ценных для армии не имеется.

Штабс-ротмистр промолчал, давая понять, что продолжения не будет, перевел тему на совсем иное:

— Мы с вами, верно, будем встречаться в городе. Не переходите от меня на другую сторону улицы, но и афишировать, что мы с вами коротко знакомы — тоже лишнее. Поверьте — это для вашего же блага. И… Да, кстати… Когда приезжают генералы?

— Ждем сегодня же около полудня.

Офицер взглянул на часы: они отмечали первую четверть девятого часа.

Аркадий кивнул и отправился к дверям. В голове десятками, а то и сотнями, роились мысли о шифре. Осторожность же звенела колокольчиком: слишком легко заезжий офицер рассказал о шифре. И, словно почувствовав его мысли, штабс-ротмистр улыбнулся:

— Интересный шифр, есть над чем голову поломать. Надеюсь, это займет вас на некоторое время.

* * *

…Их ждали, выглядывали целый день, с самого рассвета. Хотя было ясно: из Мариуполя генералы вряд ли выедут слишком спозаранку.

Гайтаново лежал на косе, и прямая дорога из Бердянска в Мариуполь пролегала через поля. От того гонцы, войска и просто путники, чьи цели были далеко от этих мест, дорожили своим временем, в город обычно не заезжали. Змеей между полосой прибоя и приморскими кручами вилась другая дорога. Была она гораздо длинней, но зато — много живописней.

Мариупольский шлях начинался на левом берегу Гайтан-реки, за единственным в городе мостом у креста, вырезанного из известняка. У него собрались градоначальник, командир бастиона, при нем крошечный оркестр, Ники с сотоварищами, Ладимировский с непременным этюдником. От журналистики, разумеется, присутствовал Аркадий и его работодатель Кондоиди, практически неузнаваемый в чистой белой рубашке.

Были и городские зеваки, собравшиеся не смотря на будний день. Среди них Аркадий заметил штабс-ротмистра.

Город стоял на взгорке, и Мариупольский шлях был виден версты на две до следующего холма. Порой по дороге тряслись телеги, шли путники, недоуменно вглядываясь в собравшуюся толпу.

Аркадий от безделья, рассматривал окрестности, знакомые с детства.

На правом берегу вдоль реки куда громче шумел Бахмутский тракт. Там, где он доходил до моста, его продолжала Торговая, спускающая к Бирже, Бастиону, Базарной площади. Тут же от моста, но продолжая шлях Мариупольский, начиналась Екатерининская улица, названная в честь матушки-основательницы, впрочем, так и не посетившей свое творение.

— А что, господа, — заметил городничий. — Не странно ли: за полвека нашему городу, а вот ничем он не знаменит, никто не прославился. На площади некому поставить памятник: уроженцу этих мест от благодарных сограждан.

— Ну почему это? — вдруг обиделся Ладимировский, и отвлекся от этюдника, на котором он набрасывал пейзаж, который предстояло дополнить фигурами генералов. — Может быть, это дело будущего, причем весьма недалекого.

Ладимировский имел в виду в первую очередь себя, и городничий знал об этом. Потому предпочел если не поменять тему разговора, то скруглить ее:

— И заезжие знаменитости к нам ни ногой…

— Здесь когда-то проезжал Пушкин, и даже соблаговолил выйти из коляски, ступить на нашу землю, пока лошадям давали воду! Ехал, между прочим, по этой самой дороге!

И Ладимировский вгляделся вдаль, представляя себе вдалеке карету с величайшим русским поэтом.

— Пушкин много где проезжал. Вот если бы он нашему городу стихи посвятил — тогда, конечно…

— Ах, я был тогда совсем ребенком… Если бы я мог…

Пушкин ничего этой местности не посвятил — проехал, словно не заметил. И если бы не подорожняя, обнаруженная Агамемноном Фемистоклювичем, город бы взаимно не знал о визите поэта.

Собственно на то имелись причины: на минуту проезда поэту было немногим более двадцати лет. Ни «Евгений Онегин», ни «Борис Годунов» им еще не были написаны. «Кавказский пленник» лежал в набросках. «Руслан и Людмила» печатались в первой редакции, воспринятой критиками прохладно.

Дальше Рязанин и Ладимировский заспорили о чем-то еще, столь же пустяковом, а Аркадий думал об ином.

Выше по реке где-то напротив кладбища, что лежало между рекой и Бахмутским трактом, на левом же береге реки был скифский курган. Поля вокруг него уже давно распахали, но сам курган не трогали, очевидно, опасаясь потревожить древних богов.

Наверху кургана, словно часовые, стояли две каменные бабы. Они смотрели на дорогу сейчас, они были тут, когда здесь проезжал Пушкин, когда город основывался, когда степями владели половцы, греки…

Удивительно, — думал Аркадий. — Пока греки строили города, архитектурные достижения скифов сводились к насыпанию холмов. Аналогично, трудно было представить, что в те времена, когда резец Праксителя был занесен над хладным мрамором чтоб высечь очередную Афродиту, другой человек, скульптор-кочевник вырезал из истукана невнятного пола.

Удивительно, как греки не разбили этих баб? Верно, этот неусыпный взгляд выводил из себя стражей на стенах древней Аретусы. Но скифы и греки одно время населяли эти степи вместе, и такое непочтение могло привести к войне…

Скифские истуканы были вырезаны из известняка, из которого по рассказам была сложена и Аретуса — город если не белый, то светло-серый. Камень это добывали в каменоломнях, которые были по ту сторону от кургана, у поселка Кокотеевка…

И ведь надо же: от города остались лишь кое-где стены, да обломки камня, а скифские бабы сохранились почти в своей первозданной нелепости.

Стояла всеиспепеляющая жара, но ласточки жались к земле, суля скорую перемену в погоде. И вдруг, прервав мысли Аркадия, внезапно суховей, веющий с полей, сменился. С моря подул ветер, но не освежающий бриз, а словно дохнуло откуда-то могильным холодом.

На долю секунды исчезло солнце, но пока подняли головы вверх — это непонятное явление и прекратилось. Вокруг встречающих закружил холодный вихрь, затрепал фалды и подолы платьев, рушник, на котором дорогих гостей ожидал каравай, зашвырнул в солонку и в краски художнику дорожной пыли. А после утих, словно и не было.

— Не к добру это, когда ветер так меняется, — заметил зевака, стоящий сзади от Аркадия.

— А ведь освежает изрядно! — вздрогнул кто-то справа, но уверенности в его голосе не было.

— Говорю вам, что-то нехорошее грядет, — не умолкал кто-то невидимый Аркадию.

На этого зеваку шикнули и он замолчал, но ропот по толпе прокатился и даже усилился. Городничий и Ладимировский переглянулись: бормотание было нехорошее, в каком обычно скрывается недовольства и зреют тугие зерна мятежа.

Но — пронесло.

Тут же на далеком холме замахал руками добровольный дозор, собранный из мальчишек.

— Едут!

Пыль с одежд и из солонки была удалена, одежды поправлены, и из-за холма показалась кавалькада из полудюжины колясок и уж не разобрать сколько всадников.

— Беда городу… — пробормотал городничий. — Мало было городу Ники с его шайкой, так это вообще разорение едет.

— Ну, это же спасители отечества! — возразил Ладимировский, быстрыми мазками нанося процессию. — Многие из них скоро погибнут за родину…

— Только на то и надежда…

Через десять минут кавалькада приблизилась, и остановилась около ожидавших горожан. Музыканты сыграли «Коль славен наш Господь в Сионе». Играли славно, так что прибывший генерал-фельдмаршал граф Колокольцев утер слезу. Сыгранность, впрочем, Аркадия не удивляла: на Бастионе ядра были под счет, и, не имея других занятий, солдаты упражнялись в музыке, а кто лишен был слуха — в шагистике.

После — замешкались. Никто не знал, когда следует вручать хлеб-соль: до приветственной речи или после. Потому каравай с солонкой, было, почти поднесли к проголодавшимся в пути генералам, а после — убрали из-под носа, ожидая пока будет произнесена городничим речь.

Та, словно на зло, была затянута и витиевата — ее всю ночь составлял Агамемнон Фемистоклювич, директор уездного училища, прозванный за зычный голос Армагеддоном. Но в записной Аркадий сделал лишь краткую пометку: «Городничий произнес трогательное приветствие».

Пока звучала речь, Аркадий сумел рассмотреть будущих спасителей отечества. Их вид удивлял, но совсем не в том смысле, что хотелось бы. Генерал Рязанин походил на своего брата, хотя выглядел откровенно жуликовато. Но в том было еще полбеды: ведь проныра и хитрец мог провести и противника. А вот генерал-фельдмаршал Колокольцев вид имел несколько абстрактный. Когда к нему обращался городничий, тот глядел куда-то в сторону, словно испытывал неловкость смотреть человеку в глаза. Городничий же искал понимания, взгляда, и, жестикулируя, смещался туда, куда смотрел Колокольцев. Но тот снова направлял взор в иную сторону.

Речь всем причиняла неудобство, и городничий ее закруглил чуть за половину. Вручили хлеб-соль, после чего прибывшие и встречающие смешались, братья Рязанины обнялись.

— А теперь, господа, прошу ко мне в дом! — после позвал городничий. — Перекусите с дорожки!

* * *

Жил городничий недалече, вниз по Торговой.

Его особняк стоял не окнами на улицу, как большинство домов в городе, а в глубине двора, за палисадником. Таких больших участков как у Рязанина в центре города оставалось — раз-два и обчелся. Первым горожанам нарезали землю щедро, но затем, когда дела в городе пошли в гору, многие не справились с искушением, разделили свои владения, продали по частям.

Во дворе под аркой, увитой виноградными лозами, стоял стол, укрытый белой тканью на нем — угощения: все больше то, чем славен был приазовский край: хлеб, фрукты. В больших пузатых бутылках стояло вино, в бутылках поменьше — наливочка. Самогонки, коей весьма не брезговали мужчины, выставлено не было. Во-первых, потому что Варвара Матвеевна, жена городничего пьянство не уважала. Во-вторых, разумно полагала она — гости с дороги, стало быть, наверняка отправятся отдыхать, и кормить их досыта — все равно, что переводить продукты.

И действительно: все больше разговаривали.

Генерал Рязанин в родных краях не был уже лет восемь, и со многими ему приходилось знакомиться заново. Что касалось графа и его супруги, то им здесь все было впервые и внове.

— Единственный журналист на сто верст! — рекомендовал городничий Аркадия заезжим генералам.

— Не люблю газетчиков. Вечные прощелыги! — поморщился Колокольцев. — Помню, в Петербурге раз такие эпиграммы про меня написали…

Генерал Рязанин был более милостив:

— Напрасно вы так, Семен Петрович. Газеты — наш помощник. Она должна воспитывать средь обывателей патриотизм, побуждать оказывать помощь нашим войскам. Я вот читал что в Крыму некая Найтингел…

— Патриотично ли нам брать пример с неприятеля?…

В начинавшийся спор ввернулся давешний знакомец Аркадия — штабс-ротимстр.

— Позвольте рекомендоваться: штабс-ротмистр Муравьев Арсений Петрович. Совершаю путешествия по азовскому побережью. Имеется прожект строительства казенной сталелитейной мануфактуры в этих краях.

— Надо же, как интересно! — воскликнул Аркадий. — Не могли бы вы сказать несколько слов для читателей нашей газеты.

Одними глазами штабс-ротмистр показал: осторожней, мой мальчик, не переигрывай.

— Это что же? — возмутился Ладимировский, стоящий рядом. — Настроят печей, которые будут дымить днем и ночью? Пепел и копоть покроет наше море? Наши поля? Да за что нам такое наказание? Стройте его в Мариуполе!

Тут же образовался спор: купцы и военные были, конечно же за прогресс, и следовательно за завод. Дамы и помещики выступали против мануфактуры.

Ловко выдумано, — подумал Аркадий. — Под таким прикрытием приезжий может колесить по всему уезду — и ни у кого вопросов не возникнет, чего он рассматривает. Верней, вопросы наверняка будут, но совсем иные. С разных сторон ему будут предлагать взятки. А он может их брать и с чистой совестью говорить, будто сделает все, что в его силах.

— Муравьев… — спросил один из офицеров из свиты Ники. — Случайно не ваш родственник генерал-губернатор Восточной Сибири? Я только что оттуда, с Уссури. Недавно горячо было — чуть не до войны с китайцами.

— Нет, просто однофамильцы, — улыбнулся штабс-ротмистр. — И как там китайцы?

С китайцев разговор перешел на японцев, коих офицер-артиллерист видел на Уссури. Их он счел потешными:

— Наряжены как туркестанцы или бабы в халаты, огнестрельного оружия не знают. А шашки свои носят, представляете, за плечами?..

— Как думаете, не стоит ли перенять и это у басурман?… — спросил с серьезным выражением лица генерал Рязанин.

— Носить шашку за спиной довольно опрометчиво, ибо вынимая ее можно порезать уши, — ответил граф.

Подхалимы засмеялись, но когда увидели, что сам генерал серьезен, смех срезало.

Аркадий огляделся: штабс-ротмистр выскользнули уже из разговора, и теперь разговаривал с протоиреем. Они о чем-то спорили, и Его Высокоблагословение даже грозил офицеру перстом.

По изрядно опустевшей бутыли с наливкой городничий постучал ложкой, привлекая к себе внимание. Когда оборвались самые невежливые разговоры, он заговорил:

— Господа! Приношу извинения, однако журфикса во вторник не будет!

Над толпой пролетел ропот, но совсем непохожий на тот, что случился во время затмения. Это было недовольство объевшегося сластены, от которого отодвинули новый сладкий кусок.

— …но в среду, шестого числа ожидаю вас на именины моего брата.

Снова раздался шум, но совсем иной — возбужденный. Иногда празднование именин — весьма выгодное занятие, если подойти к мероприятию с умом. Говорили, к примеру, что прибыль от именин городничего превосходит его жалование. Меж собой купцы невесело шутили, что будь у Рязанина двое именин в году — некоторые бы купцы просто разорились.

Но в тот день многим показалось, что тут дело может быть взаимно выгодным.

Лишь Колокольцев спросил.

— Уместно ли устраивать вечера, праздновать пышно именины, когда Отчизна в опасности?

— Бросьте, — за брата ответил Рязанин. — Неизвестно, сколько именин нам осталось справить в этой жизни.

Генерал хотел что-то возразить, но взглянул на жену, и лишь хмыкнул.

Гости расходились. Со своими спутниками мимо Аркадия прошел Николай.

— Хочется пива в самом безобразном смысле этого слова, — сказал он, — А не переброситься ли в картишки по-маленькой, господа. Аркадий, вы с нами?…

— Мне маменька не велела в карты играть.

— А мы ей не скажем! — с задором бросил офицер, прибывший с Уссури.

— Ей говорить и не надо. Она на небе и все сама видит.


Ожидание

Генералы расположились в доме городничего. Граф с супругой занял гостевую комнату, генерал Рязанин — комнату Николая. Тот и часть его приятелей шумно откочевали за город, в летнее имение родителей — подальше от надзора папеньки и маменьки.

Генеральских адъютантов в шутку переименовали во флигель-адъютантов, ибо поместили их во флигеле городского особняка. Тех из генеральской свиты, кому не нашлось места у Рязаниных, поселили в пансионе мадам Чебушидзе. Там же остановились и остальные друзья Ники, которым лень было ехать в деревню, откуда все равно пришлось бы совершать набеги на город.

Единственным, а верней, двойным исключением стали два молчаливых горца, охранявших графа. В комнату, определенную чете Колокольцевых они не входили, но спали по очереди, на пороге, лишь бросив на доски дерюгу да подложив под голову какие-то кожаные сумки.

— Пока дети гор спят на полу, подложив булыжник под головы — нам Кавказ не победить, — заметил зашедший к Аркадию в типографию Ники. — Так и будем слать туда поэтов, а получать оттуда — гробы.

— Так что же делать? — удивлялся такому суждению Аркадий. — Вовсе уйти с Кавказа?…

— Ну отчего это вдруг уйти? Просто надобно научить их спать на кроватях, приучить к роскоши, к цивилизации. Я вот слышал, что эти башибузуки отрезают головы, и в них хранят воспоминания… Но и мы, ребята — не промах. Я не помню, рассказывал ли… Года полтора назад, на Кавказе мне удалось подкрасться к их пикету. Успел одного снять, второй меня, правда, чуть со скалы не сбросил. Хорошо, что ребята подсобили, а то бы таки сбросил.

Историю, конечно же, Аркадий слышал многократно, потому что чем-то Николаю она нравилась даже больше незабвенной атаки в Крыму.

Николай еще звал одноклассника покутить, но Аркадий снова отказывался.

На то имелось несколько причин: работы было много, а денег — мало, и один вечер в компании с беспечными офицерами мог пробить в финансах дыру, размером с Триумфальную арку. А во-вторых, не очень-то и хотелось. На примете у Аркадия было занятие более интересное.

Штабс-ротмистр оказался несколько раз прав. Во-первых, шифр действительно увлек Аркадия, почти на сутки вывел из равновесия. Юноша думал только о нем, просыпался ночью, в бедном свеет луны делал пометки… Но всего, чего добился это понял, что, во-вторых, простота шифра оказалась обманчивой.

Вряд ли ключом к шифру было что-то необычное. Скорей слово это или фраза были на слуху.

Аркадий извел кучу бумаги, сточил два карандаша, пытаясь взять задачу на арапа, но русская словесность действительно оказалась не к месту богатой. Пословиц, поговорок крылатых фраз крутилось в памяти сотни. А что если код открывала предложение банальное, вроде: «какой нынче день недели?» а то и вовсе что-то матерное.

Об этом юноша думал, вращая тяжелое колесо печатного станка. Размышлял о том же, вбивая сыну купца третьей гильдии правила написания «ѣ», «ѵ», «ѳ» и «і». Думал так усердно, что к обеду разболелась голова.

Скромный обед не принес облегчения, и Аркадий решил вздремнуть. Под кроватью лежала припасенная для особых случаев бутылка дрянного, но крепкого вина. Немного поборовшись с совестью, Аркадий заключил, что особый случай уже наступил.

Он сделал большой глоток, поморщился от кислятины. Прислушался: ветер крался по саду, да лениво ругались хозяин дома и его жена. Аркадий прилег на топчан. Мир, как не банально это звучит, закружился…

* * *

Проспал он долго. Когда проснулся, солнце, светившее ранее в дверь, сейчас перебралось в окошко. За стеной все также переругивались хозяин и хозяйка.

Луч солнца, пробившись в щель меж занавесей, лег на стол, перечеркнул бумаги полосой света, где-то в два дюйма, обозначил по два слога.

Аркадий сглотнул, и дал себе слово поставить в церкви свечу перед иконой Спасителя — в тот момент ему показалось, что узрел он Знак Господен. И в последствии мнения юноша не изменил. Лишь позже столковался сам с собой, что свечку он поставит не самую дорогую и то — когда появятся деньги.

За порогом комнаты был вечер, но не то чтоб поздний, и Аркадий заспешил со двора прочь, вверх по улице. Ему казалось важным — рассказать о своем открытии штабс-ротмистру. Но с каждым шагом уверенность чуточку улетучивалась, и ее почти не осталось, когда он подошел к дверям пансиона.

Входить не пришлось — в дверях пансиона Аркадий налетел на вдову Чебушидзе.

— Где штабс-ротмистр, что на втором этаже квартирует?

Старуха задумалась. Еще недавно единственный постоялец занимал ее мысли мало. Теперь у нее было много жильцов, и то были обычные служаки, вполне понятные вдове.

— Ушел вот недавно, — вспомнила вдова наконец.

— Как ушел? Куда ушел?

К удивлению Аркадия, вдова сообщила, что постоялец, надев партикулярное платье, взял с конюшни свою лошадь и со двора свернул налево, и, стало быть, отправился на восток.

Подождать или отправиться вдогонку? Нет, вдова не знала, когда он вернется.

Аркадий задумчиво зашагал по Екатерининской улице, прошел площадь, привычно перекрестившись на купола церкви. Мысли были далеко от Бога, коего он еще четверть часа назад благодарил.

Куда отправился офицер? Выбор, казалось, был невелик. В этом направлении из города можно было выехать либо в сторону Мариуполя, либо на Бахмут. Но дороги в степи были лишь приблизительны, а от них отделялось несчетное количество тропок-дорожек. Да и отсутствие оных вовсе не было препятствием для передвижения.

Город оканчивался, дороги расходились. Указатель извещал, сколько верст и куда осталось путнику преодолеть. Счет расстояний шел на многие десятки, а то и сотни верст, но то Аркадию было не надо. Ответ был совсем недалеко от города — в часе-двух езды от города. Но где?… В Мангуше — офицер, кажется, говорил что-то о греках? В Демьяновке? Кокотеевке? Камышеватом? В Карловке — столице здешних немецких колонистов?…

И вдруг в уме вспыхнуло: ну конечно! Вот он — ответ! Недавнее открытие засияло новыми красками, оно уже без сомнения было важным. Может, именно этого кусочка, фрагмента не хватало штабс-ротмистру?

Как раз по Торговой улице загрохотали колеса почтовой кареты. Аркадий загадал: если повернет на Мариуполь — значит, все что он сегодня обнаружил — лишь выдумка и блажь. Тут же обругал себя: не слишком ли много он знаков требует?

Но карета пошла прямо. Аркадий бросился наперерез, взобрался на козлы, и прямо на ходу сговорился с кучером. И почти вся мелочь, полученная за сегодняшний урок, перекочевала в карман ямщика.

Свежие лошади резво тянули полупустую карету. Но Аркадий держал равнение на запад — ясно было, что до заката он успеет оказаться на месте, но хватит ли времени, для того, чтоб… Для чего?…

Проехали мимо городского кладбища с темной, закрытой церквушкой. С другой стороны — река почти прижалась к дороге, потянуло душной сыростью, заквакали лягушки. Всплеснула хвостом крупная рыба — может быть сом, мучимый своей рыбной бессонницей.

На другой стороне реки показался скифский курган с двумя вечными каменными часовыми. В двух верстах от него Аркадий соскочил с кареты. Дорога раздваивалась — Бахмутский тракт ровно шел вперед, а возле указателя начиналась едва заметный полевой шлях: к броду на реке, от него к Кокотеевке. Деревушка, домов в десять была уже видна отсюда.

Долгий летний день подходил к концу, на восточном берегу Гайтан-реки было ощутимо темней. И в сгущающихся сумерках не зажглось ни одного огонька. Крестьяне уже спали, или укладывались в свои постели. Дел, которых нельзя было отложить на недолгую ночь, на которые не жаль было тратить дорогое масло — не имелось.

Узкий серп луны, не взошел, а проявился на темнеющем небе — и тут же заспешил к своему закату. Ухнул, отправляясь на свою охоту, филин. От его крика Аркадий словно очнулся: что дальше делать? Он в десяти верстах от города, без копейки денег, без огнива, и что самое досадное — без малейшего оружия! А если он обнаружит шпиона ранее штабс-ротмистра?

Хоть палку выломать, хоть камень с дороги поднять…

Аркадий разулся, прошел по броду. Вода была зябкой, быстрой. За бродом задумался куда идти. В деревне будто было тихо — там улеглись спать даже собаки. Тогда?… Выбор в этих краях был невелик…

Юноша отправился по дороге, что вилась между берегом реки, поросшим ивняком и полем. На нем о чем-то ночном шептала неубранная рожь. Аркадий опустил ладонь, провел по ней рукой, словно погладил.

Следовало как-то обнаружить штабс-ротмистра, причем так, чтоб не выдать ни себя, ни офицера перед шпионом. Может, конечно, тот осколок знания мало поможет офицеру в сей момент, но взлом британского шифра сулил для державы несомненные выгоды.

Но первым обнаружили Аркадия.

— Эй… — осторожно позвали из кустов.

Аркадий обернулся. Под деревом стоял штабс-ротмистр, одетый в темно-зеленый сюртук и того же цвета брюки, заправленные в ботики.

— А я гляжу с холма, не могу понять, ты или не ты…

— Я, — признался Аркадий.

Юноша сошел с дорожки в темноту. Подошел к офицеру, хотел пожать руку, но штабс-ротмистр зал знак: не до церемоний. В его руке был небольшой револьвер, со взведенным курком. Целил офицер не то чтоб в сторону Аркадия, но оружие выглядело вполне смертоносным.

— Вы уже близки к открытию лазутчика? — спросил Аркадий.

— Как никогда ранее.

В душе Аркадия вспыхнула разноцветная радость: ведь это почти то, о чем он мечтал, тот самый reportage!

— И кто главный подозреваемый? — спросил юноша, не вполне надеясь на ответ.

Однако ответ последовал, и он чуть не обратил журналиста в соляной столб:

— Вы.

Шестигранный ствол револьвера вполне определенно указал на юношу. Аркадий взглянул на глядящее ему в живот оружие, сухо сглотнул, но сумел удивиться:

— Я? Вы, верно, забыли! Ведь именно я сообщил о гелеографировании!

— Признаться, я тоже так подумал сначала. Но шпион не мог не знать, что его сообщники обнаружены, что его работа тоже под угрозой. Это вполне остроумно — дать статью в газетенку, спровоцировать меня, заставить выдать себя! Я несколько ночей спал со взведенным оружием под подушкой, ожидая нападения. Потом я все же решил, что вы в этой истории — случайный человек. И вот сегодня я вижу вас здесь, в месте, где все ниточки сходятся. Как вы узнали, что я буду здесь? Только не говорите, что разгадали код лорда Плейфера?

Аркадий осторожно кивнул.

— Вы? Разгадали?… Это даже не смешно. Профессора в Петербурге бились над ним многие месяцы! И тут какой-то мальчишка из провинции… Экий вы шустрый! Вы что, гений?

— Я в училище быстрей всех решал задачи по арифметике, — смутился Аркадий. — Правда, неправильно, но зато быстрее всех. Но тут я вполне уверен…

— Что разгадали?…

— Я не разгадал. Не все, конечно, но мне вот бросилось в глаза…

— Я же вырвал страницу с шифром!

— У меня в тот день был твердый карандаш. Остался оттиск на следующем листе.

— Так что вы там увидели? Если думаете оправдаться — поспешите.

Набрав побольше воздуха, Аркадий затараторил:

— Я заметил, что в шифре есть внутренняя симметрия. Если, к примеру, слог «АБ» шифрует слог «ВГ», то «ВГ» шифрует слог «АБ».

— Пф… И это позволило вам расшифровать код?…

— Нет… Я заметил, что в шифровке два повторяющихся слога. «-МГ-МГ-». Хотел сказать вам только это, но когда зашел в пансион, там вас не оказалось. Бригадирша сказала мне что, вы отправились в сторону не то Мариуполького, не то Бахмутского тракта. А так получилось, что в этой стороне единственное место с удвоением слогов — Кокороевка.

— Глупости! — произнес штабс-ротмистр, уже без былой твердости в голосе. — Эти слога могли быть на стыке двух слов. Например «на направлении».

— Обычно говорят «в направлении»… Согласитесь — не так уж часто в речи встречается подобное удвоение.

— Ну, положим, здесь вам просто повезло. Но что понесло вас к каменоломням?

И штабс-ротмистр указал в сторону от реки, где действительно начиналась Кокотеевская каменоломня.

— Каменоломня? Я и не думал о каменоломне! Тут выше по реке живет единственный в нашем уезде француз. Я полагал — шпион он…

Офицер задумчиво покачал головой. Револьвер он не спрятал, но его ствол уже смотрел в небо, на котором одна за другой загорались звезды.

— Хороший у вас револьвер? — спросил юноша. — Американский?

— Английский «Адамс». Пятизарядник… — в задумчивости штабс-ротмистр был многословен. — Вполне удачная модель — господин Кольт, говорят, закрыл свою лондонскую контору, не выдержав конкуренции с европейским конструктором.

Аркадий услышал, как в овраге фыркает лошадь.

— Повернись! — наконец решил офицер.

Аркадий повернулся, зажмурился, ожидая удара. Думалось: офицер его сейчас оглушит, свяжет, чтоб тот не путался под ногами. Но вместо того в основание черепа ткнулся холодный ствол револьвера. Не успел юноша испугаться, как почувствовал, что руки офицера быстро и умело обшаривают его одежду.

— Пусто… — произнес офицер.

Отсутствие оружие озадачивало и несколько расстраивало штабс-ротмистра. Образ вражеского лазутчика никак не вязался с безоружным юнцом, почти отроком. В городе и его предместьях даже подростки не ходили без злых ножей, забранных в деревянные колодки. Аркадий не носил даже перочинного ножичка.

Украсть у него пока нечего, — размышлял Аркадий. — Ну а если ножик купить — тогда сразу и появится.

— И принесла же тебя нелегкая… — пробормотал штабс-ротмистр. — Ну, вот что теперь с тобой делать?

У Аркадия отлегло от сердца — расправа отменялась.

— Со мной можно делать то, что и без меня, только лучше.

Штабс-ротмистр убрал пистолет в кобуру и задумчиво потирал подбородок. Прогнать мальчишку? Но на обратном пути он может спугнуть шпиона. Да и вообще, хлопот много от этого юнца. Пусть лучше будет под присмотром.

— Ладно, посиди пока тут. Только — тихо.

Сидеть довелось в роще, выросшей на отвале. Отвал тот образован был пустой породой, вынутой на каменоломне за все века ее существования. С него открывался замечательный вид на Гайтан-реку, на ее берега — впрочем, левый берег был сильно прикрыт другими подобными же отвалами. Дорога и единственный брод в этих краях также были хорошо просматривалась из рощи, но оставались пустынны. Еще виден был неглубокий карьер с прорезанными в его стенах пещерами.

Около одиннадцати поужинали, постелив на землю мешок как скатерть и покрывало. С видимым неудовольствием штабс-ротмистр поделился своим провиантом и даже дал запить крепчайшим здешним самогоном, налитым во флягу размером с маленькую книжку. Самогон был нелишним — речную духоту сдул ветер, и теперь от реки тянуло промозглостью. Аркадий, сорвавшийся в путь, в том, чем был, теперь откровенно мерз.

Штабс-ротмистр к делу подошел основательней. Кроме одежды и еды, он отправился в недалекую вылазку не с пустыми руками: тут же на мешке лежали небольшой ручной масляный фонарь, два факела — палки, обмотанных паклей и тряпками, рядом стоял полуштоф со спиртом. Тут же, полуоткрытым валялся коробок фосфорных спичек, головка каждой была завернута в тонкую бумажку. Белый фосфор, составляющий головку спички, загорался от малейшего трения.

— А почему вы без своей подзорной трубы?

— Она может отблеск бросить — такое часто на закате бывает. Да и подзорная труба сужает поле зрения ровно настолько, насколько и увеличивает. Рассматриваешь, бывает, одно место, а то, что буквально рядом с ним твориться — не видишь. Иные агенты, скажу тебе, и очков-то не носят, дабы их дужки даже частично мир не закрывали.

Когда Луна также коснулась горизонта, по такту, горланя пьяные песни, в Гайтаново прошел запоздалый путник. Затем снова все стихло, лишь ветер шелестел здешними ковылями, да квакали лягушки.

В небе вспыхивали звезды — были их многие тысячи. С вершины сего рукотворного холма они казались донельзя близкими. Захотелось если не достать их, то разглядеть, ах, право, жаль что подзорной трубы все же не было…

Штабс-ротмистр же внимательно следил за вещами более прозаическими… Пока хватало взгляда, в степи не было видно ни огонька.

Время располагало к крепкому сну, и, дабы прогнать зевоту, офицер спросил:

— А вы хорошо знаете каменоломни?… Я говорю об их подземной части?

Хотелось похвастаться, сказать, что в уезде, а то и во всем уезде никто не знает подземелья лучше его. Однако же, отогнав ненужное ребячество, юноша признался:

— Да их никто не знает хорошо.

Офицер кивнул, словно сказанное подтверждает давно услышанное.

Конечно же, Аркадий, как и все мальчишки в уезде свою дань каменоломням отдали. Камень в них начали добывать греки, после — несколько расширили турки, наконец, новые галереи проложили уже в настоящее время. Но уже лет десять добыча в пещерах не велась: крестьяне строили хаты из самана, кто побогаче — покупал кирпич.

Однако же не проходило и года, чтоб в окрестностях каменоломен кто-то не пропадал. Тут же разносился слух, что исчезнувшие ушли в темноту, заблудились и погибли. Некоторых после находили, в том числе и в подземных переходах, иные же исчезали навсегда.

О каменоломнях ходили разные легенды. Матушки, конечно же, пугали своих детей всяческими чудовищами, которые обитают в глубине пещер, что спускаются не то до центра Земли, не то — прямиком в ад. Рассказы эти достигали, между прочим, совершенно противоположной цели. Вместо того чтоб держаться от каменоломен подальше, ребятишки стремились хоть одним глазком увидать диковинных чудищ.

Порой дети прокрадывались к червоточинам в земле, кричали в них: «Чудовища, вы тут?». И с восторгом слушали далекое эхо: «Тут, тут, тут…» А еще, бывало, из пещер отвечала шайка, забравшаяся ранее: «Да тут мы!» Восторгу с обеих сторон в этом случае, не было предела.

Когда в детях появлялась тяга к дальним странствиям, снова вспоминались каменоломни. Было весьма соблазнительно зайти, скажем, в Кокотеевские каменоломни, а выйти где-то в Тибете или даже в Америке.

Люди более консервативные предполагали, что переходы уходят на сотни саженей под землю, простираются на десятки, а то и сотни верст, и будто бы некоторые отроги достигают города. Но карты подземелий, насколько то было известно Аркадию, не составлялись никем.

— Составлялись… — бросил штабс-капитан в ответ на последнюю фразу.

— Кем?…

— Неважно… — буркнул офицер. — Уже неважно.

— А как вы полагаете, моя метода расшифровки шифра может быть полезна отечеству?… — попытался возобновить разговор Аркадий.

— Думаю, вам тут просто повезло. Попали, что называется, пальцем в небо.

— Ну что же, значит, буду совершенствоваться.

— О, да… Тут перед вами простираются просторы немеряные и непаханые.


Гибель агента

Где-то за полночь громыхнуло.

Из пещер раздался скрежет, словно некий мертвец, устав от покоя, сдвигал свою могильную плиту, дабы отправиться на прогулку.

— Смотрите, смотрите! — зашептал Аркадий горячо и, вцепившись одной рукой в плечо штабс-ротмистра, другой указывал на огонек неяркий, но вполне заметный, который горел в глубине одной из пещер.

Впрочем, офицер все видел и сам.

Свет становился ярче, но затем пошел на убыль, и исчез вовсе лишь для того чтоб загореться в соседней пещере. Кто-то с фонарем в руках шел по подземным переходам.

— Что за чертовщина? Как он мог пройти мимо нас?

— Есть входы в каменоломни со стороны полей, Мариупольского шляха, — прошептал Аркадий.

— Знаю. Но чего его чрез них понесло?…

Офицер, надо отдать ему должное, оставался хладнокровен — совсем как в минуты недавнего ожидания. Однако же ожидание завершилось, и он был готов действовать. Он черканул спичкой о камень, содрал бумагу. От трения спичка вспыхнула ослепительным стреляющим пламенем. Секундой позже огонь уже с тихим гулом горел внутри лампы.

Офицер закрыл дверцу, сдвинул шторку на линзу, подкрутил пламя. Фонарь у него был особый, воровской, дающий при желании узкий луч. Следующим движением агент извлек из кобуры свой великолепный револьвер, взвел курок. Офицер был вооружен, грозен… И это было великолепно!

Аркадий подумал: это обязательно достойно не просто словесного описания, но и иллюстраций. Жаль, что так темно для рисования. Офицер, возможно, был тщеславен, однако же на то право имел.

— Я пошел, — сообщил он юноше.

— Я… — растерянно начал Аркадий.

— Будешь ждать меня тут.

— А если…

— Будешь ждать меня тут!

И, спустившись к пещерам, он вошел в одну из них. Некоторое время свет еще было видно, однако же вскоре он стал вовсе незаметным.

Снова установилась, как уже знал Аркадий, обманчивая природная тишина. Стрекотали цикады. На мягких, бесшумных крыльях над степью скользили совы, выше них неугасимым огнем пылали звезды.

Но сейчас Аркадию было сугубо не до того. Звезды могли и подождать — самое интересное происходило на земле и даже под ней. Буквально там, куда звезды не светят. В пещерах действительно находилось что-то тайное, страшное, там действительно было чудовище — шпион. Господу одному известно, на что он способен.

Однако же осторожность была загнана в глухой угол любопытством. И подобно детям, Аркадия влекло к входам в каменоломни. Он сперва подошел к камню, лежащему у подошвы отвала, затем — ко входу в пещеру, в котором неярко, но вполне отчетливо горел свет.

С земли он подобрал увесистый кусок известняка, воображая, как оглушит выскочившего из темноты лазутчика.

Но спутав планы и мысли, в пещере грохнули выстрелы: сначала один! Аркадию показалось, будто саданули из пушки — столь неожидан он был. После — сразу три. Эхо оглушило, еще долго каталось по пещерам, гремело под ногами, но затихло.

Юноша попятился назад. Но, сделав несколько шагов назад, остановился, прижавшись к стене тоннеля. В ушах еще звенело, но слух, кажется, почти восстановился.

Аркадий ожидал крика, призывов о помощи, торжествующих воплей, но не тишины. Однако последовала именно она.

Кокотеевские каменоломни приняли очередную жертву и засыпали. Свет в глубине пещер все же еще жил, но стал едва заметен. Еще будто слышались неторопливые шаги.

— Эй?

Шаги остановились.

— Арсений Петрович? — полукрикнул Аркадий. — Все ли хорошо?…

Молчание было ответом.

В голову просто не приходила мысль, что штабс-ротмистр, изловивший наверняка множество шпионов, может быть повержен в кратком бою. Наверное, противники затаились и офицеру нужна помощь.

— Арсений Петрович?

Снова шаги, но торопливые, неровные, удаляющиеся. После них — тишина, той основательной крепости, которая бывает лишь под землей. Лишь стук сердца, шелест дыхания, да где-то далеко послышалось, как осыпается пустая порода.

— Арсений Петрович! — крик стал эхом, многократно отразился, умножился, и обрушился на юношу. В этой звуковой смеси он даже не узнал свой голос.

Что делать? Спешить за помощью? Даже если бежать в Кокотеевку, если удастся поднять мужиков, быстрей чем за полчаса не обернуться. А что он скажет мужикам? Что у них под боком английский шпион? Хорошо, если не поколотят…

Но пока он так раздумывал, ноги сами несли его вперед. Он понимал, что там опасно, что ничего хорошего быть не может, однако же шагал вперед. А что тут такого — он же в темноте, без огня, его не заметят. На мгновение он оглянулся назад — вход, освещенный скупым ночным светом был вполне различим и казался близким. Если что — он успеет убежать, — успокаивал Аркадий себя.

Туннель повернул, и юноша оказался в крохотной комнатенке, в которой сходилось четыре штрека. В углу комнаты лежала та самая воровская лампа штаб-ротмистра. Удивительно, что от падения она не потухла или же наоборот — не разлилось масло, не вспыхнуло ярким пламенем.

Аркадий двинулся к лампе, но зацепился, и едва не упал. Взглянув вниз, самого офицера. Тот лежал, раскинув руки и так внимательно рассматривая что-то на потолке, что на секунду Аркадий повернул голову сам — чего же там такого интересного.

Ничего там не было, кроме трещин и паутины.

— Эй, вы ранены? — стал тормошить штабс-ротмистра Аркадий. — Вставайте! Я сейчас… Я за помощью! Эй, вы, помогите!

Аркадий осекся, понимая, что сейчас зовет шпиона — мысли носились по голове в панике, порой сталкиваясь друг с другом. Юноша снова затормошил офицера, и вдруг понял: тот мертв. Мертвей не бывает. Тут же тело стало каким-то мерзким, противным на ощупь. Рука мертвеца все еще сжимала револьвер, но его противник оказался куда проворней — в грудь по самую рукоять был всажен нож с короткой ручкой. Смерть была стремительна.

Запоздало стало страшно: офицер убит, и его убийца где-то здесь, рядом. Может быть, даже сейчас следит за Аркадием из темноты, заносит руку для нового удара. Юноша выхватил из руки револьвер, отшатнулся к стене. Ткнул им в темный угол, после — в сторону одного коридора, другого. В пещерах каменломен хозяйничали сквозняки. Из-за них свет в лампе метался из стороны в сторону, в такт с ним плясали тени на стенах, и Аркадию показалось, будто он заметил какое-то движение в глубине одного перехода.

Он в испуге нажал на спусковой крючок. Тот шел туго, взводя курок, пока тот не сорвался, наколол капсюль. Грохнул выстрел. Со всех сторон на Аркадия обрушилось эхо. Но руки стрелка дрожали и пуля ушла куда-то вверх, почти в потолок.

Что делать? Надо отсюда убираться, чем быстрей — тем лучше. Аркадий снова отшатнулся в темноту, однако же опять остановился.

А что делать дальше?

Убитого нельзя было оставлять здесь — иначе тело найдут хорошо если в этом году. Пару дней на отсутствие офицера вовсе не обратят никакого внимания, а после сочтут его пропавшим без вести. Скажут: утонул при купании где-то за городом, одежду не то украли, не то песком занесло.

А шпион будет творить свое грязное дело, и, может быть, вовсе пропадет из города. Следовало как-то известить начальников убитого об этой смерти. Как? Сообщить, что он нашел тело — нельзя. Полицмейстер, видать, до сих пор таит зло за ту заметку о шпионе. Впрочем, даже если бы и не таил — все равно бы арестовал. Нашедший — главный подозреваемый.

Опять же, если оставить труп здесь, убийца вернется, спрячет тело. А нет тела — нет и убийства. Мертвеца должны всенепременно обнаружить.

Аркадий засунул револьвер за пояс своих штанов, подхватил убитого под руки и поволок переходами к выходу, благо тот был совсем недалеко. Выбравшись на воздух, утер лоб. На лбу остался липкий след от крови, который тут же стал подсыхать и щипать лоб.

До Бахмутского тракта оставалось версты полторы. Ежели и далее так покойного тащить, то ноги того изорвутся, а то и вовсе отвалятся. Аркадий не хотел заметать следы — даже наоборот, он был в них заинтересован. Но сил, да и желания ворочать покойника не было. Потому далее Аркадий сбегал в рощу в рощу, привел коня, затащил в седло убитого…

Ах, как тогда колотилось сердце! После, вспоминая прошедшее, Аркадий сам себе удивлялся: по здравому разумению стоило бы пуститься наутек! Но говориться же: глаза боятся, а руки делают.

Взгромоздить убитого на лошадь мешал всаженный в грудь нож. Юноша попытался его вытащить, но получилось это лишь со второго раза, после того, как он обмотал скользкую рукоять носовым платком. Однако и тогда нож вышел из раны тяжело, так словно он пустил в теле корни.

Тогда, в ночной полутьме, Аркадий впервые осмотрел орудие убийства: нож похожий на финку, но с обоюдоострым лезвием, без кровостока, без гарды. Внимание привлекала ручка: видимо полая, из медной трубки. На трубке ближе к краям и в середине имелось три медных кольца из полосы где-то в четверть дюйма толщиной. Сама рукоять была диаметром примерно в полдюйма.

Еще тогда Аркадий подумал, что такой нож неудобно и небезопасно держать в руках.

Но место и время к размышлениям не располагали. Нож надо было оставить где-то рядом с трупом, и юноша опустил его в седельную сумку.

Лошадь фыркала, но стояла смирно — удалось затащить покойника в седло.

Управившись, Аркадий огляделся и обомлел: на Могиле, там, где только что стояло две скифские бабы, сейчас имелось три черные фигуры. Юноша выхватил из-за пояса пистолет и нажал на спусковой крючок раз, другой, третий. Но выстрел грохнул лишь единожды, сразу, а далее курок колотил по стреляным капсюлям — каморы револьверы были пусты.

Но после первого же выстрела средняя фигура, та самая, в которую целил Аркадий, исчезла.

Следовало торопиться. Аркадий взял лошадь под уздцы и пошел в сторону реки. Перешел реку, поднялся по склону к Бахмутскому тракту. От рощи у дороги открывался вид на левый берег Гайтан-реки, верно прелестный в дневном свете. Но сейчас красивости менее всего волновали Аркадия — он ожидал увидать преследователя. Его не было.

Юноша пустился на хитрость — он не стал возвращаться по Бахмутскому тракту — ведь у входа в город его наверняка мог ожидать убийца. Перейдя дорогу Аркадий вошел в яблоневый сад, что начинался невдалеке. Меж рядов деревьев повел лошадь, после — взгромоздился сам в седло, поехал. Часа через пол он был уже на Екатеринославском тракте, по которому и отправился к городу.

Гайтаново стояло черным и безмолвным, и, доехав до предместий, Аркадий остановился, стянул наземь покойника, отпустил коня. Теперь убитого безусловно найдут, поднимут тревогу. По крайней мере, о смерти агента известят его начальство.

Напоследок юноша обшарил карманы убитого, надеясь, что обнаружит какие-то записки. В бумажнике Аркадий нашел пятьдесят рублей кредитными билетами. Нужда наступила на горло благородству, и сорок рублей перекочевали в карман юноши: покойнику все равно, а полицмейстер наверняка искусится такими деньгами.

Вполне приличный револьвер системы Адамса, хоть и был соблазнителен, в этом городе оказался бы слишком приметен, и юноша вложил его в одеревеневшую руку убитого.

Опустив лошадь, пошел на море, где раздевшись донага, плескался в воде, смывая чужую кровь.

Внезапно пронзила мысль: нож. Он оставил его в седельной сумке, что осталась на лошади. Кобыла-то, верно, далеко не ушла. Вернуться? Опасно. Ладно, пусть уж остается как есть.

После, собрав окровавленную одежду в кипу, отправился голышом к себе домой. Пели вторые петухи. На прохожего скорей для порядка, чем из злости лениво брехали собаки. Проходя через слободку, Аркадий встретил единственного человека — мучимый бессонницей, выкурить трубку выбрался здешний бондарь. Увидав голого юношу, он посмотрел на него со смесью полуосуждения и полузависти, однако ничего не сказал. В былые времена он и сам, бывало, от иной дивчины уходил в окно, едва успев прихватить одежду.

Около трех ночи Аркадий оказался в своей комнате. Он опасался, что из-за переживаний не удастся уснуть, однако сон будто подстерегал его…


Кровавые деньги

— Убили! Убили! Прямо посреди улицы зарезали! — причитала какая-то баба так, словно убиенный штабс-ротмистр был, по крайней мере, ее далеким родственником. — Это что же делается? Теперь по улицам спокойно ходить не моги! Куда только полиция смотрит?

Ей отвечали в том смысле, что вчера при встрече генералов было дурное знамение, и как есть, сейчас по улицам городка разгуливает сам Антихрист.

…Такую роскошь как водопровод город себе позволить не мог, и приходилось копать колодцы. А поскольку вода везде кроме Слободки залегала глубоко, копачей нанимали вскладчину — рыли один колодец для нескольких домов, а то и для целой улицы.

На Малой Садовой было три колодца. Один как раз размещался за забором напротив окон комнаты Аркадия. Ворот у него был столь скрипуч, что иногда казалось, будто кто-то недобрый пытает кошку. Этот звук обычно будил Аркадия по утрам, но в то утро его поднял гам вокруг этого уличного места встреч.

Юноша стал быстро одеваться, едва не натянув окровавленные тряпки.

— Что сталось? — спросил он, выйдя из калитки.

Бабы, обнаружив нового благодарного слушателя, затараторили наперебой. Выходило, что штабс-ротмистра обнаружили еще когда Аркадий плескался в море. На труп едва не наехали хохлы, торопящиеся со свежим молоком и маслом занять лучшие места на базаре. По простоте душевной он не сбросили покойника с дороги, а отвезли его к полицмейстеру. Разбуженный полицмейстер разъярился, но спросонья хохлов отпустил, за что себя сейчас корил.

Аркадий отправился в полицейский участок, который сейчас обступали зеваки. Парадный вход охраняло два квартальных надзирателя, имеющие по случаю преступления парадный вид.

С независимым видом Аркадий пошел во двор.

— Куда прешь? — спросил, было, надзиратель.

— К дяде… — и юноша указал на бричку городничего, которая стояла во дворе участка.

Надзиратель отступил. Аркадий, завернув за угол, зашел в черный ход. Пошел на звук голосов, кои неслись из подвала, где находились камеры. В одной из камер на лавке и лежал убитый. Рядом с ним стоял городничий и полицмейстер. У двери стоял еще один полицейский чин, словно убитый офицер мог сбежать или причинить иное какое беспокойство. Впрочем нет, беспокойство он все же причинил.

Сапожник, схваченный за дела других, спал за решеткой в соседней камере. Был он привычно пьян и движение рядом совсем его не беспокоило.

— Темно тут у вас… — заметил городничий, переводя взгляд с крошечного зарешеченного окна на любимый горшок герани.

— Так ведь тюрьма! — резонно возразил полицмейстер. — В тюрьме можно и потемней.

Заметив Аркадия встрепенулся:

— Каналья! Трофименко! Кто пустил постороннего?

— А, Аркадий… — городничий сделал знак полицмейстеру, что все в порядке. — Извольте видеть: заезжие творят, что хотят! Приезжают и умирают прямо на наших улицах.

— Самоубийство? — деланно равнодушно спросил Аркадий, осматривая штабс-ротмистра.

Выглядел тот, как и надлежит покойнику жутко: лицо застыло жуткой гримасой, одежда — изодрана и залита кровью. Рана в области сердца позволяла заключить, что нет, это не самоубийство. Но ответ полицмейстера чуть не сшиб Аркадия с ног.

— Определенно несчастный случай. Шел человек, поскользнулся, упал на кем-то оброненный ножик. В кармане убитого обнаружено два рубля денег, таким образом, версия ограбления напрочь отметается. А иначе зачем его убивать было?..

— А где нож? — простовато спросил Аркадий.

— Нож, видимо либо украли, либо потеряли хохлы, когда везли сюда.

— Лошадь… — напомнил городничий. — Хозяйка пансиона говорила, что он уехал на лошади.

— Лошадь пока обнаружить не удалось. Вероятно, убежала в степь. Наверное, кем-то поймана, и сейчас продается на каком-то базаре. Но мы ищем.

«Конечно, ищут, — подумал Аркадий. — Чтоб взятку получить с продавца — зачем еще».

Но то было уже неважно: вряд ли лошадь могла бы присовокупить к делу хоть какие-то показания.

Но мысль скользнула к револьверу, лежащему рядом же, на лавке.

— Можно взглянуть?… Никогда оружие вблизи не видал.

Пока не успели запретить, Аркадий поднял пистолет. Тот действительно был пятизарядным. От него сильно пахло порохом.

«Тупицы, — думал Аркадий. — Неужели они не чувствуют, что из револьвера стреляли? Разве по следам на одежде не заметно, что покойника тащили? Или все они замечают, но делают вид, что не замечают?… Зачем? Чтоб меньше было хлопот? А, может, они намеренно пытаются все замять? Воистину, с такими помощниками — никаких врагов не надо».

Городничему, конечно, гора с плеч долой. Сделает вид, что никогда с офицером о шпионе не разговаривал.

— Что теперь будете делать с покойником?… — спросил Аркадий.

— А что с покойниками еще делают?… Зароем. Письмо отправим в полк.

— Телеграмму, — испугавшись собственной смелости, поправил Аркадий. — Письмо могут потерять. Как раз два рубля есть на телеграмму.

— А хоронить его на что?… — возмутился полицмейстер.

— Военных в городе полно, — у городничего будто проснулась и шумно заворочалась совесть. — Если пустить шапку по кругу, то на плохонький гроб наберется. А в каком гробу лежать, я, думаю ему все равно.

* * *

Гроб был словно не сбит из досок, а скроен из коры.

Нет-нет, на Бастионе и в доме Рязаниных удалось собрать сумму изрядную — даже какую-то странную серебряную монету с витиеватой вязью отдали горцы. Но вдова вполне предсказуемо заявила, что квартирант задолжал, и значительная часть собранных денег пошла на оплату комнаты в пансионе:

Но далее посильных пожертвований офицерская солидарность не пошла: на похоронах штабс-ротмистра был только Аркадий, мелкий полицейский чин, батюшка, да два не вполне трезвых гробовщика.

На дрогах покойника отвезли на кладбище на берегу Гайтан-реки, почти напротив Могилы, невдалеке от каменоломен. Штабс-ротмистр не дотянул до отставки, но все же остался в этих краях до Второго пришествия.

Револьвер убитого лег в ящик стола градоначальника, телеграмма ушла в полк. Аркадий написал заметку о гибели офицера и письмом отправил в Екатеринослав — вдруг напечатают за скромный гонорарий, а газету прочтет Кто Надо.

Но даже если смотреть на дело с определенной надеждой, то об убийстве штабс-ротмистра в столице узнают не ранее вечера, а то и завтрашнего утра. Пока рассудят, что делать, пока снарядят нового агента, пока тот доедет… Покамест никому не удавалось добраться из Петербурга в эти края быстрее, чем за восемнадцать дней.

И каждый день вражеский разведчик будет вершить свои темные дела. И такая многообещающая история, кою легко можно было бы продать в киевскую или даже столичную газету, сойдет на нет, обернется всеобщим конфузом.

В мрачных мыслях Аркадий отправился домой, где принялся осматривать свои ночные приобретения. Одежду, видимо придется отнести по разряду безвозвратных потерь. Кровь отстирать не выйдет, и Аркадий решил, что осенью закрасит ее кожурой грецкого ореха. После в ней на люди не выйдешь, но ходить дома сгодиться. Не все ладно было и с деньгами.

Сорок рублей — это почти богатство. Да только вот потратить или разменять их не моги. Тут же донесут Рязанину, что студент, у которого в карманах больше целкового с мелочью не водилось, вдруг красненькими начал сорить.

К слову сказать, деньги и правда стали красными: пока Аркадий их перекладывал, немного перемазал в крови. Позже она побуреет, станет не такой уж заметной. Да и вообще — велика ли невидаль: бурые пятнышки на деньгах. Может, ими расплачивались на бойне… Но пустить в ход сейчас нельзя. Не те времена.

Он спрятал деньги в щель меж досками, из которых был сколочен топчан, и сел за стол. Из ящика Аркадий достал свои записи, лист с записью кодированных переговоров.

Он полагал, что теперь ему известно достаточно много, что уж сегодня он продвинется в разгадке кода. Однако же, как водиться, переоценил свои возможности.

Положим, он правильно распознал название деревни. Впрочем, отчего «положим»? Все совершенно верно. Стало быть, он обладает тремя биграммами: «КО», «ТЕ», «EВ», или даже шестью учитывая зеркальные.

Повезло, что первая буква названия деревни стояло в нечетной позиции — иначе даже такой ничтожной зацепки не имелось бы.

В начале Аркадий нарисовал табличку в два столбца. В первый стал выписывать биграммы из шифра, во второю — их расшифровку. Вторая колонка получилась оскорбительно куцей, зато первая не поместилась на страницу. И оттого двумя косыми чертами Аркадий перечеркнул свою работу. Шифр был изящен, и, очевидно, столь же изящно должен и открываться. А это… Это все равно, что сравнивать изящество таблицы Пифагора со скучной таблицей умножения.

Юноша задумался, вспомнил о словах покойного уже офицера. Он что-то говорил о частоте употребления букв… Наверное, со слогами происходит нечто подобное. Но перехваченные переговоры слишком коротки, и неизвестно, взял ли кто на себя труд, подсчитать, какой слог в русской речи употребляется чаще всего.

Сколько возможно слогов вообще?

Карандашом посчитал: всего возможно…

35 на 35… 1225. Поскольку половина комбинаций зеркальны… Нет, что-то не то — половина не может быть нецелым числом. Аркадий задумался и нашел ошибку: удвоенные буквы нельзя было шифровать. Меж ними следовало, наверное, вводить какие-то буквы-разделители. Стало быть, 1225 минус 35, итого-1190. Поскольку комбинации зеркальны имеем 595.

А в английском алфавите… В английском алфавите 26 букв, то бишь две чертовых дюжины, для шифра будто бы неудобно. Впрочем, можно было объединить «I» с «J» или «W» с «V». Или, к примеру, заменить «Q» на «KU». Тогда получался алфавит в 25 букв — количество приятное во всех отношениях. Проведя аналогичные вычисления для английского шифра, Аркадий получил число в 300 комбинаций — почти в два раза меньше, чем русском коде. Русская речь несколько обширней английской, но не в два раза все-таки.

Неизвестно, о чем думал переиначивая английский шифр на русский лад, однако же применение русского языка усложняло разгадку шифра.

Если бы посадить за работу несколько десятков тысяч писцов, кои бы пересчитали частоту употребления всех слогов. Или же для подобных перехваченных шифров подбирали фразы-ключи. Причем хватило бы самых завалящих, может быть — выпускников гимназий или даже училищ, а то и просто школяров.

Аркадий потряс головой, прогоняя неуместные мечты.

Стоило бы подумать, о том, что имелось в руках, о русском языке. Сперва подумалось: есть некоторые комбинации, которые в русском языке не встречаются вовсе. Например, твердый и мягкий знак не могут идти рядом…

Или вот, скажем, буква»Ѣ» употреблялась в полудюжине редких церковных слов, стояла она в конце азбуки. В шифровке же она встречалась трижды: в слогах «ГѢ», «ЕѢ» и»ѢБ». Маловероятно, что такое редкое слово использовалось в ключе к шифру, и стало быть, ожидать»Ѣ» следовало в нижнем правом углу шифровочной таблицы. Тогда буквы, которые шифровали слоги с»Ѣ» стояли в самой нижней строке и крайнем правом столбце. А буква, находящаяся с»Ѣ» в паре, находилась где-то в середине таблицы, или в последнем столбце.

Вооружившись этими знаниями, Аркадий стал размышлять: «МГ» шифрует «КО», «ЪО» — «ТЕ», «ОГ» — «EВ». Стало быть «Е», «Г», «О», «В» — стояли в одной строке, «Т» и «Ъ» во второй, а в третей — «К» и «М». Получалось также три с половиной столбца: «Ъ» и «Е», «Г» и «К», «Т», «О» и «М». К половинке столбца следовало отнести одинокую букву «В».

Самыми перспективными виделись первая строка и третий столбец. Аркадий набросал простенькую схему.



Нет, в ней было что-то не так.

В шифротаблице буквы, не вошедшие в ключевую фразу, шли по порядку алфавита. «В», «Г», «Е» — уж слишком напоминали осколок того алфавита, а «О», стоящая с ними в строке, вероятно, относилась уже к ключевой фразе и шла перед ними. Если исходить из этого, строка «Т-Ъ» шла в азбучном порядке, и находилась внизу, а пара «М-К» — в порядке обратном, и принадлежала, стало быть, ключевой фразе.

Аркадий перестроил свой набросок.



Поскольку в обычной азбуке между «Ъ» и «Т» стояло семь букв, следовало предположить, что для того чтоб они оказались в одной строке, потребовалось извлечь для ключа как минимум две буквы.

Бросалось еще в глаза то, что два сообщения заканчивались одной и той же биграммой — «ТХ», хотя по предыдущим символам было ясно, что слова это различные. В русской письменности слово могло оканчиваться на гласную, «Й» или на твердый знак.

Можно было положить с высокой долей вероятности, что в этой «Т» шифрует «Ъ», а «Х» — какую-то букву, кою добавили в строку, дабы довести количество знаков до четного. Косвенным подтверждением этого заключения было то, что биграмма в других местах более не встречалась — то есть была, скорей всего, искусственной.

Однако для того чтоб установить содержание беседы лазутчика с кораблем, этого было по-прежнему мало.

Зато с уверенностью можно было сказать, о чем в посланиях речь не шла. В ней не упоминалось о графе Колокольцеве — во всяком случае, в основной, перехваченной части. Ведь — ОКО-, содержащееся в фамилии, однозначно бы дало известную Аркадию биграмму. С «КО» начиналась фраза, переданная с корабля. Но, вероятно, содержалась она в другом слове, поскольку слог сей не повторялся через положенное количество знаков.

Был исчезающее малый шанс, что генерала в шифре именовали каким-то псевдонимом, или, к примеру, титулом. Но это представлялось маловероятным: ведь деревня, очевидно, важная, называлась явно.

В то же время казалось невероятным, что целый граф и несостоявшийся крымский главнокомандующий не интересовал английскую разведку.

Выходило, что английский агент о генерале не знал… Либо напрямую был с ним связан.

Слишком много «либо»…

Аркадий спрятал свои записи в ящик стола.

День крался к своему закату. Юноша посмотрел на лучи света, что пересекали столешницу, ожидая от них вдохновения. Его не было, так просидел до сумерек, а после — до темноты. Имелись свечи, имелось, на что их купить. Но привычно бережливый Аркадий не стал без надобности кормить огонь. Он лег на свое ложе, и глядел в окно, как летят звезды.

Сон не шел, зато кружили мысли об убитом офицере, об обстоятельствах его гибели.

Покойный говорил, что пистолет пятизарядный, — думал Аркадий. Слышал он сам четыре выстрела. Дважды стрелял сам — в коридоре и уже у выхода. Стало быть, три выстрела сделал штабс-ротмистр, шпион тоже стрелял, но единожды… Однако убил агента ножом. Может, убийц было двое? Тут же воображение дорисовало около тела убитого городничего и полицмейстера.

Да нет, быть такого не может — слишком несуразными получались эти шпионы. Хотя, может быть, они лишь часть шпионской разветвленной сети. Фантазия тут же добавила еще нескольких людей. Скажем, почтмейстер — он установил почтовый ящик, дабы сподручней было слать депеши в Петербург. И, положим, кто-то из купцов — они постоянно в разъездах, много видят, общаются с народом… В голове Аркадия появилась и разрослась целая сеть — сперва общегородская, потом — уездная, затем — губернская…

Юноша тряхнул головой, сбрасывая наваждение. Еще маменька его, Царстивие ей Небесное, говорила, что Аркаша слишком близко все к сердцу берет, слишком воображение развито. Вещи обычно много проще, нежели то кажется.

В каменоломнях он слышал шаги одного человека, и шаги были неровными. Хромой?

Потом как-то незаметно Аркадий провалился в сон. Снились пещеры, со всех сторон чудились шаги. Пахло порохом.


Чумаки

   Було літо, було літо,
   Тай стала зима.
   Як не було пригодоньки,
   Гей, гей, та й досі нема.

Шли чумаки из Крыма куда-то на Дон, тянули песню медленную, скрипучую, как их возы, печальную словно волы, которые те возы влекли. Неспеша, шаг за шагом босыми ногами — по дорожной пыли или грязи, по острым камням. Но неуклонно, неотвратимо, как, должно быть, шагает судьба.

   Була ж йому пригодонька,
   З Криму ідучи,
   В чистім полю край дороги,
   Гей, гей, воли пасучи.

Чумаки — казатчина, степная вольница, все, что осталось от Запорожской Сечи.

Нет чумака без дороги и нет дороги без чумаков. Татарской коннице в степи дороги без надобности, и все шляхи полевые, все то, что стало после трактом — колесами чумацких возов проложено.

   Заслаб чумак-чумаченько,
   Заслаб та й лежить,
   Ніхто ж його не спитає,
   Гей, гей, що в його болить.

Сотня людей, почти полтысячи возов — все это растянулось версты на три, и через город чумаки шли долго — с полчаса, сведя на нет всякое иное движение. Но горожане не глядели на часы, отложили свои дела. Подобное зрелище случалось несколько раз в году, да только привыкнуть к нему все равно не получалось.

   Заслаб чумак-чумаченько,
   Заслаб та й лежить,
   Ніхто ж його не спитає,
   Гей, гей, що в його болить.

Словно какое-то моровое поветрие по городу летел слух: казаки… Тьфу… Чумаки идут! Спешил взглянуть на шествие городничий, про себя считая количество возов и взятку, кою с них можно слупить — можно солью. Морщил нос доктор Эльмпт: всем известно, что чумаки переносят всякие заразы. Само слово «чумак», говорят, произошло от слова «чума». Недовольно кривил скулу и судья Гудович: хохлы эти нрава непокорного, друг за друга держаться. Случись что, и хлопот будет выше крыши.

С мольбертом спешил на главную улицу города господин Ладимировский. Наброски в записной книге делал и Аркадий.

   Болять руки, болять ноги,
   Болить голова…
   Лишаються дрібні діти,
   Гей, гей, жінка молода.

— На жалость давят, — довелось услышать Аркадию. — Прибедняются. А меж тем, у каждого чумака — возов по пять, при каждом — два вола. А на каждом возу — по шестьдесят пудов груза. Ну-ка сосчитай: нынче соль — серебром две копейки за фунт, стало быть, пуд — восемьдесят копеек. Выходит — почти пятьдесят целковых воз везет. И дома они не бедствуют, землю не пашут, хлеб не сеют. Да и когда пахать, если всю весну и лето в дороге?… С извоза живут, и живут неплохо.

— Не скажите! — возражал кто-то. — Соль они не на дороге нашли, да волов — кормить надо. А сейчас вся земля чья-то, стало быть за выпас — будь любезен заплатить. Это еще хорошо, что гайдамак на дорогах не стало — на охране можно копейку-другую сберечь.

— Не было бы выгодно — они бы не ездили.

В этом сомнений ни у кого не было.

   «Отамане-хазяїне,
   Пожалій мене,
   Іскинь свою сіру свиту,
   Гей, гей, та накрий мене!

Равно как и не было сомнений: не всяк на такую работу решится. Только зимой чумаки дома. А чуть весной сойдет снег, да просохнут дороги, еще до первой травы — заскрипят колеса, пойдет обоз в поход.

Всю весну, все лето и почти всю осень в пути: богата Украина, много товаров — и всяк надо в свое место доставить. Нет больше гайдамак, но вдоль дорог кресты чумацкие — шел чумак, да помер.

Бывает…

   Отамане-хазяїне,
   Мабуть, я умру, —
   Зроби мені хазяїне,
   Гей, гей, з клен-древа труну!»

Пройдя через город, чумаки стали табором, выстроив свои возы в кольцо.

Чуть похолодало, потянуло зябким ветром с моря — чумаки набросили свои плащи, пропитанные дегтем, и стали в них походить на средневековых докторов времен чумных эпидемий. Матери и няньки запрещали, но все мальчишки в городе бегали смотреть на лагерь, на чумаков.

Когда еще в светлом небе появились первые звезды, в лагере зажглись костры, дымы их дотянулись до облаков. Ветер потянул вкусный аромат каши со шкварками.

Почти такую варили их матери, но ребята ели домашнюю кашу неохотно. Совсем другое дело — чумацкий кулеш, от него просто веяло духом дальних странствий, далеких переходов.

Над степью плыла песня, затекала в городские улочки. Горожанам она спать не мешала — скорей наоборот.

   «Ніде тобі, чумаченьку,
   Клен-древа взять,
   Будеш же ти, чумаченьку,
   Гей, гей, в сосновій лежать!»

За рекой кричал петух… в каждом обозе держали своего — красавца и любимца, который отмечал ночные часы, был оберегом, отгонял своим криком злых духов, для которых человек в пути — легкая добыча.

И действительно, услыхав какуреканье, били хвостами и уходили в глубину русалки, отступал в темноту Шубин, выглянувший, было, из каменоломен, зарывалась в тину шишига, живущая в плавнях.

   А в неділю рано-вранці
   Та й вдарили в дзвін…
   Це ж по тому чумакові,
   Гей, гей, що їхав на Дін.

Взошло солнце, но чумаки не тронулись в путь дальше. А их атаманы отправились на биржу, вести переговоры.

Городу была нужна соль — кроме огурцов, арбузов, капусты засола ждала рыба. Об этом знали чумаки, об этом знали дельцы на бирже. И долгие переговоры шли до обеда. В обед сделку обмыли. Десяток возов вернулся в город, прежний груз был с них снят, но тут же на доски лег новый — та же соленая рыба.

   В понеділок рано-вранці
   Та й вдарили в два…
   Це ж по тому чумакові,
   Гей, гей, що тепер нема!


Застолье (6 июля)

…В тот день дом Рязаниных не мог вместить всех желающих, и гуляли во дворе, накрыв на случай дождя арку полотнищами парусины. Узнав, что в тот вечер будет много молодых, и возможно, холостых офицеров, приехали дочери видных обывателей даже из немецкой колонии. А чтоб получить приглашение на тот вечер, к городничему всю среду шли здешние помещики и купцы, как правило, не с пустыми руками. Мзду никто не давал открыто: жертвовали на благо города. Но всяк знал: градоначальник хоть меру и знает, но подворовывает.

Ну да кто же из нас не без греха?

Впрочем, бездетные купцы тоже спешили заглянуть: слухи неслись словно ветер, и скоро все в уезде знали, что город посетит будущий крымский командующий с товарищем. Многим хотелось свести знакомство с ними, узнать заодно: нет ли в чем нужды у доблестных российских войск из того, что в силах поставить Гайтаново и его окрестности?

Зато Аркадий, получивший приглашение ранее прочих засомневался: идти ли?… прогнать его не прогонят, но уместен ли он будет?… Приглашение-то он получил, да только еще в те времена, когда о приезде генералов никто не был извещен. С иной стороны, — рассуждал юноша. — Журналисту всегда надлежит быть в гуще событий.

Готовиться к походу Аркадий стал еще с утра: заточил бритву, побрился.

Вздохнув, Аркадий принялся разоблачаться донага. Снова взглянул в зеркало, снова горько вздохнул: нет, решительно не похож на Аполлона. И дело даже не в худощавости. Он будто бы застрял в юности: и бородка с усиками растет абы как. Бриться приходиться скорей из самоутверждения, нежели по необходимости. Подбородок не волевой, голос тихий: таким в атаку бравых солдат не послать: пожалуй, засмеют. Лишь в глазах что-то есть: еще матушка-покойница об этом говорила: искры какие-то, словно бесята справляют праздник.

Затем купался в поставленном на заднем дворе корыте — прохладную колодезную воду, натасканную еще вечером, к полудню ее согрело солнце. В теплой воде он, почитывая старый выпуск «Библиотеки для чтения», провалялся довольно долго и даже задремал, что после оказалось совсем нелишним.

Часа в три, когда дневная жара начала спадать, Аркадий стал собираться. Примеряв оставшийся от батюшки сюртук, взглянул в зеркало и остался собой недоволен: перешитая одежда все равно висела мешковато, не по фигуре. Стоило бы юноше набрать солидности, отрастить живот, однако на то совершенно не было ни времени, ни денег.

Еще недавно Аркадий полагал, что его старенький костюм вполне приличен для провинции, да еще в вечерние и ночные часы, когда не слишком заметно потертости и мешки на коленях. Но одежды стремительно ветшали, несмотря на все усилия юноши.

Теперь, конечно, деньги имелись — костюм справить на них можно было ладный. Но это после: сегодняшний вечер стоило перебыть в том, что есть.

Неприятно сосало под ложечкой, было волнительно. Такие чувства у Аркаши возникали обычно в перспективе общения с противоположным полом.

«В конце концов, — подумал Аркадий. — Если не хочется туда идти, никто этого делать не заставит».

Он прислушался к себе и разочарованно покачал головой.

Идти хотелось

* * *

Аркадий явился к дому городничего уже ближе к сумеркам, кои в этой части города наступали особенно рано. Вошел он не через распахнутые на Торговую улицу ворота, а через калитку, которая из подворотни вела через сад к заднему двору особняка.

Все опасения Аркадия оказались напрасными. В тот вечер чтоб на него обратили внимание, ему следовало бы прийти хотя бы абсолютно голым. От света, от блеска, от обилия праздничных одежд создавалось ощущение рождественского вечера, случившегося посреди лета. Сверкала медь начищенных форменных пуговиц, звезд на эполетах, шейных знаков. Ответно горожане блистали лучшими нарядами, несколько старомодными, и семейными драгоценностями, которые из моды, как известно, выйти не могут.

Сама Торговая улица, хоть и была одной из главных, широких улиц в городе, оказалась заставлена экипажами. Даже если дом купца отстоял от места проведения торжества саженей на сто, это расстояние гость преодолевал исключительно в экипаже. Живущие особенно близко были вынуждены сделать крюк через соседние улицы.

Приехавшие спешили заверить свое почтение будущим спасителям Отечества.

— Уездный судья Гудович Артемий Павлович!

— Очень приятно!

Конкордия, стоящая под руку с графом веером прикрывала зевок.

— Иван Карлович Эльмпт! Городской лекарь-с! Милостивая государыня, цвет вашего лица, меня как врача-с, наводит на мысль… — обращался он к госпоже Колокольцевой. — Я практикую кровопускания.

Но врача уже оттесняли прочь.

— Городской почтмейстер…

— Полицмейстер…

— Протоирей…

Гости шли почти сплошным потоком. Колокольцев смотрел на гостей с выражением вежливого безразличия, иногда украдкой бросая взгляды на стол — не пора ли. Рядом с четой Колокольцевых скучали братья Рязанины. За их спинами, словно две горы, возвышались телохранители в своих высоких папахах.

Аркадий протиснулся ближе к генералам, стал рядом с Ники, надеясь услышать нечто похожее на новость. Генералы же, по мнению журналиста, говорили о совершеннейших пустяках:

— Сапоги, вот — спасение армии, — утверждал генерал Колокольцев. — Вот душа русского солдата! Следует их вводить повсеместно, а не только для кавалерии.

— Британцы воюют в ботинках и поколачивают нас крепко, — Возразил Рязанин. — Ботинки хоть и меньше носятся, но в них легче двигаться, чем, положим, в штиблетах.

— Да что вы такое говорите! Просто стыдно слушать.

— С тем же успехом, вы могли сказать, что без портянок дух у русской армии не тот будет. Ведь носят же солдаты других держав чулки?…

— А попробуйте вы по грязи побегать в ботинках!

— Да по грязи в чем не бегай — через пять шагов на ноге по полпуда грязи. Хоть в ботинках, хоть в сапогах солдатик бежать будет как каторжный в кандалах. Мудрость командира как раз в том, чтоб не гнать солдата по болоту!

Мнение Ники, похоже, совпадало с мыслями Аркадия:

— Два старых пердуна. Англичане нас бьют, потому что у них ружья в два-три раза дальше стреляют, а вовсе не из-за ботинок.

— А портянки и сапоги?…

Ники пожал плечами:

— Кому как удобней. Кавалеристу лучше сапоги — их все равно лошадь везет. Пехотинцу или артиллеристу, наверное, ботинки, особенно летом.

Спор прервался. Генерал Рязанин, хоть и не был в городе много лет, сохранил прежние знакомства.

— А ты постарел, Саня, поседел… — говорил его бывший одноклассник, судья Гудович.

— Седина случается со всеми. Если повезет, конечно.

Гудович был лыс как колено.

Темнело, но во дворе зажгли яркие аргантовы лампы. Поток гостей потихоньку стал спадать. Установилось то тягучее ожидание, когда столы накрыты, картошечка и жаркое остывает, а спиртное напротив — греется.

К генералу Рязанину подошел Ники, попросил переговорить с глазу на глаз. Рязинин скривился — разговор с племянником ничего хорошего не сулил, и видимо был неизбежен. Желая покончить с неприятным до обеда, генерал кивнул, и офицеры отошли куда-то в дом.

Незаметно Аркадий с четой Колокольцевых остался наедине — насколько то позволяли гости, прогуливающиеся по саду и двору. Юноша стоял где-то в сажени от них, слева и чуть сзади и рассматривал женщину. Она была необычной, словно роза, выросшая среди полевых, по-своему красивых цветов. По-мужски высокая, но стройная, с тонкими, умными чертами лица.

Почувствовав взгляд, госпожа Колокольцева обернулась, посмотрела на Аркадия. Их глаза встретились.

— Вы, кажется, здешний журналист? — спросила женщина.

Тот сухо сглотнул, кивнул. Он был удивлен тем, что женщина запомнила его — человека вроде бы случайного. Ее имя ответно он помнил, но ее представляли в его присутствии не менее дюжины раз.

— Мы проезжали через вашу степь, — продолжала Конкордия. — У вас такая живописная рванина…

Аркадий на мгновение вспыхнул, решив, что графиня так соизволила выразиться о его одежде, но граф поправил жену.

— Не «рванина», дорогая, а «равнина», — лениво поправил генерал свою жену.

Она улыбалась, смотрела прямо в его глаза, и яркий ее взгляд доставал до души. Внутри Аркадия словно качнулось нечто тяжелое — этот взгляд едва не сбивал с ног. От непривычного чувства Аркадию стало не по себе. Неужто началась какая-то сердечная болезнь, что погубила маменьку.

— Прошу меня извинить, — Аркадий склонил голову в полупоклоне.

Граф и графиня кивнули: чего уж тут, прощаем.

Юноша отправился в уборную, но не по нужде, а лишь от того, что надо было куда-то сходить, переждать приступ неожиданной болезни. Но на пороге дома остановился. В прихожей Рязанины вели разговор.

— Я очень нуждаюсь, дядя… — говорил Ники. — И вы меня обяжете, если вы могли мне ссудить…

— Ты по чину поручик, на поле боя берешь на себя как полковник, а деньгами соришь словно генерал-лейтенант, — давал отповедь генерал. — Я в твои годы складывал копейку к копейке…

— Глупо копить деньги, когда их можно пропить. Мы все под Богом ходим. А вдруг нас завтра убьет, а мы все не потратили?… На тот свет злато не забрать!

— Уходи! Уходи! — закричал генерал Рязанин, так что во дворе обернулись на шум. — Дал же Бог племянника, глаза бы его мои не видали! Вы слышали, господа? Он смерти моей дожидается.

По крики Николай вышел из дому улыбаясь. Бросил оторопевшему Аркадию:

— Снова дядюшка блажит!

Дядюшка вылетел следом, закричал:

— Да я завтра же завещание исправлю! Все монастырю отпишу! Ни копейки!.. Слышишь?! Ни копейки ржавой от меня не получишь!

Появился городничий, обнял брата, успокаивая, что-то быстро зашептал на ухо, увел в дом. Гостей же торопливо созывали за стол…

* * *

Произнесены были первые тосты и здравицы в честь изменника и его небесного покровителя. Как славно, как верно, как символично, — говорили присутствующие, — что генерал наречен в честь воина Александра Пересвета, того самого инока убившего Челубея, впрочем и убитого же все тем же Челубеем! Под присмотром своих жен мужья пили немного — какую-то невинную наливочку, некрепкое вино.

Но где-то после третьего тоста застолье разбилось на множество компаний, на десятки разговоров. Позже в дальнем углу двора публика попроще затянули песню, но еще до этого молодежь поднялась из-за стола.

Начались иные знакомства, более легкие, веселые, нежели у старших.

— Вы представляете! — шутил моложавый адъютант генерала Рязанина. — В Туркестане появился новый вид змей, которые отбрасывают хвост так, что остается одна голова!

Засмеялись офицеры — их хохот походил более на ржание их лошадей, захихикали здешние барышни. Загрохотал смех Ефросиньи — словно кто-то перекатывал булыжники. Звонко смеялась Катенька, дочь торговца колониальными товарами — красивенькая, чем-то похожая на мопса пустышка, со словарным запасом где-то на уровне ученой сороки.

Устав смеяться, она, дабы освежить горло, взяла со стола бокал, из которого ранее пил поручик Рязанин.

— Я выпью из вашего бокала, и буду знать ваши мысли, — говорила она Ники.

— Я вас умоляю, — отвечала Даша Рязанина, его сестра. — Откуда у нашего Ники мысли?

Снова захохотали.

Не то чтоб Аркадий вытолкнули из круга молодежи — ему просто не нашлось в нем место. В том было мало обидного. Остальные провинциальные юноши тот вечер вовсе благоразумно проигнорировали, поняв что состязания с заезжими им не выиграть.

К примеру Ефросинья, дочь зерноторговца Соколова старая дева с юных лет, необъятная девушка со вздорным характером, ранее оказывала некие знаки интереса к Аркадию. Теперь же и она, открыв рот, слушала были, которые в избытке рассказывали молодые офицеры.

В них злодейство соседствовали с благородством, враги, как водится, были коварны. Герои дрались по колено в крови, сокрушая супостатов дюжинами. Но вместо одного врага вставало два. Свистели ядра и пули… И пусть не все ратные подвиги были отмечены наградами, но солдаты защищают свою страну не корысти ради!

Аркадий подозревал, что подобные рассказы далеки от действительности. Если вместо каждого убитого врага вставало двое, то скоро сражение должно было прерваться из-за немыслимой тесноты. К тем мыслям изрядно примешивалась и ревность. Ранее Аркадий в провинциальном мирке считался человеком повидавшим свет. Но в тот вечер пересказанные уже с полудюжину раз рассказы про Харьков, Москву и паровозы мало кого интересовали.

К Дашеньке, на которую Аркадий имел смутные виды, подошли сразу два офицера:

— Петр, — представился артиллерийский подпоручик справа.

— Петр, — назвал свое имя пехотный офицер в том же звании слева.

— Ах! Теперь бы не перепутать! — мило всплеснула руками Дашенька.

Даже в орбите Евфросинии уже вращались спутники — пара хлипких прапорщиков.

На всяк товар — свой купец, да и виды на возможный марьяж значительно повысились после умело пущенного слуха, что ее отец, и без того человек небедный, в скором времени баснословно разбогатеет.

Похваляясь подвигами, офицеры заспорили меж собой:

— Ах, нашли себе противника — турка! — говорил Ники, повоевавший под Севастополем своим братьям по оружию, прибывшим с Кавказского фронта. — Попробуйте повоевать с англичанами или хотя бы с французами.

— Не скажите, — отвечали те. — Турки с помощью англичан поднимаются с колен.

— Поднялись с колен и сели на задницу! — отвечал Ники.

Новый взрыв смеха.

— Все наши предыдущие войны с турками и даже с французом — это ерунда, — за Ники продолжал Петр-пехотинец. — Нам очень повезло, что у нас сейчас такой замечательный противник! Вот на кого мы должны ровняться! Ах, видели бы как англичане ходят в атаку! Для них война — это спорт! Да если хотите знать, под Севастополем нет хороших солдат, кроме англичан и, может быть, зуавов!

— А как же русский солдат? — возмутился Аркадий, пытаясь все же втянуться в беседу.

— Русский солдат неплох. Но если говорить начистоту — старшие офицеры ни к черту не годны. — Петр при этих словах снизил тон до доверительного, дабы не быть услышанным на другом конце стола. — Не по вине солдата наши ружья бьют в два раза ближе, чем английские. Наши отцы и деды учили французский язык, а стоило учить английский. Лет через сто на нем будет говорить весь мир!

Спор будто давал Аркадию возможность ввернуться в беседу. Однако же офицеры быстро помирились, сойдясь на том, что враг будет разбит, а победа останется за нами. В смысле — за ними, офицерами. Штатские тут ни при чем. Ну разве что, на победы вдохновят прекрасные дамы — и все.

Закрепив согласие тостом, заговорили на другие темы. Заезжие офицеры, к восторгу девушек были жуткими модниками, следящими не только за своими мундирами, но и подмечающие малейшее светское дыхание.

Запомнив офицера, лестно говорившего об англичанах, Аркадий вернулся к столу.

Там было хоть и спокойнее, но, в общем-то, похоже.

Вдовы и барышни, вышедшие из марьяжного возраста, бросали взгляды на генерала Рязанина — человека небедного и безумно холостого. Но успеха в том добились ничтожного — генерал оставался невозмутимым.

О генерале Рязанине говорили разное: подлизы сообщали, что он подобно адмиралу Нахимову верен только военной службе. За спиной шептали, что он еще во время Ноябрьского восстания был ранен так, что превратился в скопца. Злые языки распускали нехорошие слухи, будто симпатии генерала лежат вовсе вне плоскости женского пола.

— Не вижу ничего в том, чтоб завалить противника трупами. Пусть только это будут трупы врага! — похвалялся генерал Рязанин.

— Я вас попрошу отставить это шапкозакидательство, — пресекал такие рассуждения граф Колокольцев. — Вы доселе воевали с туркестанцами. А это, прошу прощения, даже не турки.

Аркадий слушал это, набивая живот. Он понимал, что скоро так сытно и вкусно покушать вряд ли получится. И даже не предполагал, насколько прав.

Выпив и закусив, мужчины закурили сигары, пустив облака ароматного дыма. Сам Аркадий не курил и даже не пробовал — удовольствие было явно не по карману. Однако запах чужого дыма ему определенно нравился.

Но другого мнения были женщины, особенно одна — жена городничего. Была она женщиной властной и даже слишком. Говорили, что городом правит Рязанин, а им, как цыган солнцем, вертит жена. Первую даму города шумно поддержали товарки. Пытался возмутиться граф, но его мягко осадил генерал Рязанин. Графиня улыбнулась супругу, отпуская того.

Городничий что-то шепнул брату, но сам юркнул в дом, и догнал их в саду.

— А вы отчего не с молодежью? — спросил граф Колокольцев.

Аркадий сотворил неопределенный жест, и, как ни странно, был понят.

— Не грустите, мой друг. Женская красота, в отличие от мужского ума — продукт весьма скоропортящийся. Потому его продают быстро и боясь продешевить. Для сверстниц, может быть, вы неинтересны, но не печальтесь — уже зреет новый урожай.

Оказалось, что курение сигар было чем-то вроде индейской хитрости.

— А не выпить ли нам, господа? — из-под полы сюртука городничий достал сулею с красновато-мутной жидкостью, а из кармана — чарочки.

— А из чего ваше вино? — спросил генерал Колокольцев.

— Из буряка… — ответствовал городничий.

— О, буряковочка! — потер руки Александр Павлович. — Как я за тобой соскучился.

Расположились в беседке, сокрытой от взглядов посторонних. На столике разлили самогон по чаркам, чокнулись, глотнули.

— А! Хороша, зараза! — воскликнул Александр Павлович, когда способность говорить вернулась.

— Надо было предупреждать, — утирая слезы, заметил Колокольцев. — Крепкая…

— Повторим?

Никто не возражал.

— А вашим, извиняюсь, басурманам, чарочку поднесть нельзя? — предположил градоначальник, глазами указывая на остановившихся у входа в беседку горцев. — Или Аллах запрещает?… Так отослали бы их прочь, чтоб нехристей не соблазнять.

— Нельзя, — покачал головой Колокольцев. — Когда-то я их мулле оказал одну услугу. В знак признательности он мне определил этих молодцов в телохранители. Верите ли, но на Кавказе они меня до ветру одного не отпускали.

Выпили еще по одной, а затем — еще. Аркадий пил не до дна, и когда остальные опорожняли третью рюмку, он едва закончил первую.

В беседке пахло петуньями, кои на закате источали свой аромат особенно ярко. Но подул свежий ветер, сдул цветочный дух, зашумел в кронах деревьев, донес в беседку запах яств из двора.

Генерал Колокольцев поежился:

— Что-то зябко у вас тут…

— Да, вечера у нас случаются прохладные, — согласился городничий. — Ничего поделать тут не можем.

Генерал Рязанин расстегнул застежку своей накидки.

— Набросьте.

Колокольцев задумчиво принял ее, закутался.

— Теплая, — заметил он.

— Верблюжья шерсть, — пояснил генерал Рязанин. — Говорят, ее боятся змеи, скорпионы и прочие шакалы.

— И все равно не по артикулу… Светлая, — зевнул граф. — Смените в Крыму на форменную.

— Само собой. Там она слишком заметна будет.

За чарочкой беседа шла лениво — генералы обсуждали какое-то нововведение в форме, спорили о том, окажет ли оно хоть какое-то влияние на дух войск. Городничий подливал злой напиток.

Веселье было на излете. Пили без тостов и вразнобой.

Аркадий от безделья разглядывал серп луны, словно завязнувший в виноградных лозах, которые словно стена оплетали беседку. В голове роились мысли: в городе английский шпион. Это знал городничий, но молчал… Сказать это генералу Рязанину? Тот, может быть, в заговоре с братом. Единственным подходящим для откровения казался Колокольцев — он был, как убедился юноша в недавней полубеседе, человеком умным и проницательным.

Однако Колокольцев в сей момент мало подходил для важной беседы. Алкоголь и тепло делало свое дело с графом — тот разрумянился и постоянно зевал.

Бутылка, меж тем, опустела.

— Ну что, господа, пора возвращаться? — спросил генерал Колокольцев, протягивая ладонь графу. — Мой генерал вы с нами?…

Колокольцев задумчиво взглянул на руку…

— Ну же, граф, вас, очевидно, ждет ваша жена. Пойдемте с нами!

Тот покачал головой:

— Знаете, я, пожалуй, посижу немного!

— Бросьте! Вы простудитесь! Пройдите лучше в дом!

— Ничего. На Кавказе я, бывало, неделями спал на открытом воздухе.

Генерал Рязанин пожал плечами: воля ваша.


Убийство

…Вернувшись во двор, Аркадий заметил изменения. Жена городничего и графиня куда-то удалилась, и за столом о чем-то судачили жены почтмейстера и полицмейстера. Около двора стало попросторней: не было коляски протоирея, который обычно быстро покидал поле мирских соблазнов и кареты доктора Эльмпта — тот считал секретом долголетия режим дня, диету и периодические кровопускания, кои, по его мнению обновляли кровь, не давали той застаиваться.

— Проживет он так, может, и больше на пару лет, — шутил батюшка Аркадия. — Да только эти годы ему вечным адом покажутся.

И ведь надо же: лекарь жил-поживал, на тот свет не стремился. А отец, весельчак и балагур, скончался.

За столом еще сидели гости, но большая их часть перебралась или перебиралась в дом Рязаниных.

Из окон кабинета городничего гулко гремели биллиардные шары — судя по ругани их гоняли почтмейстер и полицмейстер. Вверху в спальнях промелькнул огонек: кто-то прошел с неяркой лампой.

Аркадий присел, подкрепился пирогом с рыбой, запил его крепким хлебным квасом. С его места через открытые окна было хороши видно ярко освещенный зал. В нем Дашенька музицировала на рояле, а пехотный Петр перелистывал ей ноты. Также вокруг инструмента толпились другие офицеры, не забывая, впрочем, любезничать с другими дамами.

Безусловно: дом Рязаниных не знал ранее столь блестящего общества.

— Словно частица великолепной столицы переместилась тем вечером в дом нашего городского головы, — про себя сочинял заметку Аркадий.

Ах, как жаль, что на этом празднике он гость ненужный. Что с того, что офицеры уедут, а он останется? В этот вечер не одно девичье сердце будет похищено и увезено куда-то под Севастополь. Имелась смутная надежда, что французская пуля или английский штык исправит дело. Это, пусть и непатриотично, но…

И тут, спутав все мысли, в саду громыхнуло!

Грохнуло сильно, будто не из ружья или пистолета, а будто из небольшого орудия.

Музыка оборвалась на полуноте, молодежь высыпала к окнам. Многие глядели в небо.

— Фейерверк? — выглянув в окно, спросила Дашенька. — Ах, как мило!

Но то не был фейерверк — на небе не имелось рукотворных звезд.

Зато из сада донесся крик:

— Зарэзалы!

Далее послышалась гортанная речь — судя по тональности абреки, доселе молчаливые, грязно ругались. Аркадий, забыв об осторожности, тут же бросился в сад. Ему показалось, что он рассмотрел темный силуэт, метнувшийся в темноту, к забору. Но тут же юноша едва не налетел на саблю одного из горцев. Он успел увернуться, а далее сад вокруг беседки оказался наполнен людьми и светом.

Колокольцев был еще жив. Но всем, в том числе и ему было ясно, что до перехода в мир лучший остались даже не часы, а какие-то минуты. Он лежал на полу, и из раны шла кровь. Лужа была небольшой — много протекало сквозь доски пола. Он часто дышал, но ни единого слова так и не сказал. Лишь в уголке рта пузырилась розоватая пена.

Нож, по самую рукоять, был всажен сзади и справа в основание черепа. Аркадия бросило попеременно в жар и в холод: у ножа была та же простая рукоять, что и ножа, которым зарезали штабс-ротмистра.

Получалось: шпион — здесь, в этом саду, он убил сыщика и теперь совершил новое злодейство.

— Кто вас убил? Покажите взглядом? — просил Аркадий. — Офицер? Слуга?

Мелькнуло: как глупо сказано. Что за нелепость сообщать человеку, что его убили? Но нет времени для любезностей и раздумий. А генерал, видно, много раз наблюдал смерть вблизи и понимал, что ему осталось немного. Он едва заметно, насколько позволяло ранение, пожал плечами: он не знал.

Появился врач и пожал плечами. Полицмейстер запоздало велел затворить все ворота.

— Пустите! — раздался голос генерала Рязанина. — Генерал в порядке?

— Конечно в порядке. Порядочный такой покойник, — послышался ответ Ники. — Поздравляю, дядюшка. Вы, похоже, получили внеочередное повышение.

— Да как ты смеешь, щенок! Ники, всякому шутовству есть мера!

— Саша, где ты был? — спросил градоначальник своего брата.

— Да в нужник зашел. Штаны, pardon, снял — слышу выстрел. Думал, кто-то пальнул перед баба… pardon, дамами. И слышу — переполох.

На Рязанина Колокольцев смотрел печальным взглядом.

Послали за протоиреем, хотя было ясно — успеет тот вряд ли. И действительно генерал отошел в мир иной задолго до прибытия пастыря. Сделал это тихо, словно уснул, угас.

Прямо в накидке из верблюжьей шерсти с запоздалой бережностью генерала отнесли в дом. Столы были вынесены из дома и заняты кушаньями, потому убитого положили на рояль — в этот вечер всем стало не до музыки. Рядом, словно дети, плакали доселе невозмутимые абреки. Рыдала и Конкордия — сдавленно и без слез, но так надрывно, словно все слезы уже выплаканы.

Иван Карлович извлек орудие убийств из раны и даже помыл в принесенном тазу. Собравшиеся мужчины осматривали нож, передавая друг другу.

— Думаю, дело было так… — заметил уцелевший генерал. — Граф заснул, к нему в беседку пробрался убийца, зарезал его, а после выстрелил из пистолета, дабы привлечь внимание.

Беседка, разумеется, не была запертой комнатой, но единственный вход в нее охраняли дети гор. Немыслимо было представить, что мимо них кто-то мог прокрасться незаметным, и тем более — выскользнуть. Горцы сами могли дать кому угодно фору в науке подкрадывания.

— Но вы же рассказывали случай, как однажды на Кавказе подкрались и сняли одного часового? — не сдавался генерал.

— Зато второй меня чуть не пришиб.

На минуту или менее он задержался в руках Аркадия.

— Может быть, нож метнули?… — высказал предположение он.

Один поручик, приняв в свою очередь нож, задумчиво покрутил тот в руках:

— Вы знаете… Недурная балансировка, ручка видимо пустая… Но убить им человека хоть с дюжины шагов? Сомневаюсь… Такая ручка сильно будет мешать полету, тормозить его, не говоря уже о шуме. Лучше метаются плоские ножи — говорю я вам. К тому же сами видели: беседка оплетена диким виноградом — любая веточка изменила бы линию полета непредсказуемо. Говорю же вам — убийца подобрался к графу близко.

— Убийца был невероятной силы, — заметил следующий молодой офицер, принимая оружие. — Пробить свод черепа в этом месте с одного удара — это просто какие-то чудеса.

— Еще он был явно бесплотен. Иначе как он мог пройти мимо абреков, а после — уйти незамеченным, — возразил Ники. — Думаю, они его и убили — больше ведь некому.

Убийство вырисовывалось в каком-то странном, мистическом свете.

Пронеслось:

— Среди нас есть оборотень.

Тут же послышался шелест одежд, присутствующие многоруко перекрестились: лишним не будет.

Оборотень, — подумал Аркадий. — Хорошее название для шпиона.

Все гости набились в зал, несмотря на открытые окна стало душно, дамам то и дело становилось дурно. От нюхательных солей сделался такой густой запах, что казалось — еще немного и очнется убитый.

В обморок едва не провалилась Дашенька. Два офицера поспешили подхватить девушку, но отец ее оказался расторопней. Он тут же велел дочери держать себя в руках.

— Сейчас очень модно болеть мигренями и падать в обморок, — пыталась оправдаться Дашенька.

Но — бесполезно.

— Помню, раз к нам в дом залезли воры, так твоя бабушка одной сковородой убила двоих, а ты падаешь в обморок! А ну, не сметь мне более, пока я не скажу!

По залу, словно волны кочевали слухи: катились от двери к окнам, стенам, и, отразившись от них, неслись назад, часто в измененном виде.

— Чего?… Чего он говорит?…

— Говорит, против оборотня хорошо помогает, если ружье зарядить чесноком.

— Нигде протоирея найти не могут…

— А вот у нас, господа, в полку был случай…

Наконец-то прибыл протоирей, увидал мертвеца, сощурился, забормотал молитву.

Разговоры притихли до почтительного полушепота.

— В именины к себе Бог и прибрал, — сказал пастырь.

И, обернувшись, протоирей увидал перед собой генерала Рязанина. Ошарашенный, он шагнул назад, чуть не упал, наступив на подол своей рясы.

— Вас же убили? — спросил он у генерала.

— Нет, а разве должны были убить?

— А это кто? — спросил протоирей, указывая на завернутого в накидку словно в саван покойника.

— Граф Колокольцев, — ответил Рязанин.

— Так ведь накидка ваша!

— Отдал в саду согреться.

— Простите, обознался. Очки где-то оставил…

По толпе пронесся новый ропот, но уже иной, словно шквал, предвещающий скорую смену погоды, бурю. Ну конечно! Убийца целил в генерала Рязанина, в приметную белую накидку, и не знал что ту надел граф Колокольцев.

— Господа! Господа! — почти закричал генерал. — Да что же это делается! В родном доме, на родной земле, в день именин! И то покоя нет!

Затем вдруг что-то вспомнил, повернулся, отыскал глазами Ники, и двинулся к тому с упорностью паровоза. Кто-то бросился наперерез, повис на руках, обнял генерала, остановил его движение.

— Нет уж, разрешите, господа! Вы все слышали — он меня убить грозился! Ух, я ему сейчас!..

— Дядя, что вы такое говорите?… — возмутился Ники и шагнул навстречу.

Его тоже схватили — так, на всяк случай.

— Держите убийцу!

— Да кого вы слушаете?!

Меж дядей и племянником ввернулся судья Гудович:

— Позвольте, позвольте! Судебная и уголовная уездная власть присутствует. Мы сами вольны произвести следствие, дознание! — трещал он. — Давайте вести себя подобно цивилизованным людям! Он угрожал вам, господин генерал?

— Да! — кивнул Рязанин. — Вы сами слышали!

— Ложь! — крикнул Николай.

Это показание было проигнорировано.

— Стало быть, — предполагал Гудович. — Узнав, что дядя перепишет завещание, вы решили не медлить, исполнить давешнюю угрозу. Только вы не знали, что Рязанин отдал свою шинель несчастному графу.

— Да чепуха! Зачем мне убивать дядю, если все подозрения падут на меня, и я все равно не воспользуюсь плодами?

— Ники не мог! — трепыхался городничий, защищая сына. — Он любит дядю, скажи, Ники!

Ответно Николай молчал. Сказать, что он любит дядюшку — солгать прилюдно. Сказать, что, напротив, не любит — сделать шаг к признанию вины.

— Так вы рассказывали моей дочери, — вспомнил полицмейстер. — Как раз сняли пикет горцев на Кавказе…

Городничий давал весьма заметные знаки судье, но тот их делал вид, что не замечал.

Конечно же, и городничий, и полицмейстер, и уездный судья было связаны не одной ниточкой, а толстыми незримыми канатами. Однако же убийство графа — это не шуточки на самом деле, его на первого встречного не свалишь. Наверняка чин из Петербурга приедет, проверит, и если найдет огрехи — то не сносить головы. А вот ежели наверх доложат, что следствие произведено верно, не взирая на звания — может, отметят, переведут в губернский город, а то и того выше.

— Ники, а где вы были, когда убили графа?… — спросил Гудович.

— Не помню.

— Не врите…

— Я был наверху, в комнатах…

— Не врите!

— Слово чести.

— Вы были там один?

Ники заметно замялся.

— Да, я был там один.

— Дайте слово!

Молчание. Раздумье.

— Дайте! Ну же!..

— Я был там с дамой.

Толпа многоголосо ахнула. Гудович повернулся к толпе, с торжеством сообщил:

— Извольте видеть, подозреваемый путается в показаниях! С кем вы там были, назовите имя.

— Вы знаете, я не могу его назвать, — отрезал Ники. — Это бросит пятно на тень… В смысле — на честь дамы…

Аркадий ожидал, что кто-то из дам подаст голос, оправдает своего любовника. Но вместо голоса слышно было лишь нехороший шепоток, переглядывание. Несколько барышень загадочно покраснели.

— Извольте видеть, господа! Как говориться: «Умному достаточно»! Постановляю взять поручика Николая Рязанина под стражу, как главного подозреваемого в убийстве графа Колокольцева!

Городничий выглядел растерянным: его взгляд метался в поисках помощи, но не находил ту — нигде. Словно в соляной столп обратилась Варвара Матвеевна. Она предполагала, что сын может окончить дурно, но что так скоро — не думала. Аркадий судорожно вспоминал подслушанный разговор: кажется, Николай все же не грозился убивать дядю. Может, это было бы до того, как он подошел, — размышлял Аркадий далее. — Но генерал Рязанин тогда бы этого не стерпел, скандал начался раньше…

Но что это меняло? На что указывало? На то, что Аркадий имеет привычку подслушивать чужие разговоры. Быть может, он скажет об услышанном на суде…

Однако тут же оказалось, что до суда дело может и не дойти. Кто-то из адъютантов убитого генерала выступил вперед, Николаю протянул заряженный «Кольт», сказал:

— Вы опорочили российский мундир. Вот вам револьвер. В нем одна пуля. Если вы человек чести — вам известно, что с ним делать.

Николай задумчиво принял пистолет, холодно улыбнулся:

— Теперь у меня есть оружие!

От этой улыбки многим сделалось жутко. Но Николай, повернув оружие на пальце, подал его своим недавним товарищам.

— Уберите его от греха подальше. Я не любил дядю, но не стал убивать его из-за наследства! Да, я нуждаюсь в деньгах отчаянно, но я человек чести! И я требую над собой суда.

— Лексаша! — со слезами на глазах просил городничий своего брата. — Помилуй! Ники не выдержит в тюрьме. Ты же знаешь, он же в камере рехнется!

— Ничего. Это только до суда. А после — барак и сибирские просторы. Да и вообще, ежели человек боится тесных комнат, то что его тогда, в тюрьму не сажать? Теперь ему убивать можно?

— Я не убивал, — сквозь зубы процедил Ники.

Николая под конвоем двух Петров увели и заперли в кладовой, где хранились припасы семейства Рязаниных. Там содержаться он был должен до утра, пока не откроется полицейский участок.

* * *

По-прежнему пили, но уже без тостов и без закуски, молча — как на поминках. Разговаривали шепотом, и было слышно, как в задних комнатах рыдают Даша и Варвара Матвеевна.

Метался, ставший чужим в собственном доме, городничий. Он пытался поговорить со своими вчерашними друзьями с глазу на глаз. Но те держались на свету, их, дабы предотвратить сговор, охраняли офицеры.

Аркадий подумал: как там Ники? Наверное, не слишком сладко. Подвал хоть и просторный, но потолки там низкие. Впрочем, ему наверняка выдали лампу. Он может выпить для храбрости вина, наливки, которая хранилась в подполе. Да и, в конце концов — это его дом, родной и привычный.

Нет, Ники никак не мог быть шпионом, — рассуждал Аркадий далее. — Он-то и в город приехал на день позже после гелиографирования. По той же причине шпионом не были и генералы, и все из их свиты, если разумеется, не состояли в сговоре… В сговоре с кем?… Уж, безусловно, не с племянником и не с братом.

Да и с накидкой не так уж все ясно. Накидка — накидкой, но все знали, что абреки ни на шаг не отступают от графа. Неужели убийца не заметил этих верзил в темноте? Возможно, хотя это маловероятно.

А если, положим, все же убийца знал, что накидка Рязанина на Колокольцеве?… Что в беседке именно граф?… Тогда подозреваемых ровно двое — а именно братья Рязанины. Если, разумеется, они никому не сказали об этой перемене одежды. Тогда сговор меж братьями тем более исключен: не мог же городничий пожертвовать сыном?… Выходило: самый подозреваемый — городничий. Но ничего, кроме догадок против него не имелось… Зачем он убил графа? Просто, чтоб ослабить русскую армию? Зачем же убивать таким способом, навлекая опасность на свой дом, семью. Граф ведь был в его руках — можно было, к примеру, угостить того на прощальном обеде какой-то отравой. И несостоявшийся командующий умер бы где-то в Геническе, как предположили бы, от какого-то желудочного расстройства, которые так часты в дороге.

Не понятно было и с орудием убийства. Генерал был убит ножом, однако все слыхали выстрел. Кто стрелял? Абреки? Нет, их пистолеты остались заряженными. Сам преступник? Зачем? Чтоб привлечь внимание к своему злодеянию? Нет, это немыслимо.

Аркадий вспомнил пещеру. Выстрелов он слышал четыре, но в барабане револьвера штабс-ротмистра не хватало лишь трех пуль.

Воистину странное преступление: непонятно не только кто убил, как убил, но даже — кого убивать намеревались.

Юноше по-прежнему не было места среди приглашенной публики. Наглядевшись на покойника, он едва не подошел к графине, но отвернул, поняв, что сказать ему нечего. Ноги вынесли журналиста в коридор, тот вел от парадного входа к черному через весь двор. Была мысль: взять фонарь, с ним осмотреть беседку. Но дойдя до черного выхода, Аркадий спустился по лесенке в полуподвал, где находилась кухонька, комнаты прислуги и кладовая, выбранная под место заключения Николаю. И, как бы то ни было, в этом доме Аркадию это был самый близкий человек.

Заключенного охраняли артиллерийский Петр и адъютант генерала Рязанина. Когда подошел Аркадий, и сообщил, что желает поговорить с другом детства, они удалились в другой конец коридора, до которого было саженей пять.

— Ники? Ты меня слышишь? Ты тут?…

— Нет, — раздался усталый голос. — Сбежал я. Что надо, Аркаша? Желаешь подробностей для твоего никчемного листка от коварного убийцы?… Так вот, кукиш тебе!

Слова эти покоробили Аркадия, вспыхнула мысль: обидеться и удалиться. Однако юноша сдержался.

— Ники, я пришел сказать, что верю тебе. Я хочу помочь тебе.

— Ай!

— Дай мне ее имя. Я поговорю с ней, буду умолять тебя спасти.

— Да пошли они в зад все хором! Я-то боялся, что хотя бы две или три дамы, скажут, что были со мной. А даже одна — и та промолчала.

— Да кто она? Шепни мне!

Даже через закрытую дверь Аркадий почувствовал, как Ники печально улыбнулся.

— Брось. Даже если убедишь — ей уже никто не поверит. Станут говорить — из жалости сказала. Надо было или сразу признать, или уже молчать далее. О, да! Правду ей я тогда сказал: те поцелуи я запомню навечно!

Аркадий размышлял, рассматривая замок, на который взяли кладовку. Николай, меж тем вещал из-за закрытой двери далее:

— Не верьте, мой друг, заклинаю Вас, женским обещаниям. Они отрекаются от нас куда быстрей и охотней, нежели апостол Петр отрекся от Христа, — последние слова Ники почти выкрикнул так, чтоб его услыхали его охранники.

Те сделали вид, что не расслышали.

— Может, вас кто-то видел вместе?… Застал, когда вы поднимались по лестнице?

— Нет, мы сговорились встретиться, поднявшись не вместе.

— Вы были в комнате над залом? — вспомнил Аркадий. — Я видел в окнах свет лампы.

— Чепуха! С чего бы мне туда идти! Мы уединились в моей комнате. Где же еще?

Комната Николая была угловой. Одним окном она выходила на улицу, вторым смотрела в сад. А над залом была опочивальня родителей Николая. Кто-то еще был наверху. Не то чтоб это многое меняло… Однако картину стоило бы представлять в целостности.

— А кто там тогда был?

— Да мне-то какая разница! — голос из-за двери был полон отчаянья.

Казалось, еще немного и Ники разрыдается. Разговаривать далее смысла не имело.

— Я пойду и осмотрюсь. И, Николай…

— Что?

— Пока не сбегайте. Может, все уладится.

По той же лестнице Аркадий поднялся на второй этаж, заглянул в комнату Николая. Постель была смята, но не то чтоб сильно. Видимо дело дошло где-то до страстных поцелуев, и нежных, хотя и крепких объятий. Зато в родительской спальне супружеское ложе пострадало куда сильнее. Покрывало с простынями были смяты, сдвинуты и обнажили матрас, подушки словно разбросало взрывом. Одна думочка и вовсе оказалась на полу. Аркадий задумчиво нагнулся и поднял ее. На мгновение ему показалось, что он видит на полу какие-то искорки. Позже понял: это звезды, которые отражались в стекле оброненных кем-то очков.

Хотя, отчего кем-то?… Он знал эти очки.

* * *

— Ваше Высокоблагословение?

— Да, сын мой…

— Можно вас на несколько слов?…

— Нельзя ли попозже?…

— Я прошу прощения, но думаю, что нельзя.

Отец Афанасий неглубоко поклонился собеседнику, всем своим видом изображая сожаление о прерванной беседе. Но что поделать: такое поколение нынче растет…

Когда отошли, из кармана сюртука Аркадий достал очки.

— Где вы их нашли? — удивился батюшка.

Его лицо заискрилось радостью — порядочные очки в этакой глубинке достать было непросто. Но когда Аркадий лишь глазами указала на потолок, радость словно срезало: уж лучше бы эти очки никогда не находились.

Аркадий держал очки в руке, но отец Афанасий не торопился их брать. Он по-отечески обнял юношу за плечи, и повел в сторону и в тишину.

— Я не знаю, что думать, — признался Аркадий честно.

До сей ночи он считал протоирея человеком чистейшим в уезде. Но уж такова была эта ночь — слишком много в ней рушилось.

— Плоть человеческая слаба для соблазна. И что досадно — недостаточно немощна.

— Вы откланялись, отъехали со двора. Переехали на соседнюю улицу, прошли по подворотням, вернулись через заднюю калитку.

Батюшка печально кивнул.

— Это, видимо, самый несчастный день в жизни нашего городничего… Если бы он знал… — Аркадий размышлял вслух.

— Да он и так знает… — и, видя удивленный взгляд Аркадия, батюшка торопливо пояснил. — Постойте, ты думаешь, что я был с Варварой Матвеевной? Нет, что ты… Твой батюшка был человеком порядочным, думаю тебе я могу тоже довериться… Это моя еще отроческая любовь. Да только родители ее другого жениха выбрали… Я, может, и постриг принял, дабы унять сей соблазн. Рязанины об этом знали, и иногда, предоставляли нам свое гостеприимство для свиданий.

— Вы ничего не слышали, не видели? Может быть Николая? Его даму?…

Старик печально улыбнулся:

— Видно сразу, сын мой, что истинно вы влюблены не были. Ибо иначе знали бы — в такие минуты — затруби трубы Страшного Суда, вы бы от них отмахнулись.

— Но выстрел вы все же услыхали.

— Ну да. Затем выглянул в окно, увидал — что-то случилось. Решил, что мне будет лучше ретироваться. Я спустился по задней лестнице, к черному входу. Оттуда бежал к калитке…

— …Потому, когда послали к вам коляску, то найти не могли. Вы еще не вернулись… Кажется, я видел вашу рясу, когда побежал на крик в сад.

— Возможно. Я вас не видел. Лишь чуть не налетел на Рязанина — он входил в нужник. Он вошел, а я мимо — хотя чуть не растянулся на грязи…

В самом деле — лужа там стояла постоянно. Чуть поодаль от уборной стояла похожая дощатая будка — душ. Колодезную воду натаскивали в жестяную бочку, поставленную наверху. Бочка была выкрашена в черный цвет, и в иной ясный день вода в ней нагревалась до состояния кипятка. Под этим душем домочадцы мылись летом чуть не каждый день. Вода с обмылками стекала в выгребную яму, поскольку Варвара Матвеевна полагала грязную воду опасной для растений, которые любила чуть не больше чем мужа. Но канавка, что вилась в выгребную яму, то и дело засорялась, зарастала травой, и около нужника то и дело возникала лужа.

— А ваша… — спросил Аркадий. — Спутница ничего не заметила?…

— Давайте о ней забудем. Она видела ровно то же, что видел я.

Аркадий поморщился. В самом деле — от мужского благородства уже сводит скулу, а женщины — сугубо ни причем.

Казалось странным, что из четырех человек, находящихся наверху, никто друг друга не видал. Впрочем, батюшка спустился по черной лесенке, Николай, видимо же, использовал ближайшую к своей комнате — парадную. Еще могли встретить друг друга женщины.

— Простите, но я все же должен узнать имя вашой…

— Нет, это никак не возможно! Что вы от нее хотите? Желаете оправдать своего друга? Хотите, я скажу, что во время убийства ваш друг был у меня на исповеди! Или, что я видел его в другом месте! Что вам надо от меня — скажите…

Святой отец почти молил юношу и тот почти поддался соблазну закончить все хоть как-то. Останавливало то, что это будет неправда, то, что ответ будет неверным. Так двоечники подгоняют решение под известный верный итог. А он-то верного ответа не знает, лишь что-то полагает правильным, верным.

— Подождите… — вспомнил нечто Аркадий. — Вы же говорили, что видали генерала Рязанина у нужника. Так отчего вы удивились, увидав его живы?

— Так вас же поймешь! Я слышал выстрел, а мне сказали, что генерала зарезали! Опять же вы меж собой крутили нож!

Да, действительно выстрел плохо вязался с ножом. В каменоломнях тоже кто-то стрелял помимо штабс-ротмистра, но убит тот оказался все же ножом. Однако же в саду выстрел казался совершенно лишним. Если генерал зарезан — то зачем же стрелять? Чтоб привлечь внимание? Что было сначала? Выстрел или убийство? Вероятно, выстрел бы насторожил бы абреков, разбудил, всполошил графа.

— Обещайте мне, что сказанное сейчас — останется меж нами, — просил отец Афанасий.

Аркадий медлил с ответом.

— Прошу вас…

— Обещаю без крайней необходимости не выдавать вас.

Аркадий все же взял фонарь и вышел в сад. На его уход никто не обратил внимания — было не до него. Меж деревьями было прохладно и спокойно. Шум в доме стал едва слышен, зато все также шелестела листва, да стало еще прохладней. Юноша посмотрел на звезды: который час? Кажется, около двух ночи — науке определять время по звездам его научили в Харькове, во время походов по тамошним лесам.

Иной романист бы написал заготовленную фразу: «ничто не говорило о недавней трагедии». Но где там! Лампа горела ярко, однако казалось, словно убийца снова тут, он следит из-за кустов. Кровью в беседке не пахло, она уже свернулась и казалась черной, словно деготь. Аркадий попытался представить, как был убит граф. Когда они уходили, он сидел, облокотившись на столик, почти лицом ко входу. От окна до столика было где-то с полсажени, стало быть дотянуться с улицы к жертве убийца не мог. Вот если бы рукоятка ножа была длинней…

Может, та была составной, превращающей нож в подобие копья?…

Аркадий выглянул из беседки через окно, к которому граф имел несчастье повернуться. За кустами винограда цвела лужайка совершенно неповрежденных петуний. Стало быть, копье должно быть по крайней мере сажени две. А еще было бы лучше спрятаться вон за теми кустами смородины. Убийца стал бы невидим в листве, зато сама беседка была бы как на ладони…

В животе Аркадия, привыкшего до недавнего времени к пище небогатой и скудной, что-то неуютно заворочалось.

Подумалось: надо бы наведаться в нужник. Затем ярко вспыхнуло: действительно — нужник!


Дознание

— А ведь вы человека убили…

Генерал не обернулся, но заметно напрягся. Зато остальные, стоящие рядом вдруг замолчали, умолкли, ожидая, что произойдет дальше.

В тишине генерал больше не мог делать вид, будто обращались не к нему.

— Это вы зачем сказали? — спросил он. — Я, убивал, бывало… Но давно…

— Вы убили графа.

Окружающие многоголосо ахнули. У генерала Рязанана перехватило дыхание, он надулся, его лицо стало пунцово. И на какое-то мгновение Аркадий испугался: не ударил бы хозяина апоплексический удар. Но в известной мере повезло.

— Молодой человек, извольте объясниться! — вспыхнул генерал.

— Вы сказали, что услышали выстрел в туалете. Но вас видели входящим в туалет после выстрела.

Теперь протоирей затаил дыхание. Аркадий также опасался, что генерал начнет все отрицать. Но тот лишь пожал плечами:

— И что с того? Я, знаете ли, военный. Если из-за каждого выстрела в туалет не ходить — так помрешь от запора, пожалуй.

— Вы убили генерала. Только вы, ваш брат и я знали, где он, знали, что он в белой накидке. Вы нарочно отдали ему свою накидку — чтоб он стал заметен в сумерках. После — вы устроили так, чтоб он остался в саду, в беседке…

— Позвольте, но я напротив, звал генерала назад, во двор! И вы, Аркадий были тому свидетелем!

— Уж не ведаю, что у вас случилось с графом ранее, но только вы во всем друг другу перечили, досадить пытались. И когда вы ему руку протянули — вы, безусловно, понимали, что граф ее не примет!

— Это черт знает что! — удивился полицмейстер.

— Нет уж, пусть говорит, — остановил его городничий.

— Вы знаете, молодой человек, что такими обвинениями не разбрасываются, — осторожно заметил Гудович, старая лиса, чувствовавшая малейшую перемену ветра.

— Да, мы в самом деле не ладили, — признался генерал. — Но посудите сами, как бы я смог забраться в беседку, убить генерала и выскользнуть. Не с моими годами, не с моим весом.

— Вы убили его, стоя где-то на тропинке около смородины. Нож бросить с такой силой и точностью вы не могли, поэтому у вас было устройство, стреляющее ножом, верно, с пороховым зарядом — потому мы и услыхали выстрел. Затем вы решили зачем-то избавиться от оружия, и не нашли места, лучшего, нежели нужник — потому вы к нему и отправились после выстрела.

— Интереснейшая гипотеза, — кивнул генерал. — Вас осталось лишь бросить в говно, дабы вы нашли это устройство!

— Ну отчего же так сразу и бросать? — подал голос городничий. — Дерьмо можно и вычерпать.

— Да бросьте! Это какая-то нелепица! Это просто смешно, наконец…

— Вам-то, может, смешно. А у меня сын, между прочим, под арестом! В конце концов, это мой дом. И никто не может запретить чистить нужник в три часа ночи.

* * *

Не смотря на два этажа, нужника в доме у Рязаниных не имелось. Воду носили из колодца в рукомойник, после — помои и обмылки сливали в сточную канаву, коя сбегала в реку. А по нужде бегали в дощатую будку, стоящую в саду. А когда сходить было трудно из-за болезни или холодов — пользовались ночным горшком, из которого нечистоты опять же перекочевывали все в ту же будку.

Прежде чем приступить к очистке, они осмотрел окрестности уборной, и, к слову сказать не без успеха. Выяснилось, что перед приемом гостей все Рязанины приняли душ, из-за чего содержимое бочки перекочевало частично в выгребную яму, а в большинстве своем — на тропинку. Домочадцы об образовавшейся луже знали, и, по возможности, обходили это место стороной. Впрочем, идти в будку пришлось бы все равно по грязи. И действительно — следы были.

Во-первых, кто-то, — заключал полицмейстер, сам охотник, уверенно читающий следы, — Бежал мимо нужника, поскользнулся и чуть не упал в самую грязь.

Во-вторых, еще два человека заходили в уборную. Первый был обут в сапоги с набойками, второй — в дешевые ботинки без особых примет.

— Это я был, — признал Аркадий, чуть смутившись. — Это следы моих ботинок.

Сапоги же, разумеется, нашлись на ногах генерала Рязанина.

Так следствие установило, что с начала праздничного обеда в нужник заходило лишь двое. В том не было ничего удивительного. Мужчины, умеренно стесненные одеждой, зловонной уборной пользовались лишь по большой нужде, предпочитая ей в ином случае кусты и деревья. И идти ближе, и на свежем воздухе от процесса больше удовольствия, да и свой костюм можно сохранить от миазмов.

Женщины же, стиснутые корсетами и наряженные во множество юбок со своей одеждой могли справиться лишь с чьей-то помощью. Оттого, кстати, за столом кушать им приходилось умеренно, как птичкам: по зернышку, запивая глотком-другим воды или вина.

Да и вообще: нечистот в яме в ту ночь было немного — как раз перед приездом гостей нужник чистили. Образовавшуюся жижу вычерпывали посредством черпаков с длинной ручкой. Вычерпанное бросали в ведра, а те носили в выгребную яму. Потревоженные отбросы, в полном соответствии с народной мудростью воняли просто неимоверно. Но любопытство собрало вокруг нужника не только мужчин, но и некоторых дам. Совсем близко стояла Дарья со своей мамой, чуть поодаль — спрятав лицо в надушенном платочке, ожидала Конкордия. Вовсе далеко стояли прочие интересующиеся дамы, которые не без оснований полагали, что их воздушные одежды пропитаются жуткой вонью. Как раз они более всех жаловались на смрад и то и дело возвращались в дом.

Прознав о перемене в своем деле, по-прежнему заключенный в кладовую Ники, похоже, все-таки напился и громко пел какую-то песню. Один из его охранников, Петр артиллерийский, покинул свой пост, и, оказавшись рядом с Аркадием спросил:

— Что мы ищем?

— Когда найдем — узнаем, — ответил Аркадий.

— И все же?

— Возможно какое-то метательное устройство вроде самопала, пистолета.

— Щенок… — бормотал генерал на другое ухо. — Как только мы вычерпаем говно до дна и ничего там не найдем — я вызову тебя на дуэль и расшибу голову… Извиняйся пока не поздно.

— Зато если мы найдем что-то, — вкрадчиво произнес Петр. — На дуэль вызову уже я вас.

Но разогнавшийся до скорости локомотива ум Аркадия продолжал просчитывать. Зачем генерал ему угрожает? Блеф? Если блеф — то блеф блестящий. Генерал менее всего походил на человека испуганного или встревоженного.

Неужели Аркадий ошибся? Внутри образовалась какая-то пропасть, куда рухнула душа, ушла в пятки и принялась грызть подметки? Сбежать прямо сейчас? Нет, он не побежит.

Вдруг Аркадию послышалось, будто что-то глухо звякнуло, издало звук вовсе не такой, какой должна производить жижа.

— Остановитесь! Вот в этом ведре.

Ведро выплеснули на грядку каких-то цветов, нечистоты расшвыряли лопатой.

— Оно? — просил Петр.

Аркадий сглотнул и неопределеннейшим образом пожал плечами: Может, это было и не то, что следовало, однако же ничего другого не имелось. Он взглянул на генерала. Тот, хоть и не потерял самообладания, будто бы посмурнел.

— Может и оно, — заключил Аркадий.

Стала ясна причина былой генеральской уверенности: приспособление было гораздо меньше пистолета, да и совсем на тот не походило, потому вполне могло быть не замечено.

— С виду — кусок дерьма, — заметил кто-то. — Даже коричневое. Только твердое.

Принесли ведро воды, плеснул на найденное. Ставший «бывшим» адъютант не побрезговал, вытащил из нечистот бронзовую втулку, ополоснул в воде, осмотрел, кивнул:

— Оно. Видно нагар, да и запах пороха чувствуется…

— Где? В этом дерьме?…

— Молодой человек, — устало пояснил офицер. — Я еще в Битве под Лейпцигом крови и пороха так нанюхался, что и теперь их за версту чую. Уж поверьте мне, из этой ерундовины стреляли не поздней, как несколько часов назад.

Из сада все вернулись в дом. Генерал, было, замешкался. Но Петр как бы невзначай задел того за локоток. Дескать, надо бы и вам с нами.

Приспособление представляло собой полую трубку с гардой. Орудие убийства входило внутрь трубки и вместе составляло нечто похожее на охотничий нож.

— Баллистический нож, — заметил Петр-пехотинец. — Я припоминаю — слыхал о таких. Подлое оружие. Кажется, у противника только нож. Кто-то расслабится, даже винтовку отведет, а ему из этакой фрязи с десяти шагов клинок в сердце и всадят. Хочешь — режь, хочешь — стреляй, — пояснял кто-то из офицеров. — Извольте видеть! Внутрь набивается порох и пыж, потом вставляется нож. Кольца на рукояти — для уплотнения. Чтоб нож не выпал, он становится на защелку за те же кольца… Сюда, на брандтрубку надевается капсюль. Взводится пружина с ударником… Потом нажимаешь на эту клавишу — освобождается защелка и…

Едва слышно лязгнула пружина, щелкнул ударник по брандтрубке. Звук получился негромкий, но от него вздрогнули стоящие рядом барышни.

— Ваше превосходительство, — напомнил Петр. — Вы не забыли, что я вам говорил о дуэли?…

— Ваша фитюлька ничего не доказывает!

— Для начала, это доказывает, что Николай не мог убить графа. После убийства Ники оружие в туалет выбросить не мог — там сидели вы, — ответил Аркадий. — Затем, Николай был постоянно на виду.

— Я знаю, знаю! — калился генерал Рязанин. — Это щелкопер убил! Больше некому! Я из туалета вышел, а он туда — шасть! Потому и следы его!

На какое-то мгновение Аркадий утратил дар речи: он совсем не ожидал такого развития событий. И в самом деле, зачем он поперся глядеть в нужник?… Чего он там не видел?… Пронеслась мысль: «Как глупо было бы потерпеть поражение за шаг до победы». Верно, его сейчас запрут рядом с Ники. Воистину, благими намереньями…

Однако же совсем неожиданно за Аркадия вступились.

— Нет… — спокойно и весомо раздался голос Конкордии. — Когда выстрелили, он был около зального окна. Я его видела.

Женский голос придал сил.

— Зачем же мне было убивать генерала? — несколько деланно удивился Аркадий. — Я с ним познакомился три дня назад.

— А мне зачем же убивать графа?

— Все знали, что вы меж собой не слишком ладите.

— Я много с кем не ладил! Каждого убивать — мир обезлюдел бы.

— Николай это сказал сразу. После гибели графа — вы, как его заместитель, следующий кандидат на должность крымского главнокомандующего. Если бы потерпели бы там поражение — не беда, успехами там никто пока похвалиться не может. Зато, если бы победили противника — вознеслись неимоверно. И знаете что?…

— Что?

— В вашем лице наша армия лишится одного из наиболее оригинально думающих командиров. Это был красивый тактический замысел. Вы убили графа, чтоб занять ту должность, которую должен был занять он. Заодно думали избавиться от нелюбимого племянника. Словно в бильярде — одного в ближнюю лузу, другого — о борт и в дальнюю!

— Значит, у Николая было два сообщника! — никак не мог сдаться генерал. — Один — этот никчемный писака, другой — убийца. После выстрела убийца отдал эту дрянь щелкоперу, а тот и подбросил ее…

Ну-ка, попробуй угадать, отчего он так говорит? Просто выдумал, или же сам с кем-то в сговоре, и теперь лишь повторяет ему известное, угрожая заодно сообщнику?…

Аркадий взглядом окинул окружающих, но никто явно не высказывал поддержки генералу. Юноша опасался, не вспомнил ли кто о шпионе из газет, не свяжет ли убийства. Но память о газетной новости была коротка.

— Вас так послушать, так тут всеобщий сговор, куда только вас не смогли включить! Вы ведь сами знаете, что сказанное вами — неправда, — заметил Гудович. — А пока, я не вижу причин содержать под стражей Николая.

Вынув из своего сюртука аделаидиного цвета ключ, он вручил Петру. Тот отвесил поклон и удалился.

Еще через несколько минут в комнату вошел Ники. Сначала он показался Аркадию поседевшим. Но позже оказалось, что это лишь пыль, которая собиралась в чуланчике и теперь щедро легла на волосы молодого человека.

Сопровождающий Николая Петр широко улыбался:

— Ну, так что, Ваше превосходительство? Изволите принять вызов?… Я бы на вашем месте принял. Все же на фронт отправляемся. Там ведь пулька с какой только стороны прилететь может.

Дуэли были запрещены, но это мало кого смущало.

— Вы стоите гораздо ниже меня, и стало быть, не можете меня вызвать на дуэль, — губы и руки генерала заметно дрожали. И я вас вызвать не могу также, иначе сильно унижусь.

— Ну, тогда уважте ветерана, — подал голос адъютант. Его плечи украшали эполеты полковника.

— Вы также не можете вызвать меня на дуэль.

— Извольте вы тогда вызывать меня!

— Не вижу причин.

— Ну, причину, мы сей же час сочиним!

И, подойдя ближе, отвесил генералу две звонкие оплеухи.

— Деритесь, черт бы вас побрал!

— Я подам на вас в суд!

— Деритесь!

«А ведь он трус, — подумал Аркадий. — Изобретательный, но все же трус».

Почва уходила из-под ног генерала, осыпалась, пока он не оказался даже не на вершине, а на тонкой грани. И теперь следовало его дожать.

— Одного не понимаю, — произнес Аркадий.

— Чего же?

— Зачем же вы убили этим ножом?… Ведь была же опасность смазать на таком расстоянии из этакого оружия? На нем и прицела-то нет.

— А из чего бы не в него стрелять? Из своего пистолета? Да после выстрела каждый бы пистолет обнюхали. А кто мне свой отдаст? — говорил генерал глухо.

Ахнули дамы, замолчали мужчины. Повисла тягостная тишина.

* * *

Для допроса преступника уединились в столовой. Кроме генерал-лейтенанта присутствовал его брат, Аркадий, полицмейстер и судья, Николай и оба Петра, по-прежнему считавшие себя конвоирами.

Хоть время было позднее, и веселья более не предвиделось, никто из гостей не расходился.

— Что же ты, братец, с Николашей так жестоко обошелся? — вопрошал городничий. — Он, конечно, не ангел, но все-таки… Эх, ты…

Генерал выглядел пристыженным. Однако же Аркадия занимали вовсе не семейные дрязги Рязаниных.

— Откуда вы взяли нож? — набравшись смелости выпалил Аркадий. — Отвечайте!

— Вы забываетесь, юноша! С какой стати должен какому-то щелкоперу давать отчет!

— С той самой, что вы уже не генерал-лейтенант, а генерал-убийца! И недавно в городе был зарезан офицер, направленный в наш город… — Аркадий осекся. О шпионе говорить, пожалуй, не следовало. — Направленный для строительства. Есть основания предполагать, что зарезан он был таким же ножом!

— Это немыслимо, господа, — совершенно кстати перебил его городничий. — Последнее смертоубийство с умыслом в нашем городе произошло еще до моего назначения в должность — семь лет назад! И тут на тебе! Мой брат — убийца! Позор на наше семейство!

— Одного! — отрезал генерал.

— Что?

— Я сказал, что убил только одного. Вашего строителя я не трогал.

— Скажите, откуда у вас этот нож? — не унимался Аркадий.

— Дался он вам! Нашел я его. Кто-то спрятал его в конюшне, в коробе с овсом, а я стал смотреть хорош ли овес в нынешнем году — нашел.

— И вы так сразу поняли, что это такое?

— А чего там понимать? Я рядом с оружием сорок лет как…

Аркадий задумался: генерал Рязанин мог убить Колокольцева, мог даже для чего-то убить и штабс-ротмистра. Но вот шпионом, который подавал знаки английской эскадре, он никак не мог — в это время он был где-то в районе Астрахани. Это не исключало наличие сообщника, но, спасая собственную жизнь, он бы выдал его наверняка.

— Господа, разрешите мне уйти, — попросил генерал. — Позовите священника, и я уйду.

Аркадий не сразу понял, о чем речь. Но конвоиры посмотрели на Ники, а тот молча кивнул. Втроем они пошли из комнаты.

Братья обнялись.

— Прощай, брат… Родителям кланяйся.

— Прости и прощай, брат. Счастливо оставаться.

В дверях Аркадий догнал Николая:

— Ники, нельзя же так! Он же государственный преступник! Его надобно препроводить…

— Кеша, уйди, а то ударю. Кровь все смоет.

После полицмейстера и судьи, вышел и градоначальник. Еще какое-то время оставалось до появления протоирея, и Аркадий вернулся в комнату.

— Господин генерал. Перед встречей с высшим судьей облегчите душу. Скажите: вы были английским лазутчиком?

Но, похоже, счет удач на сегодня уже окончен.

— Что за чушь! Я убийца, но я не изменник!

— Послушайте, я не прошу у вас имена сообщников…

— Мне не нужны сообщники, для того, чтоб убить одного старика.

На пороге появился священник, и под его укоризненным взглядом Аркадий вышел.

Внезапно навалилась усталость и жажда. Проходя мимо чаши с пуншем, юноша зачерпнул большую чашку напитка и долго пил.

На крыльце дома он присоединился к группе офицеров, собравшихся вокруг Николая Рязанина. Вскоре к ним приблизился растерянный слуга, сообщил:

— Там волнуются абреки. Требуют выдать генерала Рязанина. Они хотят его зарезать.

— Передайте им, — сказал Николай. — Что в их услугах нет нужды. Генерал управится сам.

Минутой позже грянул выстрел.

* * *

Расходились под утро, когда уже серел восток.

Придя на бал, незаметный словно тень, Аркадий пережил краткий взлет, между прочим, не без риска для собственной жизни. Но теперь, к утру, остальным стало не до его триумфа, паче горе все равно не обошло дом Рязаниных. И, словно в известной шекспировской трагедии, яства с праздничного стола должны были перекочевать на стол поминальный.

Лишь Николай подобно победителю был шумен и великодушен.

— А Аркадий, Аркадий-то — молодец! Каков, а?… Отец! Ты должен ему оказать протекцию! С таким умом он станет непременно губернатором, а то и более — клянусь вам! Дарья, а ну целуй же спасителя братца твоего непутевого!

Дашенька подошла, и, поднявшись на цыпочки, кратко поцеловала Аркадия в щеку. Оба зарделись.

— Господа! — обращался Николай далее к своим однополчанам. — А вы чего стоите, как соляные столы? Ну-ка, обнимите меня, вашего друга! Вы думаете, я держу на вас зло? Да бросьте! Этой ночью творилось черт знает что! Я не знаю, чтоб думал я на вашем месте! Выпьем чего-то вместе, и как говориться: кто старое помянет…

Молодые офицеры действительно выпили, но как на поминках — не чокаясь.

Зевающие гости расходились. По их мнению, все дурное закончилось.

Уже около ворот городничий поймал Аркадия за руку.

— Аркаша… Ты знаешь, я всегда к тебе относился словно к сыну…

Юноша вспомнил, что о нем было сказано в комнате покойного штабс-ромистра, но промолчал. Впрочем, приготовился если не к худшему, то к неприятному. И оказался прав.

— Аркадий. Верно, об этом случае возникнут пересуды. Ты не мог бы это все описать более благопристойно. Пусть это останется в семейном кругу — заклинаю тебя моей дружбой с твоим покойным отцом!.. К тому же не знаю, как уместней это изложить из цензурных соображений.

* * *

Вечером того же дня «Листокъ» вышел со следующим сообщением.

Двойная потеря.

Ужасное происшествіе произошло въ домѣ нашего городничаго ​Рязанина​. Генералъ-фельдмаршалъ Колокольцевъ, при осмотрѣ образца варварскаго оружія смертельно ранилъ себя. Генералъ-лейтенантъ Колокольцевъ, не въ силахъ снести потерю любимаго командира, покончилъ съ собой. ​Вѣсь​ нашъ городъ скорбитъ надъ великой потерей.

С.

Газета в городе продавалась плохо, но из Екатеринослава за эту же заметку прислали телеграфом гонорар — два гривенника.

Но все это случилось позже.


Тятя, тятя… (7-8-ое)

Генералы оказались не единственными убитыми в городе тем утром.

Сети, поставленные на Гайтан-реке чуть повыше Биржи в полном соответствии со словами Великого Поэта притащили мертвеца.

В покойном без труда опознали Ситнева, Порфирия Петровича, мещанина, увлечением которого, граничащим с безумием, была геология.

Мертвеца отнесли на один из причалов Биржы, где он пролежал почти до полудня, пока не пришел полицмейстер. Где-то за полчаса до него появился Аркадий: слухи в городе распространялись, как и надлежит слухам. Немилосердно хотелось спать после нервной ночи, но те же слухи донесли: хоть Ситнева нашли в воде, он был несомненно убит, а именно зарезан.

Когда Аркадий писал записки краеведа, так никем не напечатанные, он общался с Ситневым. Будущий покойник тогда показался юноше человеком несомненно умным и еще более несомненным занудой. Потому дальнейших бесед Аркадий избегал.

Теперь юноша жалел об этом. Разглядывая убитого, он гадал: связана ли эта смерть с остальными. Оружие шпиона убивало колющим ударом. Ситневу же перерезали горло широким, щедрым жестом. Аркадий уже, было, зевнул и собирался пойти отсыпаться, но его остановила фраза, брошенная кем-то из толпы:

— Нашел-таки свое золото…

— В каком смысле?… — спросил Аркадий, боясь спугнуть босяка-рыболова, который кусал райское яблочко.

— Так он по округе ходил, золото искал. Видать, нашел что-то… Да о его поисках все знали-то…

Крохотный огрызок полетел в воду. Волна закачала и понесла его к морю, до которого было уже недалече. Аркадий подумал, что еще бы немного, и река отволокла бы труп в море, а там, что называется: концы в воду. Тело отнесли на ледник, который для подобных случаев имелся в подвале под полицейским участком.

— Вероятно, убит в пьяной драке, — сообщил прибывший полицейский чин собравшимся зевакам.

Молчание было ему ответом. Многие, если не большинство полагали также, паче убить Порфирия Ситнева было за что. Денег он задолжал многим по всему уезду и даже за его пределами.

После отбытия полицейского наряда, обсуждение переместилось в ближайший трактир — помянуть новопреставившегося раба Божьего да и просто промочить горло. День обещался быть жарким и пыльным.

За босым рыболовом последовал и Аркадий.

В трактире застали Кондоиди, который ничего не видел, но все знал. Грек был знатоком драк и поножовщины — его самого неоднократно штопали и уж редко какая пьяная драка в городе обходилась без его участия. И, услышав об увиденной другими ранее, махнул рукой.

— Ерунда! Плюнуть и растереть! В драке, когда лицо к лицу как обычно бьют? Пыряют в живот, колют в грудь, наотмашь ножом машут. А чтоб глотку человеку перерезать — тут сподручней сзади зайти. Говорю тебе: счеты кто-то с ним свел. Карманы его, поди, выпотрошены?

Окружающие пожали плечами и притихли. Для большинства присутствующих, убийство в драке было чем-то пусть и греховным, но заурядным. Но убийство по умыслу, да еще и ради наживы — делом было гораздо более подлым, презренным.

Пиво, взятое за компанию, еще более клонило в сон. Здешняя голь кабацкая о Ситневе знала на удивление немного. Он искал не то клады, не то залежи золота, проводил время все больше за городом. Денег, чтоб угостить выпивкой остальных у Ситнева не водилось, и потому никому он любопытен не был.

Узнав, с кем общался покойный Сытин, Аркадий отправился домой. В полицейский участок он заходить, дабы уточнить содержание карманов покойника не стал. Непонятно было, имелось ли в них что-то изначально, а если и имелось, не было ли оно присвоено полицейскими чинами.

…Дойдя до своего дома, Аркадий лишь сняв сюртук упал на кровать.

В голове толпились множество мыслей, образуя хаос. Но прежде чем благословенный сон поглотил разум, перед внутренним взором Аркадия почему-то предстала вдовая графиня.

Конкордия.

* * *

Аркадий проснулся под вечер. Он спал бы и дольше, да в животе словно котята принялись водить хоровод. Юноша попил кваса, заедая его краюхой хлеба и сыром. После — сходил в нужник. Время было позднее, и дело можно было делать, особо не таясь, глядя через открытую дверь на звезды.

Аркадий попытался сложить то, что узнал вчера с тем, что известно было ранее. Ситнева он отложил на будущее — этот несуразный покойник скорей путался, находился где-то сбоку, нежели что-то прояснял. Куда более Аркадия интересовало оружие убийства. Выходило, что шпион как-то связан с домом Рязаниных, иначе бы откуда на конюшне взялся этот ножемет. Впрочем, дом стал на время проходным двором, но все приезжие появились в городе много позже, нежели английская эскадра. Собственно, тех, кто присутствовал в городе раньше и жил в указанном месте, было пятеро: городничий, жена, дочь, кухарка и слуга Митрофан.

Митрофан был безнадежно безграмотен и не слишком умен, оттого и пользоваться шифром не мог, кухарка, верно, весила пудов десять, и представить ее верхом на лошади было затруднительно. Это же, в меньше касалось жены городничего. Дашенька же вовсе не умела ездить верхом. Снова оставался городничий. Но опять же — он, по сведеньям штабс-ротмистра, был в другой части города.

Аркадий вернулся в свою комнату и, поворочавшись, заснул…

* * *

Утро ошибочно показалось Аркадию умней вечера.

Он подумал: наверняка же убитый штабс-ротмистр знал больше, чем говорил. Он, вероятно, вел какие-то записи, отправлял отчеты своему начальству. Может быть, письмами, поскольку, как сообщил Аркадию приятель-телеграфист, покойный штабс-ротмистр телеграмм не отправлял. Может статься, какое-то письмо было написано, но не отправлено.

Его не было у офицера с собою в ночь убийства. Отчет не успел бы найти убийца, его не нашел и Аркадий. Да и, ходя ежеминутно по лезвию бритвы, опрометчиво брать с собой столь важный документ. Следовательно, если такой отчет существует, он спрятан в пансионе, в номере, который занимал офицер.

Тогда это показалось Аркадию очевидным, и, наскоро перекусив, он отправился на Екатерининскую. Сейчас почти все комнаты в пансионе мадам Чебушидзе были заняты прибывшими офицерами, но Аркадия это никак не останавливало. Напротив — всегда можно было затеряться, сказать, что он ищет какого-то офицера.

Пройдя на задний двор, Аркадий уже привычно взобрался на дерево, с него перескочил на навес — прошел вдоль стены к окну. Оно было открыто — по нынешней жаре то было неудивительно. Закрытые комнаты за день накалялись словно печь. Аркадий заглянул в окно — пусто. Юноша перебросил тело через подоконник, огляделся.

Комната была обитаема — кровать застелена, однако не накрыта дерюгой, коя предохраняла постельное белье от пыли и выцветания под солнцем. За мутным стеклом платяного шкапа видно было одежды, на столе стоял в дешевой вазе недорогой крошечный букетик. В углу комнаты стояли кофры, баулы, чемоданы.

Интересно было, что за человек осмелился поселиться в комнате убитого, однако же, не затем сюда явился Аркадий. Следовало найти какой-то тайник. Поскольку дом был капитальным, каменным, тайник мог быть либо в полу, либо в немногочисленной мебели. Юноша принялся быстро осматривать комнату: не скрипнет ли где половица, везде ли в стыках досок есть пыль. Он заглянул под подоконник, осмотрел кровать. На минуту ему показалось, словно под шкафом он разглядел щель. Но за мгновение до того, как Аркадию стало ясно, что это всего лишь луч света, за его спиной раздался голос:

— Что вы тут делаете?

Аркадий повернулся и увидел около еще открытой двери графиню Колокольцеву.

В ее словах не было испуга, и на то имелась весомая причина. Она заключалась в крошечном деринджере, который рука женщины сжимала весьма уверенно. Видно было, что Конкордия с оружием обращаться умеет.

— Тут жил мой друг, — пояснил Аркадий. — А что вы тут делаете?

— Теперь я здесь живу.

В доме полно было мужчин, которые наверняка бы не отказали помочь прекрасной даме выпроводить незваного гостя. Однако же женщина полагалась только на себя.

— Вы ведь тот юноша, который разоблачил реагента Рязанина. Кажется, Аркадий? Журналист.

Все еще глядя в ствол пистолета, Аркадий кивнул, поправил:

— Ренегата…

Подумалось: слишком часто ему последнее время угрожают пистолетом — еще немного, и с этим получится свыкнуться. Однако же женщина отвела оружие в сторону.

— Это как-то связано с убийством Семена?

Аркадий не сразу понял, что речь идет о графе, но поняв, тут же закивал:

— Связано… Не понимаю еще как. Потому я тут…

— Веселый у вас городок, — зевнула графиня.

Стволом пистолетика Конкордия указала на дальний от двери угол — в нем стояла картонная коробка:

— Хозяйка сказала, что это вещи прежнего постояльца.

Женщина обессилено и шумно села на кровать, убрала назад оружие в ридикюль. Аркадий же принялся рыться в оставленных вещах.

В ящике не оказалось ничего ценней дешевого походного писчего набора, видавшей виды платяной щетки, ношеного белья. Возможно ранее, имелись вещи дорогие, вроде того же револьвера или подзорной трубы, через которую штабс-ротмистр в день первой встречи рассматривал английскую эскадру. Но труба исчезла. Этому Аркадий не придал большого значения. Он полагал, и был совершенно прав в том, что сей предмет с помощью хозяйки благополучно отбыл на базар.

Однако Аркадий искал что-то гораздо более дешевое — может, блокнот с записями, обрывки с заметками, какую-то ерундовую зацепку. Но нет: был конверт со вложенным листом чистой писчей бумаги, рядом лежали листы, некогда вырванные из его записной: страницы с записью гелеографических сообщений, рисунок.

— Это он? — спросила графиня. — Кто отвар портрета?

— Автор?… Это я рисовал.

— Вы недурно рисуете.

Аркадий печально кивнул.

— Не нашли, что хотели?…

— Нет.

Похоже, штабс-ротмистр собирался писать отчет после возвращения из каменоломен. Как и у всех нормальных людей, умирать в тот вечер в его планы не входило.

— Ну, не расстраивайтесь. Злодей, я так понимаю, наказан? Присядете?…

Она указала ладонью в сторону стола, около которого стояло два стула. Аркадий действительно сел на один. Конкордия заняла место рядом.

— Я, признаться, в тот вечер вас не рассмотрела, — сказала она. — А вы милый. Вы похожи на моего мужа. Видели бы вы его портреты в молодости. Он был красавцем, и жаль, что мы с ним так разминулись во времени. Правда он был блондином, носил бакенбарды и усы… Но это мелочи.

От этого «милого» Аркадия пунцово вспыхнул и, не найдя, что ответить, принялся рассматривать трещинки в лаке, который покрывал столешницу небогатого стола. Он знал, что при разговоре следует смотреть собеседнику в глаза. Но как раз этого он боялся, полагал, что его взгляд будет расценен как нескромный.

Спасало то, что разговора не было. Молчали.

За окном провинциально шумел город. Было что-то неуместное в этом положении. Она — графиня, он — нищий разночинец. И комната эта безусловно бедна для такой титулованной красавицы.

— Зачем же вы остановились в этой комнате? Я знаю, у мадам Чебушидзе есть более дорогие номера, — наконец заговорил Аракадий.

— О, не берите в голову. Степан вел жизнь походную, привык к скромности, к этому приучил и меня. К тому же эта комната довольно мила.

— Но зачем же вы поселились в комнате убитого? Ведь наверняка есть и другие номера!

— Убит? Здесь?… В этой комнате? Какой ужас.

— Нет, не здесь… Но странно, что хозяйка вам не сказала.

— Она сказала, что прежний жилец пропал…

К тому времени Аркадий уже приноровился к беседе. Он смотрел в ее глаза — вернее в их отражение, которое образовалось на лакированной поверхности. И даже в этом убогом зеркале Конокордия была прекрасна. Он подумал, что непременно напишет ее портрет, дабы потом любоваться. И теперь он смотрел на отраженную Конкордию во все глаза, впитывая ее черты.

Ее простота, пожалуй, льстила Аркадию. Белая блуза из плотной ткани с застегнутым высоким воротом очерчивала ее фигурку. Черно-коричневая клетчатая юбка также скрывала нечто невероятно притягательное. Ее чуть бледное лицо в обрамлении светло-русых волос… Единственным знаком траура была черная лента, которая охватывала ее волосы.

Тут Аркадий перевел взгляд с отражения на ее лицо, чтоб запомнить его особенности. Он собирался потратить на то лишь мгновение, однако же, взглянув на нее, не смог более отвести взора. Ее большие глаза одновременно и затягивали и доставали до самого укромного уголочка его души.

С нее следовало бы писать какую-то святую. Не Богородицу, конечно, но и не тезку ее из Магды…

Словно угадав мысли Аркадия, Конкордия улыбнулась, чуть поправила локон над ушком, провела по волосам, снимая траурную ленту.

И Аркадий понял, что пропал.

Да, то чувство, что случилось у Аркадия в саду городничего при пустячном первом разговоре с Конкордией, было сердечной болезнью. Но не жуткой, смертельной вроде грудной жабы или сердечного приступа, а другой, веселой, однако же куда более страшной болезнью — любовью.

Она уедет не сегодня-завтра, — кричала загнанная в подполье рассудительность. — Заберет твое сердце в промозглый Петербург, а ты будешь мерзнуть от того холода. Остановись!..

— Мне нравятся здешние люди, — заговорила Конкордия. — Я полагала, что солнце делает людей более темпераментными. А они такие неторопливые, непосредственные, честные. Совсем не то, что столичные жители.

— Нам здесь просто некуда спешить.

— Даже ваше куроводство выглядит скромным! Неужто у вас оно не ворует.

Аркадий не сразу понял, что речь идет о городничем, судье и прочем городском руководстве. Исправлять Конкордию он не стал, ибо, во-первых, городничий, почтмейстер и архиерей действительно разводили кур — не по нужде, а скорей со скуки, меняясь несушками, как иные помещики меняются рысаками. Во-вторых, зачем расстраивать заезжую даму, почти чужестранку — у нее и так полно разочарований. Пусть думает, что бывают чудесные места, где правит честность. Да и действительно, тут воровали меньше, чем в столицах, но отнюдь не по причине скромности. Городничий крутился как мог, только разве в этом крошечном городишке украдешь что-то толковое? Его бы в Москву или хотя бы в Киев — уж там он бы развернулся.

— А вы бывали в других городах, Аркадий? Вы кажитесь немного неместным?…

Его имя, произнесенное ее устами, ласкало слух, и, предавшись этому удовольствию, юноша ответил не сразу:

— Я действительно жил в других городах. Бывал в Москве.

Теперь он смотрел на ее губы, стараясь запомнить, как они складываются, произнося тот или иной звук. Конкордия не ждала гостей, паче была в трауре, и ее губы были ненапомажены. Но то было лишним: Губы манили, и внезапно Аркадий почувствовал, что еще немного и он сорвется, не выдержит, поцелует.

С этим следовало что-то делать.

— Я пойду…

— Идите…

Аркадий поднялся и отправился к окну.

— Куда же вы?… Почему через окно?

— О вас будут дурно говорить, если увидят, как от вас выходит мужчина.

— А вы все-таки очень милый… Бросьте, мне нет дела до пересудов в этом городишке. Впрочем, действительно — идите через окно. В этом есть что-то пикантное.

И когда Аркадий уже сидел на подоконнике по ту сторону окна, готовясь спрыгнуть на крышу сарая, Конкордия сказала несколько слов, столь неожиданных, что Аркадий замер, обернулся.

— Простите, что вы сказали.

— Я сказала: заходите еще. Ко мне уже давно не лазили через окно. Только прежде — стучитесь.


Училище

Мимо Аркадия словно пули пролетели воробьи.

В жаркой июльской пыли нежился кот и глядел на одноногого голубя, прикидывая, не выйдет ли им пообедать.

Об этом же голубе спорили и мальчишки: что будет с птицей, если оторвать ей и вторую ногу. По их умозаключениям выходило, что сесть она на землю не сможет, и принужден будет летать до смерти. Голубь неодобрительно переводил взгляд с кота на ребятишек. По виду птицы было видно, что о намерениях и того и других он знает, но крайне не одобряет.

Аркадий остановился, пропуская целую кавалькаду, на которую отважно лаяла забившаяся под дрова собака. Лишившись своего руководства, всадники ощутимо растеряли бравый вид и выглядели как траурный кортеж. Телеграфом уже поступил приказ: офицерам предписывалось следовать в Севастополь самостоятельно, и они должны были покинуть город вскоре.

Журналист поискал глазами Николая Рязанина, но его среди всадников его не имелось. Впрочем, доносил слухи, Николай должен был задержаться по семейным обстоятельствам, а после войны, может быть и вовсе намеревался выйти в отставку, поскольку желал заняться наследством. Те же слухи добавляли, что наследству, кстати, небедному с таким восприемником не продержаться и года.

Аркадий с утра пораньше зашел к Рязаниным, намереваясь открыться Николаю и его отцу, просить у них помощи в шпионском деле. Но в доме царила невеселая суматоха. За всех плакала Дарья — ей было жалко обоих генералов. Николай страдал от похмелья и жаждал лекарств, от этой древней болезни. В любом случае откровенности с ним не получилось бы. Да и старшему Рязанину было не до того. Ему на голову свалились два покойника, и оба в генеральском звании.

С Колокольцевым особых волнений не предвиделось: деревянный гроб запаяли в свинцовый ящик и кружным водным путем оправили в Петербург в фамильную усыпальницу. Графиня собиралась отправиться в Столицу, но не на лодке, а чтоб не страдать от морской болезни, как и приехала сюда — в карете. Но скоро из Ростова сообщили — можно не торопиться. К генералу, погибшему не на войне, особого почтения, видно, не было. Гроб на палубе не то закрепили плохо, не то вовсе не крепили. И когда началось волнение, он проломил фальшборт, упал в воду. Попытки обнаружить и поднять генеральское тело, результатов не принесли.

Куда сложней дело обстояло с покойным Рязаниным — отец Афанасий воспротивился хоронить этого генерала в церковной ограде, в освещенной земле. В его глазах он был двойным убийцей — погубившим и себя и боевого товарища. И в уговорах не помогли ни угрозы, ни посулы. Генерала без военных почестей, тихо, почти по-домашнему похоронили за городом, в имении Рязаниных, под вербой, на которую покойный лазил мальцом.

Конечно, за этими хлопотами городничий легко мог забыть о шпионе. Паче, по мнению городничего о его разговоре со штабс-ротмистром никто не знал, а подозреваемый изловлен и заключен в тюрьму. И подозреваем, надо думать, не без оснований, поскольку с его арестом безобразия прекратились.

Только чужая беспечность не успокаивала Аркадия.

Ведь иностранный агент где-то здесь. Он ходит по тем же улицам, что и остальные горожане. Может быть, стоит перед тобой в очереди на базаре, может, вот только что на улице встретился…

* * *

…Пропустив кортеж, Аркадий перешел Греческую, и по крошечной аллее отправился вглубь двора, почтенно поздоровался с дворником, привычно у входа попытался снять с головы ныне несуществующий картуз.

Осмотрелся: с тех времен, когда он ходил сюда едва ли не каждый день, изменилось не так уж и много. И немудрено — ведь прошло не так уж и много лет.

То была школа — уездное училище, в стенах которого Аркадий провел пять лет своего детства. В те времена они жили на Торговой, а в поместье выезжали летом. Хоть отец был помещиком и даже обладал личным дворянством, жили, как тогда казалось Аркадию — совсем небогато, бережливо. Надоевшие башмаки носились, пока на них не появлялись дыры, чуть скисший борщ не выливали, а торопились доесть.

В училище Аркадий ходил с Николаем Рязаниным — дома их родителей стояли рядом, через улочку. После учебы они вдвоем сбегали на речку, на Могилу и даже к каменоломням. Убирали в соседских садах черешню и яблоки, причем без ведома хозяев. Улепетывали после, когда хозяева узнавали о подобной непрошенной помощи.

Вместе впервые попробовали спиртное — из купленной вскладчину бутылки пива. Вместе, где-то через год, впервые напились кислого, почти перешедшего на уксус молодого вина.

Когда у маменьки Аркадия случался приступ грудной жабы, и она не могла собрать сыну обед в школу, Ники делился по-братски своим, вел друга ужинать к хлебосольным Рязаниным.

То была настоящая бескорыстная детская дружба. Ах, то были чудесные времена, хотя кто скажет иначе о своем детстве. Казалось, лишь одна вещь омрачает детство — учеба, школа, в которой все равно, как считали дети — главному не учат. И были в этом скорей правы.

Отворенную дверь никто не охранял, и, поднявшись на крылечко по короткой лестнице в три ступеньки, Аркадий вошел в здешний храм науки, прошел по знакомым иногда до боли коридорам. Классы училища были пусты — ведь время стояло каникулярное, и школяры во всю наслаждались летом. Но в учительской звенела посуда, пахло сдобой, да и вообще — чаепитием.

Ждать, пока оное закончится, смысла не было — не имея летом иных занятий, преподаватели могли потратить на него целый день.

В этом здании каждый угол был знаком, и даже в Святая Святых — учительской, Аркадий бывал неоднократно, обычно вызванный за баловство. Но времена прошли, теперь он не нашкодивший школяр, а самостоятельная личность, коя пришла сюда по своей воле и, между прочим по делу. Аркадий намеревался войти достойно, после короткого стука в распахнутую дверь, не дожидаясь ответа. Он, — полагал юноша, — не нуждается более в разрешении, он просто извещает о своем появлении.

Однако даже такой простой план удалось выполнить лишь частично. Постучавшись в дверь, Аркадий шагнул, и тут же чуть не рухнул на пол. Пытаясь устоять, схватился за стул, и хоть сам не упал, произвел заметный шум.

— Что вы, Аркадий, врываетесь, словно монголо-татарское нашествие, — заметил Агамемнон Фемистоклювич, бросив единственный взгляд через плечо.

Надо отдать должное учителям: шум на них не произвел ровно никакого впечатления. Венедикт Александрович, учитель арифметики, как раз дующий на чаек в блюдце, даже не прервал своего занятия, не обронил ни капли напитка. Люди здесь работали с крепкими нервами — и не такое видали.

Юноша огляделся: виной конфуза было то, что двери в учительскую заменили, а у новых был высокий порожек, за который и зацепился.

— Чего надобно, Аркадьюшка? — спросил Дмитрий Андреевич, преподаватель черчения и рисования.

Аркадия чуть передернуло: так его называли еще в училище. Это имечко ему не нравилось, он полагал, что осталось оно в прошлом. Как бы не так: здесь его по-прежнему считали школяром. Его не выставили за дверь — это уже хорошо. Но, с другой стороны, чая тоже не предложили.

— Я к Роману Павловичу, — Аркадий указал на учителя географии и истории.

Тот на крошечной печечке, кою топить можно было дровами не более обломков карандашей, варил, тщательно помешивая в кружке, суп. Картошечка, петрушка, лучок, да немножко сальца для жира — кушанье часто получалось недоваренным. Но эту тайну никто кроме учителя не знал, поскольку вкушал он это яство в одиночестве. Над этими чудачествами, равно как и над геранью городничего одно время похихикивали, но позже — привыкли. В каждой избушке — свои игрушки.

— Ну, так говорите, — предложил историк.

Юноша предпочел бы с ним говорить приватно, однако же было ясно: тот не оставит свою готовку, а просить выйти остальных — глупость.

— Я хотел поговорить с вами о Ситневе. Сказывают, вы были с покойным близки?…

— Спокойным? — удивился туговатый на ухо Дмитрий Андреевич. — С каких это пор он стал спокойным?…

— С позавчерашнего дня, как успокоился навеки, — поморщился директор, и скосив взгляд на Аркадия спросил. — А зачем это тебе, юноша.

— Хочу собрать биографии замечательных горожан, — не моргнув глазом, соврал Аркадий.

— А чего с него начали?… — возмутился учитель русской словесности.

— По горячим следам, пока живы воспоминания, — врать становилось в привычку.

— Да я давно с ним общался, — оправдывался Роман Павлович. — Не праздновал я его идеи. Ерундовые, прямо скажем, идеи у него были…

— Это да — ни убавить, ни прибавить.

— Да я вообще не понимаю, с каких таких делов ему быть замечательным?… — возмущался учитель русской словесности.

Его имени журналист не знал, появился он в училище на следующий год после того, как Аркадий оттуда выпустился. Молодой мужчина был родственником полицмейстера, заменил безвременно почившего Апполинария Апполинариевича — старичка добрейшего, влюбленного в поэзию Жуковского. Как раз прежний преподаватель привил Аркадию любовь к русской речи, коя и убивает, и исцеляет… А этого хлыща, кстати, лишь ненамного старше его самого, Аркадий не праздновал — если бы его не было на место преподавателя мог бы претендовать он сам.

— Но ведь Ситнев же что-то искал!

Из кармана жилета, надетого не по погоде, учитель достал портсигар, из него сигарету. Зло зажег спичку, закурил, затянулся и сплюнул.

— Да у нас полгорода ищут что-то. Как правило, выпить и закусить. Ежели о каждом таком искателе писать — чернил в уезде не хватит.

— Полегче, — поправил его Роман Павлович. — О мертвых или хорошо или ничего…

— Тогда лучше хорошо…

И учителя заговорили…

* * *

…С пару лет назад во время загородной выездки произошло событие, изменившее жизнь этого человека.

Ситнев ранее жил на Кавказе, где услышал любопытнейшее дополнение к легенде о Золотом Руне. Якобы жители древней Колхиды в быстрые горные ручьи и реки клали придавленную камнями баранью шкуру, и в шерсти застревали тяжелые частицы золота, а обычный песок поток уносил далее. И с Кавказа же у него появился обычай помещать в реку, к которой его забросила судьба подобную шкуру.

Когда с вечно неспокойного Кавказа он переехал в Приазовье, привычка осталась при нем. Польза от нее здесь была еще более сомнительной: спокойные степные реки едва ворочали обычные песчинки.

В тот раз на берегу реки кутили дотемна и допьяна. Уже при лунном свете не вполне трезвый Ситнев достал овечью шкуру, бросил ее в корзину, сел в коляску… А утром среди ворсинок шерсти он заметил желтый отблеск.

Золота было совсем немного — даже самый прилежный ювелир не смог бы изготовить из него и простенького колечка. Возможно, золотые чешуйки подбросил какой-то шутник, из присутствующих на той прогулке. Однако все присутствующие позже это отрицали категорически.

Место, где пировали, найти удалось без особых хлопот, благо от города оно отстояло на три версты и выезжали туда не первый раз. Но повторные опыты ничегошеньки не дали. Если золото в реке и имелось, в этот раз она делиться им не намеревалась. Но, по мнению Ситнева, это ничего не меняло. Золото лежало где-то здесь, в бассейне Гайтан-реки. Она или какой-то приток где-то вымывали драгоценный металл из породы, влекло его к морю. Следовало лишь найти это славное «где-то».

И Ситнев взялся за дело. Пешком он обошел весь уезд, с вылазками забирался в соседние губернии, с остервенением колол породу. Образцы проб он травил в кислотах, надеясь получить благородный, нерастворимый остаток. Когда руки уже отказывались держать молот, листал страницы переводов Геродота, Диодора Сицилийского, Ксанфа из Сард — не упоминали древние греки о залежах золота в этих местах?

Но, увы, золота не было ни в пробирке, ни в книгах.

Изрядно обнищал за эти годы: ведь поиски и реактивы съедали львиную долю средств и времени летом, а зимой и в непогоду много заработать не получалось. Знакомые советовали ему сменить сферу деятельности, выбросить золото из головы. Ну, или на худой конец искать его в местах более приспособленных для этого: как раз газеты писали о поисках золота в Сибири и Северо-Американских Соединенных Штатах. Но Ситнев не видел в этих советах решительно никакой пользы. В самом деле: зачем ехать куда-то на Лену или Калифорнию, если скоро золотая лихорадка начнется скоро прямо здесь?… А он на правах первооткрывателя!

Ситнев писал в столичные университеты. Оттуда иногда приходили умеренно хамские ответы, кои сводились к тому, что золото преимущественно находят в скальных породах. А все Приазовье сложено на сотни саженей вглубь из остаточных пород, и ничего ценней угля, известняка и мела в них обнаружить не получится.

— Позвольте, но я вот слышал, что под Мариуполем в Старом Крыму, графит нашли. А это не есть осадочная порода. Или вот гранит у нас имеется — ведь вулканическое происхождение явно!

— В самом деле. Сколь не глубок наносной слой, под ним обязательно будет слой вулканический. Мало того, обязательно и в степи должны быть выходы вулканических пород. Это, представьте себе как горы, кои почти до вершин занесло пылью. Но тут геологии на горло наступает история. Края тут обитаемы со времен Потопа, было бы — его давно нашли.

— С другой стороны ведь при раскопках скифских могил находили золотые украшения. Откуда-то они его брали?… — спросил Аркадий.

— Может, украли у греков?… — предположил Агамемнон Фемистоклювич. — А те его из-за моря привезли.

— Золотые залежи имелись в Венгрии, — добавлял Роман Павлович. — Недалеко, в общем… Но там же горы…

— В Крыму тоже горы. Золота там пока никто не нашел, — напомнил Агамемнон Фемистоклювич.

— Ну, нет, у нас золота, слышите? — ярился учитель словесности. — Нету!

Учитель географии и истории Роман Павлович не скрывал, что с покойным он одно время был на короткой ноге, однако после того как Ситнев совершенно свихнулся на золоте, дорожки пошли в разные стороны. Да оно и не дивно: Ситнев все время проводил где-то за городом, занятие же Романа Павловича располагало к оседлости.

— Поднимитесь вверх по течению. Может, кто-то из живущих по берегам реки вам что-то скажет. К французу зайдите, к немецким колонистам…

Впрочем, вспомнил Роман Павлович, покойного он встречал совсем недавно, причем в городе — было это с пару недель. Поведение Ситнева изменилось. Он стал веселей, что Роман Павлович счел лишь новой стадией безумства. Он говорил, что богатым он станет непременно, причем в обозримом недалеком будущем. Норовил еще занять денег под свое грядущее богатство. Но Роман Павлович привычно ему не верил.

— Что еще он говорил?… — спросил Аркадий.

— Повторял слова Христовы: «Не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем», — отвечал рыбак. — И что его скоро оценят по достоинству. И что сие значит — не спрашивайте, не скажу.

На том и расстались.

* * *

Из училища Аркадий вышел вскоре в раздумьях. Подмывало спросить: а не были как-то связаны Кокотееевские каменоломни с поисками Ситнева. Однако же и без того мучили сомнения: а не сказал ли он, не спросил чего-то лишнего?…

Неужели Ситнев нашел золотую жилу?… Маловероятно, однако же исключать такого нельзя. Но шахту в три корабля не погрузить. Сколь бы не выгодны были залежи, они могли подождать до конца войны. Если она все же затянется, то можно было бы купить землю через какую-то подставную контору, скажем бельгийскую.

Аркадий отправился к домишке Ситнева, надеясь еще с кем-то обсудить личность погибшего. Покойника, два дня продержав в полицейском участке на леднике, выдали для похорон. Поскольку скорбеть за Ситевым было некому, хоронить его намеревались в тот же день на кладбище рядом со штабс-ротмистром.

Все повторилось: гроб, словно из коры, два гробовщика, да батюшка из церквушки при кладбище. Все те же, кто присутствовал на последних проводах штабс-ротмистра, за исключением полицейского чина, который в данном случае прийти побрезговал.

Комнатушка была практически пуста, за исключением убогой мебели. Ни книг, ни бумаг не имелось. От соседей Аркадий узнал, что с весны Ситнев дома не появлялся, шатался где-то за городом.

Все те же дроги, запряженная все той же задумчивой кобылой. Торопливая молитва около открытой могилой, умелая работа могильщиков.

— Вы с нами? — позвали его гробовщики.

Они возвращались в город.

Аркадий покачал головой:

— Зайду к папеньке с маменькой. С Красной горки у них не был.

Гробовщики кивнули: тоже надо.

* * *

Они лежали на этом же кладбище, но на другом ее конце. Кладбище было крохотной копией города с его установившейся иерархией, порядком. Люди одного круга ложились в землю рядом, даже если не слишком ладили при жизни. Бродяг, покойников приблудных или непонятных вроде штабс-ротмистра хоронили на лежащем далеко от дороги солончаке, где по слухам тела без тлена могли пролежать до Второго Пришествия. Купцы, три прежних бургомистра и вообще граждане уважаемые лежали неподалеку от кладбищенской церквушки, в липовой роще.

Подумалось: цена человека — это цена его похорон. А как проводят в путь последний его? Его похороны будут без излишеств, а поминки не затянутся. Друзья выпьют за упокой дешевого вина или более уместного летом пива.

Но тропа к его могиле зарастет быстро. Но это и к лучшему — он никогда не любил тоску и скорбь. Будет зеленеть трава, цвести сирень, чей запах на кладбище особенно густ. Будут петь птицы, на дереве, выросшем около его могилы.

Чего-то не хватало на этой картине. Ах да! Одной или, может быть, двух слегка повядших роз, да запаха духов, оставленной неузнанной посетительницей…

Вся семья Аркаши лежала дальше, за церковью, где хоронили люд небогатый, но твердо стоящий на ногах — тех, на ком, собственно, город и держался. Тут под основательным крестом, вырезанном из известняка, лежала маменька — сердечная болезнь свела ее все же в могилу.

Слева под крохотным крестиком лежала Софьюшка — старшая сестра Аркадия, умершая во младенчестве от кори. Ее Аркадий хоть и застал на этом свете, но совершенно не помнил. Справа от матери под крестом деревянным лежал отец. Крест изрядно впитал влагу и почернел. Еще несколько лет пройдет, и начнет он гнить, — подумал Аркадий.

Бедно лежал отец, и за это было невыносимо стыдно. Следовало бы справить крест, да все денег не имелось. Юноша дал себе слово, что с нынешних богатств непременно поставит…

Конечно же, если была бы жива его жена, то и отец жил бы и дальше. Уж слишком его подкосило обрушившееся одиночество — к своему горю был он совершенным однолюбом.

Безусловно, после смерти матери отец пытался взять себя в руки, храбрился, даже нанял учителей, кои должны были подготовить сына к поступлению в харьковский университет. И Аркадий туда действительно поступил, блестяще выдержав вступительные испытания.

Пока Аркадий учился, отец продал дом в городе, сообщив сыну, что, во-первых, ему удобней жить в деревне, в поместье, во-вторых, городской дом напоминает о любимой жене. Первое было чистой ложью, второе столь же чистой правдой. Не упомянуто было лишь третье, и самое важное — денег не хватало. Однако же деньги на крест для покойной жены он нашел…

Но переезд не помог — за год дела окончательно пришли в запустение, отец умер. Аркадий вернулся к отеческой могиле и узнал, что поместье за долги забрано. Рязанин разводил руками: он пытался пристроить Свирида, отца Аркадия на государственную и даже денежную службу. Но Свирид дела забросил и там. Взятки, которые брал его предшественник, не несли. А требовать их отец, в силу своей врожденной скромности не мог, не умел, да и по большому счету не хотел…

На эту же службу градоначальник зазывал и Аркадия, но тот по причинам неясным даже для себя не пошел.

Аркадий поставил на отеческую могилу крест, и кроме родительских могил его в Гайтаново более ничего не держало. Но денег не было даже на билет до Харькова. Он пытался накопить нужную сумму уроками, после — взялся помогать в типографии. Но так и увяз в провинциальной жизни, как муха вязнет в патоке.

— Ничего, отец… Дальше будет полегче, — обещал Аркадий, также, как и десятки раз перед этим. — Ты сможешь мной гордиться.

Болело сердце, и наворачивались слезы. Но отчего-то не грустилось, как то должно. В голове шмыгали какие-то мыслишки, в скорби посторонние. Он ведь недалеко от каменоломен. А в кустах рядом с ними лежали припасы, некогда оставленные покойным штабс-ротмистром. Потом вспыхнуло в уме саженными огненными буквами: а ведь каменоломни для поиска золота подходили как нельзя лучше. Вместо того, чтоб исследовать склоны оврагов, здешних возвышенностей, рыть шурфы, — размышлял Аркадий, — не лучше ли отправиться под землю туннелями каменоломен, предполагая ими добраться до скальных пород?

Ведь мог так подумать Ситнев? Отчего бы и нет?

От кладбища до каменоломен было рукой подать. Всего-то с версту, а может и меньше. Следовало только пересечь тракт, и перебраться через реку.

Еще на берегу Аркадий заметил: на песке были видны следы полозьев и нечеткие отпечатки копыт — будто бы на санях к реке или от нее тянули что-то тяжелое, весом, может быть, в несколько десятков пудов.

Не надо было являться следопытом, чтоб разглядеть колею и далее: полозья санок смяли траву, сорвали дерн. Пройдет дождь, размоет ямки, трава поднимется — но это потом… А тогда Аркадий дошел по следу до одного из входов в каменоломни, где и остановился в задумчивости.

«Вернуться в город, позвать Николая? — подумал Аркадий. — Его не загнать в пещеры под дулами орудий!»

Лет, кажется, в шесть, желая пробраться летнюю кухню, дабы полакомиться грецкими орехами, Ники, или как его тогда звали Николаша, застрял в дымоходе. Дело было на даче, родители были в городе, кухарка отправилась на рынок, а бабушка Николая, Царствие ей Небесное, была глуховата, да к тому же легла после обеда поспать.

И добрых три часа, Николай провел в полутьме, пыли и саже. Он боялся задохнуться, боялся потерять сознание, боялся, что пока он будет в беспамятстве, придет служанка, затопит печь, готовя ужин.

С той поры прошло почти пятнадцать лет. И свой страх Николай если не поборол, то свыкся с ним, изучил его повадки, как иной бенгалец привыкает к тигру, обитающему рядом в лесу. К счастью, стезя военного предполагала проведения времени на открытом воздухе, просторные казармы, походные палатки. Юнкеру еще грозил тесный пенал гауптвахты, однако же, отцы-командиры, зная о болезненной особенности воспитуемого, гауптвахтой лишь грозили, а если доходило до наказания — отправляли его на работы грязные и тяжелые.

Николай вполне прилично чувствовал себя в больших комнатах, даже в подвальных — иначе бы как он мог бы кутить в кабачках. Но если в кабачок предстояло пройти узким темным коридором — тотчас покрывался холодным потом.

…Вокруг был ясный день, но пещеры хранили густую ночь, и вступить туда казалось смертельно опасным. Аркадий прислушался и огляделся. Было тихо. Но тишина стояла не пугающая, не могильная, а обыкновенная летняя, разбавленная дуновением жаркого летнего ветра, стрекотом кузнечиков. Через проторенную санями колею по своим насекомым делам мураш делово тащил соломинку. Эта ничтожная тварь Божья отчего-то более всего убедила Аркадия, что все хорошо. Если муравей ничего не боится, зачем же человеку опасаться чего-то?

Аркадий сбегал в кусты, где по-прежнему лежали приготовленные штабс-ротмистром припасы, вернулся оттуда с факелом и спичками. Зажег огонь, ступил в полумрак. Он опасался, что в темноте быстро потеряет следы, однако в тоннелях колея была как бы не заметней — его не заметал ветер, здесь не ложилась роса. Она указывала путь лучше нити Ариадны, но вела, разумеется, куда-то в сторону и вниз от коридоров, где убили штаб-ротмистра.

В темноте казалось, будто шагать пришлось три версты, но позже Аркадий заключил, что прошел от силы версты полторы, да спустился саженей на пятьдесят. Подземное путешествие закончилось комнатушкой саженей три на пять. Как и везде в пещерах, потолки в ней были невысоки — может, полторы сажени, может чуть более. Рослому Аркадию приходилось сгибаться. Проскользнула мелкой рыбешкой мысль о том, что вопреки источникам древние греки не были таким уж и статными или не столь гордыми, раз постоянно так гнули шею.

Одна стена комнатушки была разрушена совсем недавно. Камни, некогда ее составлявшие отброшены были с пути. В самом же помещении имелись следы недавней человеческой деятельности: потолок был покрыт свежей копотью, в углу валялись огарки факелов. Казалось, даже дым окончательно не выветрился.

Аркадий выдохнул не без облегчения: опасаться тут уж было нечего. Чтоб тут не хранилось ранее — больше того здесь не имелось. А на что он рассчитывал? — запоздало заговорила логика. — Если бы что-то прятали здесь, то, верно, таких заметных следов не оставили. А тут, ясное дело, из пещер нечто отволокли к реке, на плот или на барку, а затем либо подняли по течению вверх, либо наоборот спустили к морю.

Здесь делать более было нечего.

Оставалось лишь выйти назад по тем же следам колеи.

Итак, Ситнев, мир праху его, в каменоломнях искал золото, а нашел что-то иное, чего находить ему не стоило. Нечто спрятанное, очевидно или древними греками, или, что менее вероятно — турками. Но вот что? Что-то большое, тяжелое…

Аркадий остановился, разглядывая проем меж коридорами. Скорей всего предмет не помещался в этот проход, и тут его пришлось уширить. И выходило, что в ширину находка Ситнева была около сажени с четвертью, по высоте — не более полторы сажени, и не более же двух саженей в длину — иначе бы она просто не вписалась в поворот.

Но что это было? Какая-то скульптура? Вряд ли бы она заинтересовала британскую разведку — скорей бы дождались окончания войны. Помнится, штабс-ротмистр вздрогнул, когда Аркадий упомянул об архимедовых зеркалах. Неужто какое-то тайное древнегреческое оружие?… Кажется, сходилось: и Сиракузы, откуда был родом Архимед, и Аретуза были колониями Коринфа.

После обнаружения чего бы то ни было, Ситнев, — размышлял Аркадий далее, — обозлившись на земляков, о своей находке известил английского купца — до войны тут их было предостаточно. А тот, в свою очередь, поставил в известность свое правительство, наверняка оговорив себе приличные комиссионные.

Английская разведка отправила к нему своего агента — либо живущего здесь, либо бывающего тут довольно часто.

Аркадий вышел на воздух. Мир казался огромным. Да отчего казался — таковым он и был. Спрятать в нем предмет размером с фортепиано было совсем нетрудно.

Оставалось только гадать: какой тайной владеет вражеский лазутчик. Но ясно, была она немаленькой. Столь большой, что ради нее от осады Севастополя отвлекли три броненосца. Те жгли уголь, вели обстрел города. А один выстрел стоит, наверное, поболее, чем Аркадий в месяц зарабатывает уроками. Борт залп сделал — и содержание на год полетело в воздух.

Может, кому-то отрадно, что ядра зарылись в приазовский песок, а не упали на головы русских солдат в Крыму. Да только не стреляли бы англичане здесь, если бы не полагали, что траты эти окупятся сторицей.

В задумчивости Аркадий перешел через реку. До города его подвез задумчивый хохол, который, верно и не заметил, что к нему на воз кто-то подсел. Доехать получилось до Благовещенской площади, до самого базара.

А на базаре его ждали новости…

* * *

Предчувствия уездного судьи Гудовича оправдались сполна, и это совсем не радовало никого в городе.

Двое молодых чумаков еще вчера с утра откочевали с пустым возом куда-то из табора, сообщив товарищам, что хотят заработать много и легко и вернутся к ужину.

Однако же в лагерь они не вернулись ни к ужину, ни ночью, ни к завтраку.

Больше их не ждали. Оставив в лагере лишь нескольких человек, чумаки разбрелись по округе. И в своих поисках преуспели еще до обеда — на одном сельском базарчике они нашли волов с обозным тавром. Уж не понять, как они подали знак остальным, но еще через пару часов село было во власти чумаков. Незадачливых продавцов скрутили, и, верно бы, развесили на вербе, если бы не желали, узнать, куда делись их побратимы. Чумаки не сомневались, что они мертвы, и теперь желали их похоронить по-христиански.

Крестьяне бормотали, что волов они нашли в поле, вместе с телегой, никого при них не было, а продать решили сразу, поскольку имелось желание выпить. Они уже были согласны отдать волов даром, лишь бы от них только отвязались. Но было поздно.

Чумаки им не верили, и уже не казались окружающим колоритными и чудаковатыми хохлами. Всяк из них был злой пружиной. Их атаманы, не таясь, рассуждали, какую лучше устроить пытку пойманным.

Под нож могли бы пустить всю сельцо, но, к счастью, удалось послать гонца, который, пока Аркадий был на кладбище, всполошил весь город.

Полиция и отряд с Бастиона успел появиться до вероятной резни. Для острастки полицейские дали залп в небо, хотя сами были перепуганы не меньше селян.

На бричке прикатили городничий, протоирей и полицмейстер. Последний был того мнения, что селяне и вправду нашли волов — будь они преступниками, а, тем более, убийцами, они бы волов придержали бы в сарае, пока чумаки не уберутся из уезда. А чумаки, наверное, живы. Деньги заработали, да пьют где-то в кабаке, или завалились к какой-то вдовушке. Проспятся — появятся.

Но слова полицмейстера и городничего чумаки не поставили ни в грош, зато к протоирею прислушались. Тот уговорил, что продавцов следует передать полиции, и та на время следствие препроводит их в тюрьму. Крестьяне себя арестовать дали легко — свобода сулила им мучительную и неизбежную смерть.

Арестованных под конвоем отвезли в город. За полицейскими следовали живым щитом протоирей и городничий на своих колясках. За ними шли чумаки — молчаливо и неотвратно, как шагает, может быть, судьба. Они остановились через улицу от полицейского участка. С перепугу полицейские чины тут же заперли все окна и двери в здании, зарядили все, что могло хоть как-то выстрелить. Однако же будто пронесло: поговорив меж собой, чумаки разошлись почти все, оставив трех вроде часовых. Те простояли всю ночь, а утром их сменили следующие. Молчаливый караул никто не посмел не то чтоб разогнать, а даже попрекнуть словом.

— Ничего, — говорил полицмейстер. — Скоро укатят. Деньгу же им надо зарабатывать.

Впрочем, уверенности в его голосе не было. И в самом деле: в дорогу чумаки не собирались. Две-три фигуры около участка стали сперва городской достопримечательностью, а после к ним привыкли и едва обращали внимание.

Вернувшемуся в город Аркадию оставалось только слушать. О происшествии судачили на каждом углу. Обыватели сходились все больше к тому, что пропавшие чумаки погубили себя сами, крестьяне страдают ни за что, а хохлы-чумаки обнаглели до крайности и хорошо бы вызывать солдат. Однако же никто не решался сказать этого чумакам в лицо: известно ведь, что среди них встречаются не только колдуны, но и миллионеры. И непонятно, кто опасней. И все чумаки одним миром мазаны, одной веревочкой связаны. В обозе их считанные дюжины, но попробуй сосчитать, сколько их по Украине, по всей Империи. Тысячи, сотни тысяч?… И, верно, вхожи они к сильным мира сего, а то и к царю. Ведь неспроста же Его Величество даровали этим селюкам право торговать здесь солью, при том, что в других краях державы это государева привилегия.

Иные предполагали что все обойдется, что чумаки и правда загуляли. Но в этом деле Аркадию было все предельно ясно: шпиону требовались люди для перевоза тяжести из пещер в какой-то схрон. Он мог бы нанять ярыг, коих было полно на Бирже, но, верно, испугался возможной огласки. Потому предпочел использовать чумаков, кои людьми были неместными. Убийца также провел работу над ошибками. И теперь убитых наверняка пускал в воду с камнем на шее.

Послушав сплетни, юноша пошел на базар. Тот был на самом излете. Тамошний торг начинал шуметь с самого рассвета, к которому крестьяне из окрестных сел свозили свежанину, фрукты и овощи, сорванные накануне вечером. Тут же продавали и рыбу, которая еще шевелила плавниками и жабрами и смотрела на покупателей чуть обиженным взглядом.

Но торговцы спешили распродаться до жары, коя превращала продукты в месиво и в корм для мух. И уже к полудню рынок, как говорили «был уже не тот». Но он не умирал, а погружался в некую полудрему. Ряды редели, однако же, не пустели окончательно. Торговцы перебирались ближе к входу. Целые ряды вырождались в двух-трех продавцов, однако же цены росли незначительно, а то и вовсе портящийся товар отдавали со скидкой.

На крохотном остатке базара Аркадий встретил вдову Чебушидзе. Несмотря на жару, она была одета в свой обычный траурный наряд и походила на монахиню.

— Вдовая графиня не съехала?… — с деланным безразличием спросил Аркадий после приветствий. — С вашей стороны было бессердечно поселить ее в комнату, где еще недавно лежал покойный.

— Я ей говорила о том, но графиня сказала, что это даже к лучшему.

Пока мадам Чебушидзе торговалась вокруг цены на дюжину бычков с душком, Аркадий привычно размышлял.


Управа благочиния (суб. 9)

Городничий достал из кармана связку ключей и маленьким бронзовым ключиком отпер несгораемый шкаф. В нем хранилось самое ценное, чем располагала Управа Благочиния — полдюжины чарок и графинчик, наполненный под пробку обжигающей перцовкой.

Чарки заняли свое место на столе. Городской лекарь Иван Карлович Эльмпт с аптекарской точностью принялся наполнять чарки. Струя жидкости увлекала воздух в глубину емкости. В самогоне воздух дробился на тысячи бисеринок, блистающих в лучах солнца.

Глядя на это благолепие, уездный судья Гудович сухо сглотнул.

Агамемнон Фемистоклювич в это время перочинным ножиком на закуску строгал яблочки, сорванные в саду перед училищем. Сидящий рядом с ним протоирей между делом рассказывал:

— Вот вам, господа, задача на сообразительность: на Белосарайскую косу высадился английский десант, напал на казенные склады. А там всего вдосталь: гречка, пшено, рожь, горох. Они это все смешали, и облили все это маслом и дегтем. Единственно не подожгли — дождик накрапывал. Бросили так. Вопрос: что с этим делать?

— Выбросить, — лениво ответил полицмейстер, обмахивая себя папкой. — Если бы просто смешали — то можно было бы скоту скормить или кашу сварить для бедных. Еще просеять можно. А с дегтем напополам — так и животина жрать не будут.

— Еще какие мнения будут, господа?…

Господа молчали, предвкушая скорое угощение. И действительно: широким жестом Иван Карлович указал на посуду — можете угощаться. Чарки подняли, городничий произнес привычный краткий тост, перенятый у здешних хохлов:

— Будьмо!

Чарки на мгновение соприкоснулись в воздухе, издав мелодичный звон. В мгновения ока налитое было выпито, и присутствующие тут же захрустели яблочными дольками. Со всеми не пил только Эльмпт. Перцовку, самогон, настойки и вино врач не употреблял, полагая, что от них трясутся руки. Он пил лишь чистый спирт, от которого пьянел мгновенно. Но яблочком, так и быть, угостился со всеми.

— А решенье, меж тем есть, — продолжал протоирей начатое. — И решение — простейшее. Следует эту смесь посеять! Деготь в землю отойдет, а всходы сами все сделают. Рожь и пшено разделить не выйдет, но оно и не надо. Горох по земле стелется, гречиха — где-то посредине будет. Остается только собрать — вот и все дела до копейки!

Крепкая перцовка делала свое дело мгновенно — окатывала жаром, гнала по сосудам веселье, и услышанное донельзя рассмешило Гудовича, очевидно, быть серьезным. И смех его был столь заразительный, что его подхватили все присутствующие. Захихикал даже не пивший со всеми Эльмпт.

Затрясся Агамемнон Фемистоклювич. Смех в его исполнении напоминал не то звуки далекого стихийного бедствия, не то — гнев простуженного и охрипшего языческого бога.

— Ишь как!

— Надули-с, значит, англичан!

— Хо-хо!

— Ха-ха!

— Я всегда говорил, что русская смекалка — все превозможет!

— До этого вообще-то хохол додумался… — подметил протоирей.

— Да какая разница: хохол или кацап?

— Еще по одной, господа?

Возражений не последовало, да и с чего бы им быть? Снова налили, выпили с прежним тостом и как-то посерьезнели. День был постный, но святой отец тут же отпустил небольшой грех у других, а свой — сохранил на будущее.

Собрание сие по старой памяти именовали Управой Благочиния. Собирались вечером, обычно в конце недели — по четвергам или пятницам или даже по субботам, как сегодня. Для судьи, врача, городничего и полицмейстера то был вполне уважительный повод удалиться от своих супруг, выпить в своем кругу. Обязательное при это обсуждение сплетен и невнятных слухов именовали городскими делами.

Городские дела, по замечанию их жен, обычно пахли самогоном.

— Был у меня родич ваш, — городничему сообщил директор училища. — Аркадий. Все про покойника выспрашивал.

— Да не родич он мне… Пока что… Сын приятеля покойного — и только, — ответствовал городничий. — Про какого покойника?…

— Да про Ситнева, которого позавчера из реки выловили.

Полицмейстер скривил скулу, городничий вскинул бровь. С одной стороны юнец лезет туда, куда ему бы не стоило. С другой же — из всех четырех покойников этот казался наиболее безопасным.

— Осадили бы вы вашего… протеже… — попросил полицмейстер.

— Осажу. Непременно осажу, да только и ты, брат, шевелиться должен. За неделю — шесть покойников! Нечто это было видано? — возмутился Рязанин.

Вообще-то город видывал и не такое: на Рождество Господне и на Новый год в иную зиму до дюжины людей замерзали на улице, сгорали в пьяном горячечном бреду, натыкались в драке на нож. Но сейчас была не зима.

— Так извольте видеть! — оправдывался полицмейстер. — Штабс-ротмистр, два генерала — они ведь приезжие. Вся беда от понаехавших! Чумаки опять же неместные. Но я все же думаю, что живы они, только загуляли где-то. Да и Ситневым не так все ясно. Может, его вовсе не в нашем уезде прирезали.

— Может! Да только ты, брат, не предполагать должен, а расследовать!

— Мы расследуем! Само собой. Но работы нынче много. Обыватели жалуются. Говорят, мздоимство в городе свирепствует.

Городничий колкость понял правильно, а именно на свой счет. Но поскольку все тут были своими, ответил прямо:

— Я решительно не понимаю, в чем вред взяток. Чего дурного в том, что я помогу человеку пристроить товар, а он ответно отблагодарит хорошего человека — то есть меня. Ведь все твари земные гребут под себя, и только курица — от себя. С курицы-то взять — она птица, к тому же наиглупейшая. Но годится ли человеку уподобляться курице?

Все тут были не без греха. Даже лекарь, представитель благороднейшей профессии со времен Гиппократа, из всех лекарств верил лишь в кровопускания и несколько раз так увлекся, что пациенты умерли от потери крови.

— Так скажите, что с вашим племянником делать? — спросил полицмейстер.

— Да что с ним сделать? — пожал плечами городничий. — Пусть…

— А то, говорите, если вдруг что — так можно его и в тюрьму запереть.

— А за что его в тюрьму сажать, позвольте полюбопытствовать?

Вопрос нимало не смутил блюстителя городского спокойствия.

— А разве обязательно сажать именно за что-то?

— Ай на тебя! — отмахнулся городничий. — Нельзя же так. Он сын моего лучшего друга. Никшни, пока я тебе не иного не сказал. Не трогать… И, к слову, коль заговорили мы о застенках. Вот мы давеча с вами беседовали о том, что в тюрьме темно. Дескать, преступнику больше и не надо. А мы не только о наказании должны думать, а о душе наказанного. Ежели у него в камере будут, к примеру, герань или фиалки, то, заботясь о растении, может быть и сердце его наполнится состраданием…

— А ежели он за ней заботиться не станет? — возразил Гудович.

Лицо городничего словно налилось свинцом: посерело и отяжелело.

— Если не станет заботиться — значит, будем пороть!

* * *

Пили допьяна и допоздна. Графина, конечно же, не хватило. За сим три раза пришлось бегать за добавкой. Сперва послали как самого молодого — судью Гудовича, затем полицмейстера — как самого расторопного, после — доктора Эльмпта, как самого трезвого.

Как водиться, горланили песни так, что прохожие шарахались от управы. После, уже в сумерках, шатаясь, отправились по домам, хотя городничий еще звал проинспектировать несколько питейных заведений, но веселье уж было на излете. За сим расстались.

Вечерний воздух был свеж, но совсем не отрезвлял, и свое опьянение городничий донес почти без потерь. Его, как водиться, со спокойствием ждала жена. И хоть она не произнесла ни слова, городничий принялся оправдываться.

— Да я… С Гудовичем! А Его Высокоблагословение такую комичную историйку рассказал…

Хозяйка по-прежнему молчала. Смысла говорить не имелось: все было сказано ранее и многократно. К тому же в доме были посторонние. Кроме Николаши, который читал книжонку сидя в кресле, через распахнутую дверь, было видно и слышно как гоняют шары два Петра. Они ходили вокруг биллиардного стола, оценивая положение. Кии при этом они держали на манер винтовок.

— А… Аркаша-то умничает! — пожаловался городничий своей жене с укором. — Он теперь ищет убийцу Ситнева!

Николай улыбнулся и отложил книжку:

— Ситнева? А это кто такой?

Городничий кивнул:

— Да был тут у нас такой господинчик. Совершенно никчемный человечишко. Занимался изысканием золота в наших краях. Слыханное ли дело? Его кто-то прирезал, а теперь Аркаша ищет его погубителя. Вот я и пекся сегодня, что он дров не наломал.

Последние слова он выговаривал своей суженой Варваре Матвеевне. Той Аркаша нравился, и видела она в нем своего будущего зятя, и не без оснований. Даша и Аркадий симпатизировали друг другу.

— Господа! Господа! — позвал Ники своих друзей. — А идите сюда! Это может быть интересно!

Те отложили кии, и, остановившись в дверях, слушали речи городничего. Тот рассказывал сначала сбивчиво, заплетающимся языком. С его слов выходило, что деятельность Аркадия беспокоила полицмейстера, и если бы не усилия городничего да выпитое — быть Дашеньке без жениха, ибо полицмейстер сослал бы того в Сибирь.

Варвара Матвеевна кивала, но не верила ему ни на грош.

— В самом деле, любопытственно, — кивнул Ники, когда его отец закончил повествование. — Господа, у меня тут мыслишка проскользнула…

* * *

Тем временем на волноломе, который прикрывал от буйства водной стихии гавань, сидел Аркадий. В старые добрые времена, в особо оживленные дни, когда все причалы на Бирже были заняты, местные рыбаки швартовались прямо к волнолому, выгружая свой улов здесь. Но времена были отнюдь недобрые. Корабли, обычно плавающие вдоль побережья, сейчас предпочитали без нужды этого не делать. У страха глаза были велики: английские фрегаты видели за каждым дымком, за каждым облаком или туманом.

Но здесь по-прежнему пахло рыбой, прибой пытался забросить на волнолом кусок водоросли, а меж камней змей шипела пена. В небе о чем-то морском на своем птичьем языке ругались чайки.

Аркадию было не до них. Он был обижен на весь мир и уязвлен до глубины души. Как все же коварна женская красота. А как она держала свой дамский пистолет: ведь ясно было, что с оружием ей обращаться не внове.

Конечно же, она выбрала эту комнату как раз потому что там жил несчастный штабс-ротмистр. И ничего удивительного, что Аркадий не нашел записей: прежде Конкордия их изъяла, даже если они имелись.

А ее ошибки? Верней, остальным кажется, что это ошибки. На самом деле она так забавляется: это какой ум надо иметь, чтоб так играть словами? Наверняка и обуздать шифр она может в уме.

И никто не говорил, что в пещерах пренепременно был мужчина.

Ведь для того, чтоб на спуск ножемета особой силы не надо. А несчастный штабс-ротмистр не ожидал увидеть женщину, замешкался на мгновение, за что жестоко и поплатился. После же она спрятала оружие в коробе с овсом, не понимая своим женским разумом, что овес — корм ходовой и обнаружат улики скоро.

Правда, на момент гелиографирования ее не было в городе. Но это лишь указывало на присутствие сообщника. Потому-то в шифровке и не был упомянут генерал — англичане знали о нем даже чересчур достаточно.

Но что делать теперь с этим знанием? Сердце разрывалось. Выдать ее полиции? Ее накажут за убийство, за шпионаж. В лучшем случае — приговорят к каторжным работам, а вернее — казнят. Аркадий представил, как вместо воротника тонкую шею женщины облегает грубая пеньковая веревка. Юноша сглотнул и потряс головой.

Нет, ведь ее смерть никого не вернет к жизни. Да и столь ли она виновна. Ведь в пещерах был бой — в нее тоже стреляли. Может, она полна раскаянья за совершенное душегубство?

В те минуты внутри Аркадия говорил не разум, но сердце… И он решил: им надо прежде поговорить, объясниться, причем сейчас же!..

Юноша поднялся и через полчаса вошел через парадный подъезд пансиона мадам Чебушидзе. В дверях он встретил саму владелицу.

— Мадам Колокольцева у себя?… — справился юноша, не сбавляя шаг.

— У себя…

— Это славно.

И даже хорошо, что его видели — в случае чего ей будет тяжелей замести следы. Впрочем, ее следовало застать врасплох, не дать ей воспользоваться пистолетом — только и всего. И побольше решимости.

Около нужной двери Аркадий остановился, постучал, и не дожидаясь ответа вошел.

Конкордия сидела за столом и читала какой-то романчик в видавшей виды обложке. Увидав незваного гостя, она удивленно вскинула бровь:

— Аркадий? А как же окно?

— Сейчас не об этом!.. Конкордия, я предлагаю вам открыться мне сейчас же. Скажите, что вы нашли в этих краях? Выдайте мне тайник, и я даю слово, что дам вам уйти. Вы покинете город сегодня же, через пару дней вы, верно, сможете пересечь границу. У вас наверняка…

Аркадий осекся: Конкордия смотрела на него с широко раскрытыми глазами и ртом. Подумалось: ему еще никогда не удавалось добиться от женщины такого внимания.

— Аркадий! У вас горячка? Вы бредите? Какой тайник? Какая граница?

— Что же, начнем сначала. Вы — английская шпионка. У вас в этих местах есть сообщник, который в здешних каменоломнях нашел нечто ценное для британских войск. Признайте, граф Колокольцев тоже был шпионом, он был в сговоре с вами?

— Что вы такое говорите? Не смейте так говорить!

— О, сколь странны движения руки судьбы! — распаляясь, продолжал Аркадий. — Вы могли бы с ним попасть в Севастополь, и там бы ваша деятельность развернулась широко! Но выстрел интригана все скомкал. Вы, верно, ищите пути попасть в Крым.

— Какие каменоломни? Я в этом городе впервые!

— Вы, я знаю, отсылали письма. Причем отправляли их через почтовый ящик!

— А как же их еще отправлять? — женщина смотрела на него повлажневшими глазами. — Я иначе и не умею. Мы так и делаем в столице…

— Но в то же время дивно совпало ваше появление и действия шпиона.

— Но я приехала не одна!..

— Почти все, с кем вы приехали — отбыли далее в Крым.

— Мы не собирались вовсе сюда ехать. Это нас завлек Рязанин без нашего ободрения…

— Одобрения… Да, я уверен, что слова вы путаете не просто так! Это сродни шифру…

— Бросьте! Я полячка. Русский язык для меня неродной, и мне трудно иногда подобрать слова.

И тут Аркадий с ужасом подумал, что его теорийка подобна замку, слепленному из мокрого песка. Песок высыхает, а ветер сомнений крепчает, отрывает и уносит песчинки, швыряет брызги волны.

Казалось: еще немного, и женщина заплачет. Сердце Аркадия разрывалось, билось густо, казалось — еще немного и остановится… Но он нашел в себе силы продолжить допрос:

— Вы соврали мне! Вы сказали, что комнату эту получили случайно! А, меж тем, вы взяли комнату эту нарочно! Не затем ли, чтоб завладеть записями убитого офицера, чтоб уничтожить их!

И тут пришло время Аркадию открыть рот: Конкордия сглотнула, и кивнула. После села на кровать и тихо зарыдала.

* * *

Через четверть часа они сидели на кровати вместе, но на расстоянии, которое исключало всяческую двусмысленность. Впрочем, Аркадию безумно хотелось обнять графиню, сделать это по-дружески, по-братски. Но стеснительность оказывалась сильней.

Почему я ей должен верить? — носилась в мозгу мысль, налетая иногда на другую: А за что ее оскорблять неверием?… Она же так прекрасна…

…Конкордия была польской дворяночкой из рода столь же обнищавшего, сколь и древнего. Граф познакомился с ней в Варшаве, когда польские волнения затихли вполне, однако же дух прежних вольностей еще чувствовался. Да что там: серьезно полагали, что новый мятеж не просто возможен, но и вероятен. И в Польшу военные ехали, словно на Кавказ — за наградами, за подвигами.

Но, тогда еще полковник Колокольцев, не найдя мятежников, стал добиваться победы на другом, любовном поприще. И, как легко можно догадаться — вполне успешно.

— Он был такой красивый акварелист… — и, увидав недоумение в глазах Аркадия, Конкордия поясняла. — Гарус!

— Кавалерист и гусар, — догадался Аркадий.

В этом было что-то от древнего и уже почти запретного права победителя: взять в трофеи женщину побежденного, обладать ей… Но, получив вожделенное раз, граф не пожелал отказываться от трофея, и закрепил свое право владения сперва крещением католической паняночки, а после — браком.

Однако же этот мезальянс был не одобрен светом, и, особенно родственниками графа.

— Семен не оставил завещания. Был суеверным. Говорил, пока завещания нет — пока его Господь сберегает. А напишет последнюю волю — подпишет и себе приговор. Теперь его родные оставят меня без копейки. Я им как бемоль на глазу! Они сделают все, чтоб я очутилась в щетине.

— Бельмо и в нищете, — задумчиво поправил Аркадий. — Но все-таки… Скажите мне, зачем понадобилась вам именно эта комната, комната убитого человека?

Женщина замялась.

— Ну, говорите же, — потребовал Аркадий. — Иначе я буду вынужден подозревать худшее.

— Да куда уж худшее. Я в Петербурге увлеклась спиритизмом, погубив, верно, тем самым, свою душу. Я знаю: Степан меня любил, он бы помог и с того света. Я пыталась вызвать его дух… Но он не явился мне. Может, дело было в том, Степан знал, что он уже прут…

— Куда прут?…

— Ну, прут… Хладный прут, — всплеснула руками Конкордия.

Аркадий кивнул: продолжайте.

— Известно, что призраками становятся те, кто смертию погиб внезапной, ибо их души зависают меж нашим и лучшим миром. Я хотела призвать дух вашего друга. Лучшим местом для этого была бы комната, где он живал.

— И что же он? Не явился.

— Я пока не пыталась.

Пронеслось множество мыслей. Галиматья и ересь, отец Афанасий это бы наверняка осудил. Хотя и он не без греха… А вот поговорить со штабс-ротмистром было бы славно. Верно бы, хватило какого-то намека, чтоб взять лазутчика.

— Скажите, а я могу присутствовать при сеансе?…

— А Вы хорошо знали убитого?…

— Ближе меня у него никого в этом городе не было…

— Тогда вам даже лучше присутствовать. Расположение звезд, кажется, благоприятствует. Будьте сегодня же вечером. Но приходите все же через окошко. Я его нарочно не закрою.

Минутой позже Аркадий вышел, церемонно распрощавшись с мадам Чебушидзе. Конечно же язык без костей, сплетничать начнут непременно. Но, может быть, спишут на то, что Аркадий нашел убийцу ее мужа, а стало быть, графиня ему несколько обязана.

Но Аркадий удалился лишь для того, чтоб уйдя дорогами явными вернуться тайной тропой.

С букетом шиповника, срезанного в овраге, с пакетом под мышкой уже в сумерках, он постучался в заветное окошко. Аркадий ожидал услышать тишину в ответ, и может быть, он даже обрадовался. Значило бы это, что женщина все же имела отношение к шпионам, но теперь она в безопасности.

Но вместо того послышалось:

— Войдите…

Пока Аркадий перелазил через подоконник, Конкордия добавила:

— Вы как раз вовремя! Садитесь пить чай с травушкой!

На столе лежала ватрушка. Конкордия словно знала, что он придет ровно к чаепитию. На столе стоял чайник и заварник, накрытые бязевыми салфетками, сахарница, початая банка с вареньем, корзинки с хлебом и конфетками. Имелась вторая чашка с ложечкой и даже блюдцем.

— А вы с цветами?… — спросила Конкордия. — Ах, как мило.

Старый, изрядно повядший букет она вышвырнула в окно, и на его место поставила шиповник в вазу. Одновременно Аркадий развернул пакет: в нем лежали абрикосы. Они бы считались в иной год ворованными, однако же этим летом их выросло столько, что никто не брал на себя труд охраны.

Конкордия налила в пустую чашку заварку, разбавила ее кипятком.

— Садитесь, — распорядилась она. — Возьмите сахара. Я вижу, ваша жизнь и без того не сладка.

Аркадий покраснел, но от сахара не отказался.

— А давайте перейдем на «ты»? Вы ведь залезли ко мне в окно. Это сближает.

Чай был хорошим, крепким и даже немного грубым.

— Ну что же ты молчишь? — звенела Конкордия. — Ты, кажется, засмущался. Право, не надо! Ты мне показался таким решительным юношей в доме Рязанина, набросился на убийцу, словно шнурок на кролика.

Она коснулась его руки, желая его ободрить, но добилась прямо противоположно. Аркадий вспыхнул, сердце гулко ударило, чуть не остановилось, и пошло вдруг часто, как бывало после бега или заплыва. Ранее он встречался с этой женщиной, но все как-то по иным делам. Но вот так, чтоб наедине с ней пить чай, да еще быть на «ты». Это смущало.

Он украдкой взглянул на нее, напоролся на ее взгляд, испуганно отвел взор, посмотрел еще раз, и снова встретил ее глаза. Теперь же следовало не отводить очи, иначе уж выглядело бы совсем глупо.

— Как мы будем их вызывать?..

— Прежде должно стемнеть — духи пугливы. Пей чай.

Меж тем, сумерки сгущались, и Конкордия зажгла первую свечу.

— Не правда ли, наш приазовский край очень мил?

— Мил, только жара у вас здесь такая…

Они болтали о каких-то пустяках. Аркадий рассуждал о нынешних видах на урожай, описывал красоту здешних полей. Когда городу даруют герб, — рассуждал он, — было бы чудесно изобразить на нем полосу синюю и желтую — как обозначающих небо и пшеничные поля. Меж ними хорошо бы пустить еще зеленую прожилку, может быть с горбинкой — рощу, а в ней Могилу.

Аркадий осекся, размышляя о том, что кроме тюрем, нет в мире мест, где имеется недостача неба. И, верно, на родине собеседницы также раскинулись золотые поля под лазурью небес.

Значит, следовало бы голубую полосу опустить вниз, превратив ее в символ моря! Степи, пшеничные поля над волнами — разве не прелестно?.. А вот что стоило бы изобразить на этом фоне… Аркадий замешкался, почесал голову… И не нашел ответа. За полвека город не смог ничем прославиться. Модно было бы изобразить якорь, как символ надежды и морского порта, колос зерна…

Конкордия улыбалась, кивала: да, в самом деле, очень мило. По глазам ее было видно — азарт и патриотизм юноши ей доставляет удовольствие.

И тут Аркадий понял, что любит эту женщину, желает ее. И тут же запнулся от греховности. Он знал: графиня совсем из другого круга, пусть и вдовая, однако же мужа потеряла недавно, и это даже безнадежней, если бы она была замужем.

Только это ничего не меняло в его желаниях. В Писании ясно было сказано: не возжелай жены ближнего своего. Еще Христос говорил, что тот, кто возжелал в мыслях — уже согрешил. Но легко было не хотеть, скажем, жену хозяина, у которого Аркадий снимал комнату. Совершенно невозможно было не желать Конкордию.

К счастью, время уже располагало к сеансу.

Конкордия зажгла еще пять свечей, но потушила лампадку перед единственной в комнате иконкой, завесила ее плотной тканью, сняла с себя нательный крестик и распорядилась:

— Все, что есть металлического — надо снять. Духи не любят хладный металл.

Она проверила защелку на двери, однако же пошире открыла окно.

— Требуется, чтоб дверь комнаты, где проводится сеанс были открыты, дабы дух мог войти. Однако же тогда нам могут помешать, и духу следует открыть другой путь.

Она поставила два зеркала одно напротив другого, поместив меж ними свечу. Отражения отражений в двух зеркалах свились в огненного, колеблющегося червя.

Пять оставшихся свечей она поставила кругом, из-под перины достала спиритический круг — круглый кусок картона, на котором карандашом по внешнему ободу были нарисованы буквы русской азбуки, ближе к центру, опять же по кругу — цифры от нуля до девяти, «да» и «нѣтъ».

Картон Конкордия положила меж свечей, в его центр — перевернутое блюдце, на котором угольком сделала риску. Средние и указательные пальцы положила на блюдце, велела тоже сделать и Аркадию, так, чтоб их пальцы соприкоснулись, распорядилась:

— Повторяй за мной: дух Муравьева Арсения Петровича, приди…

Аркадий шептал вслед за Конкордией. В голове забилась мысль: а ведь кто знает, как на самом деле звали убитого штабс-ротмистра. Документы из соображения конспирации могли выдать на любое имя. Только иного имени Аркадий и Конкордия не знали, а, потому, шептали его.

Долгое время ничего не происходило. На свет свечи летели только комары. Порой иной сгорал, наполняя воздух едва слышным треском и запахом сгоревшей кости.

Внезапно ветер ударил с моря, зашумел в саду, влетел в окно, едва не сбил со свечей пламя. И вдруг Аркадий почувствовал, как под его пальцами блюдце пытается взлететь, оторваться от стола. Первой мыслью было: бежать. Однако же удалось совладать с паникой не в последнюю очередь благодаря взгляду на Конкордию. Та сидела спокойно, хотя не могла не чувствовать потусторонних странностей.

— Дух здесь… Скажи дух, ты принадлежал господину Муравьеву.

Блюдце заскользило под пальцами и риска вполне определенно указала на «нѣтъ».

Аркадий взглянул в зеркала и оторопел: В глубине зеркального коридора отчетливо виднелась фигуру в белой накидке. Лицо скрывал полумрак, и наверняка сказать, кто это было невозможно.

— Смотрите… — шепнул Аркадий, указывая глазами на зеркала.

— Семен… — тихо позвала его Конкордия. — Семен, скажи мне, что делать?

Ничего не происходило. Фигура смотрела из зеркал на них. И что было в том взгляде — непонятно.

Время было к полуночи, и, отмечая новый день, где-то далеко прокричал петух. И, фигура, не без колебаний сделавшая первый шаг, остановилась.

— Семен, прошу тебя, не оставляй меня, дай совет.

Петухи кричали все ближе, отгоняя духов. Фигура, чья бы она ни была, повернулась и пошла прочь, в глубину зеркал. Тщетно его звала Конкордия, тщетно до третьих петухов пытались вызвать дух графа, убитого штабс-ротмистра, даже Ситнева.

Уже за окном серело, когда Конкордия убрала пальцы с блюдца, встала, и, пройдя по комнате, уныло села на кровать.

— Я должна побыть одна.

Она указала дрожащим перстом сперва на дверь, потом — на окно. Аркадию подумалось: сейчас графиня похожа на призрака, и ежели ее бросить — к призракам и присоединится.

— Не надо отчаиваться. Мы будем пытаться еще. Через неделю будет полнолуние — это лучшее время для гаданий, мне бабушка говорила. Она у меня хорошо на картах гадала.

— Через неделю будет поздно, его дух уходит, — покачала головой графиня.

Теперь по ее щекам текло две слезы. Смотрела она куда-то в пол, и Аркадий присел прямо на половичок, дабы оказаться в поле её зрения.

Бывало, у матери Аркадия случались сердечные приступы, когда казалось — вот-вот и отойдет она в мир лучший. Звали лекаря, звали и батюшку. И в комнате больной было зло и страшно, пахло микстурами, тени прятались по углам. Аркадий при этом чувствовал: самое главное — не дать ей умереть сейчас, а при дневном свете болезнь отступит. Так и происходило. Теперь юноша был убежден: снова настало время продержаться до рассвета, любыми правдами и неправдами, продержаться хоть как-то.

— Да бросьте! — убеждал ее Аркадий. — Вы его любили, это заметно, но жизнь-то ваша не кончилась. Вы молоды, красивы.

Она улыбнулось, но глаза ее были полны влаги. Не молчать, говорить все что угодно, всякую ерунду, лишь бы не дать ей остаться наедине со своими мыслями.

— У вас типичная передозировка мыслей и идей. Такое бывает, это ничего страшного, это — пройдет. Все будет хорошо, вы встретите, может быть, князя, который не женат и даже холост. Получите сами повышение, станете княгиней.

— Мы же договорились, что будем на «ты»?

— Я не решаюсь.

— Отчего же?…

— Вы все-таки графиня, а я…

Конкордия взяла со стола платок и им отмахнулась, промокнула глаза.

— Да какая я уже графиня без моего графа?.. С ним мне никакой князь не был нужен, а без него — путь в свет мне заказан. Что же мне в столице без него делать? Только в прачки идти…

— Так, стало быть, вы не уедете в Петербург?

— Я не знаю, Аркаша. Меня там не любят, не ждут. Если я сообщу, что не намерена возвращаться в столицу, они, может статься, назначат мне какое-то содержание.

В душе вспыхнул огненный, прекраснейший цветок: неужели можно надеяться, что эта чудеснейшая женщина останется здесь. Может ли быть такое?..

— А и не надо в столицу! Жить у нас можно сравнительно задешево. Я вот летом, бывает, неделями ничего не покупаю! Все произрастает волею Господа совершенно бесплатно. Сперва черешня с вишней, шелковица, потом абрикосы и яблоки, а там и грецкие орехи!

Аркадий, конечно же, не стал сообщать, что первым результатом такой диеты становилась крайняя стройность, а второй — жесточайший понос.

— А если какая-то копейка все же имеется, то вовсе можно жить! Всего в версте от города на тамошних базарчиках сметану такую продают, что ее хоть на хлеб мажь, а молоко там и вовсе ложками едят!

Она уже не плакала, а улыбалась.

— Клянусь вам, тут тоже можно прожить весьма достойно. Вы не подумайте, что я какой-то провинциал. Я ведь жил в Харькове, в Москве живал…

В Москве Аркадий прожил ровно неделю у приятеля в Замоскворечье, но в ту ночь всякая ложь была во благо.

Она погладила его по волосам, провела рукой по щеке, по подбородку, взглянула в его глаза.

— А вам, право слово, отчаиваться рано! Батюшка мой говорил, что у каждого человека, у каждой твари на земле цель общая — оставить потомство. А у вас будут чудесные дети, верьте мне. Ведь нельзя же лишать человечество такой красоты как вы! Сударыня, признайтесь, у вас в роду были богини?

— Мой ты желающий…

— Жалеющий, — краснея, поправил Аркадий.

— Нет, как раз желающий.

И, притянув его ближе, поцеловала в уста. Встала с кровати, подняла его, впилась в губы снова. Он обнял ее за талию, прижал к себе так сильно, что она вскликнула. Его руки скользили по линиям ее телу, по ее спине, вверх, вниз… Юноша почувствовал, как маленькие проворные пальцы расстегивают пуговки на его блузе.

Она снова называла его «милым», но уже иначе…

* * *

Аркадий вернулся к себе, когда город уже начал просыпаться. По улице шел словно пьяный, словно оглушенный и после не мог даже вспомнить, как добрался домой, кого встречал по дороге. Обессилено рухнул на топчан, и вдруг услышал, как под ним захрустела бумага.

Из-под себя юноша достал лист грубой оберточной бумаги. На нем графитным карандашом и корявым почерком было написано:

«Имѣю ​соапщить​ Вамъ о персонѣ Васъ интересующей. Будьте одиннадцатаго іюля въ полдень на Углу ​Греческай​ и ​Екатрерининскай​.»

Подписи не имелось.

Аркадий смял лист бумаги, и отложил его на стол. Даже если бы сейчас явился некто и предложил способ разгадки английского шифра, и вдобавок хотел назвать имя шпиона — Аркадий бы послал того ко всем чертям. Не до него.


Журфикс (10-е)

Печальные сны провинциала сменились ужасами. Еще пару недель назад Аркадию снилась его тайная любовь школьных времен. Он тогда страдал за девочкой, что с родителями жила на углу Торговой и Екатерининской улиц, рядом с Ладимровским. Ходил мимо ее дома, затаив дыхание, пытаясь краем глаза увидать ее в окнах, и сердце выпрыгивало из груди, когда это удавалось. Дашенька Рязанина была, конечно, хорошей девушкой… И родители их сватали чуть не со дня рождения — сперва в шутку, потом все серьезней. Но так от Дашеньки дыхание все же не захватывало.

…Позже Аркадий уехал, намереваясь вернуться в город победителем. А по приезду в свете своей образованности и положения в обществе твердо намеревался просить ее руки. Но вернулся он домой разгромленным, и с определенным облегчением узнал, что Она не узнает о его позоре. Еще осенью она вышла замуж, уехала в Бердянск с мужем и будто бы уже нянчит ребенка.

Она ушла из его жизни, но не из снов. Она снилась такой, как он видел ее в последний раз: темноволосый ангел в белой блузе и шерстяной клетчатой юбке.

А неделю назад, как раз после обнаружения переписки английского фрегата с берегом, она приснилась ему еще раз. Будто она с ним попрощалась, удалилась из его снов. И он не побежал за ней на странно вязнущих в земле ногах, как то было в других снах, а лишь проводил взглядом. У него были другие дела.

Теперь и во снах Аркадий то скрывался от погони, напротив, гнался за кем то. Палил из револьвера сам, уворачивался от чужих пуль. Он погружался в темноте, крался пещерами, выходил на свет. И порой, из полумрака выступала Конкордия, протягивала к нему руки, и он рвался в ее объятия.

Аркадий просыпался в холодном поту, иногда от падения на пол. Но менее всего он желал ухода этих снов. Они были страшны… Но интересны.

* * *

Проснувшись рано утром, Аркадий выкупался, смыв ночной пот. Вода в бочке за ночь остыла, отчего бодрила чрезвычайно. После душа переоделся, наскоро перекусил. Ужиная, обнаружил бумагу, которую сам отложил прошлой ночью. Перечитывая, поморщился, взял карандаш и принялся исправлять ошибки.

После — словно очнулся. Кто-то пробрался в его комнату, оставил эту записку. Аркадий испуганно осмотрелся, словно этот неизвестный мог еще быть тут. Речь в письме, безусловно, шла о Ситневе. Кто-то был уже наслышан о поисках Аркадия, и хорошо, если бы это был не убийца.

Идти или не лучше не надо?.. Это опасно, однако же, встречу назначали днем, в людном месте. Возможно, незнакомец сам опасался…

Ладно, время подумать еще оставалось. Ему надобно было сходить на работу — немец из колонии не так давно выписал какую-то брошюру, перевел ее и ныне желал ее издать собственным коштом, дабы раздать знакомцам.

Работать в воскресенье грешно, но еще более грешным, поучал Аркадия когда-то батюшка — это мучить душу безделием и ленностью. Он еще говорил, что даже в самый великий праздник, работать нельзя до обеда, а после обеда можно занять руки каким-то нетяжелым ремеслом. Отец, к примеру, вырезал из груши курительные трубки, а поскольку сам не курил, раздавали их друзьям.

К тому же грех работы был крохотным по сравнению с тем, что произошло этой ночью, и… Под ложечкой сладостно заныло, с тем что будет этой ночью.

По спуску Аркадий сбежал вниз, на площадь, вошел в типографию. В ее углу сидел Кондоиди и шумно болел. С обычным похмельем смешивалась боль от ушибов и страдания уязвленного самолюбия. На и без того смуглом теле темнели синяки, один глаз стал совершенно красным от кровоподтеков.

Случилось так, что вчера грек в изрядном подпитии снова подрался где-то около кабака, и что самое неприятное — в потасовке потерпел досадное поражение.

— Вы все приблуды, — ворчал Кондоиди, глядя на Аркадия. — Понаехали тут. А вас мы звали?.. Мы — эллины, а вы кто? Сарматы, азиаты! Тьфу! Плюнуть и растереть! Вот вы говорите греки, пиндосы… А ведь здесь греки жили еще когда никто не слышал о хохлах или русских.

Все было понятно: Кондоиди как с вечера начал, так и доселе не мог остановиться. В его черепе помещалось не так много мыслей и интересов, и порой Аркадий дивился: как такой человек выучил азбуку да занялся непростым типографическим ремеслом.

Одна из мыслей сводилась к тому, что по праву своей национальности он заведомо лучше всех остальных. За это его неоднократно били, однако же эта идея сидела в нем крепко.

— Дядя Костя, мы сегодня работать будем?..

— Вот ты скажи мне, кто ты таков? Ты же приезжий. Что тебе в твоем Харькове не сиделось?

Аркадий глупо улыбнулся и пожал плечами. Вообще-то в Харькове он учился, а родился здесь. А вот его отец родился где-то под Полтавой, хотя во младенчестве перевезен сюда дедом и первой родины даже не помнил. Но юноша по опыту знал: объяснять бесполезно, Кондоиди не понимал разницы между Аркадием и его отцом, Харьковом и Полтавой.

Всяк в городе был либо приезжим, либо потомком приезжих. И мало кто происходил хотя бы из Екатеринославской губернии.

Но с точки зрения большинства здешних греков чужаками, приехавшими на чужую землю, были все остальные, кроме них. Ведь эти земли некогда были дарованы им царицей Екатериной. А еще ранее, до того, как Господь наш надумал сотворить русских, опять же побережьем владели предки нынешних греков. И теперешнее свое явление большинство греков рассматривали как восстановление исторической справедливости. Они сюда не пришли — они сюда вернулись после тысячелетнего отсутствия.

И надо сказать, такая позиция у Аркадия находила понимание. В самом начале город строился из того же камня, из которого была сложена древнегреческая Аретуза, и даже дома иногда ставили на фундамент более древний, нежели Истинный Крест Господа нашего Иисуса Христа.

В конце концов, очарование здешних мест оказывало влияние на приезжих. Дед Аркадия, Остап как-то держался, а его сын Свирид называл детей уже на греческий мотив.

— Так что, работы сегодня не будет?

— Работы? Да ты тут работаешь лишь по моей милости! Захочу — прогоню! И прогоняю… Пошел вон! Ты уволен! Плюнуть и растереть!

Грек увольнял Аркадия где-то два раза в месяц, и подобный гнев работодателя печалил юношу лишь самое первое время. Но это означало, что работы в ближайшие дни не будет. Конечно же, обладая приличной суммой денег, оставшихся от штабс-ротмистра, Аркадий не нуждался в средствах так отчаянно, как раньше. Однако же, любая сумма денег имела свойство заканчиваться, и от возможности заработать еще, умудренный опытом, Аркадий обычно не отказывался.

Аркадий пожал плечами, сходил в лавку, вернувшись оттуда с купленной бутылкой пива. Кондоиди взглянул косо, но ничего не сказал. Пиво же отдал не в руки, но поставил на видное место.

После чего удалился.

Встреча была назначена на полночь, но увидеть Конкордию хотелось прямо сейчас же. Дворами юноша поднялся на Екатерининскую, прошел мимо пансиона, но, разумеется, не заметил и тени своей дамы сердца.

Впереди была Екатерининская площадь, и из храма Великомученицы Екатерины уж расходились, разъезжались прихожане. Иные еще стояли на паперти и около нее, обсуждая дела на будущую неделю или праздно беседуя о всяких пустяках. Перекрестившись на купол храма, Аркадий решил зайти. С лучших времен духовником их семьи был протоирей. Он же и крестил когда-то Аркашу, еще будучи простым священником.

Когда Аркадий входил в храм, встретил выходящую Конкордию. Они обменялись приветственными кивками, сердце Аркадия забилось так часто и громко, что казалось — все вокруг слышат этот звук, смотрят на них, и знают, что они любовники.

В храме было пусто и гулко. Лишь у аналоя стоял протоирей, разговаривая с каким-то прихожанином. Увидав Аркадия, священник закончил беседу, призвал юношу.

— Давно не видел тебя на службе.

— Хожу в церковь на Слободку, — полусоврал Аркадий.

В церковь Николая Чудотворца, что на Слободке, на службу он тоже ходил давненько, но часто забегал по дороге поцеловать иконку, поставить свечу.

Тамошняя церквушка была старой и ветхой, а слободской люд, как и надлежит народу бедному, веровал истово. И Дом Божий набивался под завязку, да еще места не хватало — люди стояли за дверями, у окон. Батюшка тамошний к тому же был полуслеп, да много лет его никто не видел трезвым. И даже если отец Афанасий попытался узнать, как давно на службе был Аркадий, то ничего бы не вышло.

— Будешь исповедоваться?

— Да, — кивнул Аркадий, подойдя ближе. — Я грешен, батюшка.

— В чем, сын мой, ты виновен перед Богом?

— В блуде… Я близок был с женщиной, не будучи с ней в браке.

Аркадий знал, о чем думает сейчас батюшка. Хотя Аркадий и Дашенька Рязанина покамест не были обручены, дело то считалось решенным. Но Дашенька сегодня уже исповедовалась в своих мелких грешках. Солгать на исповеди она не могла, и, стало быть, Аркадий грешил не с ней.

Тогда с кем же?.. Аркадий думал, что естественно было бы батюшке предположить Конкордию. Та, видимо, исповедовалась недавно. Парность грехов навела бы протоирея на мысль об их греховной связи.

Конкордия в самом деле исповедовала свой грех. Однако же, как раз ее протоирей исключил первой, сочтя заезжую красавицу отнюдь не четой нищему провинциалу. Аркадий не знал также, что грех сей в городе самый распространенный. За редким счастливым исключением изменяли все. Кто-то по любви, кто-то из похоти, а чаще — со скуки. Только сегодня протоирей, кроме Конкордии исповедовал троих провинциальных дам. Но и их приходилось исключить — предметы страсти этих дам был исповеднику давно известны. Но в городе были другие приходы, следовательно, любовница Аркадия могла каяться в ином месте.

— Любишь ли ее ты, сын мой?..

— Не знаю, кажется да…

— Тогда предложи ей руку и сердце. Господь наш благословляет браки.

— Мы с ней… Не можем быть вместе…

Исповедник и исповедуемый тяжко вздохнули.

— Как я тебя понимаю… — прошептал отец Афанасий.

Епитимью он наложил необычайно легкую, и, накрыв голову Аркадия епитрахилью, прочитал разрешительную молитву.

— Сказал бы я тебе иди, да впредь не греши… Но ведь согрешишь же… — пожал плечами протоирей. — Совет мой тебе. Проси руки у Дарьи Александровны, в браке о блуде забудешь.

— Батюшка мне завещал, что прежде чем, семью заводить, надобно самому на ноги встать.

— Пока встанешь на ноги — жизнь пройдет. Я еду к Ладимировскому. Ежели желаешь — можно со мной.

Коляска уже была заложена и ждала на подворье. Ехать было недалече. Художник жил на Екатерининской, но по другой стороне улицы, ближе к Бахмутскому тракту.

— О чем вы говорили с офицером в день приезда генералов, не припомните? — спросил Аркадий, когда выехали на мостовую.

— Это так важно?…

— Пока не знаю, Ваше Высокопреподобие… Но если вы вспомните…

— Я помню и довольно хорошо. Он любопытствовал о Свято-Николаевском мужском монастыре. Спрашивал, давно ли я навещал обитель.

— И что вы ему ответили?..

— Сын мой, не исповедуй исповедника.

— И все же.

— Я ответил, что был там намедни. Как раз, возвращаясь оттуда, встретил Ладимировского и тебя.

Исповедовать исповедника… Верно, Его Высокопреподобие хранил в отдаленном монастыре свои грехи, исповедуясь тамошнему игумену. Это еще ни о чем не говорило: протоирей мог совместить в одной поездке душеспасение и измену отечеству. Интересно, если это так, то исповедуется ли в этом грехе священник?

Аркадию тут же стало стыдно за эту шальную мысль. Да и штабс-ротмистр рассмотрел следы копыт, но не колес. Однако же, протоирей мог что-то видеть. Ну а с Ладимировским было еще непонятней. Тот хоть и шел один, верно, мог расстаться с сообщником.

— Офицер вас спрашивал, где вы встретили меня и Ладимировского.

— Проницательность делает вам честь. Это был не простой строитель, так?..

Аркадий рассеяно кивнул.

— А кто?

— Где вы встретили Ладимировского? — ответил Аркадий, делая вид, что вопроса он не заметил.

— У поворота на Джанкой.

Джанкой был здешним, приазовским. Греки, переселившиеся из Крыма, часто давали своим селам названия родных мест. И этот был сельцом в десять дымов с покосившейся церквушкой. Мог ли туда успеть Ладимровский, если все же гелиографировал именно он?.. Пешком — вряд ли, но верхом — отчего бы и нет. Затем сообщник забрал лошадь…

— Так кем был тот офицер?.. — прервал размышления протоирей.

— Государственный чиновник…

— Это я понимаю, но все-таки…

Путь к дому Ладимировского был краток, и это спасло Аркадия от объяснений.

— Я вам на следующей исповеди расскажу. Дело весьма тайно. Да и долго рассказывать.

* * *

По воскресеньям собирались у Ладимировского. Журфиксом это уже давно не называл, хотя некогда этот день именовался именно так. Тогда еще говорили: не «У Ладимировского», а «У Ладимировских».

Лет семь, а то и десять назад это начиналось вроде художественного или литературного салона. Тогда художник женился на первой уездной красавице, смело смотрел в будущее — у него уже состоялась выставка в Екатеринославе, и какой-то киевский сумасброд за вполне приличные деньги приобрел одно полотно.

И Ладимировский полагал себя здешним культурным светочем, думал, что поможет найти путь в искусстве другим. За сим — устраивал небогатые вечера, на которые некоторые заходили выпить на дармовщину, некоторые — взглянуть в действительно прелестные глаза хозяйки. Искусство оставалось в убогом меньшинстве…

Мадам Ладимировская неспроста мнила себя первой уездной красавицей и тонкой штучкой. Еще бы: она живала в Петербурге, и когда то Его Императорское Величество, тогда еще будучи цесаревичем высочайше соизволить ущипнуть ее за попку. Но жизнь в столице не задалась, батюшка ее стремительно разорился, а красота ее оказалось все же не столь яркой для блистательного Петербурга, куда стекались очаровательные девушки со всей империи.

Аркадий уже не помнил, с чего начался этот союз, но застал его завершение.

Ремесло художника часто звало в дорогу: то к клиенту, то с этюдником куда то на природу, запечатлеть закат, рассвет, ледоход на Гайтан-реке. Это не могло закончиться добром…

…Любовником мадам Ладимировской стал толстый и вздорный человечишко, помещик из соседнего уезда — небогатый, неумный, но слывущий изрядным сердцеедом. Он приходился мадам Ладимировской каким то дальним родственником — не то полубратом, не то на четверть дядей. И женщина говорила мужу, что отправляется навестить своих родичей, что было отчасти правдой.

Когда Ладимировский узнал о любовнике, его поведение весьма удивило привыкших к семейным склокам приморских обывателей. Художник не побил жену, даже не стал кричать, как это сделали бы многие. Не изображал из себя оскорбленную невинность, не делал вид, словно ничего не произошло. Узнав о предмете измены, Ладимировский долго хохотал.

— Вы знаете, — говорил он после. — Я, возможно, простил бы измену. Но я не смогу ей простить, с кем она изменила! У нее ведь совершенно нет вкуса!

Жену он, конечно же, прогнал, что, по общему мнению, пошло на пользу обществу. Теперь мужчины вели себя более расковано, не стеснялись в выражениях, курили так, что сизый дым валил из окон и соседи порой опасались пожара.

Что касается женщины, то она уехала к любовнику в его имение, и к слову сказать — скоро оба плохо кончили, ибо угорели насмерть в бане.

Аркадий был на посиделках у Ладимировского с полдюжины раз. Часто «служенье муз» сводилось к картишкам в тесном кругу и небольшой попойке.

Коляска протоирея въехала во двор. Из окна неслась музыка — кто-то вполне прилично аккомпанировал себе на мандолине, распевая гусарскую песенку:

   «…
   Без пиджака, в одном халате,
   Шинель надета в рукава.
   Фуражка теплая на вате —
   Что б не болела голова.
  …»[1]

Вошли в дом. В зале было людно. Кроме Ладимировского из близких знакомых присутствовал Ники и его два Петра. Как раз пехотный допел песню, и, отложив инструмент, освежился глотком мадеры.

Как водится, на столе стояли угощения: фрукты, немного сладостей, вино. И общество еще не скатилось в ту область, где всякий продукт брожения именуется выпивкой, а еда — закуской.

Говорили о князе Горчакове и о фотографии. Не так давно после боя, который, кстати, русские войска выиграли, неприятель послали парламентера, дабы испросить для себя портрет достойного противника. Но князь ответствовал, что сие вряд ли возможно — в Севастополе не было ни одного фотографа. Договорились, что фотографу будет дозволено прийти из английского лагеря и снять с князя портрет.

Так и было сделано: князь позировал порядка часа в плаще, одетом не по погоде, в фуражке, и с саблей на боку. В знак благодарности командующие коалиции сфотографировались втроем и передали свой общий портрет.

— Подумать только! — восхищался тот Петр, который был артиллеристом. — Несколько часов — и готов портрет. Причем, заметьте, точный в малейших деталях!

— Это что же получается, каждый шарлатан, кто пожелает, не имея дарования и даже не обучаясь изобразительному искусству, будет творить пейзажи, портреты? — возмущался Ладимировский. — Аркадий, вот вы, я знаю, творческий человек, разве вам не обидно?

Аркадий почувствовал себя неуютно: возражать хозяину, однако же мнение он имел отличное.

— Не думаю, что фотография погубит живопись. Ведь никому не дано сфотографировать последний день Помпеи. Однако же взор живописца проникнет сквозь время! А фотография — это акынство. Что вижу, то и запечатлеваю.

— В самом деле, господа! — поддержал своего приятеля Петр-пехотный. — Мир не стоит на месте. Взять, к примеру, паровой двигатель! Это ведь величайшее изобретение со времен открытия пива!

— Наши корабли плывут по воле ветра, и, стало быть, по замыслу Господнему, — возражал купец Помидорко. — Иное дело — корабли англичан. Их толкает паровая машина, построенная наверняка по диавольскому наущению и искусу. А топливом у него уголь — который достали из-под земли, из преддверий ада.

Купец Помидорко был истово православным, и состоял певчим в храме Великомученицы Екатерины. За спиной шутили, что Помидорко пытается быть святей протоирея. Вот и сейчас протоирей встал на защиту прогресса.

— Что вы такое говорите! У нас тоже есть паровики! На них даже Императорское Величество соизволит ездить!

— Наши — на дровах. Это — можно!

Еще купец Помидорко был славен тем, что виртуозно умел давать взятки. Стоило ему подойти к нужному, и пока даже не знакомому человеку, поговорить с ним недолго… Иной не успеет за это время съесть яблоко, а вопрос уже решен к взаимному удовлетворению сторон. К каждому ключик найти мог, а постороннему могло показаться, к примеру, что просто человек дорогу подошел спросить. И быть бы ему удачливейшим дельцом, величайшим ловчилой, если бы не был он еще и бездарным игроком. Причем игры выбирал он такие, где от умения разбираться в людях толку не было никакого.

Пока остальные спорили о преимуществах паровой тяги над ветром, Аркадий отошел к столику, где Ладимировский как раз наливал себе вина.

— Я угощусь кофтенкой… В смысле — конфеткой.

— Да на здоровье, — разрешил художник. — А вы, вижу, общались с Конкордией?…

Коря себя за неосторожность, Аркадий кивнул. Но Ладимировский не счел это чем-то предосудительным.

— Красивая женщина. У нас таких в городе нет…

— А вы с ней общаетесь?

Ладимировский кивнул. Он навещал свою землячку. Впрочем, как оказалось, земляками они были не вполне — Конкордия была варшавянкой, предки Ладимировского жили под Лодзью. Однако же Ладимировскому из Приазовья Польша виделась маленькой, а расстояния в ней — вовсе крошечными. Он предлагал также графине позировать, но та отказала и мягко выпроводила живописца. Тот не стал настаивать.

— Вот и все наше знакомство. После я пытался нарисовать ее портрет по памяти, но лишь перевел бумагу. Что-то в ней несть неотобразимое, что не передать на бумаге, по крайней мере мне…

Очень кстати получилось, что разговор зашел о живописи. Впрочем, что ожидать от художника. Аркадий изобразил попытку перевода разговора с неудобной темы.

— А скажите… Когда вы с протоиреем подобрали меня в полях. Вы перед этим где-то писали этюд?..

— Да, в степях около Джанкоя. Там, знаете ли, живописнейшие поля с подсолнухом.

— Неужто?..

— Да я вам все сейчас покажу!

Ладимировский отошел к стене и, порывшись, вернулся с полотном, закрепленном на кривоватой раме. На картине вполне различимы были поле подсолнечника, за ним — роща, над ней — приметный дощатый купол джанкойской церквушки. На голубом, жарком небе таяло крошечное облачко, и висела туманная половинка луны.

— Красиво, — согласился Аркадий.

— А вы говорите: фотография. Разве она передаст цвета? Или вот луна! Ее ведь не попросишь на одном месте стоять часами?.. А я ее схватил в натуральном виде!

Луна действительно была прописана тщательно и весьма достоверно.

Кажется, сходилось…

Подозреваемых будто тут не было, да и честно говоря, не очень-то их хотелось искать. Выпив еще немного сухого вина для смелости, Аркадий удалился. Выйдя на улицу, взглянул на солнце — скоро ли закат?..

Он с нетерпением ждал ночи.


Конкордия (с 10-го на 11-е)

На дороге телеги проторили две колеи, меж которыми расположилась лужа. В ней отражалось по-вечернему свинцовое небо, и казалось, словно между колеями пролегла бездна. Аркадий сидел на лавочке и глазел на лужу, коя по его мнению была дивом. Ведь жара стоит уже не первую неделю, дождь когда достойный был — и не припомнишь. А вот на тебе — лужа. И ведь у нее должно быть какое-то логическое объяснение. Может, кто-то вез в бочке воду и расплескал, может ручеек какой-то открылся.

Но вот беда — логического объяснения не хотелось. Душа желала именно чуда. Ибо весь день он думал о Конкордии, с нетерпением ожидая ночи. При этом настроение менялось, словно мартовский ветерок.

Не его это женщина, и не станет ею никогда, — думал он сначала. — Лучше выбросить ее головы, забыть дорогу к ее дому. Не ходить к ней сегодня, и вовсе не ходить!

Затем мысли менялись. Ведь он полагал, что сам не промах, что он рожден не для этой провинции, не для этой работы в ничтожной типографии.

Да, заслужить подобную женщину будет трудно, почти невозможно. Но он проявит себя. Завтра, может быть, он узнает что-то о Ситневе, и, может быть, даже завтра найдет английского лазутчика. Он пойдет, конечно, на встречу, разумеется, приняв необходимые меры предосторожности. Смелей надо быть, не сидеть же тараканом под лавкой всю жизнь. Угол Екатерининской и Греческой — не чистое поле, но и не толкотливое место вроде базара, где в суматохе могут и пырнуть.

Да и она рассказывала свою историю — разве Конкордия родилась графиней?.. А ему-то и графом становиться не зачем — достаточно завоевать женщину. Любовь зла, и, может быть, у него тоже есть шанс.

Наконец стемнело порядочно, и Аркадий направился в сад хозяйки, где заранее присмотрел несколько роз. У хозяйки роз было много, авось — не заметит. А если и заметит — что за беда, мало ли кто мог сорвать?

Короткая дорога дворами. Екатерининская пуста — лишь вдалеке слышно удаляющийся экипаж, да в конце улицы промелькнула почтовая карета, идущая на Бахмут. Ход в подворотню, дерево, крыша сарайчика. Стук в окно.

— Да заходите, Я давно вас жду.

Он спрыгнул с подоконника, тут же заключив женщину в объятия, впился в губы. Они были сладки от помады. В голове Аркадия вспыхнуло: женщина на ночь помадилась, румянилась, дабы стать красивей для него, понравиться ему…

Он попытался начать расстегивать пуговки на ее блузе, но был остановлен. Женщина отстранилась.

— Не торопись, Аркаша… В отношениях важно своенравие…

Аркадий задумался, пытаясь решить заданную шараду. Последнее слово наверняка было не к месту, оно заменяло иное, из тех же букв сложенное, но какое?..

— Если дать удовольствию случиться позже, если предвкушать его — разве не слаще оно становится, когда его все же достигнешь?..

Юноша предвкушал удовольствие с утра, хотелось целовать эти губы не отрываясь, держать ее тело в своих руках, ощущая ее изгибы, угадывать, что на ней надето под блузой. Но все же какие-то приличия требовалось соблюсти. Они сели пить чай, Аркадий пил скорей для вида, понимая, что в туалет ему отлучиться будет трудно.

Он любовался ей — никогда до этих дней он не был так счастлив. Он даже и предполагал, что подобное случается. Ему нравились девушки, и он, как мог, выражал свою симпатию. Но прежние предметы обожания за младостью лет не знали, что с этой симпатией делать. Иначе был с Конкордией. Каждое мгновение проведенное с ней было достойно, чтоб вставить его в рамочку и любоваться всю оставшуюся жизнь. И возникал вопрос — чем он заслужил такое счастье.

К тому же сама Конкордия подлила масла в огонь его чувств:

— Скажи, ты рад нашему знакомству?.. Хотя, что я говорю. Если бы я была тебе обузой, в тягость, ты бы, верно, сюда не пришел.

— Ах, брось! Может, в моей жизни, самое главное — это наша встреча.

Женщина смутилась:

— Да что ты такое мне говоришь…

— Позволь мне тебя рисовать?

«Сейчас откажет», — успел подумать Аркадий. Но женщина улыбнулась, мило поправила пядь волос над ушком, кивнула.

У Аркадия был с собой карандаш и крошечный блокнот, подходящий мало для рисования. Но в писчем наборе убитого штабс-ротмистра имелось полкипы неважной бумаги. Конкордию усадили за стол, осветив ее сбоку — свечами, спереди — лампой.

Сделал две быстрые линии, набросал контур. Художнику многое позволено. Он может рассматривать предмет своей работы, не стесняясь приличий. И, Конкордии, похоже, этот взгляд, исследующий каждую черточку ее облика, нравился.

— И все же удивительно, как ты похожи на Степана в молодости, — проговорила она. — Только у него были шатеновые глаза, а у тебя — рыжие…

Ревность невидимо уколола юношу — доколе он будет соревноваться с покойником?.. И еще, что за «своенравие» она упомянула. Что за загадка? «Нраво…» «Рвано»… Нет, не то…

— Знаешь, Аркаша… — продолжала она. — Женщина всегда выбирает одного и того же мужчину. Другим-то будет казаться, будто это совсем разные люди, разного чина, возраста. Меж ними может быть сотни верст. Но внутри это будет один и тот же человек.

Он закончил лицо, несколькими штришками поправил прическу, уточнил ее. Тоненькая шейка с милой ямочкой. Воздушность, туманность платья скрывает линии тела. В этом было что-то тонко-развратное, представлять, какая она под тканью…

— Вы хорошо рисуете. Кто ваш учитель?..

— Маменька немного учила. А так — больше сам. Да и сами посудите, разве в наших краях можно не стать художником, или хотя бы поэтом?

— У вас тут хорошие поэты?..

— Отнюдь. Многие могут срифмовать «Бомарше» разве что с «неглиже».

— К слову, как вы находите наше море?

— Признаться никак. Мы с ним еще не встречались.

— Как же так?…

— Я видела его в окно кареты несколько раз, пока мы ехали. Но более нам увидеться не удалось.

— Как так? Это не годиться! А поедемьте сейчас же на море!

— Сейчас? — вскинула бровь Конкордия. — Что там делать?

— Пренепременно сейчас. На море всегда полно дел! К примеру, станем кормить чаек!

— Но сейчас же ночь! Все приличные чайки давно спят!

— Тогда найдем неприличных. Или разбудим спящих! Или найдем, кого можно бы покормить! Например летучих мышей!

— Я женщина, Аркаша, мне положено бояться летучих мышей…

— А вы их боитесь?..

— Нет…

— Тогда поедем!

Аркадий показал в сторону окна, как на единственный путь к морю.

— Не знаю, уместно ли, — сконфузилась дама.

В мгновение Аркадий стал черней тучи. Увидав подобное явление на лице любовника, Конкордия мягко улыбнулась:

— Не обижайся, милый. Мне-то все равно. Я уеду из этого города, а вам тут жить. Дурные слухи о тебе пойдут.

В тот миг Аркадию было плевать на слухи. Он так и выразился.

— Нет-нет. Я должна думать и о твоей репутации. У меня нет желания ее погубить.

— Как можно погубить то, чего нет? — совершенно откровенно удивился Аркадий.

Он полагал, что самое главное в его жизни уже произошло. И это главное — эта чудесная женщина.

— Норма между нами…

Эта загадка была простой:

— Роман…

— Пусть роман… Я счастлива, что он возник между нами, вы нравитесь мне, и я рада… Что мы сблизились… Какая-то пустышка могла сломать вам жизнь… Но вы относитесь слишком серьезно, вам надо быть ровнее…

«Равновесие», — пронеслось в голове. Это было то слово, что она загадала вначале.

Он отложил почти готовый портрет, и тут же взял следующий лист бумаги. Контурно набросал лицо, и тут же принялся набрасывать фигуру Конкордии так, словно на ней сейчас ничего не было. Вид, при этом имел, верно, совершенно воровской, и женщина заметила эту перемену.

— Что ты там рисуешь?..

— Ничего особенного, — ответил Аркадий слишком поспешно.

— И все же покажите?..

Аркадий сделал вид, что не слышит, ускоряя движения карандашом: изгиб бедра, изящная ножка…

Конкордия встала, и Аркадий замешкался, пытаясь укрыть свое сокровище, зарделся, словно его застали за чем-то неприличным. Отчего — «словно», он действительно занимался предосудительным. Женщина взяла листок, с интересом вгляделась:

— Красиво.

И порвала его. Сердце Аркадия рухнуло вниз. А что, если она в наказание изорвет и приличный рисунок. Однако же женщина продолжила:

— Красиво, но недостаточно красиво, точно. Вы могли бы не выдумывать, а рисовать с натуры.

И принялась раздеваться.


Встреча (11-ое)

Ночь выдалась удушающе жаркой: люди спали нагишом, ворочаясь на влажных от пота простынях. Взошло солнце и добавило жары. Горожане расходились по делам не выспавшиеся, и, стало быть, раздраженные. Ко всему прочему, в небе не было ни облачка, не дул ветер — ни один листик на деревьях не шевелился. Повисли паруса на лодочках и кораблях, пришвартованных у Биржи.

Но в городе еще хорошо: можно в тени улечься, а в поле? Там лишь тень от птицы — единственное укрытие от солнца, лишь взмах ее крыльев — единственный ветер.

Проснувшись поутру Аркадий поморщился грядущим делам. Воистину — понедельник-канительник. К тому же этот день не освещала грядущая встреча с Конкордией — так они условились при расставании вчера.

Будто с зубной болью взглянул на отложенное письмо от неизвестного. Идти на встречу Аркадий решился еще вечером. Во-первых, будучи в неведенье он сам на себя навлекал опасность. Ведь в следующий раз неизвестный мог наведаться к нему домой не с запиской, а с ножом. А, во-вторых, что могло случиться дурного посреди дня на оживленной улице. Однако же беспечность в данном деле могла быть опасной, и наскоро поужинав, Аркадий отправился на базар, нешумный по случаю понедельника. Но на Бирже и волноломах рыбаки разгружали свой утренний улов, который тотчас носильщики доставляли на прилавки. Также в садах, не разбирая дней недели, созревали фрукты и овощи, куры — неслись, коровы давали молоко. Какая-то копейка нужна была кому-то не завтра, а непосредственно сейчас. Ответно копейка имелась у работающих на Бирже, и им хотелось попить кваса, чем-то набить желудок.

Город торговал, а, стало быть, жил, дышал.

Минуя базарные ряды, Аркадий приценился, но ничего так и не купил. От базара прошел по Бастионному спуску, где тоже торговали, но иным и по-иному. Здесь размещалась, барахолка, блошиный рынок.

Сюда редко заходил квартальный надзиратель, ибо маклачили тут по зову сердца, без малейшей выгоды для себя. И, следовательно, вероятность получения взятки стремилась к нулю. Продавались вещи слегка поломанные, одежду вышедшую даже из провинциальной моды. Попадались такие предметы, назначение которых не было известно даже продавцу. И это было прелестно! Что-то таинственное имелось в подобных базарчиках, причем именно летом. Аркадию они напоминали рынки Востока, где можно было купить лампу Аладдина или что-то наподобие.

Как водиться на блошиных рынках, свой товар владельцы раскладывали прямо на земле, сами садились либо на принесенную табуреточку, либо прямо на корточки.

Раньше, когда Бастион находился в запустении, по спуску никто не ездил, и торговцы занимали всю проезжую часть. Теперь они же были вынуждены жаться к обочинам.

Аркадий прошел вдоль ряда продавцов, приценился к вполне приличному макинтошу, но даже не стал торговаться, отложив покупку на будущее. Рядом на ящике из-под овощей сморщенный старик продавал тоненькие брошюрки на дрянной бумаге «Щитъ духовный» и мастику патентованную якобы с запахом кошки. По рассказам продавца, ей следовало намазать в хате стены, и мыши, почуяв кошку, побоятся высунуть из нор носы и вскорости перемрут от голода. Сомневающимся продавец клятвенно обещал, что если мастика не поможет — ее можно вернуть.

Походив немного, Аркадий нашел что надо: нож с лезвием в ладонь длиной, с латунной гардой и деревянной ручкой с деревянными же ножнами. На лезвии имелись оспины ржавчины, но сам нож был вполне прилично заточен.

От Бастиона пошел на Биржу, и, срезав дорогу через склады, вышел на Торговую. По ней тащились возы с зерном нынешнего урожая. От пшена густо пахло солнцем, молоком, пылью, и, казалось, словно степь вторглась в городишко.

Дойдя до выезда из города, Аркадий отправился в чумацкий табор. Там, на вытащенный из тайника, не слишком окровавленный червонец, он купил полпуда соли и получил положенную сдачу. При этом он дрожал от страха, но страх оказался напрасным. Огромный хохол, который атаманил в обозе, на деньги взглянул лишь мельком, и велел выдать соль.

Соль Аркадий снес домой и стал нервно прохаживаться по комнате — до встречи оставалось где-то с час. Подумалось — пойти осмотреться? Нет, это лишнее: место встречи и без того отлично известно. И известно не одному ему.

Аркадий задумчиво запустил руку в свои волосы. Пронеслась мысль: не мешало бы подстричься — по такой жаре заросшая голова просто плавилась. Кроме трат, это сулило и потерю времени, коего также не хватало. Еще подумалось: как бы здорово было, если бы имелась возможность шевелюру снять, словно шляпу, отдать куаферу пока та не нужна — например, на время сна. А после — забрать ее, как забирают из мастерской починенное платье или сапоги. А еще было бы здорово, если бы имелась некая машинка, заменяющая медленные ножницы…

Он покачал головой, вытряхивая из нее посторонние мысли.

* * *

…На Бастионе, отмечая полдень, громыхнула пушка. Палили, надо сказать холостым, ибо, во-первых, на каждый день ядер не напасешься, во-вторых холостой выстрел — самый громкий. Обычай этот ввели недавно, но он уже успел расколоть общество. Как водится, городские мальчишки были в совершеннейшем восторге и сбегались смотреть на каждый выстрел. Девочки и девушки мило пугались. Им, похоже, нравилось пугаться. Мастеровые к пальбе относились скорей с симпатией. Часы имелись мало у кого, да и не всегда удобно на них глядеть. А так, если бабахнуло, значит все, шабаш, обед. Не пропустишь.

Зато бабы, особенно живущие недалеко от Бастиона кляли почем зря. Говорили, что выстрел пугает кур, и те хуже несутся. А уж если умирал хоть цыпленок, то винил в его смерти пушку — не иначе от ее выстрела надрывалось сердце у твари. Мужики от жалоб своих суженных отмахивались. Что с них взять, одним словом бабы!

Когда ударила пушка, Аркадий стоял, где и было написано: на углу Греческой и Екатерининской, вглядываясь в лица немногочисленных прохожих. Он пытался угадать своего будущего информатора. Вот идет дамочка с изящными формами, но слегка печальным лицом. Может статься, Ситнев был ее тайной любовью, и о находке ей известно все… Она прошла мимо Аркадия. В самом деле, это не могла быть она. Записка была написана скорей мужским почерком, человеком хоть и малограмотным, но все не безграмотным.

Количество «і», употребленных не к месту наводило на мысль о малороссе. Однако же нет, лица, знающие и русский и украинский язык обычно не ошибались с»?». Существовало простое негласное правило: если при переводе слова на украинский в сомнительном месте возникало «і», то в русском писалась»?», в противном же случае — «е».

Вот, положим, письмо написал переходящий улицу подмастерье в рваном переднике. Возможно, Ситнев заказывал у него какой-то прибор, или просто точил лопату, да обронил какое-то словцо. Нет, тоже не он.

Внезапно Аркадий услышал, как кто-то подкрался сзади. Хотел обернуться, но поздно: под ребра ткнулось что-то холодное и железное. Мгновением позже он понял — пистолетный ствол.

— Что за на… — начал, было, Аркадий.

— А ты что думал, так просто тебе это с рук сойдет?.. Узнал, паршивец?

Аркадий действительно узнал.

— Ники, что ты…

— Молчать, — отрезал Николай. — Делай, что тебе сказано — и я тебя не убью. Шагай.

Они пошли по улице, так что прохожим казалось: вот идут два приятеля, которые обнялись, которых мужская дружба связывает более, нежели плотская любовь — мужчину и женщину.

В голове стучало: неужели Николай — английский шпион?… Невероятно! А ведь он, Аркадий, его спас. Но Ники приехал в город на день позже того гелеографирования… Ну и что? Он мог, положим, остановиться на станции вблизи города, вечером обменяться сообщениями, переночевать на почте, и лишь на следующий день приехать в Гайтаново.

Но пещера! Николай не мог быть в пещере — он же боится замкнутых помещений. Все же имеется сообщник? Тогда и с эскадрой мог связываться второй…

Меж тем Ники втолкнул Аркадия в какую-то подворотню, похожую на ту самую, из страшного сна со старухой. В подворотне было сыро и казалось: дыхнуло могильным холодом. Крошечная дверь. Полутемный закуток, коридорчик, снова дверь. Ее Николай толкнул ногой, впихнул Аркадия вперед.

И юноша оказался в зале небольшого, вполне приличного кабачка. В углу, за накрытым столом их уже ждали боевые товарищи Николая.

— Господа! — крикнул тот. — Смотрите, кого я к вам привел! Мой спаситель! Господа, троекратное «ура» Аркадию!

Господа были изрядно подшофе, поэтому «ура» грянули неровно, но с такой охотой, что задрожали все склянки в кабаке.

— Садись, Аркаша! Угощайся! Сегодня пьем только за тебя!

В горле пересохло, и от протянутой кружки пива Аркадий не отказался.

— А признайтесь, здорово я вас разыграл! Струхнули! По глазам вижу, что струхнули! Но нет тут ничего постыдного! И не обижайтесь, право-слово! — смеялся Ники.

— И все же, я бы попросил объясниться… Записка ваших рук дело? Как вы могли меня так разыграть?

— Да очень просто! Батюшка рассказал, что вы возомнил себя сыщиком от журналистики, и теперь ищете убийцу Ситнева. Откройтесь, вам досадно, что отец запретил вам печататься о смерти генерала, и вы желаете наверстать тут.

Аркадий растерянно кивнул.

— А я, ведь, господа, уже серьезно в душе прощался с вашим обществом, с военной карьерой. Полагал, что плачут по мне, рыдают просто таки арестантские роты. И самое обидное, за то, что я не совершал. Ну, выпьем!

Прилетела муха, уселась на кружку и принялась потирать лапки так, словно она замыслила какую-то вселенскую проказу. Аркадий согнал муху, сделал глоток, заел соленым сыром, поданным для закуски.

— А помните, как я звал генерала на дуэль? — горячился Петр-артиллерист. — Жаль, что он не согласился.

— Я еще помню, как вы меня вдвоем конвоировали! Отреклись от меня, прежде чем петухи пропели, — напомнил Ники.

— Да полноте, господа! Кто старое помянет… — примирительно ответил пехотный Петр, и повернувшись к Аркадию, добавил. — А Петя, надо сказать, недурно дуэлирует! Был случай: дуэль, стрелялись через платок. Это, надо сказать, верная смерть обоим! Так вы подумайте только: две пули столкнулись в воздухе!

— Это повезло моему противнику! — шумел другой Петр. — И генерал жаль что застрелился, а не позволил мне его шлепнуть. У меня он был бы одиннадцатым, совсем как у Толстого-американца.

— За своих убитых он страшную цену заплатил. Одиннадцать детей у него Господь прибрал.

От слов Аркадия бретер отмахнулся.

— Не пойму, отчего он надумал стреляться, а захотел схлопотать эту же пулю на дуэли.

— Потому, — пояснил Аркадий. — Что дуэль — это рулетка. Если бы вы не убили генерала, его бы вызвал на дуэль адъютант убитого. А за ним — еще кто-то. И чтоб каждый раз не страдать от страха, он решил отбояться единожды.

— Ну да, некуда было деваться генералу. Может, мы бы ничего и не доказали, однако карьере его определенно крест пришел, — заметил Петр-пехотный.

— Это вы хорошо сказали: «крест» да и «пришел»! Ха-ха! — смеялся его артиллерийский тезка.

— Бросьте! Вы поняли, господа, что я хотел сказать. Я вам такую историю расскажу: в госпитале мне один подпоручик рассказал. В прошлом году его ранило под Балаклавой. Лежит он, с жизнью прощается. И тут к нему в воронку пластун прячется. Увидал раненого офицера, перевязал его, как водится, потащил в тыл. Протащил версты полторы до разбитой батареи. А там за фашиной кончается полковник. Ну и солдатик прикинул: оба помрут без помощи, но двоих не вынести. А полковник — все же больше, чем какой-то подпоручик. Ну и дальше потащил полковника, а этого, выходит, бросил. И что ты думаешь…

Петр сделал паузу, отхлебнул пива, продолжил:

— Полковник-то в госпитале очухался, за него солдата наградили, де, вынес из боя командира. Оба за подпоручика промолчали. Солдат за ним не то ходил, но не нашел, не то вовсе не ходил. А подпоручика англичане под вечер нашли, вылечили. А когда подлечили немного — сбежал он. Подпоручик-то. Рассказал, как все было, солдату — зубы пересчитал, уж не знаю, что с ним после было. А полковник — не вынес позора, застрелился… Вот и Рязанин… Отказавшись от дуэли, он бы запятнал свою честь, стал бы нерукопожатым.

— Да нерукопожатым, а рукожопатым он был. Убить как следует — и то не смог.

Пока два Петра спорили меж собой, Аркадий склонился над Николаем.

— Скажи, Ники… Только честно…

Николай насторожился:

— Что тебе сказать?… Хотя спрашивай безусловно. С тобой буду честен до конца, как с отцом духовным.

— Скажи… Та дама, с которой ты был в ночь убийства — это не…

— Кто такая «не…»? — усмехнулся Ники. — Аркаша, я смотрю, вырос?… Ревность?…

— Я задал вопрос, — обиделся Аркадий. — Я хотел получить на него ответ. А вместо того слышу три вопроса…

— Ай, не бери в голову, брат! Как на духу говорю: я был там с Екатериной, дочерью того купца, у которого чайная лавка на Греческой! Если хочешь, я от нее отступлюсь, расскажу, как тебе с ней себя вести, на что она падка.

Аркадий покачал головой.

— А, ну, слава Богу! А я уж испугался, что у лучшего друга зазнобу перехватил. Ты говори, если что!

В дверь ввалились донцы, и стуча шалыгами нагаек стали требовать пива да закусить.

— Господа, прошу простить! — поклонился Ники. — Я знаю этого хорунжего. Мы стояли в Крыму рядом. Я отойду на минутку поздороваться.

Он действительно отошел. Но минуткой дело не ограничилось. Казак Ники узнал, принял сердечно, обнял и даже запечатлел на щеке офицера пряно-чесночный поцелуй. Отпускать не желал категорически. И уже Ники звал к казакам своих собутыльников. Петр-пехотный заказав еще пива, вышел освободить для него место.

Петр-артиллерист посмотрел по сторонам.

— Хорошо, что встретил вас, — офицер доверительно взял Аркадия за локоток. — Если бы не проказа Ники, я бы все равно нашел вас. У меня просьба будет.

— Какая же?

Из кармана вицмундира офицер достал сложенный вчетверо листок.

— Взгляните, это письмо к моей возлюбленной.

«…Разъ чудестная моя, — писал Петр. — Скучалъ бѣзумно объ тебя, моя прекрасно окая.»

— Скажите, ведь это хорошее письмо?

Аркадий невольно поморщился. Похоже, письмо, обнаруженное ночью писал именно этот смельчак, бретер… «А ведь кого он убивал на дуэлях, — пронеслось в голове. — Были наверняка умней его».

— Что это вы наяпонислись? Не нравится, что я написал?.. — офицер выглядел откровенно обиженным.

Верно, еще немного и офицер бы потребовал сатисфакции, дуэли, а это верная смерть…

— Нет-нет, письмо замечательное. Видно сразу, что вы ее любите, и будете замечательным мужем.

— Вы находите?.. — оживился Петр. — Я тоже так думаю. Я даже сестре ее понравился! Так она и сказала: «Так тебе и надо».

— Но некоторые ошибки надо бы исправить, — из кармана Аркадий достал карандаш и принялся за дело.

Глядя на то, как исправляются ошибки, Петр заметил:

— Николай прав, вам в самом деле следует записаться в наш полк! За нами вы будете как за каменной стеной.

В самом деле: с этими молодцами он был бы… Нет, не за каменной стеной, а в гуще событий. Он бы писал такие reportage — лишь следовало выбрать звучный псевдоним. Предположение было заманчивым.


Отдых (13-ое среда)

В то утро к пансиону мадам Чебушидзе подъехала видавшая виды двуколка, скрипящая каждым своим механическим суставом и со слегка разными колесами. Возница — старый еврей, одетый в штаны и засаленный лапсердак поверх несвежей рубахи вызвал хозяйку, сообщил, что он безумно просит прощения, но он таки желает видеть графиню Колокольцеву. Первым порывом хозяйки было кликнуть кого-то из господ офицеров, дабы тот устроил наглецу должную выволочку, и научил этого жида держать свой чесночный запах подальше от ее дома.

Но из пансиона вышла госпожа Колокольцева, которая, оказывается, ждала экипаж. Она была в дорожном платье, вооруженная против солнца зонтиком и соломенной шляпкой.

Графиня сообщила, что некоторое время ее не будет в городе, она уезжает в имение друзей ее родителей. Нет-нет, адреса для пересылки корреспонденции не будет, да он, наверняка и не понадобится.

Бригадирша понимала, что постоялица лжет. Однако не это вранье занимало хозяйку, а мысль о том, что комната в ее пансионе, может быть, странным образом проклята, и постояльцы всегда будут оттуда пропадать. Однако же сие проклятие было выгодно. И бригадирша быстро прикинула, где и какие вещи графини получится продать, если та, не дай Бог исчезнет. Мысль получилась приятной, и мадам Чебушидзе улыбнулась.

За комнату было уплачено на неделю вперед, и, указав на два своих чемодана, Графиня уселась в двуколку. Багаж тут же принялся устраивать сзади еврей, при этом его пантофли на деревянной подошве стучали словно кастаньеты. Закончив с багажом, еврей взгромоздился на козлы и щелкнул кнутом.

Кляча повлекла двуколку по брусчатке Екатерининской к Бердянскому шляху.

Город скоро окончился, и слева и справа потянулись поля, разрезанные оврагами, крохотными рощами, аллеями, кои скрывали съезд в чье-то имение, в село. Степь выгорела под солнцем, лишилась большинства свих красок. Воздух был сух и пылен, казалось еще немного и от его дыхания вспыхнут ковыли, хлеба, которые как раз убирали загоревшие до эбенового цвета крестьяне. И лишь чайка, залетевшая сюда, могла напомнить, что где-то рядом море.

Дорога перевалила через холм, и пошла вдоль кукурузных полей. Была она тут столь высока, что женщине порой казалось, будто дорога идет в туннеле. Проехали через какое-то сельцо, вымершее по случаю жары, лишь в пыли играли неутомимые дети. Галдя, они бежали с двуколкой наперегонки, и к своему торжеству, часто опережали уставшую клячу.

…В версте от сельца у векового дуба дорога раздваивалась. Указателя не имелось, но Конкордии он был без надобности — из-под тени дерева вышел измученный ожиданием Аркадий. Сойдя с двуколки, Конкордия шагнула прямо в объятия Аркадию. После долгого поцелуя юноша принялся снимать багаж, и еврей тут же принялся помогать, производя, впрочем, не сколько помощь, сколько шум.

Наконец, получив обещанную мзду за проезд, возница укатил куда-то в степь, а Аркадий и Конкордия последовал по тропинке средь высоких трав.

Так иногда бывает: идешь полем, рощами, перебираешься через овраги, холмы, и вдруг чувствуешь — за тем холмом нет ничего. Ты предчувствуешь пустоту. Поднимаешься на очередную вершину — и действительно, заканчивается суша, начинается необъятный и шумный морской простор.

От вида захватило дух. На мгновение почудилось ощущение полета — так здесь было много неба. Но позже оказалось, что там, где небо сгущалось — начиналось море. То там, то сям на нем было видно белые запятые парусов. Земля же под кручей виделась сначала как нечто незначительное, но только на первый взгляд. От края обрыва до полосы прибоя порой не было и версты, однако эта верста совсем не походила на расположенные совсем рядом поля. Здесь также редко шли дожди, но воздух, напоенный морской влагой, был чудодейственным для людей и природы. Если в степи растения выгорали на солнце до белесых, жестких стеблей, то внизу в то же время зеленела трава, густо росли деревья. Фрукты и овощи, кои вырастить вверху было невозможно без изнурительного крестьянского труда, здесь зрели охотно.

— Позвольте рекомендовать, — шутливо изобразил реверанс Аркадий. — Наше море. Прошу любить и жаловать.

— Оно у вас действительно премилое.

— Я познакомлю вас сегодня накоротке…

С моря дул бриз, обычный в это время суток, и Конкордии приходилось придерживать шляпку, дабы ее не сдул ветер. Зонтику приходилось так туго, что его пришлось сложить. Тот же ветер трепал подол юбки, ткань под его порывами плотней облегала тело, и женщина становилась как-то полуобнажена. Хотелось тотчас ее запечатлеть, нарисовать. Может даже позже изваять в мраморе, поставить скульптуру здесь на веки вечные. Однако же времени на то не имелось.

— Ну что, мой chevalier[2], веди…

Тропинка вилась по крутому склону, и всю дорогу приходилось помогать даме, придерживая ее за руку. Приходилось ли? Да Аркадий продал бы душу дьяволу, чтоб не выпускать эту руку до самой смерти.

У самого моря располагался хуторок в три хозяйства. В одном из них Аркадий по вполне приятной цене нашел комнату с полупансионом. Хозяйка обязалась варить обеды и ужины, но завтрак она готовила в такой ранний час, когда пара вставать не намеревалась.

Их уже ждали: комната была убрана, пол — свежевымыт, на окне ветер трепал лепестки срезанных поутру роз. Из летней кухни, где управлялась хозяйка, пахло борщом, варилась кукуруза. На солнце в пузатых жбанах доходил, ворочался квас. Стоял запах свежезарезанного арбуза, которым вместо чая утоляли жажду.

В комнате Конкордия стала переодеваться.

— Отвернись, попросила она Аркадия.

— Вот уж нет! Я хочу видеть тебя каждую минуту оставшейся жизни.

— Бесстыдник… — полуулыбнулась Конкордия, но начала разоблачаться.

Надо ли говорить, что Аркадий этой сладкой пытки не выдержал?..

* * *

Когда они несколько насытились друг другом, совсем кстати их позвала хозяйка отобедать с дорожки. За столом Аркадий и Конкордия сидели покрасневшие, словно их застигли в разгар любовных утех. Хозяйка же вопросов не задавали, не потому что были нелюбопытна, а потому что знала — все равно всей правды не скажут, соврут. А доходить до всего своим умом — интересней.

Она лишь сердобольно подкладывала Конкордии лучшие куски.

— Вы така худенька! Смачного вам!

В первый же день, как не осторожничали, на солнце молочно-белая кожа Конкордии обгорела до пунцового цвета, и тем вечером Аркадий смачивал ее ожоги молочной сывороткой.

— Я люблю тебя! — шептал он, гладя ее талию.

— Ах, не ври! — неизменно кокетливо отвечала Конкордия.

— А разве тебя возможно не любить? Ты же не оставляешь мужчинам никакого выбора!

— Ммм… Тебя будут любить женщины. Они падки на такие слова… К тому же у тебя нежные руки… Чуть ниже, прошу тебя… Ммм…

Несмотря на жару, они засыпали хоть и обнаженные, но прижавшись друг к другу тесно словно дети. За окном, убаюкивая, шумело море. Аркадий клал голову на грудь женщины и слышал, как бьется ее сердце. В одну ночь, он прижал ее к себе и будто расслышал звук еще одного сердечка — тихого и маленького. Взглянув на лицо Конкордии, он увидел, что глаза ее открыты, она тоже не спала.

— Я разбудил тебя…

— Нет, бессонница…

Он поцеловал ее в щеку, словно жалея. После улегся рядом, на бок, чтоб лучше ее видеть в ночном свете она была еще краше.

— Я думал о нас. О том, что нас может случиться, станет трое… Как тебе такое?

— Как странно, что ты спросил об этом. Я как раз думала об этом же.

— И что надумала?..

— То, что тебе лучше бежать от меня. Я постарею раньше тебя, стану после родов безобразной.

— Как может быть такое? Ты же родишь ребенка мне, и, значит, я буду любить тебя в два раза больше.

Она улыбнулась, как показалось Аркадию — печально.

— Ты же останешься в нашем городе?.. — спросил он.

Конкордия покачала головой:

— Нет, меня не прельщает будущее еще одной мадам Чебушидзе.

— Тогда я поеду с тобой.

— Спи, Аркаша…

Она закрыла глаза и, кажется, действительно уснула. Аркадий долго держал глаза открытыми, противясь сну. Как иной ребенок капризится на зло матери, так и Аркадий не желал засыпать на зло Конкордии.

Но стоило сомкнуть глаза, и он провалился в сон.

* * *

Они проснулись. Аркадий пожелал Конкордии дня столь же прекрасного, как и она сама. И день действительно был прекрасен. Они завтракали — завтрак готовил сам Аркадий.

О ночном разговоре даже не вспомнили. «Что толку оглядываться на сказанное во тьме», — думал Аркадий. Он молод, он силен, он удержит эту женщину рядом с собой. Ведь счастье — как раз в таких женщинах, украденных, отнятых у судьбы. Ну, может, не все счастье, а какая-то его часть — определенно.

Иногда просыпалась и шумно ворочалась совесть: ведь отечество, как обычно, в опасности. И лишь от него, может быть, зависит…

…Да шут с ним, с тем шпионом, — отвечало другое чувство. — В конце концов — разве его забота этим заниматься? Для этого есть полиция, городничий. Наконец, в Петербурге уже наверняка знают о смерти агента.

Утром гуляли по берегу, порой брали лодочку покататься. Аркадий изо всех сил налегал на весла, но лодку все равно сносило к берегу. Когда не было большой волны и не поднимало песок, через прозрачную воду было видно сажени на две. Порой к лодке приплывали здешние любопытные рыбы, и крошками от взятой в прогулку еды Конкордия кормила их как иные кормят птиц.

С полудюжину раз видели спины дельфинов, кои лишь утром подплывали к берегу.

К обеду возвращались к себе, после трапезы — отдыхали. Конкордия читала Аркадию какой-то роман. Тот, тем временем набрасывал на бумагу линии ее тела — обнаженной или как повезет. Устав читать, женщина ложилась отдыхать, но юноше послеобеденный сон был без надобности. Он отправлялся в путь. Заботясь о своей женщине он уже прикидывал, чем угостит ее завтра. Конечно, все сельские базарчики уже пустовали, но хозяйки охотно продавали свежие яйца, хлеб, овощи, измученные сторожа на баштанах согласны были отдавать арбузы и дыни буквально за глоток прохладной, родниковой воды. Привычный к долгим пешим прогулкам, Аркадий уходил от моря довольно далеко.

Оставшись наедине, снова и снова обдумывал обстоятельства дела с английским разведчиком. Протоирея, как видно, в минуты гелиографирования, встречали в монастыре, однако же с Ладимировским не так уж и ясно было. Художник жил небогато, и на этюды выбирался не так уж далеко от города. Иные места были у него нарисованы много раз: осенью и весной, в грозу и на солнцепеке. И джанкойские подсолнухи могли быть написаны год, два года, пять лет назад. Меж тем, ложь проверить будто бы нетрудно — каждый год крестьяне на поле стараются сеять что-то иное. Всем известно, что подсолнечник истощает землю, и после него лучше полю походить под паром, или хотя бы засеять горохом, на крайний случай — зерном. Да мало ли, что можно тут посадить? Кабачки, гарбузы, просо, овес. Не так давно была мода сажать кукурузу — ее семена одно время выдавались даром.

И ведь проверить это было совсем нетрудно — отсюда до Джанкоя было три версты.

Для бешеной собаки семь верст не расстояние, и Аркадий действительно пустился в дорогу. Колеса телег размололи на шляху землю так, что сейчас дорогу укрывал слой тончайшей пыли. Босые ноги иногда уходили в нее до щиколоток. Палило солнце, ветер порой бросал пыль в глаза, за шиворот.

— Облачка… — бормотал Аркадий под нос. — Где облачка? Хоть бы одно, как на картине…

Наконец, поднявшись на холм, увидал за рощей купол джанкойской церквушки. Перед ней зеленела роща, а меж ней и Аркадием… Разочарованию его не было предела.

Подсолнечник рос действительно на том месте, где его изобразил Ладимировский.

В степи, словно смеясь над разочарованием юноши, заканючил сарыч.

* * *

…До тех дней Аркадий и не предполагал, что можно быть настолько счастливым.

Ночью Аркадий и Конкордия купались нагишом в теплом, словно парное молоко, море. Оно шептало что-то на своем древнем языке, пока они любили друг друга в полосе прибоя. Порой казалось, что на земле нет больше никого, и край сей именуется Эдемом.

Конордия дарила ему ласки в этом городе малоизвестные. И пока она чародействовала, он лежал на спине, глядя, как над ними кружила луна и звезды.

— Конкордия, будьте моей мечтой! — прошептал он.

— Дурачок… — ответила она, отвлекаясь на мгновение. — Я и так с тобой.

— Луна… — не то шептал, не то думал он…

Вернувшись к себе в комнату, они ужинали жареными бычками — рыбкой мелкой, костлявой, но вкусной, от которой, как от жареных же семечек. Рыбу запивали квасом, снятым с ледника.

Собравшись с духом, Аркадий будто пошутил:

— После того, что между нами было, я, как порядочный человек, должен на вас жениться.

— К твоему счастию, я достаточно беспорядочна и того не требую.

— И все же… — ради торжественного случая Аркадий перешел на «Вы» — Я намерен предлагать вам конечности, сердце…

— Ах… Все предлагают сердце, никто не предлагает мозги.

— И все же, Конкордия… Вы будете моей женой? Скажите прямо.

— Бросьте. Вы разве не знаете, что руку и сердце предлагают вместе с кольцом?

— Я добуду вам кольцо, — ответил Аркадий, краснея.

— Добудете. Непременно добудете. Но не сегодня. Подумайте, ведь наш брак разрушит вашу жизнь. Вас осудят, не дадут жизни в уезде.

— Плевать! Уедемте! Уедем, когда это хоть немного окончится.

Конкордия печально улыбнулась.

— Подумайте о вашей подруге. Дашеньке, кажется. Дочери городничего.

Упоминание девушки сначала укололо Аркадия, после же какое-то приятное чувство разлилось в душе. Она все же наводила сведенья, он ей не безразличен.

— Да и не люблю я ее вовсе… — почти честно признался Аркадий.

Впрочем, и о своей зазнобе с Екатерининской он тоже не стал вспоминать. Да и что толку о ней вспоминать.

Молодые люди симпатизировали друг другу, но не более. Как водится, в семьях близких друзей детей приблизительно одного возраста в шутку засватали чуть не сразу после крестин, внушая детям сызмальства, что они просто созданы друг для друга. В эту мысль врастали, и порой казалось — а разве может быть иначе?.. Но ведь могло же!

В отрочестве Дашенька Аркадию показалась простоватой. С ней было удобно, как бывает удобно в некрасивых но в ношеных башмаках. Однако же во сне юноше чудились совсем иные дамы. Казалось, обучение в Харькове изменит жизнь. И жизнь действительно изменилась, но иначе, нежели хотелось. Удары судьбы привели к мысли, что в его положении Дашенька — не самая дурная невеста.

Городничий, правда, хотел жениха более завидного, богатого. Но иного мнения была его жена. От добра добра не ищут, — рассуждала она. — Аркадия она с детства знала, родители его также были известны. А что небогат, так это в чем-то и хорошо: будет знать, что обязан…

Об этом Аркадий сбивчато и быстро рассказал Конкордии.

— И что мне делать?.. — спросил он, не ожидая, впрочем, ответа.

— Не женись на ней… — тем не менее ответила Конкордия. Черты ее лица сделались по-мужски резкими. — И на мне не женись…

Он пытался возразить, но спор был погашен в зачатке поцелуем в губы…

* * *

Он проснулся глубоко за полночь. Кокордия, разметав по подушке свои светлые волосы, безмятежно спала. После съеденной рыбы хотелось пить, но для этой нужды был предусмотрительно отставлен кувшин с водой.

На мгновение юноша взглянул на свою любовницу: обманчивый лунный свет и тени на секунду исказили дорогое лицо, состарили его, превратив в морщинистую физиономию старухи. Аркадий закрыл глаза, помотал головой, и наваждение исчезло.

«Это только свет, это все дурные разговоры», — успокаивал себя Аркадий.

Прилег опять, но сон не шел. Поворочавшись, Аркадий встал, вышел на улицу. В темноте шумели волны, из степи в море дул ночной бриз. Спрыгивая с обрыва, он не успевал долететь до самой земли, но шумел в кронах деревьев. В ветвях путалась луна.

Луна, — осенило Аркадия.

На картине она была изображена в последней четверти. Сейчас же дело шло к полнолунию. Следовательно, новолуние было где-то на летние Кузьминки, и в день встречи являла собой собою тонкий серп, а никак не половинку. И, стало быть, картина писалась ранее — на неделю или полторы.

Следовательно, художник занимался там чем-то далеким от живописи. Любовница? Может быть, но маловероятно. Ладимировский — холостяк, огласки он может не боятся. Его любовница замужем?.. тогда неудачное место для свиданий. В таких сельцах вроде Джанкоя всякий чужак на виду.

Стало быть… А что «стало быть»?


Ладимировский

Рассвело. Крылья стрекозы, уснувшей на ночь перед домом, покрылись росой. Но взошло солнце, испарило росу, согрело озябшую стрекозу, она взлетела.

Промучившись всю ночь, Аркадий поднялся около шести, искупался в море. Вода, остывшая за ночь, освежила, смыла пот. Зашел к хозяйке, собрал на видавший виды поднос завтрак. Стакан парного молока, яйцо, сваренное вкрутую, овощной салат, заправленный подсолнечным маслом.

Сей поднос Аркадий поставил перед Конкордией, еще лежащей на их ложе.

— Завтрак в постель? Это какое-то рабство…

— Барство?.. — предположил Аркадий. — Да нет же, я люблю тебя… Конкордия… Будь причиной моей победы…

— Об этом не спрашивают, Аркаша, а просто побеждают…

Она принялась за трапезу, выбирая из салата помидоры и огурцы.

— Ты не мог бы попросить, что хозяйка не клала в атлас перец и лук?.. Нам же с тобой потом целоваться.

Любуясь ее обнаженной грудью, Аркадий кивнул, как кивал уже несколько дней. Он говорил, но хозяйка не то забывала, не то пренебрегала пожеланиями юноши.

Здешние места определенно шли Конкордии на пользу. Она поправилась, что, по мнению Аркадия, не портило ее ничуть. Ее кожа стала смуглой, словно у креолки, а светлые волосы не то еще более выгорели, не то просто смотрелись ярче.

— Какая ты красотка… — восхитился ей Аркадий.

— Точно красотка? — улыбаясь, уточнила она. — Не касторка?..

Выпив молоко и промокнув губы салфеткой, она отставила поднос на пол и развела руки:

— Ну, я готова, целуй меня.

Аркадий присел и поцеловал ее в пахнущие молоком губы.

Впрочем, только поцелуем все не ограничилось.

* * *

Еще через час мысли, отложенные страстью, вернулись в голову.

И, сем больше размышлял Аркадий, тем четче проступало решение: действовать надо самому. Город велик, а положиться в нем не на кого. Ну, может быть, кроме Конкордии. Но беспокоить ее для влюбленного юноши было святотатственно.

Все выглядело просто: Следовало ехать в город, взять Ладимировского за задницу стальными пальцами. Выдать художника и его сообщников, ежели таковые имеются, полиции. А далее — полиция пусть разбирается, а он вернется сюда и будет проводить время с любимой, напишет повесть о разоблачении шпиона.

Итак, решено, он едет. Встав, Аркадий принялся одеваться его взгляд скользил по линиям тела Конкордии. От изящных, крохотных ступней, по ножкам к выпуклости попки, по спине, задержавшись на миг на ее талии к шейке, плечикам, на которых лежали локоны ее светлых волос.

Захотелось броситься к ней и покрывать поцелуями каждый дюйм ее тела. Однако удалось сдержаться. Вместо этого Аркадий сказал.

— Мне надо съездить в город. Это не займет много времени. Я вернусь к вечеру. В худшем случае — ночью.

— Зачем это тебе?

— Мне надо… Победить…

Конкордия встала и тоже принялась одеваться.

— Я поеду с тобой. Все равно мне надо возвращаться в город.

— Ну, зачем же? За домик заплачено до послезавтра?..

Два дня с любимой — это была роскошь еще небывалая в его жизни.

— Брось… Ты мужчина, у тебя есть дела. Мы ведь все равно будем видеться. Ведь в самом деле, не надумал же ты меня бросить?..

Аркадий кивнул: Бог знает, как выйдет с Ладимировским. Вдруг окажет сопротивление, случится погоня, и до вечера управиться не получится. К тому же раскрытие шпиона сулило почет. И пусть Конкордия знает, что ее любит не просто удачливый мальчишка, но проницательнейший репортер.

Удалось сторговаться за бричку, на которой отправились по дороге, что вилась вдоль побережья. И через час, проезжая по Базарной площади, Аркадий спрыгнул наземь.

— Буду у вас вечером, — бросил он Конкордии.

Та чопорно кивнула — при посторонних они условились вести себя сдержанней.

Бричка поехала по Греческой к пансиону, а Аркадий заспешил вверх по Торговой. Заглянул к Рязаниным и в воротах, надо же такому случиться, налетел на Ники, который как раз собирался куда-то ехать верхом.

— Это хорошо, что я тебя встретил. А поедем со мной? — попросил Аркадий сразу, без приветствий.

— Куда?

— К Ладимировскому. У меня к нему дело.

— А нельзя ли отложить на пару деньков? Я еду в поместье…

— Ты же обязался мне помогать. Да и не займу я тебя надолго. Обещаю!

Отправились на Екатерининскую, к Ладимировскому. Пока ехали, Ники рассказал, что Катенька, дочь купца, с которой он уединялся в день смерти генералов, и которая не посмела поднять голос в защиту своего кавалера, сейчас выехала в поместье родителя. Молодые люди помирились, Николай простил ее слабость, и намерен навестить ее нынче вечером. К слову сказать, в имении гостит кузина Катеньки, между прочим, совсем не дурнушка. И если Аркадий желает… Разумеется, Дашеньке Николай ничего не скажет…

Аркадий, впрочем, не желал.

…Ладимировского застали в студии, где он набрасывал карандашный эскиз. Запасные карандаши, заложенные за ушами, делали художника чем-то похожим на Мефистофеля.

— А, господа! Доброго дня! С чем пожаловали.

Аркадий согласился, что день действительно добрый, но о цели визита попросил проговорить приватно.

— А зачем же я сюда ехал? — возмутился Николай.

— Посиди, поскучай, сделай одолжение.

Глупо улыбаясь, Ладимировский указал на дверь, за которой находилась столовая.

— У меня тут немного неубрано, — как бы извинился художник.

— Пустое.

«Немного» — было несколько не то слово. В столовой царил хаос, краски и карандаши лежали рядом с бутылками мадеры и хереса. И, бывало, во время какого-то застолья иной захмелевший гость мазал поверх булки хлеба охряной краской.

— Ну, так слушаю тебя, Аркадий.

Тот задумчиво прохаживался по комнате. Юноша с ужасом вспомнил, что свое оружие, нож, купленный на блошином рынке, он оставил дома. И теперь, если Ладимировский во время разоблачения бросится на него, защититься будет нечем.

Хотя в соседней комнате сидел Ники, и, случись что, он придет на помощь. Если, конечно, не в сговоре со шпионом.

— Итак? — в голосе Ладимировского заскользило нетерпение.

— Я бы хотел поговорить с вами о том вечере, когда мы встретились на дороге в Гайтаново, — сказал Аркадий, присматривая бутылку повесомей. — Вы еще ехали в коляске протоирея.

— Помню, конечно же, — кивнул художник. — Но вы ведь об этом уже спрашивали. Я писал полотно с подсолнухами. Вы разве не помните?..

— Помню. Да только картину вы там не рисовали.

— Матка Боска, а что же я по-вашему там делал.

— Сие мне неизвестно. Но картину вы нарисовали ранее. Это свидетельствует о том, что вы заранее подумали об оправдании, что у вас имелся некий умысел.

— Что за брехня! С чего вы это взяли?

— У вас луна не в той фазе. В день встречи не могла она быть такой, как вы ее изобразили.

Пробежал холодок неуверенности. А если он понял свою ошибку и успел перерисовать. Но нет.

— Ну и что с того? Картина — ведь не фотография, она допускает художественные вольности! Вы же сами об этом говорили.

— Бросьте. Я знаю ваш стиль, вы рисуете то, что видите. Да и хвалились тогда, что Луну запечатлели, как она была.

«Сейчас бросится», — подумал Аркадий, прикидывая как схватить бутылку.

Но художник устало опустился на стул, прикрыл глаза ладонью.

— За что мне такая горькая монета… Какая глупость… Но слишком велико было искушение. Она была слишком прекрасна, чтоб ее не нарисовать.

От сердца отлегло: он оказался прав. Но следовало давить, пока собеседник ошеломлен.

— Где ваш сообщник?..

— Сообщник?.. Ах… Он отплыл той ночью… Я так надеялся, что ей все и окончится.

Окончится. Что-то не сходилось.

— Он вернулся? Отвечайте, где он?..

— Он не вернется.

— Значит это вы убийца! Рассказывайте, где греческое сокровище? Шифр, быстро! Какая кодовая фраза? Отвечайте.

Ладимировский смотрел на него удивленным и чуть отрешенным взглядом.

— Кодовая фраза?.. Причем тут греки?.. Да, я укрывал брата. Он, может быть, действительно кого-то убил. Но то было давно, была война, понимаете?..

— А английским кораблям кто сигналил?..

— Ну откуда мне знать, кто сигналил английским кораблям!

У Аркадия тогда хватило ума не настаивать. Мелькнула торопливая как мышка, мысль: а, может быть, и здесь какая-то нелепица. Следовало больше слушать, меньше говорить. И без того не сболтнул ли он чего-то лишнего?..

— Ваш брат… Расскажите о нем… Откуда он взялся и куда делся?..

— Мой брат… Мой двоюродный брат… Несчастный патриот своей страны. Он участвовал в галицийском восстании десять лет назад. Имел неосторожность попасть в плен, был всемилостивейше приговорен к вечному поселению на сибирской реке. Недавно он бежал — сибирский климат для него вреден. Искал приюта у меня, но я не мог взять такой риск на себя.

— Я мог его видеть?

— Навряд ли. Я договорился с верными людьми за городом, они нашли ему комнату, а неделю назад отправили его в Европу.

— Как, на чем?

— Вывезли фелюгой. Вы знаете, есть такие…

Аркадий кивнул. Он знал.

Вдоль берега во все года со времен, наверное, Иоанна Грозного, здесь промышляли контрабандисты. Казалось бы, став внутренней акваторией империи, Азовское море избавится от контрабандистов. Но не тут-то было. Водный путь для живущих вне закона был не только самым дешевым, но и самым безопасным. Идет фелюга под парусом и с берега не понять: не то рыбу везет, не то прокламации с оружием напополам. А пока ее догонишь… Если вовсе догонишь, разумеется… Даже если на борту и было что-то противозаконное — успеют выбросить. Оттого, загрузившись где-то в Констанце или Варне, везут товар и в Таганрог, и даже далее по Дону.

Или вот плывет корабль из Италии или Испании. В чистом море, где нет глаз таможенного чиновника, остановится, и перегрузит часть товара на здешний баркас.

Южный берег Азовского моря был безопасней — в случае угроз можно было укрыться в кубанских плавнях. Однако же жизнь кипела именно на северном побережье.

Во время войны контрабанда сократилась, но отнюдь не сошла на нет. Жить-то как-то надо?..

Ни одного контрабандиста Аркадий не знал наверняка, хотя подозревал, что из знакомых моряков трое-четверо этим промышляют. И уж точно знал, что городничий и полицмейстер если не покрывают их, то хотя бы попустительствуют. Сам Аркадий покупал бы контрабандный товар, да только он кусался…

Но одно дело — возить сигары да кружева. Совсем иное — укрывать беглого поселенца, почти каторжанина? Слыханное ли дело? С иной стороны ничего смертельного не произошло, никто не убит. Велик ли убыток империи, что какой-то мятежник скрылся за границей. Наверное, все же имеется.

— Мы должны об этом сообщить властям.

Уверенности в голосе не было.

— Матка Боска, зачем же? Прошу вас, не надо!

— Потому что это неправильно, это — преступление.

— Ах, прошу вас! Да какое же это преступление? Если бы он остался в Сибири, он бы умер. Кто бы за это убийство ответил… Подождите… У меня есть вам что сказать. Городничий говорил, будто вы ищете убийц Ситнева?..

Аркадий насторожился.

— Да, а что?..

— Кажется, я был последним человеком в городе, который видел Ситнева живым…

* * *

Через десять минут, а может четверть часа, Аркадий и Ладимировский вернулись в студию. Ники ждал их там, скрашивая время чтением. В его руках лежал карманный томик Байрона на языке автора. Книга была прекрасна: в кожаной обложке, с золотым тиснением, на дорогой кремовой бумаге с красивейшими рисунками.

— Читаешь на английском? — удивился Аркадий.

— Выучил в госпитале. Там такая скука обычно, — зевнул Ники. — А как раз взял книгу в бою… Трофей, стало быть. Смотри, тут есть даже кровь прежнего владельца.

Николай развернул книгу и действительно показал бурые пятна.

Ну, вот надо же, — подумал Аркадий. — На что был сорвиголовой Николай в детстве, а надо же — все равно взрослеет. Пройдет годы, он вовсе остепенится, женится. И в чинах немалых будет рассказывать своим отпрыскам о бесшабашных делах прошлых лет.

Но далее Ники удивил Аркадия еще более.

— Я даже от безделия попытался занялся переводами! Вот, послушайте!

«Мой волос сед — но не от лет
Года мои убыли прочь
В одну лишь ночь
Как люд растет от бед…»

— Дальше не перевел. Каково? Мне кажется, что вполне недурственно.

Перевод был дрянным, однако же Аркадий счел за лучшее с товарищем согласиться.

— К тому же, на стихи, оказывается, падки дамочки… — улыбнулся Ники.

— А ваш какой любимый поэт? — спросил Аркадий у художника. — Небось, Адам Мицкевич?

Художник взглянул на Аркадия странным взглядом — ему показалось, что юноша намекает на брата. Ведь Мицкевич тоже бунтовал, и сослали бы его в Сибирь, если бы он не уехал в Европу.

— Нет-нет. Пожалуй, Денис Давыдов, — ответствовала художник, возможно льстя чувствам Ники, служившего, впрочем, не в гусарском, а в драгунском полку. — А вот, положим, кого из российских поэтов вы, Аркадий, считаете величайшим?…

Аркадий задумался:

— Конечно же Жуковского. Потом… Наверное все же Крылова — его стихи столь назидательны. Затем Пушкина или Лермонтова.

Вообще-то стихи Пушкина и Лермонтова Аркадию нравились куда больше, чем нравоучения дедушки Крылова. Но так было заведено с младых ногтей: юношеству пристало восхищаться баснями Крылова.

— Лермонтов подавал значительнейшие надежды. Но он вел себя как юнец, как юнец же погиб. И романчики со стихами у него юношеские, — заключил Ладимировский.

— Чепуха это все! И Лермонтов и Пушкин куда ценней Крылова с Жуковским, — возразил Ники. — Они писали простым, человеческим слогом, они ближе к нам, простым людям.

Ладимировский посмотрел на Ники с удивлением: в былые времена Николашу можно лишь под страхом отцовской трости загнать читать стихи. Однако же следующая фраза сказала всем, что перед ними все тот же, знакомый с детства Николай:

— А вы читали срамные стихи Пушкина? Это ведь почти Барков!

Хохот был ему ответом: это же надо — чуть не величайшим русским поэтом у Николая был Барков, который, как известно, жил грешно, а умер смешно.

* * *

— Ну, вот и все… — сказал Аркадий, когда они вышли на улицу. — Не смею больше задерживать. Удачи вам с вашей дамой сердца.

— А отчего мы хоть заходили?

Аркадий пожал плечами: Ладимировский просил хранить его тайну. Ответно юноша заметил, что тоже не заинтересован в огласке своих поисков. А скажешь что-то, так потянется другое. Оставалось врать или молчать.

— Заходил поговорить о живописи. Ну а после — еще о поэзии поговорили.

— Аркадий, вам бы еще хорошо зайти к доктору, — ответил Ники, устраиваясь в седле. — Вы точно не едете со мной в имение?..

— Нет, не еду. А зачем же к доктору?

— А затем, что вы странный! Два раза странный!


Парус

Белел парус одинокий в тумане моря голубом. И туман этот полностью устраивал владельца паруса.

Утро было ранним, туман еще не развеялся с ночи, солнце едва оторвалось от косы, и всем добропорядочным жителям губернии полагалось спать. На то и имелся расчет: прибытие шаланды должно было пройти никем незамеченным. И набрав полные паруса ветра, кораблик выскочила на мелководье, замедляясь, заскользил по песку, сокрытому волнами, оставляя след, словно саночки на снегу. Прибой тут же принялся истреблять следы недавнего возмущения, приводя песчаное дно в равновесное состояние.

Капитан определенно был доволен собой. Он вполне удачно провел плаванье. Вчера в ночи ему за туманом послышалось жаркое дыхание английских паровых машин. Убрали паруса, прижались к берегу, укрылись в полутьме. И действительно, через четверть часа из тумана показались английские фрегаты, прошли мористей и скрылись за косой.

Казалось — долгий путь пройден, самое сложное позади. Остались какие-то пустяки, мелочь, после которой можно разговеться, выпить да закусить.

Но радость капитана оказалась преждевременной — облокотившись спиной на перевернутую лодку, сидел юноша. Он что-то рисовал в записной книжке. Капитан заметил его слишком поздно, чтоб дать команду отвернуть. Да и не стал бы этого делать. Опасность представляла лишь засада, а это была безусловно не она.

Моряки спрыгнули в волны, матерно высказались об ее температуре, обросший раковинами якорь бросили в отмель. Спрыгнул и капитан, не спеша подошел к лодченке, заглянул в записную. На странице изображено было море, парус. Юноша уже сделал набросок и теперь споро добавлял детали, тени. Получалось довольно похоже.

Капитан присел рядом, достал трубку. Из кисета набил ее табаком. Затем вынул огниво, выбил на трут искру. От образовавшегося огня поджег трубку, сделал первую, самую вкусную затяжку. Команда, меж тем, делово принялась разгружать баркас. Ящики с чем-то звенящим таскали в сарай, около которого сушились весла и сети.

Избавившись от части груза, шаланда поднялась, закачалась на волнах. Течение тут же попыталось утащить шаланду в море, и теперь якорь был совсем нелишним.

Прирезать этого свидетеля?.. — размышлял капитан.

Море, не смотря на нынешнюю безмятежность, было местом жестоким. Замеченных в краже рыбы из сетей, заматывали в те же сети, для верности обматывали линем или якорными цепями, а после — топили. Иногда сходились над волнами в абордажных схватках за ценный груз. Но чаще за обиду, нанесенную на берегу, кровь лилась в море. Оно все стерпит, свидетелей нет. Что называется — концы в воду.

Команда надежная, не выдаст, но вот зачем на душу брать такой грех?.. Время ждало. Наконец, набросав зигзаг чайки над парусом, юноша аккуратно спрятал карандаш, закрыл блокнот, сказал как бы никому:

— Уездное попечительство о народной трезвости было бы очень опечалено, узнав, что в добавок к местному вину, самогону и водке, на наше побережье пребывает и заморское зелье.

Уездное попечительство состояло из «синих чулочниц», преимущественно престарелых или некрасивых дам, кои собирались два раза в неделю, дабы попить чаю и посетовать на глупых мужланов. Пиком их деятельности был заказ и раздача листовок о вреде алкоголя. С этим сборищем в городе никто не считался, а городничий так и вовсе брал их на смех.

Об этом знал капитан, и вряд ли не помнил его собеседник. Потому, — заключал капитан, — парню есть что сказать еще.

И он был прав.

— Но Спаситель наш вином не брезговал, яства вкушал, следовательно, еда и вино есть дар Божий. И дело лишь в умеренности. Чрезмерное пьянство грех, как и чрезмерное обжорство.

— Истинно так, — кивнул капитан.

— Да и жить как-то надо.

— Святая правда.

Юноша помолчал, и после раздумий продолжил:

— Всякому свое… Мне нет дела до вина, но пару недель назад к вам обращался мой знакомый. Господин Ситнев. Невысокий такой господинчик, с залысинами.

— Не припомню, — соврал капитан.

Стремление к покою требовало отрицать все даже полусомнительное. Однако же, спутать было невозможно — не так уж часто к капитану подходили совершенно неизвестные типусы, которые предлагали нечто рискованное, пусть и за большие деньги. Дело было не то чтоб невозможным, однако же, опасаясь подвоха, капитан связываться не стал…

— Я попытаюсь вам напомнить, — продолжил парень. — Он предложил вам переправить куда-то на запад некий груз. Ящик, размером где-то с чумацкую телегу. Ваша совесть чиста. Вы ему отказали, поскольку у вас был иной, живой груз на запад. Живой груз, смею заметить, меня совершеннейше не интересует.

— Ну, тогда, даже ежели человек этот здесь и был, а я его — спровадил, то каков с меня спрос?

— Никакого. Но господин этот мертв, и задолжал мне изрядно…

— Это только твоя беда.

— Конечно. Да только мне бы его вещички найти. Может, какое слово он обронил, а вы подобрали?..

Капитан затянулся и задумчиво покачал головой.

— Не припомню.

— Вы знаете, отчего он умер?

Капитану на то было ровно наплевать. Таков мир: ежеминутно кто-то умирает. Ни у кого жить вечно не получилось. Однако же из вежливости капитан пожал плечом:

— Ума не приложу.

— Его, как и Сократа погубило знание. Он слишком много знал.

Капитана едва заметно передернуло. Он знал одного Сократа — грека из Геническа. Тот спекулировал солью и рыбой и умер скверно. Неизвестные, дабы что-то выведать, пытали жестоко, засыпали в раны соль. По мнению капитана выходило, что юноша знал и причину смерти торговца, а также ведал о знакомстве капитана и покойника.

— Но я ничего не знаю.

— Вот и Сократ так говорил: «Я знаю, что ничего не знаю, но остальные и это не знают».

Нет, это было уж слишком. Что это он в глаза этим Сократом тычет? Намекает, что капитан тоже может кончить плохо?.. Зарезать его? А смысл? За ним появятся другие…

А что ему сказать?

С лысоватым беседа велась глазу на глаз, и будто бы команда не могла ее подслушать. Однако же, если у стен имелись уши, то от здешних камышей и вовсе следовало ожидать любой подлости…

— Я ничего особого не помню. Он просил отвезти ящик куда-то к Балаклаве.

— То мне ведомо.

— Тогда и говорить более не о чем…

— Значит, я пойду.

Юноша действительно поднялся на ноги и не спеша отправился к тропинке через камыши. На душе капитана скребли кошки. Причем это были не те маленькие милые кошечки, коих заводили купчихи, дабы заботится о них вместо детей. Душу царапал огромный черный камышовый кот — злая тварь, коя иногда встречается в азовских плавнях.

Плохо было так расставаться, оставалась нехорошая недосказанность. А юнец-то этот неизвестно кого приведет… Нет, надо было ему что-то сказать, что-то вспомнить. И на удивление что-то вспомнилось.

— Эй, хлопец!

Юноша остановился, но не обернулся.

— Твой знакомец раз ящик этот назвал «Головой Бога». Это что-то важное?..

— Возможно, — ответил юноша.

Он не обернулся, и потому понять, что было на его лице, было нельзя.

— И когда я спросил, откуда он обо мне узнал, твой приятель сказал, что меня присоветовал Цыганеныш. Слыхал о таком?

Уж лучше было бы это имя не произносить. Но промелькнула мыслишка, что, услышав это прозвище, юноша отступится. Продумать эту мысль капитан не успел, выпалил сгоряча, а слово, как водится, не воробей…

— Так-так… Смел ты, капитан. К тебе человек от самого Цыганеныша пришел, а ты ему смог отказать.

— Так ведь если бы сам Цыганеныш просил, или кто из его людей — я бы не отказал. А это ведь вовсе Приблуда был. Ведь так?

— Может, и так…

* * *

В смысле равенства и благосостояния, Гайтаново совсем не походило на города всеобщего счастья вроде Утопии или Новой Гармонии. Родной город Аркадия был совсем небогат, но и в нем жили разные люди, с разным достатком. Старые семейства с достатком основательным, как и каменный фундамент их домов, жили ближе к старому центру города: от Соборной площади по Торговой и, частью по Греческой, рядом с базаром, с Биржей — со всем тем, что давало деньги.

Но уже начинал обозначаться новый центр — в другом краю Греческой, вокруг церкви. Там селились маклеры, страховщики, ростовщики — все те, кого скопившие состояния в старые, неспешные, надежные времена, считали торговцами воздухом.

Меж этими двумя пупами провинциального мира селились мещане, разночинцы, писцы и делопроизводители с их копеечным жалованием, с крошечных рент.

В стороне, на Большой Садовой, селились люди с достатком скромным. Но и там имелось значительное разделение: Живущие по правой стороне тихо презирали нищебродов, живущих на левой, ближней к морю стороне улице.

Левую же сторону Большой Садовой почти на половине делила Малая Садовая, где и жил Аркадий. Малая Садовая, в свою очередь нависала над Слободкой и частично в нее входила.

В негласной городской иерархии, в самом безнадежном ее низу находилась именно Слободка. Там ели не досыта, зимой, когда ветер, разогнавшись по морю, продувал до нитки, свистел во всех щелях — топили не до тепла. Зато гуляли там широко — на рубль пила допьяна целая улица, а пели гуртом так, что слышно было на Екатерининской.

Из этих криков Аркадий достоверно понял, что счастие человеческое с деньгами связано, но лишь в какой-то странной, малой зависимости.

Что касается Малой Садовой с ее подворотнями и оврагами, переходящими в Городской сад, то по престижу она была лишь на немного выше Слободки.

Вернувшись к себе на квартиру, Аркадий рухнул на топчан, перевернулся на спину, и глядя в потолок задумался. Потолок был побеленный, но с трещинами и в паутине.

Дела были неважными. Беседа с капитаном стоила всей его смелости, на нее было совсем нелегко решиться. На него из дому Аркадий уходил словно на смерть, оставив, впрочем письмо с описанием всего, что ему известно.

Но Цыганеныш, встреча с ним походила и вовсе на встречу с Антихристом.

Цыганенок — крещенный Василием по фамилии Сорочинский, был не из тех людей, с кем бы Аркадий хотел бы завести знакомство. Был они где-то в одинаковых годах, и верно могли бы приятелями по детским играм, хотя маменька Аркадия, конечно же, была бы против такой дружбы.

В здешних степях Васька Цыганеныш был известным магнатом. Какое-то состояние сколотил его отец — цыган, прибывшие в эти края откуда-то из-под Сорочинец. Завел здесь табун лошадей, который периодически пополнял крадеными скакунами. Будучи мелким жуликом, он и умер как-то по-мелкому, в какой-то корчме, прирезанный за какие-то грехи. Сыну тогда было лет тринадцать — в этом возрасте Аркадий еще возился с солдатиками. И Васька взялся за дело с таким жаром, что не только быстро выправил положение, но и многократно преумножил наследство. Причем, говорили, сделал это не брезгуя средствами: отомстил убийцам отца, ввязался в несколько распрей, из которых вышел победителем. Говорили, что у него, как и у всякого цыгана, дурной глаз: и у его конкурентов пересыхали родники, на их табуны нападал мор. Впрочем, говорили люди более просвещенные, мор легко устроить зельем, а родники летом пересыхают у всех.

Но все сходились, что богатство его замешено на крови, и добром это не кончится. А пока он платил самые большие взятки в губернии, причем подносил их непосредственно губернатору.

В чем-то Аркадий ему тайно завидовал: ведь человек достиг столько в те же года, жил широко, его любили женщины. А что он, Аркадий? Живет впроголодь, никто о нем не знает… Тешила мысль, что нажито это неправедно, и Бог накажет. Но Господь с наказанием будто не торопился.

И вот как раз представился случай доказать, что ничем Аркадий не хуже Цыганенка.

А иначе имеет Аркадий шанс остаток дней своих провести как мышка в подполе, в такой вот комнатушке с потресканным потолком. И незачем ему мечтать о славе, о такой женщине как Конкордия.

Да и что тут такого? В Крыму сейчас солдаты встают и идут навстречу пулям, смерти, а он боится разговора. И было бы с кем! Не с царем, не с губернатором, а со своим сверстником. Цыганенок не прост, но ведь и Аркадий разговаривал с графом, с генералами.

Надо решаться… Надо решиться… Надо.

Но отложить до утра решение было возможным.

* * *

Желая скоротать день, а, может быть, обнаружить какой-то знак, Аркадий собрался и вышел из дому. Подумалось: а может быть, в городе уже произошло нечто, прибыл какой-то офицер из столиц, и нет нужды более в личном героизме.

Прошелся дворами и улочками к Греческой, к полицейскому участку. Напротив него, на другой стороне улице под каштаном на земле все также сидели два чумака и устало играли в «чет-нечет». Было заметно, что игра и само сидение им обрыдло. Но что поделать?..

С проулка, через распахнутую калитку Аркадий зашел к Рязаниным.

— Аркадий… — послышалось от той самой беседке, где некогда был убит генерал Рязанин.

Юноша пошел на голос. На лавке полулежал, читая газету, Николай. Вид он имел бледный, помятый.

— Аркадий? Где был, дружище?.. Куда пропадал? Я заходил, но тебя не было.

— Да так…. — Аркадий пожал плечами и вдруг почувствовал, что краснеет.

— А, понятно, понятно… — кивнул Ники.

Появились два Петра, одетые в партикулярное платье.

— Едемте снами на реку купаться? — спросил артиллерист.

— Какой там на реку! Да я глазами двигать без боли не могу! Я, господа, кажется, вчера отравился.

— Чем же? — спросил пехотный Петр. — Попался несвежий коньяк? Вы же кроме него ничего не вкушали. Зачем же вчера было так пить?

— А что вчера было? — спросил Аркадий.

— Что было? — переспросил Ники. — Русская пьянка, как и русский бунт по господину Пушкину — бессмысленная и беспощадная.

— А в честь чего?

— Я же сказал — «бессмысленная».

Оба Петра уехали.

— Слыхали?.. — кивнул Ники. — Купаться они поехали. Как же. За бабами будут подсматривать.

Попросить Ники? Тот, пожалуй, не откажет. Даром, что Рязанин-старший боится Цыганенка, Николай бы со своими друзьями смогли бы прижать магната. Но не вышло бы какой-то нелепости, как произошло у Ладимировского. Николай более не допустит использования себя в темную… Открыться? Нет, Николай не шпион — это совсем на него не похоже. Но он может сболтнуть по-пьяни.

К тому же из окна выглянула хозяйка, позвала пить чай.

— Ну, зачем же так кричать?.. — поморщился Николай. — Пошли, Аркаша, нельзя родителей расстраивать.

— Родителей? — переспросил Аркадий. — Нынче же будний день. Разве папенька твой не на службе?

— Хворает он.

— Что-то серьезное? — Аркадий изобразил встревоженность.

Ники отмахнулся.

* * *

Устав ходить на службу, Городничий нафантазировал себе приступ подагры и сообщал, что не может и шагу ступить без боли, чем стал похож на Русалочку из известной сказки. Все к причуде городничего отнеслись с терпением, хотя было известно, что подагра обычно обостряется в сырости, холоде, и на перемену погоды, а помогает от нее — сухое тепло. Однако же городничий на солнце не грелся, а сидел в комнатах дома, ухаживал за геранью, да почитывал «Северную пчелу», покуривая трубку с длинным чубуком.

Порой приходил письмоводитель с бумагами, кои с неудовольствием городничий просматривал.

— Экую ты мне канитель принес, братец, мелочевку этакую, — жаловался он. — Мог бы сам решить, расписаться за меня.

Окончив просмотр, он ставил свою подпись, похожую на однокрылую стрекозу.

Заходил с докладом полицмейстер. Докладывать особо ему было нечего. Убийцы Ситнева не найдены, чумаки — все там же.

Ежедневно городничий звал к себе полицмейстера, требовал достать пропавших чумаков или их убийц хоть из-под земли. Кричал, что его, городничего, терпение иссякает…

Полицмейстер ответно калился, орал на подчиненных, но ничего не происходило.

Метода расследований преступлений полицмейстером уже был известен в городе, и стал притчей во языцех. Когда в реке находили очередного утопленника, глава полиции писал в документах, что причиной утопления была вода.

— В самом деле… — шутили обыватели. — Если бы не она, злодейка, разве кто то утонул?

К слову сказать, дело о найденном в реке Ситневе было успешно положено под сукно. Полицмейстер, глядя на карту, заключил, что Гайтан-река со своими притоками течет по территории двух губерний и пяти уездов. А убитый (и это чистая правда), забирался в своих поисках довольно далеко, верст за сорок. И убийство, возможно, было совершено не в этом уезде, и уж точно не в городе. Дальнейшее расследование оказалось сведено к ленивой переписке с соседними уездными городами.

Были и новые происшествия. Когда Аркадий и Ники явились, полицмейстер как раз рассказывал об одном. Не так давно, измученные вселенской сушью, крестьяне провели за городом крестный ход. После молебна, вернувшись из города, устроили еврейский погром, дабы жидам неповадно было распинать Христа. Одного еврейчика били чуть не до смертоубийства, и сейчас он лежал в беспамятстве.

— Лучше бы, конечно, чтоб он помер, — заметил полицмейстер. — Он ведь молодой. Очухается — затаит зло на русский народ, пойдет в вольнодумцы.

— Так незачем его было вовсе бить, — заметил Николай, наливая чаек.

Полицмейстер пожал плечами. В его понимании не укладывалось: как это — не бить евреев?..

После полицмейстера на прием зашел некий купец, открывший недавно в городе колбасное дело. Обменялись рукопожатиями: при этом городничий милостиво протянул ладонь, а его собеседник почтительно пожал кончики пальцев.

— Как ваша фамилия? — спросил городничий.

— Подопригора…

— Так вот, господин Подопригора… Почему у вас в колбасе попадается шерсть?.. Не щетина, прошу заметить, а шерсть! Это при том, что колбасу вы называете свиной! В каком месте она у вас свиная, я вас спрашиваю?

Делец стоял и мялся. Беседовали бы с глазу на глаз — купец бы предложил уладить дело приватно, то есть взяткой. Но присутствовали посторонние, в чьем статусе купец был не вполне уверен.

Во дворе послышался шум. Выглянув в окно, Аркадий увидел двуколку доктора Эльмпта. Сам доктор уже сошел на землю и направлялся в дом. Прознав о болезни городничего, он приехал к другу, дабы сделать пару лечебных кровопусканий.

— Э, нет, братец, — покачал головой Рязанин. — У меня после твоего кровопускания в самом деле ломоты начинаются, и слабость к тому же. Садись лучше чай пить. Вот уж где целебное средство. И вы, господин Подбодрибобра оставайтесь, чего уж тут.

Позвали Дашеньку и Варвару Матвеевну. Те принесли меду, сладких булочек. Вместе расположились за столом.

Чай действительно был целебным напитком — пусть и для одного Николая. С полчашки крепкого несладкого чая похмелье отступило, и он быстрей принялся листать газету. В первую очередь его интересовали новости с фронтов. Тех было достаточно: англичане бомбардировали побережье Балтийского моря, дымы их кораблей видели в Белом море. Гремели пушки в Закавказье и Румынии. Даже Аляска была под ударом — в газете писали, что англичане намерены отхватить этот огромный, но практически беззащитный кусок земли.

Однако же больше всего Николая занимал Севастополь.

— Скоро в Крым?.. — спросил доктор Эльмпт.

— Полагаю отбыть в середине августа, — ответил Ники.

Он перелистнул страницу, стал читать.

— Подумайте только, господа! Интервенты уже протянули телеграфную линию в Варну, и какой-то генерал под Севастополем может списываться с Лондоном или Парижем. А под Балаклавой для подвозки снарядов построили железнодорожную линию. Подумать только! Это выходит, они построили вторую железную дорогу в нашем государстве.

— Третью… — поправил купец Подопригора. — Есть еще Царскосельская.

— То потешная, то не считается.

— Под Варшавой еще строится линия, — не сдавался купец.

— Я вот вообще читал, господа, — вмешался Эльмпт. — Что эта война последняя, где воюют люди. Далее воевать будут машины.

— Да нет, чепуха! Как такое может быть возможно! — возмутился Николай. — У машин мозгов нет!

Купец, похоже, был сторонником прогресса:

— Во Франции, как вы знаете, работают станки, ткущие сложнейшую жаккардову ткань лишь при крошечном участии человека, который единожды задает орнамент — а после получает сколь угодно много ткани.

— Вы сравнили! Ткут крестьяне, а боевые действия — это для нас, аристократии!

— Не скажи, — осадил сына городничий. — Твой прадед, между прочим, был крепостным.

— Все равно, не верю я.

— Три года назад я путешествовал по Европе. Читал в газетах, что в Британии некто Беббидж конструировал счетные машины, установки которые бы пусть и на своем, особом языке смогут общаться с людьми. Работы далеки от завершения, но английское правительство ассигновало на них огромные средства публично и еще больше, вероятно, выделяет тайно.

Аркадий навострил уши: купец, несмотря на неудачу с колбасой, был человеком умным, начитанным. Тем более бывал за кордон, верно, там, верно, остались знакомцы. А казус с колбасой, он, может быть, устроил, чтоб попасть на прием к городничему.

— Аркаша, да кушай больше, — призывала Варвара Матвеевна.

Дашенька мило улыбалась.

— Где вы были, Аркашенька?

— За городом был, уроки давал отпрыску одного помещика.

Юноше было дважды стыдно: за ложь и за измену своей вероятной невесте. Чтоб забыть, отвлечься, Аркадий проговорил, может быть, не совсем к месту.

— В удивительные времена живем! Так техника развивается, что просто кажется дальше некуда! Фотография, телеграфия, паровозы, паровые броненосцы! Чудеса просто!

— Да прямо таки и чудеса… — пожала плечами Варвара Матвеевна. — Вот, к примеру, маковое зернышко — истинно чудо Господне. Само махонькое, мозгов нет вовсе — я сам его в лупу рассматривал. А вот знает, что тянуться надо вверх, к солнышку, что листики должны быть непременно зелеными, а цветочек — аленьким. А вы говорите — паровозы.

— Ну, так зернышки есть у всех, а броненосцы — только у англичан. Не будь войны — когда бы мы еще увидали паровиков?.. — спросил доктор Эльмпт.

— И еще б столько не видеть… — проворчал городничий.

— Это вы зря, — ответил купец. — Я уже заказал в Швейцарии паровую машину. Поставлю к себе. И пилы к ней подключу, и мясорубки.

— Тогда у вас не только шерсть будет в колбасе, но и кости!

— Первый блин комом, милостивые государи… Более не повторится! — оправдался купец. — Я обещаю, что впредь раз в неделю буду присылать полпуда своих колбас к вам на пробу…

— Да разве с полпуда что-то распробуешь?.. Шлите уж пуд.

Вопрос о взятке был счастливо решен.


К магнату

Сказывали люди старые: в те времена, когда над этими краями не было христианского креста, а висел басурманский полумесяц, мчался тут на вороной кобыле казак.

Бежал он из крымского полону в казачью крепость Домаху, что стояла там, где ныне построен Мариуполь. И всего-то было у казака, что краденая кобыла, штаны да рубаха, а под рубахой на веревочке-гайтане — крестик.

И была за ним татарская погоня. Гнались крымчаки не по нужде, а скорей забавы ради, да чтоб остальным пленным была наука: дескать, не сбежать от них, не скрыться… И уже почти настигли беглеца, целили по нему из луков.

Да вдруг порвался гайтан на шее казака. Упал крестик с веревочкой в здешние ковыли. И там где они земли коснулись, вдруг пролегла извилистая речка. Оказался казак на одном берегу, а татары на другом. И пока те искали в реке брод, пока перебирались — ушел казак.

В память об этом реку назвали Гайтаном, а ее приток — Гайтанкой.

На холме над рекой воздвигли деревянный крест. Когда он сгнил и упал — поставили часовенку. А на ее месте уже при строительстве города — Храм Рождества Христова. Город не мудрствуя, назвали Гайтаново.

За тридцать лет дом Божий обветшал, и тогдашний городничий велел закрыть и а позже снести церквушку. Опасение имелось, что церквушка сложится, да погребет под собой прихожан в самую неподходящую минуту. На святом месте вырос иной храм — Великомученицы Екатерины. Строили всем миром, и на камне рядом выбили надпись — имена лучших горожан, кои рублем или помощью посильной принимали участие в постройке сего здания. Первым в списке значился прежний городничий, человек незлой, но, прямо скажем, не без странностей.

Положим, по уезду он издавал циркуляр, что с сего дня и до особого распоряжения на вверенной ему территории вводится весна. И все было бы неплохо, если бы не выходили подобные указы, скажем, в сентябре. А еще удивительней, что природа на эти циркуляры отзывалась: ветер растаскивал облака, солнце светило веселей, даже акации скромно начинали цвести. Городничего убрали от греха подальше: а вдруг он прикажет мертвым восстать или нечто в этом роде?

И сколько уж времени прошло, а все равно — помнили его в городе, именовали его фамилией спуск и даже площадь, при нем заложенную. И порой Рязанина колола ржавая игла ревности: а как о нем вспоминать будут? Что старожилы будут потомкам рассказывать? Что был такой, воровал в меру своей должности, давал жить другим. Да еще вспомнят, что брат-генерал пришиб другого генерала, и сам застрелился.

Не слишком-то много умишки надобно, чтоб подобный след в истории оставить, разве нет?.. Взор Рязанина все чаще обращался к храму. Ведь за последние годы город разросся, разбогател, следовало, чтоб его украшал достойный собор, способный вместить всех желающих. Городничий предложил собрать по подписке деньги, дабы построить храм выше, краше, нежели Харлампиевский собор в Мариуполе.

— А то и вовсе самую большую на всем побережье церковь построим, чтоб, ее было видно с моря, со степи…

Неожиданно этой мысли воспротивился протоиерей:

— Знать, велики грехи твои, ежели тебе такая большая церковь, чтоб их замаливать. А я так думаю: город у нас невелик, люди мы маленькие, и грехи у нас небольшие. Да и Христос скорей услышит то, что тихим голосом сказано.

— А все же хорошо бы деньги на что-то собрать. Дела в городе идут, надо бы Господа возблагодарить.

Дела действительно в городе, не смотря на войну как-то шли — это было правдой. Кроме желания оставить след в истории, правдой было и то, что дочь городничего Дашенька подходила к тому возрасту, когда ее родителям следовало задуматься о приданном. И деньги по подписке собранные можно было бы частично употребить для личной пользы. Ну не украсть, конечно же прямо — ибо Господь все любит. Но выдать подряд на поставку камня, леса, на строительство наконец своему, нужному человечку, который отблагодарит…

Присутствующий при беседе Аркадий встрепенулся:

— Вы знаете, думаю, все же нашему городу к лицу была бы какая-то обновка.

Присутствующие задумались. Аркадий затаил дыхание.

Для купцов какой-то сбор денег, какая-то подписка была сродни моровому поветрию. Дело-то, конечно, добровольное, но ты же поди не сдай деньгу в общий котел, или, что даже хуже — заплатить меньше остальных… Так сразу же слух пойдет — у купца такого-то дела не очень. Поэтому скидывались все. Если строили какую-то часовенку, то свою лепту вносили и купцы из немецкой колонии, крещенные в лютеранской вере.

Но на часовенку деньги собирали за месяц, а строили — в несколько дней. Здесь же сборы должны были затянуться, ибо предстояло собрать изрядную сумму.

— Можно построить убежище, для воинов искалеченных во время нынешней войны, — наконец проговорил протоиерей. — Мы и людям пользу принесем, и Господа порадуем.

— Какая блестящая мысль! — воскликнул Аркадий. — Но, как вы полагаете, ведь это дело совсем не надо откладывать? Ведь инвалиды нуждаются в помощи прямо сейчас, а война имеет свойство заканчиваться. Нам надобно успеть до победы русского оружия…

— А и правда! — воскликнул городничий. — Ведь зачем откладывать в долгий ящик! Давайте завтра же отправимся собирать?

Повод торопиться имелся у городничего. Чем быстрей получится начать собирать деньги, тем скорей получится на них наложить руку. И чем скорей закончится этот сбор, тем скорей можно было бы начать новый.

Мысль губернатора о поборах как нельзя лучше подходила Аркадию. Сборы предполагали визиты в имения, расположенные вокруг города. И всяк подобный объезд начинался с Малиновки — столицы владений Цыганеныша. За глаза Малиновку именовали Тьмутараканью или Берладом — воровской столицей, но Цыганеныш жертвовал изрядно. Говорили, что Цыганеныш не исповедовался. Он не верил в тайну исповеди и вообще считал это занятие лишним. Господь всевидящ, и, следовательно, о грехах его осведомлен. Он же, ответно, свою вину понимает и согласен платить положенную дань вроде налога.

— Да бросьте! — пробубнил протоиерей. — У меня на этой неделе дела, да и людям сперва надо объявить, чтоб они подумали, собрались с мыслями.

— А тут не думать надо, а следовать зову сердца, — возразил Аркадий. — Или же вы скажете, что сердце не всегда надлежит слушать?..

Он посмотрел в глаза священнику — поймет ли тот намек. Отец Афанасий понял:

— Хотя дело, оно, конечно благое… Хоть завтра поедем.

Выехать получилось лишь через два дня.

* * *

— А и правда, — зевнул Ники, снося лишнюю карту. — Внезапность — важна. Ведь если без предупреждения заявиться, меньше шансов, что укроются, скажут что в отъезде. Хотя с другой стороны — могут врать, что денег сейчас нет.

Армейские играли в преферанс — в игру хоть и новомодную, но уже популярную. Время было ранее — договаривались выезжать с рассветом, дабы с пожертвованиями вернуться засветло. Однако же игроки бодрствовали, поскольку проиграли всю ночь.

— Как тебе не «фи» думать о людях столь дурно? — заметила Дашенька.

— Как бы дурно я не думал о людях, они оказываются еще хуже, — ответил брат.

— Поехал бы лучше с нами, — укорил отец сына. — Все же офицер, герой! Поди, глядя на орден, жертвовали бы охотней.

— Ну, так возьмите орден, а меня — увольте. Или вот Аркадию мой мундир придется совсем впору.

В этом было что-то соблазнительное — влезть в чужую шкуру, но было в этом и что-то постыдное, предосудительное. И Аркадий закачал головой.

— Экий вы чистоплюй, Аркаша… — ответил Николай, и обратился к Петру и Петру. — Играем семь бубен…

— Кто играет семь бубен, тот бывает нае…

Но осекся, взглянув на старших.

Во дворе заложили бричку. Ехали вчетвером: городничий, отец Афанасий, конечно же Аркадий, да с этюдником увязался Ладимировский.

— Ах, сказал он, — устраивая свой несложный, но неудобный багаж. — Какие типажи попадаются в Малиновке.

Все приазовские да причерноморские сорви-головы, хоть раз, но бывали в Малиновке. Оттого там действительно ходили колоритнейшие персонажи, словно сошедшие со страниц книг о пиратах или «Разбойников» Гете. Там, сказывали, даже женщины не ходили без оружия: у всякого имелся пистолет, кнут или хотя бы нож. Однако же, говорил полицмейстер, хлопот с Малиновкой вовсе не было никаких. Каждый мог постоять за себя сам. А если дело заходило слишком далеко — все решал Цыганеныш.

Все были сонными, Аркадий думал вздремнуть в пути, но на колдобинах трясло немилосердно, мел ветер, задувая пыль в глаза, в рот, в уши. Вдобавок взошло солнце и раскалило степь до состояния сковородки. До малиновки было верст с двадцать, и чтоб скоротать время, говорили о разных пустяках.

— Слышали? Снова вручают «Станислава», — сообщил городничий. — В статут внесли изменение — за военные заслуги вручается с наложением ордена на скрещенные мечи. Но нам, конечно, «Станислав» с мечами не светит.

— Но оно, если подумать, и не надо? — спросил Ладимировский, точно угадав мысль.

Ведь даже хорошо, что не взялись строить пусть и значительный, но храм. Сколько их в империи возводится каждый год?.. А вот убежище для увечных… Государю непременно донесут, о нем наверняка будут говорить в салонах. Сюда потечет ручеек пожертвований, возможно, во спасение собственной души, кто-то приедет помочь лично.

По дороге раз останавливались у ручья и в Малиновку прибыли около девяти, когда жизнь в селе уже кипела. С виду село совсем не походило на обитель зла — по хозяйству возились крестьяне в своих дворах. На центральной площади около церкви бойко шла торговля, а в корчме напротив кто-то уже пропивал выручку.

Вот, пожалуй, чем на первый взгляд и выделялась Малиновка — одним большим, красивым но отчего-то пустовавшим трактиром, и парой заведений попроще, подешевле, откуда уже, не смотря на ранний час, неслась ругань и музыка.

— Сердце мое полно печали от того, что на богоугодное дело приходится просить деньги в этом вертепе, — забормотал протоирей. — И деньги, поди ж ты, на крови замешаны.

— Так в благом деле они очистятся, — заметил городничий. — Кровь кровью смывается.

Невдалеке от площади, во глубине небольшого садика стоял каменный дом, уместный скорее в городе, нежели здесь. Из окна на втром этаже слышались звуки музыки — кто-то играл на новинке — фисгармонии.

Гостей встретил молодой человек, едва ли на много старше Аркадия. Походил он чем-то не то на гробовщика, не то на бурсака, не то на упыря — не смотря на жаркое лето, его кожи не коснулся загар, а одет он был в поношенный черный сюртук.

— Вы, верно, прибыли собирать пожертвования на строительство пансиона для воинов-инвалидов. Мы ждали вас еще вчера, — сообщил он после положенных приветствий.

Городничий несколько сконфузился: его визит был не то чтоб тайной — но пугала осведомленность.

— Хозяина нет в имении… — меж тем продолжал бурсак. — Он отбыл вчера к своим табунам.

Ну вот, зря ехали, — подумал Аркадий. Ники был прав: вооружен — значит предупрежден. Но все оказалось не столь просто.

— Следуйте за мной. Хозяин дал распоряжения касательно вас.

Прошли в дом, по лестнице — на второй этаж. Вокруг все сверкало золотом, как догадывался Аркадий — сусальным. Прошли в кабинет с тяжелой мебелью, с бордовыми бархатными шторами. Имелся стол, накрытый красной скатертью, во главе — огромное кожаное кресло, вдоль — кресла поскромней.

Над главным креслом висел портрет императора. Ладимировский взглянул на него и тяжело вздохнул. Мгновенно Аркадий догадался о цели визита художника. Конечно, он не собирался рисовать физиономии здешних висельников — да они бы сами не согласились, дабы не быть опознанными. Художник надеялся получить заказ на портрет хозяина. Не сложилось.

Меж тем клерк отпер несгораемый шкаф, достал оттуда картонный пакет, который передал городничему.

— Пересчитайте. Здесь — две тысячи. Хозяин велел передать, что за это во всех списках дарителей его имя должно стоять первым.

— А ежели кто-то пожертвует больше?..

— На это хозяин велел передать: сообщите ему, и он добавит. Но если узнает про обман…

Что будет — уточнять не стал, но городничий едва заметно сглотнул. Впрочем, как обмануть Цыганеныша и вытребовать с него больше денег, городничий пока не понимал.

— Расписочку еще соизвольте подписать.

Она была уже подготовлена — с указанием суммы и цели жертвования. Оставалось лишь поставить подпись.

— Ваше недоверие смущает… — заметил городничий.

— Да помилуйте! К вам доверие совершеннейшее! Это ведь меня могут проверить! Будьте милостивы, засвидетельствуйте, что я вам отдал денюжку.

Деваться было некуда…

Когда дела были сделаны, их выпроводили из дома, даже не предложив воды.

На площади Аркадий расстался со своими спутниками

— Я, верно, оставлю вас. Мне бы желательно зайти к приятелю в Тополиное. Мы с ним в Харькове вместе учились.

— Господи! Да давайте туда мы тебя туда подвезем! Туда же верст пять!

На лице городничего читалось неудовольствие и задумчивость. В Тополином достойных жертвователей не наблюдалось. После Малиновки намеревались заехать в Федоровку — там могли пожертвовать пару сотен. Конечно, рядом со взносом Цыганенка — мелочь, но курочка, как известно, по зернышку.

— Да не берите в голову! — отмахнулся Аркадий. — Я наискосок через Федоровский лес, вдоль ставка — он как раз пересох. Версты полторы скошу.

От помощи следовало избавляться. Разумеется, никакого знакомого в Тополином у аркадия не имелось, да и вовсе он там никого не знал. И, не вступая в спор, юноша пошел деланно уверенной походкой в сторону уже заметной опушки.

* * *

Федоровский лес был посажен лет тридцать назад помещиком Федоровым, съехавшим сюда из Подмосковья. Здешний климат он нашел весьма сухим, жарким. И он велел на купленных десятинах насадить лес, основал лесничество и даже намеревался завезти сюда медведей и лосей. Однако же господь был другого мнения и прибрал любителя лесов к себе. Сын покойного, для которого здешний климат уже был родным, дело расширять не стал, хотя и не упразднил лесничество. А в ельниках и дубравах завелись кабаны, на которых младший Федоров разрешал охотиться.

Памятуя об этих тварях — злобных и глупых, Аркадий в лес далеко не углублялся, ожидая с опушки, пока не уедет повозка городничего.


Юродивые

— За полями, где с неба вместо снега или дождя идет песок, есть горы, облаками увитые. И на самых их вершинах, где уже не хватает воздуха, растет Древо Иерихонское. Ствол его и ветви как кости птичьи — внутри пустые.

— Это на кой?..

— Тебе ж сказано — мало воздуха в горах, вот оно внутрях и запасает! А еще оно легче от того становится. Землицы в горах мало, а надо как-то зацепиться за камни, да раскинуться пошире. И вот когда придет лесоруб, замахнется на дерево топором, оно испугается, и закричит деревянным голосом…

В ногах рассказчика сидел мальчонка, который только начинал карьеру юродивого и еще не знал, что грешно сомневаться в словах коллег по цеху.

— А через что же дереву кричать?

Сомневающийся был удостоен не только подзатыльника, но и ответа:

— Через цветки кричит. И крик сей так грозен и страшен, что лесорубы бросают топоры, бегут в страхе, а некоторые сходят с ума. Оттого промыслом Иерихонского Древа занимаются только глухие лесорубы.

До говорящих было саженей десять, и слышно было изрядно. Можно было их окликнуть и наверняка быть услышанным. Но смысла в том не имелось никакого. Находился Аркадий в запертом полупогребке с узким окошечком. Дверь была взята на замок, а для верности дверь охранял какой-то подросток — человек ничтожный, но с ружьем.

В комнатушке три на три сажени никакой мебели не имелось, и присесть можно было лишь на земляной пол. Аркадий попытался копать подкоп, но лишь сломал ногти.

Сначала все шло хорошо. Настолько хорошо, что стоило бы осадить себя, не терять осторожность, бдительность.

Земля, как водится, полнилась слухами, и скоро Аркадий узнал, что Ситнев одно время действительно квартировал у Цыганеныша. Рассказали об этом ему в малиновской корчме — не той, большой, красивой, а рангом поменьше. Юноша применил старую историю, что, де, пишет статью о выдающихся исследователях родного уезда.

Вот что значит быть журналистом, — с гордостью думал он. — К каждому найти ключик.

Хотя ключик находило предложенная выпивка. Она же стремительно опустошала карманы.

Из рассказов получалось следующее. Как иной барон держал у себя в замке звездочета или алхимика, так и Цыганенок иногда принимал безумцев, юродивых, блаженных. Ситнев же выполнял роль новой Шахерезады. Опыт учительствования позволял долго и красочно описывать прелести богатств, якобы скрытых в недрах приазовских степей.

Цыганенок терпел гостя довольно долго, поскольку обходился тот недорого: всего-то в столование, в какие-то обноски. Но с месяц назад хозяин выгнал Ситнева за ворота, прознав, что тот лихословил о своем благодетеле и вообще именовал того недалеким неучем.

За ворота Ситнева выгнали в одной рубахе и штанах, не дав забрать его скарб, состоящий из бумаг и книг. Через три дня его вытолкали снова, предварительно выпоров на конюшне. На сей раз в Малиновку он пробрался тайно, желая, по-видимому, забрать свои записи, но был пойман…

Слушая, Аркадий сделал два вывода. Во-первых, когда Ситнев разговаривал с капитаном шаланды на свой страх и риск, и своего бывшего добродетеля помянул, не имея на то права. Во-вторых, в бумагах имелось что-то важное, иначе бы не стал вчерашний школьный учитель рисковать шкурой.

Затем своей шкурой рискнул и Аркадий. Как раз сгущались сумерки, и юноша направился к флигельку, в котором некогда квартировал Ситнев…

…И, разумеется, был отловлен равно как в свое время Ситнев.

Самым глупым, самым обидным в этой истории было то, что приметили Аркадия в корчме и следили за ним до самого места преступления. А не скрутили раньше, ждали, дабы поймать его за преступлением. Он же, дурак, даже не обернулся…

Полицию, конечно же, беспокоить по такому поводу не стали, и уж непонятно, какой приговор ему вынесут. Помощи ждать неоткуда — как нелепо получилось. Ведь его начнут искать хорошо если через неделю. К тому же поиски начнут с Тополиного, а там о нем ни слуху, ни духу.

Что с ним сделают? Говорят, здесь на кладбище много безымянных могил. Сдерут кожу заживо? Затравят собаками? Или же выпорют как и Ситнева?

Его не кормили — это наводило на грустные мысли. Но когда он попросил воды — ему принесли кувшин. Это успокаивало.

Внезапно юродивые, перешедшие к тому времени с небылиц на места паломничества, замолчали, словно к чему-то прислушивались. Прислушался и Аркадий и действительно услышал. Нарастал шум, словно приближался ураган или шторм. После — он разбился на множество ударов — будто молотил крупный дождь, град или даже камнепад.

По улице пронеслись всадники. И село тут же оживилось, зашумело. Налет? Ограбление? Но сторож при месте заключения будто не встревожился. Аркадий понял: в Малиновку прибыл хозяин.

В животе от голода колобродило, будто там дрались коты, но Аркадий не просил еды, стараясь о себе лишний раз не напоминать. Раньше душу грело предчувствие великого, причастность к чему-то важному. Но сейчас Аркадия снедали сомнения: а по себе ли он взял ношу. По сути, он же молод и зелен.

Он укорял себя в малодушии, но меньше от этого бояться не стал. Ну в самом деле, не убьют же его за любопытство?

Может, следует сказать хозяину о поисках шпиона? О том, что пока он сидит здесь, под замком, а шпион, может быть, вершит свои злодейства и отечество в опасности? Небезопасно. Что Цыганенышу до отечества? Быть может, как отец большинства зла Цыганеныш причастен и к шпионской истории. Может, он и убил Ситнева? Нет, вряд ли. Его люди обделали так, что следов бы не осталось. Широка степь, убить человека, бросить — так через две недели только кости останутся. А ежели закопать, так и вовсе до второго пришествия не найдут.

Но рассказывать не следовало, по крайней мере — сразу. Он мог упомянуть о своем близком знакомстве с городничим… Нет-нет, лучше — о возможном дальнем родстве.

Ну что, хозяин приехал уже с час назад. Почему его не ведут на допрос?..

Безразличие к нему начинало оскорблять.

* * *

…О нем вспомнили лишь когда основательно стемнело.

Дверь отворили, и велели выходить. Через улицу на площадь, которая ночью преобразилась. Из степи прибывали какие-то люди, они привязывали своих лошадей к коновязи, шли в трактиры, из которых неслась громкая и веселая музыка. На зданиях ярко горели фонари, и все вокруг обрастало множеством нехороших дрожащих теней. Что-то адское было в этом зрелище. Лишь в высоте степной ветер колыхал колокол здешней церквушки, и он — нет, не звенел — а глухо гремел, ворочался, напоминая, что Господь — над этим, но безумно высоко.

Аркадия ввели в трактир — тот самый, богатый. Сейчас он был набит почти под завязку, не смотря на то, что вход охраняли мородовороты, вооруженные нагайками.

Внутри в четыре смычка играли музыканты. Им было жарко, и пот струился по их лицам.

Во глубине зала, под охраной еще двух амбалов сидел хозяин заведения.

Ранее Аркадий не видел Цыганенка, но узнал его с первого взгляда — что называется, спутать было не с кем.

Одет он был в сюртук поверх красной косоворотки. Внешность имел вполне цыганскую: кривой нос, кудрявые волосы, смуглую кожу. Для полноты картины не хватало только золотой серьги. Он сидел за столом, ловко орудуя ножом и вилкой, разделывая какую-то крупную, уже не узнаваемую рыбину. На подбородке блестел не то жир, не то чешуя. Он вычитывал какого-то просителя, стоящего перед ним согнутым в дугу.

Рядом с ним сидело две красивые девушки. Блондинка печально ковырялась в салате. Вторая, крошечная шатенка, цедила вино, играла с жемчужными бусами у себя на шее и с любопытством взглянула на Аркадия.

За столиком рядом сидел тот самый бурсак, который вчера выдавал деньги. Бутылка вина перед ним соседствовала с амбарными книгами. Порой он что-то говорил своему хозяину, и проситель сгибался в дугу еще более.

Аркадий огляделся еще. Рядом пил горькую здешний попик.

— Что же вы, батюшка, зелье непотребное хлещете. Протоиерей рад этому не будет.

Попик пьяно улыбнулся.

— Так ведь Христос мира не сторонился, веселиться любил. В Кане Галилейской на свадьбе гулял, шутил, воду в вино превращал. Истину говорю вам Иисус Христос — Бог Радости и веселья. Если бы он не ходил по Иерусалиму, а в аскезе жил среди гор или песков, разве появилась святая церковь?..

Юноша хотел что-то возразить горькому пьянице, но проситель удалился от Цыганеныша и Аркадия толкнули в спину — дескать, пошел…

— Да не толкайся ты! — огрызнулся неожиданно для себя Аркадий.

На миру и смерть была красна. Наедине Аркадий мог бы вымаливать прощение, ползая на коленях. Но тут было множество людей, на него смотрели женщины, он не станет унижаться. Да и разве решится на злодеяние Цыганеныш при таком скоплении людей? Или все же решится?..

Аркадий хотел подойти ближе, к самому столу, но охранник положил на плечо юноше ладонь и сжал его.

Цыганеныш ел азартно, блондинка с кукольным личиком скучала, бурсак пил вино, улыбаясь каким-то цифрам в своем гроссбухе. Лишь милая шатенка с улыбкой разглядывала Аркадия. На минуту их взгляды соприкоснулись, но Аркадий тут же отвел глаза.

Девушка шепнула что-то на ухо своему хозяину, и тот отвлекся от кушанья, взглянул на Аркадия, салфеткой смахнул чешую, выпил вина.

Халдей, стоящий рядом тут же наполнил рюмку до прежнего уровня.

— Так-так-так, — наконец заговорил Цыганеныщ. — Тот самый Аркадий, щелкопер, который отправил на тот свет брата городничего. Мне рассказывали про тут ночь. Забавно было слушать.

О том, кто рассказал, Цыганеныш, конечно же, не сказал, но то было и неважно. У Цыганенка везде были уши, везде имелись свои люди. Скажем, городничему он взяток не платил, но зато на каждые именины посылал какой-то плезир. За какие, спрашивается, заслуги, при том, что городничий Цыганенка никогда на празднества не приглашал.

— Я мог бы ждать, что ты заявишься сюда. С шаланды «Надя» мне также передавали, что какой-то молокосос спрашивал про Ситнева, упокой, Господь его душонку… Но лезть в окошко — это как-то слишком.

На вид Цыганеныш был даже младше Аркадия, но журналист отпущенную грубость пропустил мимо ушей.

— Стало быть, полиция наша не справляется с поиском душегубов, и вот щелкопер принялся ей помогать, — жестикулируя рюмкой вина, продолжил хозяин. — А не думал ли ты о том, любят ли в этом доме ищеек?.. Щелкоперов, которые как тараканы лезут из каждой щели в каждую же щель?..

В этом доме, похоже, не любили никого. Поскольку об этом сказать было бы невежливо, Аркадий лишь пожал плечами.

— Правильно, не любят. Их нигде не любят. И порой топят в мешках.

— Вы мне угрожаете? — Аркадий удивленно поднял бровь.

Шатенка улыбнулась, Цыганеныш поморщился, сказал:

— Когда я буду угрожать — ты поймешь. Пока только предупреждаю. Хотя за такое, — был сделан неопределенный жест. — Впору было бы и задавить тихонечко.

Стало понятно: смерти можно пока не опасаться. Но наказание еще возможно. И непонятно какое. Если, положим, Цыганеныш велит его выпороть прилюдно, при этих вот дамах, то ему, наверное проще умереть, чем снести позор.

— Я не люблю, когда убивают моих людей. Даже если это шуты. Ты, верно, думаешь, что если найдешь, то Цыган тебя отблагодарит. Так ведь думаешь?.. Так, по глазам вижу…

Сказать ему, что дело обстоит совеем не так — значит обидеть хозяина. Сказать, что так — солгать, и, может быть, навлечь гнев.

Однако же хозяину нашлось кому возразить.

— Ситнев слишком бодро держал себя, после того, как ты его выгнал, — заметил бурсак. — А после к хозяину баркаса приходил не просто так, а что-то перевезти ему надобно было.

— Намекаешь, что он все-таки что-то нашел? — спросил Цыканеныш попеременно разглядывая Аркадия и бурсака через рубиновую муть наполненного бокала.

— Отчего намекаю? Прямо и говорю. А в книгах его — ключ какой-нибудь имеется к открытию. Оттого сперва он к себе лез, а после — этот.

Бурсак указал на Аркадия.

— Так, так, так… Интересненько, так, стало быть, в его бумагах что-то есть?..

— Может быть, — с деланным безразличием ответил Аркадий. — Я думаю, его бумаги могли бы что-то прояснить в обстоятельствах его гибели.

Цыганеныш вернулся к ужину и некоторое время ел рыбу. Делал это уже руками. Пока он кушал, Аркадий присмотрелся к собеседнику лучше: увидел, что у того глаза красны, на лице заметны морщины и уже обозначился второй подбородок. Аркадий вдруг подумал, что лет через десять Цыганенок превратится в толстого борова, который не то что в седло, но и в карету не сможет подняться без помощи. И будут ли тогда эти две свирестелки рядом с ним все также его любить.

Да какая тут любовь? — взбеленился внутренний голос. — Любят они его деньги, щедрость. А лет через десять они сами померкнут, он их спровадит и заведет свеженьких.

Наевшись, Цыганеныш вытер пальцы салфеткой, выпил вина, сказал:

— Ситнев был ничтожеством. И ты мне пытаешься сказать, что этот лох что-то нашел?..

Аркадий и бурсак пожали плечами.

— А ты его бумаги смотрел? — спросил Цыганеныш у бурсака.

Тот кивнул.

— И что-то понял?

Бурсак неопределенно пожал плечами.

— А не пощекотать ли нам незваного гостя. Может, чего-то и прояснит?

Бросило в холод. Но Аркадий справился, также пожал плечами.

— Ну отчего же, пощекочите… Ежели вы вдвоем не догадались, имея бумаги, то я один, их не видя, догадаюсь непременно.

Шатенка прыснула в крохотный кулачок, Цыганеныш недовольно вздернул бровь. Меж тем, прелестница закинула левую ножку на правую. В разрезе платья обнажилась изящная голень, затянутая в тончайший шелковый чулок. У Аркадия на мгновение перехватило дыхание: но он тут же мысленно осадил себя. Если Цыганенок заметит, что Аркадий заглядывается на его женщин, расследование, да и жизнь вся окончится тут же.

— Хохмишь, стало быть… Люблю веселых людей… — сказал Цыганеныш. — Веселых людей и казнить веселей… Попал ты в переплет. Что называется, как у того щелкопера — «Горе от ума».

Говорили, что Цыганенок блестяще считает в уме, но читает по слогам. Столь сложную книгу он читал вряд ли дальше обложки, а то и вовсе слышал о ней в каком-то разговоре.

— Ну, так вот. — Наконец спросил хозяин. — Книг ты его не получишь. Ситнев принадлежит мне со всеми потрохами даже мертвый. И после я сам их просмотрю. Если у него мозгов хватило что-то найти, то я тем более найду. Все, пошел вон!..

Аркадия выбросили с крылечка.


Избиение

Он ударился о землю довольно больно, но поднявшись — не стал оборачиваться, слать проклятия, понимая отлично, что он легко отделался.

Из его карманов даже не вытрясли медяки, которые он припас на случай, если придется надолго остаться в степях. Конечно, в Малиновке оставаться было опасно, да и незачем. Действовать надлежало издалека, но как? Об этом предстояло подумать. Конечно, не следовало даже надеяться уехать отсюда в это время суток. Идти же было далече — часов пять, не менее.

Еще хотелось поесть — в плену его не кормили, Цыганеныш также ничего не предлагал со своего стола. А если бы и предложил, то Аркадий отказался бы наверное.

В кабаках играла музыка, горел свет. Но Аркадий счел за лучшее туда даже не заходить.

По пыльной дороге он вышел из Малиновки. Дальше, там, где дорога из села выходила на тракт, стоял в небольшой рощице кабачок, который Аркадий заметил еще по пути в Малиновку. Он зашел туда, заказал хлеба, колбасы, и, поскольку все тут пили, попросил себе пива. В пиве ему отказали. Верней, пива ему были готовы продать — но лишь в свою посуду. Здесь на всех желающих не хватало кружек, стаканов, чарок. И каждый наливал пойло кто во что горазд: кто в скорлупу от выпитого яйца. Кто-то брал луковицу, резал ее напополам, выбрасывал серединку, после в получившуюся чарку наливался злой, грязный напиток. После того как тот выпивался, этой же живой чаркой можно было и закусить.

В смрадном воздухе лампы горели с копотью, делая лица страшными. Подумалось: где же такие уроды прячутся днем? Сейчас эти чудовища набросятся на него, разорвут. Но нет, к нему проявил интерес лишь владелец заведения. Да и то — пока Аркадий не расплатился. Позже юноша понял, что неровный свет уродовал и его.

Немного обвыкшись, Аркадий прислушался к разговорам, не сболтнет ли кто чего интересного. Интересное было, но скорей, как житейское наблюдение. Здесь, в каких-то двадцати верстах от города, события искажались, словно в подернутой волной речной воде. Говорили об английских кораблях чуть не в полморя, с гудками столь громкими, что у птиц, привыкших к приазовскому покою от звука останавливались сердца.

Доев положенное, Аркадий вышел на свежий воздух. Тот был свеж и приятен — ночь уже охладила его, напоила запахом трав. Над степью пылал Млечный путь, или как его называли здесь — Чумацкий шлях. То ехали по небу Чумаки Господа нашего, везли соль, да просыпалась она на небесную твердь, и каждая крупица соли стала звездой.

Аркадий думал уйти в степь, переночевать в каком-то стогу, что, может неудобно, но весьма экономно. Однако же стогов, как назло, не было видно, и он пошел по дороге в сторону Гайтаново.

* * *

Потом Аркадий заключил для себя, что причиной его беды был его ножик. Тот самый, с деревянной ручкой, с едва убранными пятнышками ржавчины, купленный на Бастионной дороге.

Не будь того ножика, он бы повернул, сошел с дороги, каким-то образом избежал встречи с той парочкой. Второй был будто нестрашным — ростом пониже Аркадия, но хлипким, с лицом, напоминающим мордочку хорька. Ужасен был первый — похожий на скифскую бабу мужик. Лицо у него было запоминающееся, страшное. Может быть, в час его явления на свет, когда кости младенца мягки словно глина, не слишком аккуратная повитуха, сильно сдавила череп ребенка и оставила на нем свой отпечаток навсегда. И от того что-то повредилось в этой голове, сжалась жалость, зато раздулась злость и обида на этот мир.

И уж непонятно было, кто главенствовал в этом дуэте. Да и так важно ли в свете происшедших после событий.

Они выступили из-за рощи. Верно, не прятались в ней, а шли откуда-то куда-то, может быть в Малиновку. Аркадий попытался пройти мимо встречных, не глядя на них. Но хорек ступил наперерез, влез в глаза, протянул просительно ладонь.

— Не соблаговолите ли облагодетельствовать рубликом-с?

Мысленно Аркадий собирался поступать в полк и беспрестанно испытывал себя на готовность к подвигам. И разве Николай со своими двумя Петрами отступил бы перед превосходящим по численности противником?.. Ответ был настолько очевидным, что вылетел раньше, чем был обдуман:

— Не соблаговолю.

— По какой причине-с, позвольте полюбопытствовать?

— По причине их отсутствия.

— А если, любезнейший, мы с другом обнаружим все же рублик-с?..

— Я не дам вам себя обыскивать!

— Дам-вам, дам-вам, — покрутил слова хорькоподобный. — А придется!

— Я буду возражать.

Ладонь юркнула в карман, рукоять легла в ладонь, лезвие легко вышло из ножен. Лунный свет задрожал на металле. Или то дрожала его рука? Чтоб скрыть неуверенность, Аркадий сделал несколько замахов.

— Бросьте ножичек-с. Не то оконфузитесь, стыдно вам будет и больно-с!

— Не подходи, огорчу!

Но сам отступил, еще махнул ножом, словно иной язычник отгонял злых духов.

Мелкий юркнул под замах, и каким-то образом умудрился выскочить впритык с Аркадием. Поднявшись на цыпочки и почти сравнявшись в росте, хорькоподобный, взглянул в глаза с тоской, а после больно ударил лбом по лбу. В голове Аркадия зашумело, он отшатнулся и отступил. И тут же получил новые удары — кулаком под дых, ногой в промежность, еще один слева в челюсть. Последний удар сбил Аркадий с ног.

Дальше был град ударов — били ногами, не скрывая своей силы. Из руки вылетел нож, которым юноша сначала попасть по конечностям обидчиков. Мгновением позже лезвие хрустнуло под каблуком.

Может, не окажи он сопротивление, его бы просто стукнули и обобрали, но мятеж раззадорил их. Аркадий пару раз пытался встать, его снова сбивали, снова били. Когда они устали бить, то стояли над ним и шумно дышали. Аркадий лишь стонал — тело превратилось в сплошную боль. Его обшарили, быстро и легко нашли деньги. Они звеняще перекочевали в карман грабителей.

Щелкнул складной нож. Лезвие прикоснулось к шее Аркадия.

— Прикончим его-с?.. — спросил хорькоподобный.

— Оставь на расплод. Иначе с каких дураков потом деньгу собирать?..

— Это вы напрасно-с… Этот битый, и, стало быть, ученый…

— Сам подохнет.

— Ну, так сделаем милость человеку-с. Чего ему в муках подыхать?

Но лезвие убрали.

После Аркадий слышал удаляющиеся шаги.

Ему удалось подняться сперва на четвереньки, потом на ноги. Чуть не упал — ноги не держали. Но устоял, прикинул, где Гайтаново, зашагал. Мир был плохо виден за мутной пеленой боли. Из рассеченной брови текла кровь, заливая глаз. Идти было далече, но надо было донести боль домой, не помереть в дороге, дабы не причинить своей смертью неудобства посторонним.

Послышался топот копыт — по дороге летел всадник. Спешил, торопил коня. Аркадий заметил его поздно, и едва не угодил под копыта.

— Пшел прочь! — крикнул всадник.

Над головой юноши хлопнула нагайка, и всадник унесся прочь.

Конь и всадник не задели юношу, но от ветра, ими поднятого, от стремительного движения закружилась голова. Аркадий сделал шаг, не удержался на ногах и рухнул в еще горячую после жаркого дня дорожную пыль. Попытался встать, но конечности плохо слушались. Вверху танцевали звезды… Сейчас, сейчас он немного отдохнет и пойдет опять…

…Следующее, что помнил он — это скрип колес повозки, женский голос, темный силуэт заслонил звезды.

— Это ж надо было так напиться, что уснул на дороге?.. — услышал он женский голос. — Тварь, а не человек! Да ляжь хоть на не дороге — так хоть не раздавят тебя, а помрешь от простуды… Что с тобой делать?

Он почувствовал, как его взяли за руки. Боль, что затаилась, свернулась в тугой комок, распрямилась, ударила по сердцу, пронзила все тело. Аркадий застонал. Женщина ойкнула: она заметила кровь, но не почувствовала запаха вина.

Что было дальше — Аркадий не помнил. Сознание ускользнуло от него.

* * *

— Bonjour[3]

Откуда-то сбоку светит не то лампа, не то свечка, делая и без того некрасивое лицо просто жутким. Курчавые волосы, нос с горбинкой как у Мефистофеля… Аркадий закрывает глаза и стонет, не только от боли, но и от обиды. Он, очевидно, попал во французский плен, чем-то выдав свое расследование. Он, вероятно, был близок к разгадке, и теперь французы не выпустят его из своих лап.

Отчего-то рядом рыдает ребенок. Конечно же — французы такие подлецы, что и детей мучить будут.

Болит сердце… Ну а отчего бы ему не болеть… Болело все тело, еще было очень жарко. Французы его пытают? Надо бежать, бежать, бежать. Сил нет, но он пытается подняться с жесткого ложа, почти удается встать на ноги, но враги успевают схватить его…

Ему дурно, и душа едва держится в теле. Зачем они его так мучают?..

— Конкордия, — шепчет он.

Хоть бы увидеть ее перед смертью, — думает Аркадий.

И странное дело — ее лицо действительно проступает в полумраке комнаты. Она отирает его пот, батистовым платочком смахивает слезы со своего лица.

Но что она тут делает — неужто она в сговоре, вместе с ними?

Аркадий тянет к ней руку, почти касается, но жест этот отнимает остаток сил и он проваливается в кромешную темноту…

* * *

Когда в следующий раз Аркадий очнулся, было вполне светло. Он лежал на тонком матрасике, положенном поверх сундука. В небольшой комнате было убрано. Пахло влагой — наверное недавно мыли полы. Окна в кружевных занавесочках, герань на подоконнике, дверь открыта, но завешена простынкой, чтоб не налетели мухи. Стол, стулья, кривоватые, но основательные. Кровать под стеганым одеялом… Жили тут хоть и побогаче, чем Аркаша, но тоже не роскошествовали.

Но он же в плену! — возникла мысль. — Он должен бежать немедленно!

Может быть, он и побежал, да только путь к побегу выглядел чрезвычайно простым. Аркадий остановился, размышляя, в чем подвох.

В темном углу что-то заворочалось. Глаза, ослепленные светом из окна, не сразу рассмотрели мужчину, качающего колыбель. В ней посапывал ребенок. Мужчина был курчав, но с залысинами, худощав, с тонкими чертами лица, горбатым носом.

— Bonjour… — произнес он, увидав, что гость проснулся.

В углу стояла корзина с фруктами, уже подвядшими, пакет в котором обычно носят хлеб, но уже пустой, без хлеба.

— Хотите воды? Поешьте немного. Вам больше нельзя. Ce принесла ваша Femme. Вы звали ее. Красивая…

— Конкордия? — в пересохшем рту язык ворочался с трудом.

Хозяин кивнул. Она все же была тут.

С помощью хозяина удалось сесть на кровати. Хозяин же подал жбан с родниковой водой, хлеба, сыра, колбасы…

Тело болело по-прежнему все, но уже совсем иной, глухо болью. И еще была вселенская усталость, словно Аркадий ворочал мешки, а не лежал здесь…

— Сколько я тут?

— Четвертый день.

Хозяин закурил трубку — самую простую, сделанную из кукурузного початка. Аркадий поел — съел хлеб и сыр, но от жирной колбасы отказался. В ней отчего-то мерещилась шерсть. Попросил еще воды и снова прилег. Голова кружилась, но туман в ней будто развеивался.

— Вы ведь француз… — проговорил юноша. — Арман, кажется, Дюфор…

Француз печально улыбнулся.

— Дюфор. Андрей Афанасьевич…


Француз

Лет пятнадцать назад Арман Жак Дюфор был подающим надежды студентом-натуралистом, в меру бойким, уверенным в себе юношей.

Мир менялся — разве не так?… Паровозы, пароходы, телеграф… Наполеон Бонапарт, хотя его кости еще не успели как следует истлеть, со своими армиями, кремниевыми ружьями смотрелся как абсолютный анахронизм. Впредь, — полагал Дюфор, страны будут захватываться исключительно силой разума. Грохот орудий сменит звон монет, шелест ассигнаций и кредитных билетов.

В юношеском максимализме Дюфор серьезно полагал, что человек разумный, ученый даже с минимальным капиталом может добиться почти всего. К таковым, в первую очередь, он относил именно себя.

Он ежечасно ждал шанса, какого-то знака, озарения, которое позволит ему баснословно разбогатеть. И однажды в глаза Арману бросилась вещь совершенно очевидная на первый взгляд, и незамеченная остальными скорей всего по недоумию.

А именно: земли Приазовья хотя и находились несколько северней Бордо, но значительно южнее Шампани. Степной характер местности подтверждал обилие солнечных дней, а наличие рек указывало на возможность орошения.

И тем же летом он отправился в путешествие к Азовскому морю. Домой он вернулся к осени донельзя воодушевленный: климат оказался даже более жарким — вроде испанского или даже марокканского. Но в самый жаркий день, источая прохладу, неспешно к морю свою воду несли реки. Не могло быть и малейших сомнений в плодородности здешних почв: в степях Приазовья совершенно до неприличных размеров вызревали арбузы и дыни. И что самое приятное: земля стоила совершенную безделицу. И, не откладывая дело в долгий ящик, Дюфор оформил купчую на десять десятин земли. То была нераспаханная степная целина, да склоны над рекой (купленные вовсе за бесценок) — совершенно непригодные для посева пшеницы, но просто созданные для виноградарства.

Конечно, какой-то виноград туземцы выращивали и даже гнали из него какое-никакое вино. Но на вкус француза и вино и плоды, из которых оно делалось были слишком терпкими, невкусными.

Остаток осени и зиму Дюфор провел в сборах, а по зимней, еще не весенней, распутице отправился в путь. Весь его багаж составляли книги по виноделию и виноградные саженцы, выписанные из Шампани и Аквитании.

Предприятие не сулило мгновенного обогащения, но Арман Дюфор твердо верил в свою звезду: при должном усердии и трудолюбии уже через пять лет он не будет знать ни в чем нужды, а еще через десять — пировать на серебре, слать какую-то мелочь своим родственникам. И уж точно: девушка, отвергшая когда-то его ухаживания, умоется в один день слезами.

…Сначала все шло хорошо. Виноградная лоза, совершив путешествие в тысячи километров, счастливо принялась и пустила побеги. Арман дневал и ночевал среди заблаговременно расставленных шпалер, представлял, как это место преобразиться через год, два, десятилетие. На отдыхе, когда мускулы отказывались перекапывать и рыхлить землю, он воображал этикетки для будущих бутылок вина, выдумывал марки. Даже свой домик он поставил поближе к виноградникам, на холме, за рекой, над Бахмутским трактом. И для путешественников по этой однообразной дороге появился новый ориентир: «недалеко от того чокнутого французика».

К Арману изредка заезжали помещики, зазывали к себе и, ничуть не смущаясь тем, что француз не в силах пока отплатить ответным гостеприимством, потчевали обедами. Однако вместо благородных вин малороссийские помещики предпочитали суровейший местный самогон.

…А потом случилась катастрофа.

Нет-нет, все началось будто бы нестрашно: с листопада и дождя, с осенней распутицы и луж. Ничего такого, чего бы Арман не видел у себя дома. Хотя ему, как натуралисту, следовало обратить внимание, что дожди начались чуть раньше, были они чуть холодней, что приазовская осень за свое дело взялась немного более рьяно, нежели ее французская коллега в лесу Фонтенбло.

Короче, в середине декабря ударили морозы. Собранные на зиму дрова сгорели за три недели. Снега не было, но зарядили ледяные дожди, а еще до Рождества ударили такие морозы, что ясно стало: этого холода кусты винограда не переживут.

Француз принялся копать землю, закаменевшую от мороза, пытаясь выковырять из нее побеги винограда. Что-то ломалось, что-то он сносил в свой домишко. На ледяном ветру он, конечно же заболел, и пытаясь, согреться вынужден был часть спасенных кустов сжечь в печке. Но то помогло слабо, поскольку мечта о виноградниках довольно успешно боролась с самосохранением.

В конце концов, его спас сосед-помещик, заехавший поздравить соседа с Рождеством. Дюфора он застал в горячке, в просто ледяном доме, и, преодолев сопротивление, увез к себе в имение. Охапку кустов из рук француза смог вынуть только врач.

Весной, когда растаял снег и прилетели грачи, Арман осмотрел свою землю, и понял, что разорен, что мечта разбилась не в мелкие осколочки, а рассыпалась в прах. Его земля напоминала кладбище.

Он хотел стреляться — но не было пистолета. Думал удавиться — но потолки в его домишке были низкими, а достаточной высоты и прочности дерева не имелось вблизи. Речка же не давала шансов утонуть. Да и вода в ней была еще холодной.

Одним словом, достаточной настойчивости в лишении себя жизни Арман не проявил.

В самом деле: от соотечественников он был отделен степями и лесами, следовательно, о его позоре на родине никто не знал. Близких родственников не имелось, и оставалось лишь дать время однокашникам, дальним родичам и той самой девушке забыть несчастного Армана.

Предстояло как-то наладить жизнь на чужбине. Дюфор голодал, перебивался уроками, на которые его звали скорей из жалости: русский язык Арман знал весьма скромно, из-за чего польза от его учения была сомнительна.

Но как-то устроилось. Через год он разговаривал на русском свободно, впрочем, с каким-то птичьим акцентом, брался переводить книги и статьи, выписанные купцами и помещиками из-за границы. Он растил свой сад: несколько деревьев, грядка капусты, да участок, засаженный картошкой. Был и виноград: те самые несколько кустов, которые он не дал вырвать из своих рук, проявили чудеса живучести и в очередной раз пустили корни. Средство от морозов было уже известно в этих местах: кусты роз и прочие теплолюбивые многолетние растения на зиму закрывали одеялом павших листьев и земли. Листья прели, давали тепло.

Но так можно было укрыть куст, дюжину кустов, полсотни от силы — но не виноградники на многих десятинах, о которых грезилось. Но мечта не отпускала: Арман высаживал черенки или как здесь их называли — чубуки, здешнего винограда, намереваясь прививкой и селекцией вывести сорта благородного винограда, для которого здешние зимы будут родными.

По всему выходило, что это затянется на десятилетия — и снова опускались руки. Ведь в таком случае Дюфор мог не воспользоваться, а то и вовсе не увидеть плоды своих трудов.

Но жизнь если не изменилась враз, то приобрела новый оттенок. К французу как-то заглянула городская белошвейка. Не подумайте ничего этакого… Этакое случилось позже! Просто молодая женщина проходила мимо, и начался дождь. После он навестил ее в городе, пригласил погулять в городской сад. Затем она навещала забавного иностранца — в солнечные дни и дождливые, а однажды и вовсе осталась у него ночевать.

Незаметно Дюфор увлекся нежданной гостьей. Ведь эта женщина была почти столь же красива, как и та француженка, и, к тому же, гораздо ближе и несколько доступней.

Дюфор ответно нравился белошвейке: не пьет, на женщину руку не поднимет. А обращался он с ней так, что чувствовала швейка себя королевой, и от того так сладко кружилась голова. Чего еще бабе для счастья надо?

Головокружение оказалось, среди прочего признаком беременности. Пара стремительно обвенчалась — француз был человеком чести. Для того чтоб это оказалось возможным, католик-француз перешел в православие и стал Андреем Афанасьевичем. Лишенный близких в отечестве, на чужбине, через жену, он обрел множество родичей.

И что еще важней: он обрел новый смысл жизни: к своему домику он пристроил еще две комнаты и кухоньку, с удвоенным усердием рыхлил землю, придумал устройство, что поднимало воду из реки прямо к дому, следил за привоями… Ведь это все должно было перейти к его сыну, появление которого на свет он ожидал вскоре.

Однако родилась дочь.

Что, если вдуматься, тоже неплохо.


Возвращение

— Вам стоило рассказать о бомбардировке раньше!

— Да откуда я мог знать, что это так важно!

— Мне надо в город…

Дюфор покачал головой, выпуская через зубы клубы дыма — табак здесь рос куда лучше винограда:

— Но вы так слабы! За вами нужен уход!

— Плевать! Найдите мне повозку. Я оплачу! Ваша жена ведь на чем-то ехала, когда меня подобрала!

— Се была повозка, которую жена нанимала.

— Наймите снова для меня! Я заплачу!

Заплакал ребенок. Дюфор вытащил его из колыбели, и принялся укачивать на руках. Девочка была сущим ангелочком, как и надлежит полукровкам и детям, зачатым в любви. Аркадию стало стыдно.

— Я понимаю, что и так вам многим обязан, — сказал он. — Но я злоупотребляю вашим гостеприимством, в то время как мне надо быть в городе.

— Но вы же больны!

— Отнюдь!

Чтоб продемонстрировать свое здоровье, Аркадий встал с ложе и сделал несколько шагов. Вернее — попытался их сделать. После в глазах потемнело и он, чтоб не рухнуть, оперся о стенку.

Дюфор подхватил юношу, усадил его на кровать.

— Вот видите! Вы слабы! Вам надо отлежаться несколько дней.

— У меня нет нескольких дней! До города верст семь! Я могу и дойти! — Аркадий словно угрожал. — Я что, в плену?

Он хотел сказать нечто обидное о французах под Севастополем, сообщив Дюфору, что он вместе с ними — одно злодейское племя, но сдержался.

— Мне надо в город, слышите?! — настаивал Аркадий. — Дома и стены лечат!

— Отчего вы так торопитесь?

— Тороплюсь — значит надо!

Дюфор махнул рукой и резко смирился. Он отправился в Кокотеевку, где нанял для своего беспокойного гостя крестьянскую телегу. Затем отлучился в свой сад и из ветки сирени — она и без того непомерно разраслась, вырезал Аркадию палочку. Затем помог больному взобраться на телегу. Он еще пытался сопроводить Аркадия, но тот решительно воспротивился.

Тронулись и скоро выехали на Бахмутский тракт. Телегу неимоверно трясло, все четыре колеса разом скрипели, и очень скоро Аркадию стало очень дурно. Заболели все ушибы, голова, сердце. Но возвращаться было уже поздно, и юноша лишь попросил ехать медленнее.

Следовало держаться — он как сэр Ланцелот Озерный, под которым убили скакуна. Но он все равно спешит на врага, пересев на крестьянскую телегу. Правда, вместо копья у Аркадия вместо копья — клюка.

Ближе к вечеру, когда дорога перекатила через очередной холм, Аркадий наконец увидел Гайтаново с его черепичными крышами, с садами.

Еще далече было до осени, но уж на земле лежал павший лист, в садах хозяева сгребали бурьяны и сухостой. И обычно ближе к вечеру жгли костры. Порой дымы затягивали все улицы и проулки, и человеку непосвященному могло показаться, будто в городе бедствие, пожар. Это был тот самый дым отечества, сладкий и приятный. Без него не было для Аркадия родины, этого дыма не хватало ему во время жизни в Харькове.

Когда костры прогорят — в них хорошо печь картошку. Но ведь если подумать: печеный картофель — еда для путешественника. Для того, кто сгребает листву в своем саду возможно приготовить картошку так и этак на своей кухне. Но хочется именно этой — с запахом дымка, порой подгоревшую, но такую вкусную.

А еще хорошо под картошечку чесончок, но обязательно зеленый, а не в зубчиках. В зубчиках — то лучше на зиму отложить. А к чесночку — черного хлеба, да соленого сала, такого, розового с алыми прожилками мясца. Ну и коль появилось сало — то к нему самогона прозрачного, как слеза ребенка.

При этом такое благолепие наступает, если все это собрать да в хорошей компании, что воструби ангел Судного Дня, ему бы сказали: «Обожди, не шуми. Отложи свою дудку, присядь с нами». И Конец Света перенесся бы на неопределенное время за ненужностью.

* * *

— Аркаша! Где ты шлялся! — Ники тут же заключил товарища просто в медвежьи объятия, и в глазах юноши потемнело от боли.

— Тише, тише… Раздавишь.

— Ты хромаешь! Откуда у тебя такая ужасная клюка?..

— Упал с лошади, — отмахнулся Аркадий. — Теперь хромаю словно Байрон.

Просто удивительно, что в драке ему не сломали руки или ноги, однако же пару ребер, похоже треснуло. Мадам Дюфор перетянула переломы широкими лентами, вырезанными из простыни, однако же от боли это не помогало.

— Где ты пропадал, мерзавец! Мы тут думали тебя с собаками искать. Что с тобой было! На тебе же лица нет!

— Где был — там меня нет. Расскажи, что тут было.

— Это ты о чем? — не понял Ники.

— О бомбардировке…

Николай вздернул бровь:

— Прямо так с порога о бомбардировке?.. Давай я тебе хоть чаю попрошу?..

— Чая? А винца не найдется? А лучше водочки.

— Водочки? От кого я это слышу? Аркаша начал пить водку! Это надо отметить! У меня совершенно кстати есть бутылочка коньяка. Давай ко мне!

На кухне Ники занял две чарочки, расплескал по ним ароматный напиток. Чокнулись, но выпили без тоста. Живой огонь разлился по венам, боль отступила.

— Так что тут у вас было?..

Ники кивнул, начал рассказывать…

* * *

Пока Аркадий валялся в беспамятстве, в субботу, в день Трофима Бессоника, интервенты снова напали на Гайтаново. На сей раз два корабля под английским флагом и один под французским на одних парусах прокрались в тумане почти к самой Бирже, и около пяти, когда лишь засерело, ударили полновесными бортовыми залпами. Первым же практически смело Бастион. Пока оглушенные и уцелевшие солдаты искали что и из чего выстрелить, английские и французские орудия разносили город. От взрывов гранат выбивало стекла в окнах, рушились стены. Горожане спасались в погребах, и огоньки свечей дрожали в такт с залпами, звенели банки. Война стала ближе — так, что ближе и не бывает. И жизнь казалась до безобразия бренной, совсем как этот дрожащий огонек: дунь — и погаснет. На церкви, что перед базаром одним ядром снесло крест, другое засело в стене Божьего дома.

Длился налет каких-то четверть часа, пока на Бастионе не нашли две исправные пушки и не ответили. Били почти в упор, и продырявили французскому кораблю фальшборт. Второй же залп дали вдогон — пары на иноземных кораблях уж были разведены и в дуэль вступать они не собирались.

Налет заставил многих горько рыдать: на Бастионе убило четверых солдат, еще дюжину покалечило. Средь гражданских потери оказались тяжелей: одного дворника пришибло картечью — видно, высунулся из дома, за что и поплатился. Еще одна семья в полном составе угорела в своем подвале после начавшегося пожара. Когда погасили огонь, полицмейстер заключил, что пожар начался из-за небрежности хозяйки, не убравшей от печи масло.

Началось еще с полдюжины пожаров, их потушили не без хлопот, но довольно быстро.

Нанеся удар, корабли удалились в море, оказавшись вне досягаемости уцелевших пушек. Где-то сутки они простояли западней города. Как понял Аркадий — ровно в том месте, где и в прошлый раз, когда Аркадий обнаружил переписку с берегом. После — ушли.

* * *

— Куда ушли?

Разливая по третей, Ники пожал плечами.

— Не знаю, я уезжал в имение. Говорят, разделились. Была еще бомбардировка Мариуполя, но там был будто бы только французский корабль.

От обиды Аркадию стало горько. Верно, английский лазутчик снова имел сношение с кораблем. Его можно было бы взять с поличным, а Аркадий потерял время, гоняясь за ветром в поле.

А бомбардировка — это были уже не шуточки. Ведь погибли люди, причем хорошо если бы только солдаты, но ведь смерть забрала людей совсем посторонним. И, верно, не нужна была эта бомбардировка и англичанам, если бы не имелось у них нужды дать знак своему агенту, что они снова тут. А вот если бы шпион был отловлен, и дал признательные показания, город был бы готов встретить супостата из всех щелей… В смысле — из всех стволов.

— Ники, дружище, плесни еще…

* * *

Осторожность требовала скорей уйти, любопытство требовало дождаться городничего. Рязанин действительно скоро вернулся домой, и даже не один, а с полицмейстером.

Сели пить чай. Аркадий старался держаться подальше, чтоб не выдать свое пьянство. Городничему же было не до того — он скрывал свой собственный перегар. Исподволь Аркадий полюбопытствовал, цел ли «Адамс» убитого штабс-ротмистра, не сообщали ли, куда выслать вещи покойного. Городничий ответил, что до сих пор револьвер покоится в глубинах несгораемого шкафа.

Аркадий вздохнул: рухнула надежда, что некто уже взял расследование в свои руки. И ответственность, знания, можно переложить на другого…

Говорили о городских делах:

— На сегодняшний месяц сбор средств для строительства убежища идет хорошо. К сентябрю, верно, управимся. Может, даже осенью начнем, с Божьей помощью, постройку. А в будущем надобно построить пожарную каланчу и учредить пожарную команду.

Сидящие за столом дружно кивнули головами. Вопрос был для города важен. Многие переселившиеся в эти края были неприятно поражены нравом здешних жителей при пожарах. Ежели где-то в Тульской или Калужской губернии пожары тушились всем миром, можно сказать — весело, то в Гайтаново на пожар приходили скорей полюбоваться всполохами. И немудрено. В сложенных из дерева селах и деревушках при попустительстве могли пойти дымом половина дворов. А в приазовских городах дерево — только на пол и перекрытия, потому опасаться, что пожар переброситься в соседний двор, а, тем более, через улицу.

Идею о пожарной колокольне горячо поддерживал полицмейстер. До сего дня тушением пожаров занимались полицейские чины. И, следовательно, созданную пожарную команду хотя бы по первой поре подчинят ему. А это значило: новые люди, новые средства на их содержание. И что особенно приятно — новая власть.

Раззадорившись, полицмейстер был разговорчив без меры:

— А помните, я рассказывал про молебен о ниспослании дождя? Там едва еще еврейчика не зашибли до смерти. Ну помните же?.. Так вот! После молебна таки пошел дождь! Да с таким крупным градом, что он побил посевы и кур!

Дождя Аркадий не помнил, однако же это ничего не значило — он мог пройти клином, не задев город, или случиться, пока юноша валялся без сознания.

— Ну что сказать. Заставь дурака Богу молиться — он и лоб расшибет, — ответствовал городничий, попивая из блюдца чаек.

— А я так скажу: это Господь за своих мстит, — ответил Ники. — Иисус ведь из евреев!

— Это как? — удивился полицмейстер. — Я читал Писание, там он на русском изъясняется.

— Фу, Ники! Как не стыдно!.. — махнул городничий рукой.


Паровики

Дым над городом даже в день летний не был чем-то необычным. Но в тот полдень он возник вместе с шумом, с рокотом — пусть и знакомым горожанам, но, вместе с тем, тревожным чуждым в этих местах.

Так шумели английские броненосцы — вспоминали горожане. Но на сей раз звук шел от сараев, что помещались по Торговой ближе к реке. На шум собралось, пожалуй, полторы сотни зевак. Как оказалось, купец Подопригора выполнил свое обещание, получил из Швейцарии паровую машину и сейчас испытывал ее. Паровая машина, первая в городе, встретила почти всеобщий отпор. Лишь дети относились к ней с осторожным любопытством, женщины жаловались, что от шума у них начинается мигрень, более прагматичные мужчины вспоминали, что паровые котлы имеют свойство взрываться.

Убеждения купца в том, что машина совершенно безопасна, не были услышаны.

Вечером купец пришел за заступничеством к городничему, но его также не получил.

— Что же ты, братец! С тобой только хлопоты! — качал головой городничий. — Жалуются, что ты шумишь. Опять же, чем ты свою машину топишь? Дровами?

— Дровами, — согласился купец.

— Ну вот! Уже пошли слухи, что на прокорм твоему железному аспиду пойдут все дрова в губернии, и придется спилить еще все деревья и кусты. Дескать весь Федоровский лес в трубу вылетит!

— Предрассудки.

— Может, и так. Но цены на дрова уже выросли на треть!

Заспорили, но не сговорились. Чем платить взятку, купцу оказалось проще вывезти часть своего производства за город, на хутор по Мариупольскому шляху.

Не застав работающий паровик в городе, Аркадий из любопытства выбрался на хутор. Купец юношу узнал, милостиво разрешил осмотреть работающую машину и даже зарисовать ее. При этом пояснял не без гордости:

— Двенадцать лошадиных сил! Моща такая, что девать некуда! Думаю, как война окончится, еще токарный станок из Англии выписать.

— Вы что-либо слышали о Голове Бога? — невпопад и вдруг спросил Аркадий.

— Признаться, не припомню. А должен был слышать?

Аркадий пожал плечами.

* * *

О своей поездке Аркадий в тот же вечер рассказал за чаем у Рязаниных.

Рассказ очень возмутил Николая:

— Доколе, я вас спрашиваю, мы будем косолапить и противиться прогрессу! Ведь потому англичане нас колотят.

— Ники, ты не должен так говорить. Ты же патриот, герой, ты за Россию кровь проливал.

— Патриот. И от того у меня за страну больно! А что касается крови, то я был бы рад ее не проливать. Не идти врукопашную, а перестрелять врага с безопасного расстояния!..

Однако же, соглашался городничий, не все паровики следовало отвергать.

Вот, шлепая плицами и гудя на каждой версте, мимо города проплыл «Святитель Николай» — речной пароходишко, купленный русско-бельгийским обществом, для плавания по Дону, а ныне реквизированный для военных перевозок.

С берега ему аплодировали и бросали в воздух подручные предметы. Суденышко, разумеется, по всем статьям уступало кораблям союзников. Но в глазах горожан все недостатки восполняло то, что «Святитель» был отечественным, пусть и с немецкой машиной, но под российским флагом.

Кораблик снабдили допотопным орудием, полагая, что сварливый бог войны пощадит или не заметит «Святителя».

Но сложилось иначе: уже на следующий же день случился бой, для обеих сторон закончившийся конфузом.

На рассвете стоял густой азовский туман, частый обычно осенью, но в этот раз случившийся в августе. Он скрадывал не только видимость, но и звуки. И выйдя из такого вот марева, капитан русского корабля обнаружил перед собой английский Ее Величества пароходофрегат «Уриил».

Разумно решив, что от смелого, но мертвого толку будет мало, русский капитан скомандовал поворот и полный ход. Англичанин, предвкушая легкую добычу, тоже поднял пары.

Но речное суденышко, построенное в расчете на донские перекаты, легко проскочило над банкой, зато пароходофрегат с полного хода налетел на мель, с которой снялся лишь к вечеру, выбросив часть угля за борт.

Несмотря на ретираду «Святителя» и неоднозначность исхода боя, общественность Гайтаново почти единогласно присудило победу российскому кораблю. Единственный сомневающийся был жестоко побит.

* * *

В болезни, как обнаружил Аркадий, был определенный шарм.

Юноша даже стал замечать за собой — следовало ему встретить по пути какую-то барышню, как он начинал хромать сильней и театральней. Трость, вырезанная в саду Дюфоров смотрелась скромно, но далее можно было бы приобресть пристойную трость и далее болеть со вкусом. О! Он будет таким молодым, но в то же время, хромающим, его виски посеребрит уместная седина. И за его спиной будут шушукаться, что он получил ранение при таинственных обстоятельствах.

Однако же молодость брала свое. Раз, услыхав от мальчишек, что идут англичане, он из дому поспешил в городской сад. В полуденном мареве ему действительно удалось разглядеть далекие дымы, кои, впрочем, скоро исчезли.

И лишь возвращаясь домой, Аркадий заметил, что тросточку он забыл в своей комнате, и легко может без нее обходиться. Впрочем, еще болели ребра, и, проникая в заветное окошко, Аркадий великодушно позволял женщине помочь себе.

Оказавшись в комнате, он тут же заключил Конкордию в крепкие объятия, руками проводя по обожаемым линиям тела. Сели пить чай. Женщина была задумчива, Аркадий брал это на свой счет, полагая, что она задумчива из-за его насильственной болезни. Оттого юноша был словоохотлив и бодр без меры, желая развеселить даму сердца. Та улыбалась, но губ не размыкала.

Как странно. Он после размышлял о той встрече многократно, однако же смогу вспомнить лишь один фрагмент беседы.

— Я знавала одного человека, который всей душой хотел стать поэтом, — сказала Конкордия. — Но судьба упорно толкала его в палачи.

— И кем он стал впоследствии?

— Все же палачом. Но иногда он все же писал стихи.

Потом был погашен свет, и он взял ее. Она отдавалась ему, но как-то задумчиво, целомудренно, и вся его страсть не могла эту задумчивость перебороть.

Он исчез из ее комнаты, когда пропели третьи петухи, и вполне отчетливо посветлел восток. Вернувшись к себе, он проспал скорый рассвет, провалявшись на своем топчане едва ли не до полудня.

После отправился к Бирже, наскоро перекусывая сорванными на ходу фруктами. Слухи, кои по городу переносились быстрей морового поветрия, доносили, что «Святитель Николай» вошел в устье Гайтан-реки и стал под загрузку. Вроде бы со стороны Бахмута уже катили казенные подводы с угольком тамошних залежей, но покамест владелец Федоровского леса вполне удачно, конечно же не без помощи городничего, продал триста пудов дров. Пока с пристани по сходням таскали топливо, весь берег был полон зеваками, собравшимися посмотреть на диковинку.

— Придет день и час, когда железную дорогу протянут и к нам, в Гайтаново! — шумел некий студиоз, приехавший к родным пенатам на каникулярное время. — И до Петербурга можно будет домчаться за неделю!

Обыватели охали. На студента неодобрительно поглядывал полицмейстер. С одной стороны студент не говорил ничего запретного, с другой — явно будоражил своими речами народ.

На пристани Аркадий встретил Николая Рязанина в сопровождении двух Петров. Городничий, как оказалось, уже проник на борт суденышка, а два квартальных надзирателя следили за тем, чтоб на борт не проникли посторонние.

— Против англичан, никаких шансов, — сделал заключение Петр-артиллерист. — Пушка-шестифунтовка пехотная, образца 1838 года. Наверное, ставить больше нечего было. Ядро крохотное. Фрегату, как медведю — горошина. Можно еще брандкугелями стрелять но ими не пробьешь броню.

— Далеко ли такое орудие бьет? — спросил Аркадий.

— Версты на две с половиной ядром, гранатой — вдвое меньше. Но это на дальность. Что касательно точности — то прицел Бестужева размечен и вовсе на пятьсот саженей…

— Всего-то?

— А на пехотной пушке — больше и не зачем. Это морские орудия стреляют верст на пять…

— Так зачем же такую пушку ставить?

— Дальнобойные морские пушки — много тяжелей. И это корытце просто развалится от отдачи. Это во-первых. А во-вторых, видимо, больше и ставить нечего. Флот-то мы свой потопили, теперь будем собирать с миру по нитке, с бору — по сосенке.

— Все у нас в стране через задницу. Если не сказать — через жопу! — вторил ему Петр-пехотный, доселе молчавший.

Возразил Николай, разглядывая со спины некую юную мещанку:

— Ну отчего так сразу и через жопу? Фи! Такое чувство, что вашим воспитанием занималась стая собак. Зачем, через жопу, если можно через красивую и милую попку…

Капитана звали отужинать на берегу, но он, пока горизонт был чист от дымов английской эскадры, приказал поднять пары и парус, и с попутным ветерком отправился в сторону Геническа. По каким делам — Бог ведает.

«Святителя» провожали под крики и аплодисменты. Но едва ветер растянул дымы, город опять погрузился в свою привычную полудрему.

* * *

Траты…

Кругом одни траты. Поднявшись по Садовой к своей улице, Аркадий присел на лавочке. Он глядел вниз, туда, где в обрамлении деревьев мерцало лазурное море. Может, он поспешно пообещал детям такие деньги. Ведь три рубля — и для Аркадия были суммой порядочной. На такие деньги можно было жить летом чуть не месяц…

Впрочем, это при прежней жизни.

Сейчас же жизнь была иной, и иными были дела. Его печалило поведение Конкордии в минувшую ночь. Она была не к добру задумчива. Но о чем она думала? Он ее не спросил. Но не все ли равно — она бы не сказала правды.

Аркадия бросило в пот. А ведь она с ним неоткровенна, она что-то скрывает. Значит, она не уверена в нем, не уверена в его чувствах?.. Может быть, Аркадий слишком затягивает отношения, и надо быть настойчивым не только в любовных утехах…

Ведь он может потерять ее. План созрел мгновенно: женщину требуется окольцевать. Это даже хорошо, что они оба сироты — не надо у кого-то просить благословения. Проклятия, конечно будут, за этим дело не встанет… Однако же это его жизнь, его счастье.

Следует создать сегодня же ночью романтическую обстановку. Цветы, вино, свечи… Он преклонит колено… Она, даст Бог, не откажет…

На букет он опять разорит клумбу хозяйки. В конце концов, зачем еще нужны цветы, как не для дарения? Куда сложней обстояло дело с вином.

За неделю отдыха Аркадий растратил почти целый червонец — так широко юноша не жил никогда в жизни. Что же, за все надо было платить — но таким счастливым Аркадий не был счастлив никогда в жизни. Он заглянул еще раз в тайник. Три кредитных билета лежали на прежнем месте — может быть, еще три недели счастья. Эх, как тяжело быть романтичным и бедным одновременно. Скажите, господа, много ли романтики купишь на целковый?

Вот и решайся, — подумал Аркадий. — Если не решишься — так до старости и будешь крутить колесо в типографии… Что брак с конкордией изменит жизнь — он не сомневался.

Выбора не было. Аркадий поскреб по карманам, ящикам и набрал без малого два рубля. Деньги для Аркадия были изрядные, паче отложенные червонцы менять не хотелось.

С собранными деньгами Аркадий отправился в винную лавку на Екатериниской. Лавочник знал Аркадия — тот заходил и ранее. Но покупал обычно самое дешевое и крепкое пойло. Теперь же юноша попросил лучшее, и, следовательно, самое дорогое. Бутылка была продана без лишних слов. Почти без лишних слов. Только когда Аркадий осведомился о том, лучше ли это вино в Гайтаново и его окрестностях, лавочник рассказал легенду, которую юноша слышал и раньше:

— Говорят, что на подходе к Аретусе затонул один торговый корабль, который вез сюда вино из Ойкумены. И в здешних песках, может быть, лежит вино более древнее, чем Честной Крест Господа нашего Иисуса Христа. Вот если бы найти — это было бы самое дорогое, и самое лучшее вино в Империи, а, может, и в мире.

Аркадий примерил сказанное к своим хлопотам. Могли ли англичане охотиться за вином? Ведь они — изрядные выпивохи… Нет, маловероятно — опять же, сделку можно было бы провернуть через бельгийцев или немцев, не привлекая орудия кораблей.

— Разве что… — задумчиво проговорил лавочник.

— Что?.. — встрепенулся Аркадий.

Вино может с годами или стать лучше, или перейти на винный уксус. Старый винный уксус — конечно, неплохо. Но цена была бы сильно другой…

Аркадий кивнул и вышел из лавки.

Сюда вообще много чего везли. Даже если корабль не вез сюда что-то ценное, то в трюмы для балласта брал греческие булыжники, обыкновенные камни. Черное море считалось у греков морем негостеприимным и даже так именовалось — Понт Аксинский. Ненамного приятней была и Меотида, иначе море Азовское, кое кроме капризного характера имело свойство еще замерзать. Привезенными две тысячи лет назад булыжниками в Бердянске мостили улицы. В Гайтаново же ими отсыпали волноломы — здешний известняк для этого не годился, поскольку хоть и медленно, но вымывался водой.

Однако же сейчас Аркадию было не до шпиона, не до истории. Он, как ему казалось, спасал свою личную жизнь.

Он купил свечи в скобяной лавке. С кольцами было проще. У Аркадия на шее рядом с нательным крестиком висело два перстня. Широкий отцовский и узенькое колечко матушкиного. Отцовское кольцо было слишком просторно, а уж впору ли придется обручальное кольцо Конкордии — Бог ведает. Но ежели Он имеет толику сострадания к страданиям юноши — придется впору.

Чего еще не хватало? Кажется, все было готово. Оставалось дождаться вечера. Вернувшись домой, Аркадий разделся и прилег на топчан. Попытался задремать. Но сон не шел.

* * *

Скоротать время до вечера помогла бы книга, но буквы не складывались в тот день в слова, а строки не ложились в голову. Из-под изголовья Аркадий достал тубу, в которой хранил самое ценное, что у него было — эскизы с обнаженной Конкордией.

Стал перебирать их, и вдруг на колени выпал листок с записанным надежнейшим шифром лорда Плейфера.

Подумалось: ведь что-то, о чем в кодированном разговоре могло переместиться из времени будущего во время настоящее и даже прошлое. Что произошло за… Аркадий откинулся и посчитал дни. Всего лишь две недели?..

Убили двух генералов. Но шпион, хоть и находился где-то рядом, к этому был отнюдь непричастен. Убийство Ситнева? Тот отношение имел, однако же был наверняка мелкой сошкой, о смерти которого и говорить нечего. Впрочем, фамилия могла и мелькнуть в шифровке. Но как это могло помочь — Аркадий пока не знал.

Все венчала бомбардировка в городе… Хм… А ведь, когда люди расстаются, они договариваются о новой встрече… Англичане славятся своей точностью, и шифр, возможно, содержит дату нового появления эскадры. Бомбардировали Гайтаново двадцать третьего, слог «ЕТ» шифровался, видимо слогом «ЪО». Он встречался в шифровке единожды.

Положим, «ЕГ ВЕ ХВ ФЫ ЪЖ ОЪѢБ» обозначало «дв ад ца ть тр ет ье».

Аркадий пробежался глазами по тексту шифровки — не встречаются ли биграммы еще где-то, они были в предыдущей строке. Если «АД» шифруется «ВЕ», то «ДА» шифруется «ЕВ».

Тогда «ТР ЕВ ФЫ» означал «ъж да ть». «Ждать»! «Ъ» был из соседнего слова — ведь в русском языке слово может заканчиваться лишь на гласную, «Й» или «Ъ».

Из предыдущей расшифровки Аркадий знал, что «МГ» шифрует «КО».

Тогда фраза приобретала вид: «Ко******ъ ждать?». Шпион наверняка интересовался датой прибытия. «Когда ***ъ ждать?».

От успеха вскружилась голова. Самой ценной была, пожалуй, пара»ѢБ» — «ье». Поскольку высоковероятно, что»Ѣ» занимало нижний правый угол, «Е» — стояло в последнем столбце, а «Ь» — в последней строке. Тогда таблица дешифровки уточнялась и дополнялась:



«ФЫ» означал «ТЬ». Пара «ЕГ», стояла в одной строке, стало быть «ДВ» — тоже из той строки. Поскольку «Е» последняя, то «Д» — предпоследняя, а «В» стоит перед «Г».

Аналогична пара «ВЕ» и «АД»… Верней «АД» и «ВЕ». Но если исходить из нормального порядка следования букв, за «А» должно бы следовать «Б», но здесь имелось «В» И, стало быть «Б» была буквой ключа! Равно как из ключа была и «О», неуместная в этой стрлке.

Выходило, что в распоряжении Аркадия появилась целая строка шифротаблицы. Впрочем, нет, нельзя было с уверенностью сказать, какая буква стояла в ней первая — «О» или «Б»



«ХВ» и «ЦА»… Тогда «Х» в столбце с «А», а «Ц» — с «В». «ЪЖ» и «ТР». Тогда «Ж» в одной строке с «Р». И известные пары окончились.

Подъем сменился отчаяньем. Неужели все, неужели такая блестящая догадка окончится ничем?


Расставание

…От раздумий Аркадия отвлек стук в дверь. На пороге появился мальчишка, одетый в какое-то легкое летнее барахло.

— Чего надо?

— Вас барышня зовет к себе! Просила поторопиться.

— Какая барышня?

— Да из пансиона, на Екатерининской.

Мысли утратили свою изощренность и стали прямыми, словно стрела: Конкордия. Что-то случилось. Она узнала адрес от мадам Чебушидзе, послала мальчишку. Аркадий вскочил с топчана и, на ходу обуваясь, заторопился.

Он выдохнул с облегчением, увидав Конкордию в привычном вдовьем облачении, но в комнате было убрано, вещи сложены в баулы и чемоданы.

— Ты переезжаешь отсюда?… — спросил Аркадий. Нашла квартиру?… Тебе бы стоило обратиться ко мне. Мы бы подобрали для вас милую комнату где-то в пригороде. Представьте — летом до моря двадцать шагов! Плеск волн, чайки!..

Зимой хоть до моря осталось примерно столько же, но от былой красивости не лишалось и следа. Крики чаек становились похожи на ругань матросов, а белое безмолвие наводило тоску. Впрочем, до зимы надо было еще дожить.

Однако Конкордия покачала головой:

— Я позвала тебя попрощаться. Я беременна и возвращаюсь в Петербург. В свое время предъявлю наследника обществу — нового графа Колокольцева. И они не смогут так просто меня выбросить.

Аркадия бросило сперва в жар, после в холод. В этом «попрощаться» было что-то могильно холодное. Но как же так! Ведь он считал Конкордию своей. А этот мерзкий граф даже из-под крышки гроба владеет ее телом. И он, выходит, обладал чужой женой. После пронеслась скорая мысль: ну и пусть! Он любит ее, он примет ребенка, как своего. Ведь Конкордия сама говорила, что он похож на графа в молодости. Это будет их общая тайна, коя со временем забудется, сгладится. А после в уме взорвалась вспышка озарения:

— Это ведь мой ребенок!..

Одними глазами Конкордия сказала: «Да». Затем продолжила:

— Это будет твой сын или дочь… Но я только сегодня и сейчас говорю тебе правду.

Внутри Аркадия словно открылась какая-то безумно глубокая штольня, и он почувствовал, как проваливается в нее. Его обманули. Конкордия лишь желала вернуться в высший свет. Раньше проводником туда был ее муж, теперь таковым должен стать еще нерожденный ребенок.

— Выходит, та ночь была не из-за влечения, не из-за симпатии. Ты лишь искала мужчину, похожего на твоего мужа! — он едва не зарыдал, но слезы на глазах выступили.

Юноша ожидал, что оскорбление женщина не снесет, влепит ему пощечину. Однако Конкордия тыльной стороной ладони провела по щеке.

— Какой же ты все-таки ребенок, Аркаша. В чем-то взрослый, а в чем-то — дочурка.

— Дурачок…

— Дурачок. Тебе многое надо еще познать, понять… Но дальше — тебя поведут другие, — зашептала графиня на ухо. — Но неужели ты не чувствовал, что отдавалась я тебе страстно. Мое тело желало тебя.

Ее дыхание, ее слова обжигали. Хотелось обладать ей снова и снова. Прижать к себе, и не отпускать от себя, держать до Страшного Суда. Да и после Страшного Суда отправиться вместе: в Ад или Рай — все равно.

И будто бы она что-то тоже почувствовала, шагнула в его объятия. Губами собрала две слезы — с левой и правой щеки.

Такой пытки Аркадий выдержать не смог, обнял Конкордию за талию, прижал к себе.

…Аркадий брал ее, бросив на только что убранную кровать, вдавливал в перину. Она отдалась ему страстно, выгибаясь всем телом, рыча и стоная. Верно, скрип кровати и крики Конкордии было слышно во дворе, но на то любовники не обращали никакого внимания — пусть слышат, сейчас это неважно.

— Я не отпущу тебя, ты слышишь? — полукричал-полушептал Аркадий, стараясь пронзить ее чуть не до сердца. — Ты моя, я не отдам тебя никому.

Она стонала.

Какой-то уголок мозга умудрялся в этой вакханалии вычислять, перечить. Нет, она не твоя, она своя собственная и все решила. Но если Конкордия опоздает к сегодняшней карете, то задержится дня на три до следующей. А в эти три дня много чего может произойти.

Но страсть, как и все испепеляющее, была быстротечной.

Через полчаса Аркадий лежал выжатый на кровати, а Конкордия приводила в порядок свое платье.

— Я поеду с тобой, — сообщил юноша.

— Это исключено. Ты погубишь себя и меня. В конце концов, я буду защищаться. Я пожалуюсь в полицию, что ты меня преследуешь.

И, увидав слезы в глазах своего любовника, заплакала сама.

— Пойми… Ты поймешь в один день, что это расставание — к лучшему. И мы, если на то воля Господняя будет — встретимся снова, в других местах, под другими звездами.

— Конкордия… Ты делаешь ошибку.

— Может, и так. Но дай мне это понять самой, отпусти меня.

И он отпустил. Ему казалось тогда: нить между ними натянется, но не порвется. Он закончит это расследование и тронется в путь. С такой историей карьера его обеспечена, может быть, даже пригласят в «Санктъ-Петербургскіе вѣдомости».

А пока — следовало собираться…

* * *

Аркадий проводил Конкордию прямо к почтовой карете. По оживленной, главной улице он нес ее чемоданы, баулы. Конкордия, несомненно, была изящна, она носила красивые платья, воздушное белье. Но ее багаж был словно набит булыжниками.

Конечно же их вместе видели горожане. Конечно же, о них будут судачить.

«Ну и пусть!» — мысленно огрызался Аркадий.

Это была его женщина, он обладал ей, оставил в ней след. Сплетни — это не цена за такое счастье, сокровище.

Сколь удивительна жизнь, — неслись мысли далее. — Он сам незнатен, не всегда досыта снедает, а сын его будет полным графом, вряд ли в чем будет испытывать нужду — разве что в отцовском воспитании.

Карета, к разочарованию Аркадия уже ждала своих пассажиров. Ямщик принял поклажу, стал устраивать ее на крыше карты. В руках Конкордии остался лишь скромный саквояж. Хотелось обнять ее, впиться в губы любимой еще раз. Но пришлось сдержаться, да и женщина наверняка оказалась бы против.

— У меня тебе подарок, Аркадий, — сказала она.

Она открыла саквояж и достала из него деревянный пенал, похожий на детский гробик, подала его Аркадию. Юноша откинул крючок, запирающий крышку.

В ящичке покоился «Дерринджер» — тот самый, которым угрожала Конкордия в день, когда Аркадий впервые проник в ее номер. Рядышком лежала пулелейка, пороховница, запас готовых пуль, коробочка с капсюлями и устройство для запрессовки пуль.

— Ты мальчишка, Аркадий. Ты играешь в какую-то опасную игру. Я не хочу, чтоб отец моего ребенка погиб в юности.

В голове даже не возникло мысли от такого особенного подарка отказаться. Позже промелькнуло: все же эта женщина заботится, а, стало быть, любит…

— Счастливо оставаться!

И молниеносно поцеловала его. Но не в губы, как целуют любовника, не в щеку — как любимого. А в лоб — как мать целует дочь, как сын целует безвременно почивших родителей.

На том и расстались.

* * *

Он вернулся к себе уже на закате. На столе стояла та самая дорогущая бутылка вина. Быть может, ее бы получилось вернуть лавочнику. Это сняло бы часть слухов, хотя, возможно, породило бы иные…

А ведь он даже не сказал ей про свое предложение, про кольца… Все сложилось, не так как он хотел. Все сложилось, как карточный домик.

Однако к чертям все… Аркадий выбил пробку, и стал пить вино прямо из горла — хотелось напиться вусмерть. В этом он изрядно преуспел…


Межвременье

Похмелья не было. Просто когда Аркадий проснулся следующим утром, он был еще пьян. И потихоньку он пьянел в обратном направлении, наизнанку. Колодезная вода не освежала и, помыкавшись, снова лег спать. Снова встал около полудня еще не вполне трезвый, но с чувством вины — ведь пока он спит, шпион что-то замышляет. Хотя, кто знает, может, история и закончилась?.. Может быть, пока он валялся в хижине француза, английский агент встретился со своими работодателями, выполнил то, что намеревался, передал находку Ситнева, и обе стороны были таковы.

Однако же, представившись корреспондентом «Московских ведомостей», он связался с Ялтой, полюбопытствовал, кто виновен в нынешнем проникновении врага в Азовское море и беспрепятственном выходе из оного. Корреспонденту отвечали, что враг обратно еще не проходил и, несомненно, пожалеет о своей дерзости. Как командование намеревалось превратить Азовское море в ловушку, не уточнялось — военная тайна.

Выходило: что-то еще держит в этих краях англичан.

Телеграмму отбил в долг знакомый телеграфист, однако же с ним следовало расплатиться до заката. Для этого пришлось все же заглянуть в тайник и разменять у чумаков за рекой еще один десятирублевый кредитный билет.

Возвращаясь домой, Аркадий заметил на улице приметную бричку, а в ней — горшок с геранью. Тут же стояла двуколка протоирея. Они были тут же, осматривая английское ядро, засевшее в стене церквушки. Вокруг них уже собрались зеваки.

— Ты знаешь, что надо делать? — спросил городничий у подошедшего Аркадия.

— Нет.

— Тоже хорошо.

В городе строили много, но своего архитектора не имелось, и заключить, что делать с ядром никто сказать не мог. Хотя некоторые мнения имелись.

— Вытащим — вся стена обвалится, — говорил один обыватель.

— Да что с ней станется! Стояла и стоять будет! — отвечал иной.

Спросили протоирея Афанасия, тот ответил весьма уклончиво:

— На все воля Господня!

— Ну, раз Господня, тогда подождем, — махнул рукой городничий. — Оставим, как стало. Авось, пронесет.

Посетили Бастион. От батареи в две дюжины пусть и устаревших орудий осталось три пушки и два лафета, много ядер, но всего пять зарядных картузов. Город стал беззащитным, приходи, бери кто хочет… Но о том англичане не то не знали, не то было им не до города, не то не успели воспользоваться. А как раз незадолго до визита городничего из степи пригрохотал обоз в дюжину телег с безусым лейтенантиком во главе, двумя унтерами и двумя десятками солдат.

На телегах покоились…

— Ракеты!

На деревянных направляющих лежали свернутые из медного листа трубы диаметром около десяти дюймов. С одной стороны труба была заглушена конусом, с другой имелось отверстие и огнепроводный шнур. Их направляли в Севастополь, и, поскольку, армейские чины не вполне верили в это оружие, прямо на марше обоз завернули в Гайтаново, в медвежий угол.

— Усовершенствованные снаряды Конгрева. Дешевле орудий, возить можно, как видите, на простых телегах, к бою подготавливаются за четверть часа. Бронебойность невысока, зато прекрасная фугасность, а также хорошо подходит для устройства пожаров на позициях неприятеля.

— А в чем подвох? — спросил городничий, привыкший к тому, что за все хорошее приходится платить.

И подвох действительно был. Ракеты, ввиду своей неточности, годились лишь против больших целей: скоплений войск, лучше — кавалерии, городов, сел, на худой конец — крепостей. Однако же против каменных стен ракеты были почти бессильны. К тому же били эти снаряды на версту-полторы, то есть в два раза меньше, нежели английская шестидесяти восьмифунтовка.

— Ладно, оставайтесь, — разрешил городничий. — Сгодитесь на что-то, может быть.

* * *

Бастион отстраивали. Туда везли на ломовых телегах камни, известь. Но строились неспешно, и для многих горожан на то была весомая причина. Горизонт очистился, британская эскадра ушла. Куда — Бог ведает. Из Бердянска телеграфом передали сообщение: будто бы наблюдали дымы на горизонте. Но куда и те корабли плыли, и сколько их было — не разглядеть.

Война от города отступила. Обыватели судачили о сражениях в Крыму как о бесконечно далеком, а о бомбардировке города — как о чем-то давнем. Куда более их интересовали цены на зерно в этом году и случившийся из-за поздних заморозков неурожай персиков. На Бирже хлеб и рыбу грузили в барки и шаланды. Ветер был подходящим — дул на восток. И кораблики уплывали в сторону Дона, по которому товар бурлаки поднимали по Дону или, с перегрузом — по Волге. Рыба доходила до Москвы, а хлеб везли дальше, в губернии, где свое зерно не росло вовсе.

Город жил своей обыкновенной летней и сонной жизнью. И это нагоняло тоску и страх. Аркадий знал, что влечет сюда англичан, знал, что они так или иначе появятся тут. И горше всего было то, что никому довериться он не мог.

Зайдя на телеграф, Аркадий отдал долг, и пошел домой, но не напрямик, а через Слободку, через берег.

На море не было видно ничего, кроме сероватых парусов здешних рыбаков, и, значит, дальше, может быть, верст на тридцать, до кубанских плавней — враг не замечен.

В песке шипела пена. Может, греческая морская пена сильно отличается от азовской, только в здешних краях для изготовления Афродиты, пожалуй, лишь навоз годился еще хуже. Из ноздреватой серости можно, конечно, вылепить какую-то богиню, только надобно подобрать повелительницу чего-нибудь пострашней вроде морового поветрия.

Берег опустел. Лишь на стрелке здешние мальчишки играли в свайку. Заточенную полосу железа бросали в кольцо, после — о чем-то то и дело спорили.

Аркадий подошел, издали любуясь игрой.

— Хлопцы, — вдруг неожиданно для себя сказал он. — А хотите заработать три рубля?

Игра была забыта мгновенно. В детских глазах три рубля были безумными деньгами, и не имелось преступления, на которое бы они не решились ради такой суммы.

— Мне надо знать, когда вражеские корабли снова появятся вблизи берега.

— Как близко? — спросил самый сообразительный.

Аркадий недолго задумался:

— Так, чтоб можно было рассмотреть флаг.

* * *

Родной город вдруг стал чужим.

И будто улицы оставались все теми же, и по ним шли те же люди, но чего-то безусловно важного уже не было. Впрочем, он знал — чего именно. Улицами по своим легким летним делам спешили горожанки, но Аркадий отводил взгляд. Была лишь ОНА. Все остальные женщины, даже самые лучшие, были всего лишь ее отражением в странном, злом зеркале. И это отражение дразнило, напоминало…

Ну что ж поделать — они расстались. Может быть временно. Иногда нужно благословить, стиснув зубы.

Как бы по работе, справиться, не нужны ли визитки гостям города, Аркадий зашел в пансион мадам Чебушидзе. В номере Конкордии поселился какой-то жучок в тесном сюртуке. Он предлагал всем желающим купить акции Никарагуанского канала, но преуспел в том ничтожно. Жучок время проводил, обходя купцов или в кабачках за игрой в карты. Обладая замашками шулера, он, тем не менее, обычно проигрывал то малое, что получал от продажи акций.

Чтоб отвлечься, Аркадий выбрался за город, и в одной из балок, коими щедро была изрезана приморская круча, недолго упражнялся в стрельбе. «Деринджер» удобно ложился в руку, его можно было легко накрыть широкой мужской ладонью. Юноша сделал, экономя капсюли, всего пять выстрелов, но и от них чувства ошарашивали.

Казалось будто не пистолет, а сама рука исторгает гром и огонь, а он сам — незаконный сын Зевеса. Грохот оглушал владельца, приятно пахло порохом, но точность оружия оказалась невысока — уже с десяти шагов почти невозможно было попасть во что то размером крупней человеческой головы.

Но это было карманное воплощение смерти, и эта смерть была изящна.

* * *

Солнце уходило на запад, и в домах жгли огни. День летний — долог, однако же, все дела не переделаешь. Лучину здесь, в отличие от среднерусских равнин, не кололи, не жгли. И дело было не в нехватке дров — с одного полена лучины можно наколоть на месяц вперед. Хотя действительно: зимой топили хворостом, хмызом, камышом, а кто победней — так засушенным кизяком. Последний неимоверно вонял, и Аркадий предпочитал мерзнуть, но не жечь это дешевое топливо.

Свечи также стоили дорого. Но в городе топили смалец, рыбий жир, давили масло из подсолнечника, кукурузы. Масло, жир, особенно прогорклые уже были по карману Аркадию. Их он наливал в каганец — черепок с коротким фитилем. От такого освещения скоро становилось душно, а на потолке образовывался круг копоти. Однако же при таком свете можно было писать, читать.

Еще в сумерках Аркадий разложил бумаги, на которых чертил схемы, которые, возможно, решали британский код.

Он окинул свои записи свежим взглядом. Что он не учел… Вчера? Неужто это было лишь вчера? А, кажется, неделя прошла…

Но ему надо было отвечься…

Подумалось: русская азбука имеет свои законы. Где они нарушаются? «К» должно стоять перед «М», но в таблице иначе. Значит это буквы из ключевой фразы. «Т» стоит перед «Ф», как и должно. Равно «Ы» перед «Ь». Тогда все правильно — «О» перед «Б».

Юноша перестроил таблицу, обведя ключевые буквы овалами:

Явно стоило отнести к ключевым буквам «У» — она пропала со своего законного места.

Что еще? Непонятно, в каком падеже стояло название деревни в первой перехваченной фразе, но «К» шифровалось»?», стало быть, она также находилась где-то в ключевой строке… И тогда, ее не было на своем месте, а оставшихся букв осталось ровно для того, чтоб заполнить промежуток между «Ь» и»?»



Опираясь на полученную таблицу, удалось почти полностью расшифровать предпоследнюю фразу: «Когда ва*ъ ждать?». «Когда ВАСЪ ждать»! «АС» шифруется парой «В?». И поскольку»?» — в ключевой строке, «С» располагается там же.

Аркадий, было, попытался расшифровать шифровку по существующей таблице, но дыра в середине делала это невозможным.

Меж тем, в ключевой фразе не хватало всего трех букв на своих местах. Причем одна буква, а именно «У», была известна. Причем из ряда «Ч-Ш-Щ» использовалась одна буква, и еще одна — изъята из ряда «З-И-I-Л-Н-П-Р».


«М-*-? — С-К-*-*-О-Б»


Казалось, что за недолга — следовало просто перебрать возможные комбинации, поочередно подставляя возможные двенадцать букв в три окошка. Он живо вообразил себе устройство, где буквы нанесены на замкнутую в кольцо ленту. Аркадий напряг оставшиеся знания начала университетского курса, прикинул количество перестановок. Получилось около двух сотен.

Не так уж и много при должной усидчивости, но это добродетелью юноша как раз не обладал. Тогда следовало применить иные знания — в конце концов, гуманитарные науки ему всегда давались легче.

«У» не могло стоять после «М» — тогда бы получалось подряд две гласные. Равно, ералаш получался при подстановке Ч, Ш, Щ… Эти буквы стояли после СК… СКЩУОБ? Язык сломаешь… СКУШО… СКУЧО…

Аркадий попытался подставить оставшиеся буквы в первую лакуну… Перебор был недолог.

«Мнѣ»? Почему бы и нет? «Мнѣскучоб»..

Кто-то жаловался на скуку какому-то «Б»…

Но сейчас не до этого.

Аркадий переписал кодовую таблицу окончательно. Получилось



Пользуясь ей, он легко расшифровал перехваченный разговор:

Первая фраза звучала как:

«Слова купца подтверждены Машина запрятана въ пещерахъ возлѣ Кокотеевки Нужны значительныя деньги для ея выкупа и скрытной перевозки».


«Какъ много денегъ» — с корабля ответили вопросом.

«Пять тысячъ серебромъ» — это уже отвечал шпион с берега.

«Деньги будутъ доставлены» — на корабле согласились.

«Когда васъ ждать» — поинтересовался шпион.

«Планируемъ на двадцать третье» — ему ответили.


Код был взломан.

Но что это меняло?


Еще одна любовница

Сперва запахло духами, после — в и без того открытую дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в комнату вошла девушка. Аркадий сперва подумал, что вернулась Конкордия. Однако же гостья была гораздо меньше графини и не столь стройная. Он не сразу узнал ее — то была крохотная шатенка, которую он видел на балу у Цыганенка.

Аркадий вскочил, и, зардевшись, принялся искать рубаху, которую он снял по причине жары.

— Бросьте, — сказала шатенка. — Вы думаете, я не видела голых мужчин?

Юноша зарделся еще больше.

— Ну же! — подбодрила гостья. — Вы разве не предложите даме сесть?..

Юноша бросился скидывать с единственного в доме стула вещи.

— Я слышала, вас сильно избили, — сказал девушка. — Вы, верно, злитесь на Васеньку, полагая, что это люди.

Девушка присела, поставив на пол свою поклажу — дорожный сак и какой-то пакет, замотанный в дешевую оберточную бумагу.

Аркадий взглянул на девушку с недоумением и непониманием: что за Васенька. Гостья оказалась весьма догадлива.

— Васенька — это Цыганеныш. Он не такой уж и плохой человек. Когда-то он подобрал меня буквально на дороге… Я бы, верно, погибла без него… А так — смотрите, какой я стала…

«Содержанка», — мелькнуло у Аркадия в голове.

Девушка тяжело вздохнула.

— Я знаю, что вы подумали. Только я вам скажу, что жить — это лучше, чем не жить. Еще хорошо бы жить хорошо. Когда ты мертв — ты мертв и ничего поменять не в силах. Зато когда жив — все можно поменять в любой день…

— И потому вы здесь?..

— Отчасти. Я рассталась с Васенькой и намерена ехать в Киев. По дороге решила зайти к вам. Вы. Я, кажется, не была вам представлена. Катерина, — сказала она и подала ручку ладошкой вниз, как подают обычно руку для поцелуя.

Но получила лишь вполне дружеское рукопожатие.

— Вы, верно, меня презираете? — спросила она.

Аркадий, как ему показалось, с задумчивым видом покачал головой.

— Презираете, не лгите… Я не могла отделаться от вашего взгляда. Вы смотрели на меня как на красивую игрушку… С обычной мужской завистью.

— Вам показалось.

— Возможно, но маловероятно… Впрочем, давайте не об этом. Словами вообще мало что можно сделать. Простите великодушно, но у вас не найдется воды? В пути совершенно измучила жажда.

Пока Аркадий наливал из крынки воду в кружку, девушка говорила:

— В жизни ведь не встретишь табличек: «К замку злодея». И коварный человек помещается порой в довольно располагающей внешности. Ответно же, даже в самом злодейском злодее есть что-то безусловно хорошее. Кем бы я ни была в ваших глазах… Благодарю…

Аркадий поднес воду, и девушка прервалась, утоляя жажду. Когда закончила, отставила кружку, кивнула и обворожительно улыбнулась.

— Меж тем, я к вам не с пустыми руками. Можно сказать — с подарком.

Ножкой она подвинула чуть вперед сверток.

— Что это?.. — спросил Аркадий.

Он догадывался, однако же не спешил, боясь спугнуть удачу.

— Бумаги того самого чудака, который квартировал у Васеньки. Кажется Ситова? Сытина?..

— Ситнева…

Он был готов бросить на этот неприметный сверток, однако же вежливость требовала сдержанности. Он посмотрел в глаза и улыбнулся, затем перенес сверток на стол, столовым ножом перерезал шпагат.

— Васенька действительно пытался разобраться в книгах, листал их три дня к ряду, — пояснила девушка. — Но не нашел ничего. Тогда он приказал бросить книги в огонь. Я заменила их на конторские книги. Гроссбухи и стихи горят одинаково.

Скарб Ситнева был небогат. Дюжина книг на греческом, английском и все более — на русском языках с многочисленными карандашными пометками. Имелась карта уезда и губернии, также испещренные знаками и пометками. Была и некая карта набросанная от руки самим Ситневым. По линиям дороги и реки, Аркадий определил в схеме Кокотеевские каменоломни.

Теперь для юноши было делом чести разгадать то, что не открылось разуму магната.

— Я вижу, вам нравится…

Аркадий взглянул на девушку, улыбнулся широко и неподдельно. Захотелось тотчас же сделать что-то для нее хорошее.

— Девушка, разрешите вас рисовать? — спросил он вдруг.

— А вы разве художник?

Девушка осмотрела комнату еще раз с иным интересом. Она читала, что все молодые художники живут впроголодь в похожих квартирах. Однако же, где холсты, акварели? Он их продал? Тогда почему так бедно?

— А позвольте взглянуть на ваши работы?..

Аркадий достал свои работы — карандашные наброски пейзажей, бой английской эскадры с Бастионом, нарисованный быстро профиль штабс-ротмистра. Этого было явно мало, и требовалось добавить несколько рисунков с Конкордией. Однако же требовалось выбрать что-то приличное, но, как назло попадались откровенные рисунки. Хотя чему удивляться — он рисовал ее обычно без одежды. Отобрав несколько рисунков, он, краснея, протянул их гостье. Та рассмотрела с интересом, кивнула.

— А вы недурно рисуете. Рисуйте меня. Однако же вы сделаете копии и для меня. Мне раздеться? — она коснулась застежек блузки.

— Нет, что вы… Это необязательно.

Для рисования велела купить ему фруктов и вина — без них позировать, по мнению девушки было как-то неправильно. Аркадий управился быстро, а когда вернулся, застал свою комнатушку убранной, а девушку — в подобии хитона, сделанного из простыни.

Имелась бумага — полкипы, купленной ранее. Аркадий указал девушке, где сесть, расположился сам, сделал первые наброски… Он рисовал ее фас, профиль, в три четверти. Хитон то поднимался вверх, обнажая ножку почти до бедра, то наоборот целомудренно опускался. Затем Катерина распустила завязку, обнажив одно плечико, затем — грудь. От открывшейся красоты перехватывало дух. Иной бы математик сошел бы с ума, пытаясь подобрать формулу, описывающую это совершенство.

Далее в комнатушке стало почти темно и занятия живописью пришло время прекратить. Молодые люди поужинали теми же фруктами и тем же вином, принесенным для антуража. При этом девушка не переоделась, и даже не спрятала свою полунаготу.

Он говорил ей какие-то глупости:

— Интересно, почему маленькие щенки вызывают умиление, а маленькие, скажем, тараканы — нет? Дело в беззащитности? Да как бы не так: тараканчик куда беззащитней щенка!

Она мило смеялась, щипая виноград, грудь ее в такт смеху дрожала. Аркадий старался, как надлежит из приличия смотреть в глаза собеседницы, однако же, то и дело косил глаза на крупный и смуглый сосок. Иногда получалось глазеть на эту красоту не отводя взгляда, когда девушка листала рисунки.

— Вот здесь бы хорошо поправить…

Кусочком хлеба Аркадий стирал лишнее, тут же наносил новые линии.

— А поедемте в Киев вместе, — позвала она его. — Вдвоем легче будет прожить. Город — пусть и не столица, но возможностей больше.

— Сейчас не могу поехать. У меня дела, — ответил Аркадий, пряча взгляд.

— Напрасно. Вы тут зароете свой талант. Я так думаю, что человек должен заниматься тем, что у него получается лучше всего.

— А у тебя что получается лучше всего?

— Ах, как хорошо у меня получается спать! — улыбнулась девушка и деланно зевнула.

— Завтра снова будем тебя рисовать?

— Мне надо ехать в Киев. Я же говорила. Доживем до завтра — увидим.

— Экая вы оптимистка! У нас тут не у всех получается дожить до сегодня…

Ее голос сжался до хриплого шепота:

— А разве еще есть что еще рисовать?

— Конечно же.

— И что же?

Аркадий потянул за второй узелок хитона. Тот послушно распустился, и ткань рухнула к ногам девушки…

— Сударыня… Я где-то тут совесть потерял… Вы не находили? — прошептал он.

— Не ищите ее, сударь. Этой ночью без нее лучше.

* * *

Екатерина не уехала ни завтра, ни послезавтра. Она задержалась в комнате Аркадия.

Он не любил ее, но желал со страшной силой, обладал ей с какой-то звериной страстью. Девушка то рассматривала потрескавшийся потолок через плечо Аркадия, то напротив, изучала простую ткань простыней. В отличие от Конкордии, по младости лет, была ненасытна, и любовные схватки были именно борьбой — кто раньше упадет от изнеможения, запросит пощады.

— Моя кузина, — пояснял он хозяйке. — Здесь проездом, и надолго не задержится.

Та видела, что Аркадий врет, да и звуки, несущиеся ночью из комнатушки юноши, трудно было толковать двояко. В былые времена, сказывали, хозяйка была женщиной цепкой, и, как рассказывали, ягодицами давила грецкие орехи. Однако и она дала слабину, паче Аркадий на время присутствия гостьи сам предложил удвоить квартирную плату. Хозяйка согласилась, став соучастницей.

На какое-то время жилище Аркадия стало выглядеть почти пристойно. Девушка убрала небольшую комнату, недурно стряпала, зашила все прорехи в белье юноши, устроила стирку.

За это Аркадий расплачивался своей живописью. Он рисовал ее снова и снова — полуобнаженной, обнаженной, и лишь кокетливо приоткрывшей ножку, плечико, ареол соска.

Дойдут до городничего сведенья об этих вольностях — и ему конец. Ники, дружище, конечно, не отвернется, однако же старшие Рязанины и на порог его не пустят. К счастию обитатели Малой Садовой не входили в близкий круг городничего, да и занятые своими делами, мало обращали внимание на нищего типографского подручного.

Лишь на второй день, когда натурщица уснула, измученная страстью, Аркадий выкроил время пересмотреть бумаги Ситнева. Перебирать все пометки не было ни времени, ни возможности. И юноша поступил иначе: он тщательно осмотрел книги с торца — нет ли каких отметок. При чтении, заметил он, листы засаливаются, и всегда можно определить, на какой странице закончили читать, если книга новая… Здесь же все книги были изрядно зачитаны.

Юноша на удачу несколько раз открывал книги. Одна, на греческом языке особенно часто открывалась на определенной странице. Аркадий присмотрелся к листу бумаги. Под одним абзацем юноша заметил тщательно счищенный стирательной резинкой карандашный след. Этот абзац был важен для Ситнева — его следовало не только запомнить, но и скрыть.

Как и все в этих краях, Аркадий мог сказать несколько фраз на греческом, однако в область чтения его знания не заходили. Он всмотрелся в непривычную вязь греческих букв, но не смог увидать ни одного знакомого слова.

Ночь провел неспокойно. Для ночевки Аркадий выбрал себе место на полу, и ничего не мешало ему подниматься, выходить во двор. Голову буравили мысли: а, может, эта девчонка была послана Цыганенышем, дабы выведать его, Аркадия, секреты? Он вернулся в дом. Девушка сном невинного ребенка спала на топчане, превратившемся на короткое время в ложе любви. Хотя они превращали в ложе любви и пол, и стол, и стулья, и даже немного, стены.

Едва дождавшись утра, Аркадий отправился в типографию. Там, как обычно, витал запах крепчайшего перегара. Юноша поставил перед Кондоиди прихваченную по дороге бутылку пива, и встал за колесо печатной машины.

Поправив здоровье, Кондоиди подобрел, заулыбался.

— Что-то сердце чешется, — поморщился он, и засунув руку под рубашку, почесал грудь.

— Дядя Костя, вы можете перевести тут из книги кусочек?

Отойдя от машины, юноша протянул заранее заложенную на нужном месте книгу. Фрагмент снова был обведен карандашом.

Кондоиди поморщил лоб и стал переводить. Он путался в словах, временах, падежах. Аркадий записывал за ним, то и дело черкая. После — в задумчивости вернулся к работе.

А чего он хотел?

Конечно же, в книге, да еще такой старой, и не могло быть написано — кто шпион, и где он прячет свою добычу. И открытие Cитнева никак не мог разгадать Цыганеныш, поэтому заочное состязание его с Аркадием не имело никакого смысла. Аркадий без всяких книг знал больше Цыганеныша, знал больше всех в городе.

Если подумать, это кошмарное положение для репортера: и знаешь, и сказать — нельзя.

* * *

Аркадий закончил работу около полудня. Купив на базаре хлеба и молока, пообедал, вчитываясь в перевод:

«…

Некий Андреус из Коринфа, известный тем, что создал приспособление для счисления фаз Луны, заявил во всеуслышание, что под силу ему построить механизм, который производил бы ряд cчислений со скоростью и точностью, недоступной человеку. Похваляясь, свое будущее устройство он именовал «Головой Бога». За то, что некий механизм он сравнил с Божественным, Андреус был обвинен в богохульстве. Опасаясь расправы, Андреас отбыл из Ойкумены за Пинд

…»

Это было понятно. Как бы в школе не нахваливали древних греков, народец тот, как и все остальные — перемен особо не любил. Сократа за святохульство и воздействие на неокрепшие юношеские мозги отравили. Говорят, ему предлагали бежать, но он отказался, устав от жизни. А вот молодежь, на которую старики брюзжат чуть не со времен сотворения мира, могла покинуть отчий дом, откочевать куда-то за границы Ойкумены, за стоящую где-то на окраине тогдашней Греции гору Пинд. Таких называли живущими за Пиндом — пиндосами.

И это Андреус мог отплыть из Коринфа на корабле, отправленном за зерном в эти края, благо, что капитан легко бы взял попутчика на пустой корабль. Затем что-то или кто-то, заставил Андреуса укрыть механизм в здешних каменоломнях.

Та самая «Голова Бога», о которой обмолвился Ситнев в разговоре с контрабандистом…

Во времена Сократа древний конструктор в качестве привода мог использовать нескольких илотов или коня. Теперь, представим: древнегреческий счетный механизм с приводом от паровой машины. Быстрей вращается входной вал, быстрей идет расчет. Древний грек каждый зубчик выпиливал из бронзы, теперь можно все повторить в стали, на станках изготовлять их сотнями, тысячами. Любая функция — посчитана, любое уравнение — решено, любой код — взломан.

Купец Подопригора что-то говорил об английских счетных машинках, еще не вполне совершенных. А тут англичане, если им не помешать, могут получить в натуральном виде уже готовую модель…

* * *

А, вернувшись домой, Аркадий уж не застал Катерину.

Она исчезла не попрощавшись. Впрочем, на столе оставила надушенный лист бумаги. На нем не было слов, однако остался оттиск ее поцелуя. За это расставание Аркадий был безмерно признателен. Когда желание удовлетворялось, начинала грызть совесть. Ему было стыдно перед Дашенькой, Конкордией и самой Катериной. Ибо ничто, кроме страсти их не объединяло.

Тем не менее надушенную бумагу юноша бережно убрал в конверт, и порой вынимал, вдыхая аромат прошедших дней.


После дождя

Легко и сладко было любить столичные города с их проспектами, мостовыми, долгими тенистыми бульварами. А ты попробуй полюбить провинциальный городишко, где улицы узки, горожане по обыкновению — пьяны, необразованны.

Аркадий честно пытался полюбить свой уездный город, но получилась это не весьма. Тогда он как бы поделил свою любовь на две части. Довольно умеренно, целомудренно он любил Гайтаново. И куда более страстно любил мир вокруг него. Да разве можно было не любить море, кручи над песчаными пляжами, бескрайние поля.

Хуже получалось любить тутошнюю погоду. В мае здесь бывало расчудесно, словно в райских краях — цвели и пахли сады, пчелы в них жужжали, пели птицы, землю украшали тюльпаны, кои росли тут навроде сорняка. Из домов вкусно пахло сдобой пасхальных куличей, кои в здешних краях именовали «пасками».

Но летом тут такая жара, что порой хочется выпрыгнуть из своей же шкуры, а зимой порой столь холодно, что устанешь, только пока оденешься. Но избиение что-то изменило в Аркадии. Он не то чтоб разом постарел, но будто бы окунулся в зрелость, увидал, что до смерти, может статься, не так уж и далеко. Силы без счета, как то было ранее, уж не имелось.

Юноша щурился, глядя на солнце, запасался теплом, чтоб с ним вторгнутся в зиму и как-то пережить холода. И хоть до осени было далече, листья на деревьях желтели, словно обгорали. Трава стояла жесткая, словно колючая проволока, меж стеблями лежали запекшиеся в собственных раковинах улитки.

По какому-то неизвестному пока человечеству закону природы погода всегда неимоверная жара обязательно сменялась жутким же ливнем. И он действительно ударил, и, хоть тучи кружили вокруг города давно, многих дождь застал врасплох. Аркадий вышел из дома еще утром. Каникулярное время заканчивалось, и для репетитора находилось все больше работы. С учеником юноша просидел почти до полудня, а когда вышел на улицу, город уж был накрыт тучами. Где-то грохотало, облака пронзали огненные нити молний, но Аркадию подумалось, что он успеет проскочить домой до ливня. Ведь любой дождь превращался в стихийное бедствие на Малой Садовой. Ручьи несли к Слободке потоки грязи и нечистот. Бывало, кого-то потоками валило с ног. Однажды человек так и вовсе утонул — правда было он изрядно навеселе. А уж пройти по этой жиже, не увязнув хотя бы по щиколотку, было решительно невозможно.

И Аркадий успел до грязи, хотя и попал под ливень — тот ударил, когда юноша уже свернул на свою улицу. И за какую-то минуту на Аркадия обрушилось словно из ведра.

«Главное теперь не заболеть», — подумал Аркадий.

Он давно заметил, что эта мысль обладает целебным свойством: после нее редко простужаешься, даже если забудешь выпить горячего и закутаться во что-то теплое. Обычно человек заболевал от пустячного сквозняка, который если и замечал, то задним умом. К тому же, по мнению Аркадия, летний ливень обладал какими-то волшебными свойствами. Попав под него, люди болели редко. Юноша полагал один раз в году надо было обязательно вымокнуть до нитки. Иначе последующий год — не сложится, пойдет наперекосяк.

Оказавшись под крышей, Аркадий тут же сбросил мокрые тряпки, и чтоб согреться, нырнул под теплое одеяло, укрывшись с головой.

Дождь лупил по крышам, вода шелестела, спрыгивая в саду с листа на лист. Может быть, сейчас кто-то попал под дождь и не может укрыться под своей крышей. Наверняка ливень застал в пути какой-то экипаж, и лошади едва влекут его по размякшей дороге, а ощущения кучера и пассажиров близки к отчаянью.

И аркадию становилось хорошо от того, что он на своем, а не на их месте.

Он заснул…

* * *

Когда проснулся — в окно светило солнце, дождь будто шел… Хотя нет — разве при дожде так поют птицы?.. А то, что он принял за дождь — это с листвы стекает вода.

Он услышал мелкие шаги и минутой позже на пороге его комнаты возник босоногий мальчишка, из тех ребят, кои во все года наполняли Слободку. Мальчишка смел с головы картуз, перекрестился на висящую в углу икону-листовушку, делово оглядел комнату, спросил:

— Хто тут гроши за английский корабль обещал? Побожись, шо отдашь!

Аркадий быстро перекрестился.

Они выбрались в городской сад, и с кручи мальчишка указал на едва заметную точку. После дождя парило, отчего и суша и море были укрыты маревом. Видимо, по морю промчался шторм, и корабль отдал якоря в безопасной удаленности от коварного берега.

— Откуда ты взял, что это английский корабль? — спросил Аркадий.

— Дым стоял! Ну шо, де тры карбованця?

О слободских детях говорили много — они славились своей дерзостью, жестокостью. Однако же ложь в перечень их грехов обычно не входила. Мальчишка будто бы отгадал сомнения Аркадия.

— Думаешь, брешу? Ну, давай, я тебе побожусь!

Мальчишка отыскал глазами крест слободской церквушки и щедро трижды перекрестился на нее.

— Три рубля, говоришь?.. Давай так. Я сейчас к себе за деньгами. А ты мне, братец, раздобудь зеркало да побольше. Я тебе за него двугривенный добавлю, а затем — верну.

* * *

Босиком по неподсохшей грязи, но с зеркалом под рукой Аркадий заспешил вдоль берега. Корабль стоял на якорях, убрав пары где-то в семи верстах от берега в сторону Бердянска. Разглядят ли там вспышки зеркала?.. Аркадий читал, что армейские гелиографы вполне удачно передают сообщения и на двадцать и на пятьдесят верст. Но тут было зеркало с изрядно побитой временем амальгамой. За Аркадием то и дело поправляя картуз, спешил мальчонка — ему еще предстояло вернуть зеркало на место.

Прибрежная линия была изрезана кручами и оврагами, море то отступало, то, наоборот, врезалось бухточками. Наконец, добрались до места, которое на суше было, пожалуй, ближе всего к кораблю.

Да, безусловно, мальчишка со Слободки свои деньги заработал сполна. Флаг едва можно было различить, но это был явно нерусский корабль — с пестрым флагом, с заметной черной трубой.

Аркадий встал в куст. Маловероятно, что с корабля смогли бы рассмотреть лицо, но к чему лишний раз рисковать? Приказал спрятаться и мальчишке. После, сверившись с таблицей зашифровал первое сообщение:

«Вызываю».

Он поймал луч солнца и зеркалом шифровку бросил, целя в корабль. Обождав минуту, повторил. После — еще раз.

Бог троицу любит, — подумал он. Если сейчас не ответят, значит, не судьба. В самом деле, у шпиона, верно, был какой-то военный, тайный гелиограф, а тут он с бабушкиным зеркалом.

Однако же вдруг с корабля ударил луч и едва не ослепил Аркадия.

Он спешно стал дешифровывать.

«…уш-ае-мъ ВА-См-аш-ин-ау-ва-съ».

Подмывало решить вопрос как-то сразу, спросить, положим, как звать его, то бишь шпиона. Однако — сдержался. И без того эта связь могла казаться подозрительной. Следовало скруглить разговор, дабы не успеть сделать ошибку. Обещать им что угодно, лишь бы…

Лишь бы быстрей, пока в переговоры не вступил настоящий шпион.

На листе бумаге Аркадий набросал ответ:

«Голова Бога у меня надо встрѣтиться сегодня же».

Он наспех зашифровал и стал ожидать ответа. Время казалось вечностью.

А как иначе?..


Сражение

Встревоженный своим успехом, Аркадий не находил себе места.

Итак, он получил определенную власть над англичанами, он заставил их делать то, захотел. Он знает, где их корабль появится сегодня ночью. И этой ночью, может быть, все решится, все закончится. Но вот каким образом?

Юноша забежал домой, достал подаренный пистолет. Рядом с корабельными орудиями, с многочисленным морским экипажем, вооруженным винтовками английской выделки, «деринждер» смотрелся просто смешно.

Аркадий отчаянно нуждался в помощи. Ах, если бы жив был штабс-ротмистр, и можно было бы переложить эту ответственность на него. Впрочем, уверенность штабс-ротмистра обернулась его незнаменитой смертью. Действовать следовало самому, полагаясь на свой ум.

И, чем больше размышлял Аркадий, тем более склонялся к мысли, что следует открыться Николаю. Тот никак не мог быть шпионом. Он появился в городе днем позже, нежели Аркадий заметил перемигивание корабля с берегом. Николай вполне прилично знал английский, стало быть, в русской переделке английского шифра не нуждался. К тому же он герой, от его рук гибли англичане.

Он поднялся и кратчайшим путем отправился к Рязаниным. В душе хотелось, чтоб Николай оказался в отъезде или был бы беспробудно пьян. Тогда можно было бы развести руками: а что он мог сделать без помощи? Можно было бы отложить, обдумать еще…

Однако же пегая кобыла Николая стояла в конюшне, а встреченный слуга Митрофан сообщил, что молодой барин дома.

Молодой человек прошел в дом. Аргантовый свет лился из дверей кабинета. Там Петр артиллерийский и Николай играли на бильярде, а пехотный Петр ожидал своей очереди. Тут же старшие, а именно, городничий, доктор Эльмпт, Ладимировский и полицмейстер играли в вист.

Аркадий подошел к биллиардному столу.

— Николай, я хочу с вами поговорить.

— Так говорите же! — ответил тот, азартно ударяя кием по шару.

— Я бы хотел переговорить с вами с глазу на глаз. Буквально на несколько букв можно вас?

— Аркаша, при всем к тебе уважении… Если я отойду от стола, фортуна от меня отвернется окончательно. Так что если хотите говорить приватно — ждите, пока я доиграю партию.

Словно нарочно партия затягивалась. Играли на столе со строгими лузами, по строгим же русским правилам: считался лишь тот шар, который прежде был заявлен.

Время шло, Аркадий нервно ходил по комнате, чем изрядно досаждал присутствующим.

— Аркаша, присядь, не мельтеши, — попросил городничий. — Голова от тебя кружится.

— Да говори уже, тут все свои… — сказал Ники, пытаясь сделать крученый удар.

Но удар смазался, биток пошел мимо шара. И по правилам игры Николай должен был выставить на сукно шар из забитых им ранее. Партия затягивалась.

Аркадий молниеносно задумался: даже если шпион присутствует в этой комнате, он не успеет предупредить своих хозяев.

— Могу ли я вам верить, господа?

Николай отложил уже занесенный для удара кий:

— Ну, нельзя же подобное говорить под руку. Извольте объясниться, сударь! Ваш вопрос сам по себе оскорбителен.

Отложили карты и игроки в вист. Господин Ладимировский с укором улыбнулся:

— Если вы не доверяете нам, то на кого же вы можете положиться вовсе?

И Аркадий, кивнув, принялся рассказывать. Он начал с того самого часа, когда увидел на холме вспышки отраженного света, поведал о штабс-ротмистре, ныне покойном, посланном сюда для поимки шпиона. Единственно он умолчал о подслушанном разговоре между городничим и штабс-ротмистром, да изменил обстоятельства гибели офицера. Однако упомянул о Кокотевских каменоломнях, о каком-то таинственном артефакте, видимо найденном Ситневым. Рассказал, что видел нож, которым был убить заезжий офицер. О том, что этот нож как две капли воды походил на другой, обнаруженный на теле убитого генерала Колокольцева.

Наконец признался в том, что разгадал британский шифр, ввел заблуждение экипаж вражеского корабля, и в указанный час в указанном месте состоится английский десант. И теперь ему нужна помощь.

— Послушайте, — забормотал доктор. — Это ведь вы выдумали, признайтесь?

До сего момента Аркадий даже не помышлял взглянуть на городничего, дабы не спугнуть. Вот сейчас он скажет, что, де, действительно — это выдумка. Тогда можно и десанта никакого не дожидаться, брать городничего в оборот, как то произошло с его братом.

Однако же городничий покачал головой.

— Нет, я, признаться, что-то подобное слышал. Но, Аркадий! Вы совершенно напрасно не открыли мне этого сразу!

Будто бы отец и сын Рязанины переглянулись. Или это показалось?

— Я боялся, что вы мне не поверите без веских доказательств.

— Нет, просто в голове не укладывается… — не сдавался доктор. — Юноша, вы не могли перегреться на солнце? Позвольте мне измерить вашу температуру!

— Я вполне здоров! Мне что, на небе это огненными буквами это написать?

— Куда вы сказали, направили британский фрегат?… — задумчиво потирая переносицу, спросил Ники.

Аркадий этого не говорил, но теперь приходилось признаться:

— В Буряковую балку.

— Это где болваны стоят?… — спросил полицмейстер.

— Именно, — кивнул Ладимировский. — У меня полотно есть…

— А сколько у нас времени? — спросил полицмейстер Аркадия.

— Я назначил им на полночь, — ответил тот.

Все взглянули на часы. Малая стрелка едва коснулась девяти. Время еще было, однако таяло, уходило.

Как водиться в подобных случаях заспорили, как лучше воспользоваться знаниями. У городничего возникла мысль: велеть кораблю подойти поближе к берегу, сказать, что есть проход, а на самом деле — посадить на банку, которых в этих краях огромное множество. Но корабль даже на мели представлял трудную цель, крепкий орешек. С его бронированными бортами, с орудиями, он стал бы крепостью пусть и во враждебных водах. Даже у пушек снятых с Бастиона не было бы никаких шансов против новейших британских орудий.

Хорошо бы как в американскую войну за независимость собрать какой-то подводный брандер, — фантазировал Ладимировский. Однако же времени нет, да и глубины тут не океанские, а, скорей — речные. Тут порой обычный баркас садился дном на перекаты, а уж корабль для подводного плаванья выглядел неуместно. Малые глубины и песчаное дно создавали и другую неприятную особенность здешних вод. Каждая волна с недалекого дна поднимало муть и песок, оттого в азовской воде редко было видно далее семи саженей, а ближе к осени, когда вода цветет, так и вовсе ныряльщику свою вытянутую руку рассмотреть не получалось.

Оттого следовало избрать другую стратегию, — говорил пехотный Петр. — Корабль оставить как можно дальше в море, но вызвать с него команду с офицером, кою следовало бы пленить.

— Мне нравится этот план, — кивнул Николай на правах старшего офицера. — Он прост. Он может сработать.

— Англичане, верно, будучи морским народом, на суше, да еще в глубине материка, чувствуют себя не вполне уверенно, — предположил Эльмпт.

— А вот это вы, пожалуйста, оставьте, — поправил его Петр-артиллерист. — Англичане вполне прилично сражаются и на суше. Шапками закидать их не получится.

— Значит, решено. На месте осмотримся. Я иду, конечно же. Господа, я так понимаю, вы со мной.

Господа, а именно Петр пехотный и Петр артиллерийский кивнули.

— Рискнем! Живем-то один раз, — кивнул артиллерист.

— То-то и оно… — мрачно ответил пехотинец.

Наступил момент, которого Аркадий боялся более всего. Вот сейчас кто-то, а то и несколько человек откажутся идти. И шпион наверняка окажется среди них, даст какой-то сигнал на фрегат. Тот не придет, Аркашу, может, не осмеют, но серьезно воспринимать больше не будут.

— У меня есть пара-тройка надежных квартальных надзирателей, — заметил полицмейстер, поднимаясь. — Такие не побегут.

— В столе лежит револьвер убитого офицера, — потирая переносицу, пробормотал городничий. — В молодости я недурственно стрелял, помнится. Тряхну стариной, послужу отчизне.

— Вас могут ранить, — сообщил Эльмпт. — Устроят вам кровопускание… А я не терплю в этом деле конкуренции. К тому же, у меня имеется ружьецо. Я, пожалуй, с вами.

— У меня имелся дуэльный комплект, — сообщил Ладимировкий. — В пору моей юности быть поэтом, художником и не дуэлировать — считалось крайне зазорным.

— Еще можно взять солдат с Бастиона, — предложил Аркадий.

— Да зачем, помилуйте? — зевнул Николай. — Чтоб они сыграли англичанам мазурку? Я видал — у них ружья еще кремневые, с трубами они обращаются куда лучше, чем с оружием.

— Тогда у англичан наверняка преимущество в людях.

— А у нас — во внезапности! Внезапность действует ошеломляюще — это вам каждый скажет. Да у нас почти дюжина человек!

Часам к десяти собрались. Мешая ругань с молитвами, разбудили квартальных надзирателей, собрали оружие, и на трех бричках отправились к Буряковой балке. Надзиратели были вооружены ружьями и саблями, у офицеров кроме холодного оружия имелось по два пистолета. Два кремниевых ружья было у городничего, два пистолета, как и было сказано — у Ладимировского. Более всего удивил доктор Эльмпт — у него оказалась отличнейшая кольтовская барабанная винтовка, с которой он некогда ходил на охоту.

— Хо-хо! Постреляем их как куропаток, — резвился Петр-артиллерист.

— Никшни… — осаживал его Рязанин-младший, взявший на себя командование.

— Жаль, времени мало, а то бы заехали к отцу Афанасию, — сокрушался Рязанин-старший. — Благословение лишним не бывает.

Но к месту прибыли загодя, где-то в начале двенадцатого. Оставив брички у дороги, подошли к морю. Несмотря на то, что почти всю свою жизнь Аркадий прожил в сих местах, ночное море по-прежнему его пугало. Сварливое в осеннюю непогоду или успокоенное льдами зимой, во тьме ночной оно казалось вратами в бездну. Умом Аркаша понимал, что море здешнее слишком мелко, чтоб в нем скрылся Левиафан или Кракен. Но казалось, что ночью в море клубится нечто темное, нехорошее, и лишь ждет своего часа, чтоб выплеснуться на берег, залить злом все побережье… Но всходило солнце, и море становилось тем же, что и обычно летом: теплым, ласковым, веселым.

Однако до утра еще предстояло дожить…

— А часовые-то, то на месте, господа! — кивнул полицмейстер. — Как бы они англичашек не спугнули.

— Да бросьте! — отмахнулся Петр-артиллерист. — Они тут не первый день плавают. Поди, и лоции составили…

Обычно скифы своих каменных баб ставили на вершины курганов. Но возле Гайтаново не то они, не то другие бездельники стащили истуканов на берег и расставили их среди камышей. И казалось, будто на берегу неутомимая и молчаливая стража, наряженная в широкие плащи.

Местный учитель естествознания выражал предположение, что изначально истуканы на холмах, а после… Нет-нет, не сошли сами, а земля опустилась вниз, и то что было возвышенностью стало дном морским. Но Аркадий в это верил не вполне: уж слишком много здесь было собрано каменных баб и все они вглядывались в море…

— А место хорошее, — одобрительно кивнул пехотный Петр. — Будет дело.

— Подождите, они еще не приплыли… — осаживал его Ники. — Под Севастополем тоже говорили, что англичашек шапками закидаем. А вышло ровно наоборот. Но место и правда хорошее…

Еще в отрочестве Аркадий изрядно исходил городские окрестности, особенно побережье, порой выбираясь верст на двадцать из города. Впопыхах названная Буряковая Балка была на удивление подходящим местом. Она занимала положение, удаленное от города и вообще от человеческого жилья, потому как считалась местом гиблым.

Аркадий в былые времена здесь купался, знал, что перекатов тут нет, однако же до заиленного дна — около сажени, и лишь за сто саженей от берега начинается скат. Далее шло несколько отмелей.

Текущий план был прост: когда шлюпка пристанет к берегу, выйти в каком-то плаще, поманить англичан за собой знаками. Когда они отойдут от берега — с криком и выстрелами наброситься на них, обезоружить и стремительно отвести от побережья.

Ждали нервно. Грелись предусмотрительно захваченной из дому перцовкой да чистым спиртом из запасов доктора. Было свежо. И не то от свежести, не то от нервов выпитое не держалось. То и дело приходилось бегать за дальние дюны, ведь за ближними, у которых они ожидали, предстояло залечь.

Полицмейстер закурил свою обычную, вырезанную из груши ароматную трубку, два Петра по новомодной, перехваченной у турков, высадившихся под Севастополем, моде, свернули цигарки.

Шло время. Аркадий опасался: а что, если англичане разгадали хитрость, что если они не придут вовсе. Но, едва миновала полночь, Эльмпт указал на точку, вспенившую линию горизонта.

— Идут!

— Вот теперь все шутки в сторону, — распорядился Ники, хотя никто и не думал шутить.

Быстро допили спирт и самогонку. Сбегали последний раз за дюны.

В сумерках дневной бриз сменился на ночной и теперь дул с берега в море.

Оттого пароходофрегат шел на машине, но ветер уносил ее шум прочь, в море. Ни одного огонька на борту не горело, и когда железная громадина приблизилась к берегу где-то на версту, Аркадию на какое-то мгновение показалось, что то самое, страшное, таящееся в море уже тут. Но он смахнул наваждение: это всего лишь люди: чужие, странные, но все же люди. Всего лишь люди.

Надо сказать, что люди на фрегате тоже не мнили себя богами. К берегу корабль приближался самым малым ходом, и матросы на носу корабля то и дело промеряли глубину. Англичане остановились саженей за пятьсот от берега. На корабле отдали якорь, но паровую машину не остановили — то было по дымам, уходящему в небо.

Приазовский ветер трепал британский Union Jack.

На корабле зажегся свет, и зачастили вспышки.

— Зажгите фонарь, — распорядился Аркадий, сверившись с записной. — Они спрашивают, здесь ли я.

Городничий достал огниво, выбил искру на трут. Тот вспыхнул, с него огонь перепорхнул на фитиль лампы.

— Осторожней! Не осветите никого!

Прикрывая окошко фонаря полой плаща, Аркадий передал спешно зашифрованный ответ.

Переговоры были недолгими. Вскоре англичане спустили на воду шлюпку — в нее по штормтрапу сошли матросы. Раздалась тихая команда — весла легли на воду заскрипели в уключинах. Шлюпка темной птицей полетела к берегу.

Когда шлюпка вышла из тени корабля, стало возможно рассмотреть дюжину гребцов, двух морских пехотинцев на носу шлюпки, и еще одного рядом с английским офицером — на корме.

— Стало быть, шестнадцать! Ничего, справимся, — заключил Ники.

Как и было условлено, отряд залег за дюнами.

Офицер на носу тщательно всматривался в берег, но едва ли что-то видел. Берег тонул в темноте. Всяк каменный болван походил на человека… Внезапно Аркадий испытал чувство симпатии и уважения к своему противнику: верно, ему страшно в чужих водах, плавать в море, со всех сторон окруженном враждебными берегами. А сейчас ему предстоит и вовсе сойти на землю, где он — чужак, и всяк его волен убить…

Дно шлюпки коснулось дна, зашелестело по песку. Гребцы подняли весла. Офицер и стрелки спрыгнули в воду, держа винтовки высоко над головами. Делали то скорей по привычке, чем из надобности: волна не поднималась выше бедра, а до песчаного пляжа оставалось не более пяти саженей.

Вот сейчас наступало самое сложное: Аркадию следовало набросить заранее припасенный плащ и соломенную шляпу, выйти из-за дюны, поманить офицера…

Меж тем, англичане были уже на берегу. Они прохаживались, разминали ноги, пробуя землю на твердость…

Сейчас… Сейчас надо вставать…

И вдруг за спинами сидящих в секрете что-то взорвалось раз!.. Только подняли головы оглядеться — шарахнуло снова. Из-за дюны обдало песком, посыпались камни, ракушки. В руку впился горячий осколок, тут же зашипел в крови.

— Окружают! — закричал Эльмпт, и тут же выстрелил из своего ружья.

Два англичанина рухнули в воду.

— Alarm! — кричали матросы. — Ambush!

Ладимировский и два надзирателя вскочили на ноги, было, рванули туда, откуда раздались взрывы. Но…

— Тут нет никого!

Кто-то посредством взрывов предупредил англичан о готовящейся засаде. Но размышлять о том, кто это сделал было некогда.

Матросы разворачивали шлюпку, морские пехотинцы прикрывали их работу, отстреливаясь сперва из карабинов, после из револьверов.

Увидав, что на берегу началась перестрелка, на корабле сыграли боевую тревогу, выбирали якорь. Зло ругнулись пушки. Канониры гвоздили картечью поверх шлюпки, целя в головы каменных скифских идолищ. Ядрышки врезались в истуканов, разбивали камень, и осколки сыпались на отряд.

Вскрикнул, выронил пистолеты и упал на колени, зажимая рану, Ладимировский.

Спасало лишь то, что корабль стоял к засаде носом, и вначале мог выстрелить лишь из двух карронад, расположенных на баке. Но машины выводили стальную громадину из полусна, и вскоре поле боя должно было попасть в прицел многочисленных бортовых орудий.

— Уйдут! — кричал Ники. — В атаку!

Выхватив саблю, он бросился вперед. За ним поднялись оба Петра, кряхтя, поднялся полицмейстер с надзирателями. Все кричали — кричал и Аркадий.

— Холера! Курва мать! — орал Ладимировский.

— Не убейте их офицера! Он нужен живым! — кричал Николай.

Но мгновением позже, напоровшись на британскую пулю, осел. Аркадий подбежал к другу детства.

— Ты…

— Ерунда, хуже было! Вперед, я прикрою!

Он тут же принялся перезаряжать оружие.

Лодка уже сошла с песка, но на нее тут же насели ополченцы. Дрались уже в воде, врукопашную. Матросы запрыгивали в шлюпку, их тут же пытались стащить обратно в воду. Те, кто все же смогли подняться на борт, отбивались веслами, прикладами ружей, и в то же время пытались отгрести подальше от берега. И, надо сказать, в этом добивались успеха несравненно большего, нежели их противники. Англичане стояли выше, в качающейся, но сухой лодке. Напротив, ополченцы тут же вымокли до нитки, одежда и вода сковывали движения.

Веслом оглушили артиллерийского Петра, и чтоб тот не утонул, товарищи его тут же подхватили под руки, потащили на берег. Сам Аркадий получил удар по ребрам и по руке — после на левом боку трудно больно было спать неделю, да по предплечью расплылся грязно-лиловый синяк. Еще один британец целил в голову, но Аркадий успел уклониться, нырнув в воду.

Когда вынырнул, понял: шлюпка уходит. Лишь один, ранее сброшенный ополченцами англичанин догонял лодку вплавь, да ему наперерез плыл квартальный надзиратель. Вот англичанин схватился за руку, поданную со шлюпки, и тут же в него вцепился полицейский чин.

Аркадий успел испугаться, что вылазка может окончиться полным конфузом: англичан не захватили, а своего человека потеряли.

Лодка уже была уже недосягаема для Аркадия. Он огляделся в поисках помощи. Увидал отфыркивающего воду Петра-пехотинца. Также как и юноша, растеряно крутил головой городничий. На берегу прыгал доктор Эльмпт — плавать он не умел, моря боялся. Рядом с доктором, оперевшись на корягу спиной, сидел раненый Николай. Он подобрал отцовский штуцер, и теперь, вскинув его к щеке, целился. Долго, безумно долго ничего не происходило. Но Ники выбрал спусковой крючок, курок сорвался, ружье гаркнуло.

— Невероятно… — прошептал пехотный Петр.

Пуля попала в запястье плывущего матроса, он выпустил руку товарища.

Гребцы же, не зная об этом, продолжали налегать на весла, и когда узнали, что потеряли товарища, успели проплыть саженей двадцать. Но и после не остановились, а лишь замедлились на какие-то секунды, видимо раздумывая, поворачивать. Но с берега грянули новые выстрелы, выбили щепу из бортов шлюпки. Англичане могли ответить только руганью — карабины морских пехотинцев оставались незаряженными. Весла пенили воду, шлюпка стремительно уходила от берега.

Пойманный английский матрос уже не сопротивлялся, и позволил вывести себя на берег.

— Деру! Быстрей! — тут же скомандовал Николай. — Сейчас нам дадут жару!

Он заковылял от полосы прибоя, и ему на помощь поспешил прийти Аркадий. Подхватив пленного под руки, за ними спешили два Петра. Кто-то из надзирателей помогал Ладимировскому. Остальные также отступали. И едва успели укрыться за дюной, как действительно стало жарко. Пароходофрегат дал бортовой залп. Картечь косила камыши, идолы разлетались словно хрустальные.

Дюна была невысока, за ней можно было залечь, но не подняться, ползать, но не ходить. И Эльмпт с трудом и с неудобством бинтовал раненых, перебирался между ними.

— Невероятный выстрел! — перекрикивая канонаду, сообщил полицмейстер. — С такого расстояния, да в темноте попасть именно в руку!

Николай кивал, и пока Эльмпт занимался его ногой, методично заряжал каморы отцовского револьвера. То было по мнению Аркадия совсем нелишним. Имелось опасение, что собравшись с силами, англичане организую повторный десант.

За дюной взорвалось несколько артиллерийских гранат, в мгновение ока вырыв несколько крошечных озер. Уже с завтрашнего утра сюда, на берег сбегутся все окрестные мальчишки. Они перероют песок, собирая все, даже мельчайшие осколки. Но сейчас на берегу металась и ярилась слепая смерть. Ветер доносил до Гайтаново канонаду, и встревоженные обыватели просыпались, выходили на улицы, глядели в море и непонимающе пожимали плечами.

Но скоро на корабле раздалась команда задробить стрельбу. Корабль разворачивался кормой к берегу и уходил в море.

Отряд поднимал головы.

— Кажется, пронесло, — проговорил, заглянув за дюну, Петр-пехотинец.

Когда пароходофрегат удалился на безопасное расстояние, еще раз обошли берег, подобрали двух убитых матросов. Их тела, попав под картечный огонь, превратились в месиво и отяжелели от застрявшего в них металла. Но привыкшие к подобным видам офицеры погрузили их на подъехавшие ближе повозки.

В город вернулись уже, когда начал сереть горизонт. Их встречали разбуженные горожане. Утро рождалось зябкое и туманное, и на обочине дороги, а чаще на перекрестках вдруг проступали из марева фигуры горожан. Они смотрели на отряд и молчали, не зная — скорбеть или приветствовать процессию: кем ранены эти люди? Что за матрос едет в коляске, что за убитые лежат рядом с ним?…

На одно утро зал дома Рязаниных превратился в лазарет. Доктор срезал повязки, наложенные наспех в темноте, обрабатывал раны и снова их бинтовал — на сей раз основательно, по науке.

Для нужд медицины хозяйка достала сулею с самогонкой такой чистой, такой крепкой, что если ее выпить, сутки возле открытого огня лучше было не дышать. Доктор Эльмпт промывал огненной водой раны, и его пациенты от этой пытки орали благим матом. Нераненые же пили самогонку из горлышка и без закуски.

— А Никифоров, Никифоров-то каков? — смеялся полицмейстер. — Если вцепится — не отпустит! Ни на суше, ни на море не укрыться от нашей полиции!

Перевязка началась с англичанина. Доктор заметил, что тот безусловно останется с искалеченной рукой, а высоковероятно что кисть и вовсе придется отнять. Англичанин не понимал по-русски, и остался в неведенье.

После — из ноги Ладимировского была извлечена пуля, тут же промыта и подарена художнику. Затем доктор обследовал рану Николая, заключил, что та неопасна. Лишь заметил:

— У вас еще одна свежая рана…

— Бросьте, — улыбнулся Ники. — То старая открылась.

Последним врач сорвал бинты с руки Аркадия. Покопавшись в ране, извлек осколок стекла.

— Стекло? — удивился юноша.

— Крымская граната, — пояснил Петр.

— Это как?

— В Севастополе оружия не хватает, так солдаты додумались набивать пороху, к нему — бикфордов снур. Адское изобретение, но на войне — как на войне, все средства хороши.

— Быстро ли горит бикфордов шнур?

— Около дюйма в две секунды. Однако можно вместо снура обычную тряпку или бечеву использовать. Та будет тлеть довольно долго.

— Но ведь такую гранату не бросишь?

— Отчего же? На песок или на землю ее можно бросать без опаски.

* * *

Когда утро вступило в свои полные права, сапожника, невзирая на его протесты, выперли из тюрьмы, а на его место посадили искалеченного англичанина. На пойманного матроса сходились смотреть как на диковинное животное, обезьянку — многие в городе раньше никогда не видали иностранцев. Пока после тревожной ночи спал полицмейстер, полицейские чины за мелкую мзду, дозволяли взглянуть на пойманного чужеземца. Но посетители уходили разочарованными — за исключением униформы пленный в точности походил на какого-то прохожего с улицы.

Ладимировского со всем положенным почетом перенесли на коляску и отвезли домой. Доктор прописал мужчине постельный режим, который раненый тщательно соблюдал, рисуя эскизы. На рисунках были различные эпизоды ночного боя. Аркадий, зайдя как-то к раненому счел их весьма недурными.

Что касается Николая, то уже на следующий день он вполне мог прогуливаться лишь слегка прихрамывая и щегольски опираясь на трость. Ему к лицу была даже рана, — думал Аркадий.

Ах, как бы ему запоздало хотелось, чтоб и у него была подобная рана, чтоб на него дамы смотрели как на героя, затаив дыхание. А ведь надо же как повезло — даже ранили его не пулей, а стекляшкой. Да еще синяк на руке как у мальчишки — вот и все знаки доблести. Кому скажи — засмеют.

Но еще более печалило другие вещи.

Во-первых, допрос пленного ничего не дал. Он охотно назвал свое имя, звание, название корабля, на котором служил, фамилию капитана, командующего пароходофрегатом. Да, он знал, что где-то на побережье действует британский разведчик. Однако же ничего кроме этого он сказать не мог — в подробности его не посвящали. Шифр скрыл содержание посланий не только от Аркадия, но от экипажа кораблей. И, верно, даже более предохранял от последних: матросы часто знали телеграфную азбуку, но мало кто смог бы расшифровать шифр лорда Плейфера еще и на русском, чужом языке. Пленный уже сходил на азовский берег, когда возили офицера на встречу с разведчиком. Однако же тот не подходил к шлюпке. Кроме того, офицер, как утверждал пленный, передал шпиону увесистый мешок вероятно с деньгами.

Во-вторых, «крымская граната» была заложена кем-то из своих, кем-то из отряда. Но кем? В ожидании корабля все отходили по нужде.

В-третьих, и в самых главных, главного козыря, а именно разгаданного шифра уже не было. Теперь англичане вряд ли станут переговариваться с берегом, вряд ли шагнут в ловушку снова. Как бы он поступил он на месте британцев? Они наверняка знают настоящее имя, если не внешность шпиона. Их человек мог бы спуститься на берег где-то на побережье, после — отправиться в Гайтаново. Этот связной безусловно будет знать русский язык, однако же в этих краях будет явно чужим — без друзей, без знания местности. Такого человека наверняка будет издалека заметно.


Совещание

«Отрядомъ патріотовъ сегодня ночью у Буряковой Балки былъ принятъ неравный бой противъ англійскаго десанта, высадившагося на нашу землю. Врагъ былъ сброшенъ въ море, потерявъ двухъ убитыми и одного попавшаго въ плѣнъ. Многіе неприятели получили раненія. Наши силы, возглавляемые господиномъ городничимъ Александромъ Павловичемъ Рязанинымъ, потерь не имѣли».

Экстренный выпуск листка продавался словно свежие булочки. Кондоиди, встав за колесо пресса, все допечатывал выпуски, подсчитывая, сколько можно выпить на полученную прибыль. Таких тиражей «Листок» еще не знал. Газету брали не только для чтения заметки, но и на память.

По мнению Аркадия недосказанность в заметке была, пожалуй, лишней. Все равно шпион извещен, что его ищут. Но городничий резко воспротивился лишней огласке, считая, что это излишне взбудоражит население.

Меж тем сам Рязанин-старший отправил секретный рапорт в губернский город, в котором наверняка превозносил себя и уже мысленно сверлил дырку для ордена в своем побитом молью мундире. Хотя бы Станислава могли бы дать. Быть может быть даже с мечами. Однако же губернатор с ответом не торопился.

Зато куда расторопней оказались губернские газетчики. Уже после обеда они прикатили с фотографическим аппаратом и сняли фотографии с английского моряка и, так уж и быть с городничего, который для позирования одолжил у доктора Эльмпта его приметную винтовку. Что-то перепало и Аркадию. Он, как участник боя, обширно его описал. В описании свистели пули, враг был коварен, а сраженные друзья падали на песок…

За статью, набросанную за четверть часа, Аркадий получил целковый. И лишь когда гости, оставившие впрочем визитку, укатили, понял — ведь это с него сняли тот самый, reportage, о котором он мечтал.

Рубль он потратил тут же. Зайдя в лавку, купил себе записную книжку, вместо старой истрепанной и уже заполненной, пару карандашей, кипу писчей бумаги. Затем долго приценивался к патентованным немецким стальным перьям. В Гайтаново все более писали по-старинке, гусиными перьями, кои в избытке производили окрестные хуторки. Даже городничий свои рескрипты наносил гусиным пером размашисто, так что брызги рассыпались по всему листу бумаги. И стальные перья пылились на прилавке уже долго.

Аркадий их заприметил давненько, но все откладывал покупку. Да, гусиные перья — это нечто патриархальное, привычное, можно сказать — домашнее. Но в стальном перышке было что-то от британских фрегатов, от будущего, что уже стучится в дверь. И Аркадий позволил искушению побороть себя: купил три перышка и ручку к ним — тонкий стержень из кедра с металлической оправкой на конце, куда вставлялось собственно перо. Чтоб испробовать перышки пришлось еще расщедриться на недурственные чернила — в самом деле, не мочить его в той бурде, кою готовили судя по всему из сажи, дорожной грязи и сока бузины.

Вся покупка обошлась даже больше рубля, но оно того стоило. Восхищению Аркадия не было предела. Перышко по бумаге скользило споро, легко успевая за мыслью, чернильный след был ровным, без брызг.

И если в начале у Аркадия были какие-то сомнения в пользе приобретения, то, завершая занятие, он превратился в законченного сторонника прогресса. Перо так и норовило написать стихотворение…

Однако же было не до поэзии. Уже в сумерках появился посыльный от городничего, сообщил, что завтра около восьми Аркадию надлежит быть на совете. И всю ночь юноша проворочался в постели, боясь проспать, размышляя, кто же шпион. Кто? Да кто угодно!

Круг подозреваемых сжимался словно шагреневая кожа, но их все равно было достаточно. Городничий ходит в подозреваемых чуть не с начала истории.

Ладимировский — человек неблагонадежной национальности, поляк. Да еще Аркадий видел его в день гелиографирования приблизительно в тех местах. Доктор Эльмпт? Откуда у него такая замечательная винтовка? Может, у него еще что-то припасено?

Офицеры? Кажется, Петр-пехотный восхищался англичанами. Или то был Петр-артиллерист?… Да какая разница — одна чума. Ники? Аркадий уже сомневался и в нем.

Может быть, вне подозрений был только полицмейстер и его дуболомы — шпионаж для них был чем-то запредельно сложным. К тому же, большую пользу пока принес как раз полицейский чин…

Устав думать около полуночи встал, попил, вышел на улицу посмотреть на звезды да и чуть облегчиться. После — снова лег, усилено пытаясь заснуть. Но сон в этой духоте не шел.

На влажной простыне он проворочался, пока не запели третьи петухи, и не посветлело небо на востоке.

Аркадий подумал, что засыпать уже поздно. Стоило, пожалуй, дождаться рассвета, выкупаться для бодрости в ледяной колодезной воде, да собираться на совет. Подумалось: а ведь он что-то значит, коль его зовут на совет…

Он распрямился на своем ложе поудобней, прикрыл глаза на минутку.

…И, конечно же, проспал.

* * *

Он продрал глаза с ощущением свершившейся катастрофы.

Часов у Аркадия не имелось — напольные куранты, оставшиеся от отца стали, были снесены в починку, да там и остались. Однако же Аркадий легко определял время по солнцу, по звездам. Даже в сумраке непогоды мог сказать, сколько времени с точностью минут до двадцати.

И сейчас юноша, взглянув на тени, что крались к топчану, определил: начало десятого. Он проспал, может быть, самое важное совещание в своей жизни. Вот его цена — сам людей подвел. Хотя люди сами хороши — не могли отложить, послать за ним нарочного.

Аркадий быстро набросил блузу, вскочил в штаны, обул босые ноги в сандалии и заспешил со двора прочь к управе. Спеша, он корил себя, призывал на свою голову кары небесные, ожидал, что успеет хоть к шапочному разбору.

В управе пронесся коридором, через открытую дверь в комнату, где обычно проводились заседания. Там застал лишь полицмейстера. Сердце ухнуло вниз: неужели не успел вовсе?… Но мгновением позже подумал: тогда почему этот остался здесь? Блаженное чувство разлилось по телу: остальные опаздывают еще больше, и стало быть, все в порядке.

Аркадий поклонился сидящему, тот ответили небрежным кивком. Был он утомлен ожиданием и жарой.

— Как палит-то с утра… — кивнул полицмейстер, вытирая платком шею. — Хорошо бы проводить совещания летом на морском бережку.

— Воистину… — ответил Аркадий, глядя в открытое окно.

Едва Аркадий сел, стали подходить остальные. С лицами серыми вошли оба Рязаниных, стараясь не смотреть в сторону друг друга. За ними как два архангела ступали оба Петра. Появился и доктор Эльмпт.

— Доброго утречка! — произнес он, но, напоровшись на взгляд городничего, осекся, поправился. — Ну, насчет доброго, я, видимо, погорячился.

Вопреки обыкновению, городничий сел не во главе стола, вдоль долгой стороны, почти посредине, рядом с Аркадием. Сын же его расположился напротив.

Аркадия озарило: отец и сын поссорились — кому из них верховодить. Ранее в управе решения принимались единогласно. В том смысле, что решал единственно голос городничего. Однако же пришла беда, откуда не ждали: сын, которого отец таскал когда-то за уши, вырос, не желает покоряться. Да и с чего вдруг? Ведь Ники вполне успешно командовал вчера в бою…

Тут же в душе расцвела гордость: расследование определенно шло на пользу разуму, он стал проницательней.

— Садитесь, господа. Мы тут с вами — братья по оружию. Поговорим меж собой, не взирая на чины, года, как равные с равными. Как рыцари короля Артура за Круглым столом… Думайте, что скажете… В смысле наеборот, скажете, что думаете?…

Аркадий думал быстро: на короля Артура нашелся свой Мордред. Потому мысли следовало придержать покамест при себе.

Оказалось, что подобным образом рассуждал не только Аркадий.

— Молчите? — спросил городничий. — Ну, тогда я скажу. Как грустно-то получается, господа. Я вот с вами со многими чуть не с детства знаком, можно сказать — с младых ногтей. И вот выходит — кто-то из вас английский подкаблучник.

— А отчего сразу из нас? — обиделся полицмейстер. — Может он из вас?

Он вполне явственно кивнул в сторону городничего и, даже, скорее, в сторону Аркадия.

— Да как вы можете! — вспыхнул тот. — Это я же вам сказал про шпиона! Если бы не я, вы бы и не знали!

— То-то и оно, — бурчал полицмейстер. — Уж лучше бы не знали. А может, вы на погибель в Буряковую балку нас заманили англичане, да пошло что-то не так? Ведь просто диво, что никого не убило!

— Да зачем вас туда заманивать?

— Да откуда мне вас, шпионов, знать? Может хотели город оставить без лучших граждан, а потом за выкуп отпустить?…

— Нет, это ерунда… — прервал его доктор Эльмпт. — Кажется, у вас высокое давление. Позвольте пульс ваш померить? Кровопускание…

Он привычным жестом попытался коснуться запястья полицмейстера, положить палец на вену, но был решительно отвергнут.

— Руки только не распускай! Может, ты шпион и погубить меня надумал?

В былые-то времена полицмейстер уж точно бы дал доктору прощупать хотя бы пульс. Но времена настали новые, неуверенные. И теперь закадычные друзья чуть не кричали друг на друга.

— Да помилуйте! Какой из меня английский шпион? — глупо оправдывался Эльмпт. — Я-то десять лет из уезда ни ногой! Скорей уж ты шпион!

— Я-то нет, а вот ежели ты шпион?…

— А может быть, ты?

— Я не шпион!

— А чем докажешь?

— А вот тебе истинный крест! — и полицмейстер широко перекрестился.

Городничий ненадолго задумался:

— А, может быть, — сказал он. — В этом что-то есть.

Послали за протоиреем. Когда тот приехал, Аркадий с городничим, перебивая друг друга, изложили суть дела. Выслушав говорящих, протоирей задумался, поглаживая свою бороду. После, произнес речь о том, что тому, кто солжет перед Господом, уготована геена огненная и муки вечные. Затем привел всех к присяге на Библии на верность российскому императору, к клятве в том, что английским лазутчиком является кто-то иной, а не дающий клятву. Аркадий глядел во все глаза, ожидая, что шпион все же выдаст себя. Однако же лазутчик, кем бы он ни был, клятву произнес с невозмутимым выражением лица.

— Художник ваш?… — предположил Петр-артиллерийский, играя моноклем в изящных пальцах. — Он ведь тоже был в бою?..

Сказано — сделано. Шумной толпой отправились к раненому. К неудовольствию больного спугнули двух милых дамочек, навещавших раненого. Однако же долго не задержались — художник поклялся легко, хотя и с задумчивым выражением лица.

— Надзиратели… — напомнил Петр-пехотный.

Но все было ясно: не они. Впрочем, все одно, сходили, привели к присяге и их. Те присягали истово, крестясь размашисто и воодушевленно.

— С Божьей помощью, расследование зашло в тупик, — заметил полицмейстер.

— Не святохульствуй, раб Божий, — предостерег Святой Отец. — У лазутчика место в аду уже есть. Не спеши оказаться ним рядом.

Задумчивые и злые вернулись в управу, захватив по дороге несколько штофов с водкой. Пили ее без закуски и не чокаясь, словно на поминках. Товарищ уже не верил товарищу, сын, похоже, не вполне доверял отцу. Шпион, кем бы он не был, внес смятение, недоверие.

Выпив две рюмки, Аркадий ушел, и его пропажа едва ли была замечена. Спирт сделал свое дело, сказалась ночная бессонница, и Аркадий заснул.

Снился Аркадию сон, дрянной и страшный.

Будто идет он по городу, по улице, залитой ярким солнечным светом, и вдруг из подворотни выскакивает черная старуха, хватает его за запястье и тянет за собой во тьму как в омут. Юноша пытается вырваться — да где там, жилиста бабка. Крикнуть бы — но слова в горле застряют, да на улице нет никого.

А темнота все ближе, и не видать в ней ни зги, лишь слышно как щелкают челюсти, капает что-то нехорошее и кто-то мерзко смеется.

И совсем бы победила старуха, но спасся Аркадий, свалился с кровати, ударился больно о пол, отчего и проснулся. После — долго лежал на досках, всматривался в потолок, слушал, как в подполье что-то точит страдающая бессонницей мышка.

На полу было хорошо, прохладно, от двери тянул сквозняк. И в этом благолепии Аркадий задумался над тем, о чем не было сказано ни слова на собрании, хотя именно для этого и стоило совещаться.

Что делать? — стучало в голове. — Что делать-то? Теперь от знания английского кода не было никакого проку. Англичане, верно, на всполохи гелиографа ответят залпами орудий, более в ловушку не попадут. Но имелось и нечто положительное: теперь шпион лишен был возможности снестись со своими работодателями. И что будет дальше? Каков будет