Александр Александрович Тамоников - Волынская мадонна

Волынская мадонна 1981K, 164 с.   (скачать) - Александр Александрович Тамоников

Александр Тамоников
Волынская мадонна


Глава 1

10 июля 1943 года в волынском селе Кустищи повстанцами УПА был зверски убит некий Зигмунд Ян Рамель, посланник польского правительства в изгнании. Хохочущие поборники незалежности порвали его лошадьми. Он прибыл на Волынь для ведения переговоров с УПА, и ему крупно не повезло. Впрочем, как и генералу Владиславу Сикорскому, чей самолет 4 июля потерпел крушение над Гибралтаром.

Правительство в изгнании возглавил Станислав Миколайчик, опытный боец закулисной дипломатии. Но остановить надвигающуюся катастрофу он уже не мог. Численность польского населения на Западной Украине «корректировалась» и раньше, но функционерам ОУН и УПА требовалось большего. Гибель Рамеля наглядно показала – переговоров не будет.

Ад разверзся вечером 11 июля, когда командиры повстанческой армии получили прямой приказ. Началась совместная операция подразделений УПА и Службы безопасности ОУН. Вздрогнул округ Волынь-Подолье, начались массовые убийства лиц «неправильной» национальности.

Состав из десятка пассажирских вагонов покинул Ковель и отправился на запад около одиннадцати вечера 11 июля. Он без остановки прогрохотал через станцию Мазовую и взял курс на Возырь, небольшой городок в сорока километрах от Ковеля. Около полуночи вошел на станцию и встал на главном пути, с которого был экстренно убран эшелон с углем. Паровоз пыхтел, из трубы валил дым. Скрипели двери тамбуров, покрикивали офицеры. Крепкие, выносливые мужчины, обвешанные оружием, высыпали из вагонов, строились на перроне.

Батальон СБ ОУН был укомплектован почти полностью. Недостатка в добровольцах вожди не испытывали. Отдельной формы для повстанцев так и не изобрели. Они носили какие угодно мундиры без знаков различия, польские конфедератки, немецкие кепи, советские пилотки с украинским трезубцем вместо звездочки. Подсумки Красной армии, патронташи вермахта, за спиной походные ранцы из брезента и телячьей кожи, холщовые вещмешки. Арсенал у бойцов был самый разнообразный, от немецких «МП-40» и карабинов «маузер» до советских «ППШ» и укороченных винтовок Мосина. Повстанцы оживленно переговаривались, разноголосый гул висел над шеренгами. Прохаживались командиры, выкрикивали распоряжения.

Прибежал смертельно бледный дежурный по станции, на его счастье, украинец. Он мялся, теребил замызганный флажок.

Станцию охраняли небольшие подразделения ваффен-СС и вспомогательной полиции. Солдаты в черной униформе стояли на крыльце вокзала, с интересом следили за происходящим. Переговаривались офицеры с молниями в петлицах. Из грузовика, стоящего за углом, высовывались головы в касках, мерцали огоньки сигарет. Немецкое командование в происходящее не вмешивалось, контролировало ситуацию. Пусть резвятся эти недоделанные вояки, мечтающие о собственном государстве.

Несколько человек, бряцая амуницией, припустили вдоль состава, попрыгали на полотно за последним вагоном.

На другой стороне между поездами растерянно мялись двое дорожных рабочих. Еще недавно они устраняли неисправность в чугунной сцепке между товарными вагонами, закрепляли тормозной шланг. Оба присели, оледенели от страха. В полумраке блестели испуганные глаза. Они видели, что происходит на другой стороне состава. С перрона доносилась многоголосая украинская речь.

– Марек, что им надо? – пробормотал один из них. – Это же хохлы, их тут целая прорва. Марек, зачем? Их и так хватало в городе, что происходит, Марек?

– Вот же пся крев!.. – выругался второй, выходя из оцепенения. – Слухи гуляли, Франтишек, да я не верил. Убивать нас будут, вот что происходит. Бросаем все, бежим со станции, уводим семьи, пока не началось. Ныряй под вагон, чего ты застыл!

– Подожди, Марек. – У молодого паренька от страха застучали зубы. – Но здесь наш дом, мы же работаем, устроены на этой станции. Марек, может, у них учения или еще что. Евреев ловят, цыган каких-нибудь. Нас же взгреют, если сбежим с работы.

– Ты совсем дурак? Тикаем, тупая башка!

Они опоздали! Уже бежали между путями люди с оружием, метались лучи карманных фонарей.

– Ни с места! Кто такие? – проорал на мове рослый молодчик.

Франтишек сделал попытку встать, получил удар по спине, повалился и захныкал:

– Прошу пана, мы свои, здесь живем и работаем. – Он заикался, путал украинские и польские слова.

– Так то же ляхи, хлопцы! – восторженно выкрикнул молодчик. – Вали их, чтобы нашим воздухом не дышали! Нечего ждать!

– И впрямь, Микола! – заявил его приятель. – Часом раньше или позже!..

Носок тяжелого сапога вонзился в висок Франтишека. Тот схватился за голову, продолжал умолять. Хлестнула очередь, повалила его на шпалы. Тело дернулось, затихло.

Марек, пользуясь заминкой, по пояс нырнул под поезд. Повстанцы засмеялись, кто-то занес карабин с примкнутым штыком, вонзил лезвие ему в поясницу, ждал, тянул удовольствие. Потом убийца резко выдернул штык. Тела они оставили на рабочем месте, побежали дальше по шпалам.


– Батальон, смирно! – пронеслось над перроном, и неровные шеренги приумолкли, повстанцы выравнивали носки.

– Батальон, вольно! – гаркнул представительный офицер в яловых сапогах, перетянутый портупеей.

Он выпрыгнул из штабного вагона, размашисто пошел по перрону. За ним едва поспевал ухмыляющийся коротышка с лоснящейся круглой физиономией. Он тоже носил офицерскую форму, хотя в отличие от первого делать этого не умел.

– Младко, выводите людей. Вы знаете, что надо делать! – гаркнул командир.

Он встал посреди перрона, расставив ноги, молча смотрел, как войско, выстроившись в колонны, шумно покидает вокзал. За его спиной осталось отделение повстанцев, личная охрана.

На перрон въехал штабной автомобиль с открытым верхом. За спиной водителя сидели два автоматчика с нарукавными повязками. На V-образных вырезах головных уборов выделялись трезубцы, символ украинской государственности.

С переднего сиденья спрыгнул мужчина в форме, бодро направился к рослому офицеру. Тот заложил руки за спину, ждал. В мутном свете перронного фонаря выделялось удлиненное скуластое лицо, четко обрисованный нос, тонкие губы, пытливые глаза под темными бровями. Щекастый помощник обретался сзади, маленькие глазки возбужденно поблескивали. Намечалась потеха, по масштабам превосходящая все, что было раньше.

– Здравия желаю, пан майор! – Офицер, подъехавший на машине, щелкнул каблуками и выбросил руку в нацистском приветствии – явно для эсэсовцев, пяливших на них глаза. – Сотник Жулеба, возырский гарнизон повстанческой армии!

– Майор Горбацевич. Это мой помощник – поручик Кишко. – Он кивнул на коротышку. – Надеюсь, все готово, пан Жулеба? Вы знаете, зачем мы прибыли?

– Так точно, пан майор! – Жулеба снова щелкнул каблуками. – Мною получен приказ из Луцка со всеми сопутствующими инструкциями. Мы в курсе, что операция проводится по всей Волыни силами нашей армии, усиленной подразделениями службы безопасности. В зоне нашей ответственности расположены семь населенных пунктов, включая непосредственно Возырь. Мы готовы приступать к делу.

– Отлично, – сказал Горбацевич. – Сколько у вас людей, сотник?

– В моем распоряжении две роты, пан майор. Плюс два взвода вспомогательной полиции, набранных из украинских патриотов. А также порядка двух сотен добровольцев из местных жителей, не желающих мириться с засильем ляхов на нашей земле.

– Неплохо. Плюс мои три сотни. Немедленно оцепить все узловые точки, выезды из города, кварталы с компактным проживанием поляков! Списки составлены?

– Так точно, пан майор! Мы выявили всех поляков, проживающих в городе Возырь, селах Бержец, Карнопол, Залесье-Торопецкое, Выжиха, Клещинка, Росны и Поросля. Смешанные польско-украинские семьи мы тоже учитывали согласно поступившему приказу. Это больше четырех тысяч душ, пан майор. – Голос Жулебы слегка задрожал, но выровнялся.

– Что-то не так? – среагировал на это коротышка Кишко. – Вы считаете этот мусор за людей?

– Вовсе нет, пан поручик, – ответил Жулеба. – Поляков на нашей земле быть не должно. Этой грязи здесь не место.

– Что с этими?.. – Горбацевич украдкой кивнул на солдат в немецких касках. – Досадно, конечно, но ссориться с ними – гарантированное самоубийство.

– Немецкая администрация дает нам полный карт-бланш и обещает не вмешиваться в наши дела, если они не коснутся их собственной безопасности. Штандартенфюрер Ганс Хагель ничего не имеет против этого мероприятия.

– Вы понимаете, что люди из так называемой Армии Крайовой будут чинить нам препятствия? У них тоже работает разведка.

– Они не смогут организовать эффективное сопротивление, – заявил Жулеба. – Нам известно местонахождение партизанских баз, часть из них уже ликвидирована, остальные под наблюдением. Агентурная польская сеть в Возыре под нашим колпаком. Активность советских партизан в Ковельском повете незначительная. Есть одна база, некоего Глинского. Она находится в урочище Росомач. Местность труднодоступная, контролировать ее сложно. Но мы вышли на этот отряд, и скоро он будет уничтожен. – Жулеба не удержался от самодовольной ухмылки. – Добро пожаловать в наш штаб, пан майор. Он неподалеку, на улице Загорской, в здании школы. Там вам предоставят списки и план первоочередных мероприятий. Вы сможете поддерживать связь с полевыми подразделениями. Свободная машина за углом, ждет вас.

– Хорошо, я скоро подойду.

Он оправил складку за спиной под портупеей и двинулся к крыльцу вокзала, где давно подметил человека в фуражке с высокой тульей. На петлицах в свете фонаря переливались дубовые листья. Офицер держался вальяжно, смотрел насмешливо.

Горбацевич перешел на строевой шаг, выбросил руку в нацистском приветствии.

– Хайль Гитлер, герр Хагель! – У него был неплохой немецкий, который он в далекие тридцатые преподавал неразумным львовским школьникам. – Рад представиться, майор Горбацевич, отдельный батальон Службы безопасности ОУН. Прибыли для выполнения задачи, которую ваше руководство и вы лично, разумеется, одобрили.

– У вас вполне сносный немецкий язык, майор, – заметил высокопоставленный эсэсовец. – Молодец. Если не ошибаюсь, в прошлом году вы служили на командной должности в двести втором батальоне вспомогательной полиции? Знакомое лицо.

– Так точно, господин штандартенфюрер! Я родом из Ковеля, по образованию преподаватель иностранных языков. Выпускник школы абвера, расположенной в Кракове, командовал взводом в диверсионно-разведывательном подразделении «Нахтигаль». В составе батальона спецназа «Бранденбург-800» участвовал в освобождении Львова от ига большевизма. Имею награды рейха, личную благодарность от подполковника Пауля фон Ланценауэра, командира батальона.

– Похвально, – заявил эсэсовец. – Надеюсь, вы знаете, что делаете, и нам не придется расхлебывать ту кашу, которую вы заварите. Вы же понимаете, что мы делаем с теми, кто зарвался и поставил себя выше великой Германии.

– Так точно, штандартенфюрер! Мы действуем только в русле интересов великой Германии!

– Хорошо, работайте.

Майор удалился, скрипя зубами, хмуро косясь на скалящихся солдат. Политика великой Германии проста и понятна: столкнуть лбами украинцев с поляками. Можно ничего не делать, сидеть и наблюдать, сложив лапки. Сами справятся. Украинцам только того и надо. Зачем вмешиваться? Эта земля исконно украинская, но много лет принадлежала Польше. Оттого-то каждая сторона и считает ее своей.


Повстанцы занимали ключевые объекты и перекрестки, брали под контроль жилые кварталы. С немецкими патрулями они старались не пересекаться, держались от греха подальше.

Машина неслась по ночному городку к школе, расположенной на Загорской.

Рядом с майором пыхтел и что-то бормотал себе под нос поручик Кишко, человек неприятный, недалекий, но исполнительный, обладающий нюхом и преданный со всеми потрохами делу незалежности.

Красные партизаны расстреляли его брата, служившего в 209-м полицейском батальоне, мать с отцом, когда те в запале бросились на автоматы. Этот бесноватый тип будет служить до последнего, вешать, резать, лично расстреливать, пока его самого не шлепнут.

Горбацевич исподлобья смотрел на хаты, бараки, массивные трехэтажные дома ближе к центральной части города. За окнами поблескивали огоньки. Встревоженному населению не спалось. Даже украинцам неспокойно было, что уж про других говорить. Губы майора исказила циничная усмешка.

Город замер в тревожном ожидании. Самые сообразительные инородцы искали лазейки, но все они были надежно закупорены. Карательные части выдвигались из Возыря в закрытых грузовиках, выходили на нужный маршрут. Только на Волыни в эту ночь было запланировано обработать 176 населенных пунктов.

Подготовка прошла на должном уровне. Повстанцы действовали четко, правильно. Сегодня им разрешалось все – убивать, грабить, чувствовать себя безраздельными хозяевами на этой благословенной земле.

У здания средней школы грудились грузовые машины – немецкие трехтонные «Мерседесы» и «Опели». Гудели моторы, шумели люди. В кузова загружались бойцы в каком-то подобии униформы и целая свора добровольных помощников, которым осточертело польское засилье. В тусклом свете фонарей мелькали топоры, мотыги, вилы. Можно было подумать, что вся эта свора направлялась на сельскохозяйственные работы!

Четко отдавал приказы заместитель по боевой части, бывший офицер польской армии Младко. Многие там служили, выбора не было. В тридцать девятом он бежал с фронта, прорванного немцами, и быстро перековался в ярого националиста. На этого немногословного вдумчивого мужика Горбацевич всегда мог положиться, знал, что не подведет.

В здании школы было тихо, в отличие от суматохи, царящей во дворе. Горбацевич развалился на продавленной кушетке в учительской комнате, позволил себе на пару минут погрузиться в тишину и покой. Главное, наладить работу. Пусть подчиненные вьются и жужжат как пчелы.

Но нет, лежать не время. Он упруго поднялся, вытряс из планшета карту, развернул на столе. Его люди с задачей справятся, сомнений нет. Восемь населенных пунктов в зоне ответственности, эка невидаль. Он хищно созерцал расправленную карту, скользил рукой и взглядом по складкам местности.

Возырский повет не такой уж маленький. В городке когда-то проживало двенадцать тысяч населения. Минус евреи, ляхи, большевики, братья-украинцы, сложившие головы за родную страну. Остается не больше пяти. К утру будет не больше четырех, воздух очистится.

Аккуратно постриженный ноготь скользил по городским улицам – Загорская, Лютневая, Домбровича. Городок компактный, вокзал почти в центре, железнодорожная ветка, идущая из Ковеля в Любомир, рассекает его на северную и южную половины. Вокруг поля и небольшие рощи. Все солидные лесные массивы дальше.

Украинские села не в счет, с тамошними поляками местные патриоты сами разберутся. Он выделял карандашом нужные объекты. На западе крупное село Бержец, к северу от него – Залесье-Торопецкое. В трех верстах к северу от Возыря стоит Выжиха, где поляков хоть вилами черпай. Восточнее – Поросля. Там тоже стреляй каждого первого, не ошибешься. Дальше Росны и Процк, но там уже чужая епархия.

Задумчивый взгляд скользил к югу от города. Густые леса, заболоченные балки, убитые проселочные дороги, на которых практически не появляется немецкая военная техника. На юго-западе от Возыря – польская Клещинка, на юго-востоке – Карнапол, где украинского населения кот наплакал, зато ненавистных ляхов как грязи.

– Часовой!

В учительскую комнату ввалился боец с немецким карабином, в венгерском френче и советских кирзовых сапогах.

– Кишко сюда!

– Слушаюсь, пан майор!

Заместитель вырос быстро, словно ждал в коридоре. Маленькие глазки плутовато бегали. Чувствовал, паршивец, свой звездный час.

– Вызывали, Назар Иванович?

– Сюда смотри, Нестор. – Палец снова пополз по карте. – В Бержец, Порослю, Выжиху и Росны мы уже отправили людей. Берешь взвод, кого там еще из добровольцев, и вот сюда. – Он очертил овал между Клещинкой и Карнополом. – Два часа на зачистку. Потом с докладом обратно. Особо разбираться не надо. Наших там давно нет. А если и есть, то сами виноваты.

– Назар Иванович, задачу усвоил. Справлюсь, как и всегда. – Кишко осклабился, небрежно козырнул и вылетел из учительской.

Он вновь задумчиво созерцал карту. К югу от упомянутых сел располагалось обширное горно-лесистое урочище Росомач. В некотором роде терра инкогнита. Болота с извилистыми тропками, скальные массивы с пещерами и запутанными норами.

На востоке от Росомача стояло небольшое село Подъяров с преимущественно польским населением. Тамошние жители поддерживали Армию Крайову и даже советских партизан. Те, конечно, выжимают из крестьян последние крохи, конфискуют продовольствие, лошадей, телеги, но массовое истребление поляков не практикуют.


Память цеплялась за былые события, воскрешала лица, виденные когда-то.

Стало быть, советскими партизанами, засевшими в урочище, командует товарищ Глинский? Давно не встречались, Николай Федорович.

Осень тридцать девятого, город Львов, который наводнили советские войска. Таковы были последствия коварного сговора Молотова с Риббентропом.

Тот факт, что Польша была разорвана на куски, Назара Горбацевича нисколько не волновал. Чем хуже полякам, тем лучше украинцам. Но надежда на создание собственного государства быстро развеялась. Впрочем, не сложилось с этим и в дальнейшем, при немцах.

Комиссары хватали всех, кого подозревали в сочувствии националистам. Подвалы лопались от арестантов. Их расстреливали каждую ночь до мозолей на указательных пальцах.

Горбацевич ушел на дно, подумывал убраться из города. Все, кто знал об его связях с Бандерой, давно лежали в земле. Работу пришлось оставить, жил на последние сбережения да на то, что осталось от мертвых родичей.

Все же он загремел в кутузку. Да не за политику, а за историю годичной давности.

Тогда Назар не устоял перед соблазном и оприходовал пятнадцатилетнюю Лельку, ученицу из класса, в котором он преподавал. Хороша была девка, хоть и жидовка, постоянно хлопала на него большими зенками. Ужимки себе позволяла, косые взгляды. Хихикала с подружками за его спиной.

Не вынесла душа поэта. Он отследил ее как-то вечером, затащил в старую котельную да отделал так, что мама не горюй! Лелька выла, плакала, кусалась, чем заводила его еще сильнее. В подвале этой котельной она и осталась.

Впоследствии он истребил множество подобных жидовок – и пулями, и прутьями арматуры, и голыми руками. А вот за эту, первую, чуть не поплатился. Кто-то настучал в милицию, засек его, видать, в ту ночку.

Кабинет, наручники. Усталый майор милиции, поначалу вежливый, показывал ему фото той самой девчонки, смотрел с презрением. Назара даже смех брал. Большевикам заняться больше нечем? Обычная еврейка-малолетка. Таких на Украине миллионы.

Видимо, он ляпнул что-то не то, вот и получил по зубам. Этот выбитый коренной зуб Горбацевич запомнил навсегда! А также физиономию майора, которого люто возненавидел.

Уголовные преступления у Советов были не в приоритете. Следствие не обещало быть долгим и упорным. Но майора Глинского чем-то зацепила эта личность. Он стал копать, тут-то и поперла политика. Связь с господином Мельником, распространение незаконной печатной продукции. Били Назара душевно. Николай Федорович не раз приложил к нему мозолистую руку.

Грядущий расстрел оброс конкретными очертаниями. Почему тянули? К стенке ставили и не за такое. Похоже, Глинский переживал, что нельзя сделать это дважды, и решил продлить его земные муки.

Но не срослось у товарищей. Горбацевич в компании с другими заключенными устроил дерзкий ночной побег. Они захватили оружие, расстреляли охрану и прорвались через добрую половину города. Он ушел невредимым, неделю отсиживался в лесах, потом двинулся на запад.

Назар на какой-то утлой лодчонке переплыл Западный Буг и полез с объятиями к немцам как к родным. Допросы, школа абвера, настоящее дело, за которое не стыдно.

Триумфальное возвращение в сорок первом. Успешные диверсионные акции, и вдруг незадача. Полный провал 25 июня.

Группа диверсантов из батальона «Бранденбург» в форме военнослужащих Красной армии возникла в тылу деморализованных войск, захватила автомобильный мост и заминировала его, чтобы отрезать пути к отступлению крупному русскому штабу.

Через мост проходили разрозненные группы красноармейцев, тащились машины с ранеными. Подошли отступающие штабисты, можно было взрывать.

И вдруг знакомое лицо! Глинский уж в войсках, на нем синяя фуражка, он командовал группой умотанных красноармейцев. Сам хромал, голова обвязана, взгляд ни на чем не фиксировался.

И тут словно молния прошила этого подонка! А Горбацевич, как назло, не успел отвернуться. Последовала короткая дуэль взглядов.

Глинский мгновенно все понял и заорал:

– Парни, огонь, это немцы!

Солдаты вроде усталые были, но разом открыли кинжальный огонь по охране моста. Сами многих потеряли, однако перебили практически всех диверсантов, кого-то пленили.

Горбацевич успел кувыркнуться через перила моста. Последнее, что он помнил – искаженная физиономия Глинского, палец, давящий на спусковой крючок.

Через день Назар вышел к своим. Те уже знали, что операция провалилась. Последовало дисциплинарное взыскание, но – слава немецкому богу – Горбацевича не расстреляли.

Тогда многим казалось, что немцы раздавят Советы в считаные месяцы. «Котлы», миллионы пленных, стремительное продвижение в жизненно важные районы. У Сталина нет больше сил, он выдохся, не умеет воевать. Ситуацию не исправит даже гигантский репрессивный аппарат, не говоря уж о так называемой любви к Родине.

Почему все пошло не так? Позорное бегство под Москвой. А ведь звезды Кремля в бинокль наблюдали! Окружение под Сталинградом, капитуляция огромной армии Паулюса.

Сейчас немцы пытались что-то выправить под Курском. Манштейн и Гудериан бросали в бой танковые армии, но и силы красных весьма значительны. Поди угадай, чья возьмет.

Пошатнулась вера в величие и непобедимость германской военной машины. Но ведь немцы теперь не пустят красных на Западную Украину, не бывать такому!


– Часовой!

Тот снова мигом ворвался в комнату.

– Жулебу сюда!

– Слушаюсь, пан майор!

Руководителя местной повстанческой банды пришлось подождать. Занятой человек. Хорошо хоть, что не умотал никуда.

– Так ты говоришь, что красными партизанами в Росомаче командует товарищ Глинский, да? Есть сведения, кто такой?

– Удивили вы меня, пан майор. – Жулеба озадаченно почесал затылок. – Вроде из легавых бывших, отделом НКВД заведовал во Львове, сам откуда-то с востока, из Харькова или Горловки. Воевал против немцев, но по-своему. – Жулеба осклабился. – Заградительным отрядом командовал, своих из пулеметов клал, дезертиров расстреливал. Выходил из окружения, застрял в этих лесах и до сих пор выбраться из них не может.

– Имя-отчество знаешь?

– Как же не знать. У меня свой человечек у товарища Глинского имеется, только и ждет удобного случая, чтобы сдать нам всю компанию. Николаем Федоровичем его кличут.

Он, бесово отродье, точно! Наверное, Горбацевич слишком возбудился, глаза забегали.

Жулеба заметил это, насторожился и спросил:

– Приходилось встречаться, пан майор?

– Да, Жулеба, но это неважно. Численность банды?

– Их не меньше ста, пан майор. В банде есть тамошние жители, знающие местность. Но их немного. Банда пришлая, орудовала на Станиславщине, под Житомиром. Большинство составляют диверсанты, специально подготовленные Советами. Совершали вылазки в нашем округе, в соседнем Кивелинском. У Глинского что-то вроде договора с поляками. Он их не трогает, а они его снабжают продуктами, сведениями.

– Предоставишь мне полную информацию о своем человеке в банде. Вмешиваться не буду, но знать обязан. И не вытягивай мне тут свое личико, пан Жулеба. Одно дело делаем. А то дождешься, у службы безопасности возникнут к тебе вопросы. Иди работай, утром поговорим.


Глава 2

Во втором часу ночи разбежались тучи, выглянула луна, стала подспорьем. Грузовик, набитый карателями, вывернул из-за перелеска, встал под обрывом, с которого сползали лохматые заросли можжевельника. Впереди виднелась разреженная дубрава, за ней в низине стояло село Клещинка.

Люди сыпались на землю как горох, возбужденно переговаривались. Кому-то не терпелось. Торопыги бежали к дубраве.

Хлопнула дверь кабины, на землю спрыгнул поручик Кишко.

– Хлопцы, куда рванули? Стоять! Терпения не хватает? Так мы вас враз в арьергард определим! Петро, командуй, да чтобы тихо все было!

Петро Ломарь уже рычал на подчиненных, распределял людей:

– Взводу разделиться на три части, два отделения малым ходом вперед, третьему обойти село, поставить пулеметы на пригорке, и чтобы никакая крыса не ушла! Остальным не топать, не орать, дабы не спугнуть безмятежно спящих покойничков. И не устраивать тут попойку! Что там у вас позвякивает, пьянчуги?

Позвякивал, естественно, самогон. Пили, вопреки указаниям, много и повально. Но военную науку блюли, окружали село тихо и грамотно.

Ночь была в разгаре, в лесу покрякивал филин, над долиной струились завитки тумана. С озерца, заросшего ряской, доносились всплески играющей рыбы.

Село строилось хаотично, в нем не было улиц. Хаты возводились на пустырях абы как, лишь бы место хозяина устраивало.

Люди ползли, потом поднялись в полный рост и пошли, кто с карабином, кто с мотыгой. Выкатилась из будки, бренча цепью, лохматая псина, зашлась в истошном лае. Помчалась пьяная толпа с боевыми криками со всех сторон! Коси, коса, пока роса!

Гремели выстрелы, вылетали стекла из оконных переплетов. Собака, жалобно скуля, каталась по пыльному двору.

Кричали испуганные люди в домах. Выскочил на крыльцо рослый мужчина в исподнем, заметался. Пули пригвоздили его к двери, хлопнувшей за спиной. Он сполз на половицы, обливаясь кровью. В доме визжала женщина, плакали дети.

Каратели разбегались по селу. Жители выпрыгивали из окон, падали под огнем. Целая семья выбежала из пристройки, примыкающей к озеру, припустила по тропке вдоль воды. Но им навстречу уже бежали бандеровцы.

Стрельба оборвалась. Убийцы боялись попасть в своих. Зачем им огнестрельное оружие, если никто не сопротивляется?

Негодяи зверели в пьяном угаре, от вида крови еще сильнее кружились головы. Все человеческое стало им чуждо. Ненависть глушила прочие чувства. Уничтожай польское отродье! Слава Украине! Смерть врагам! Шли с вилами наперевес, врывались в дома, били все, что шевелилось, дергалось, скулило, умоляло.

Дома поливали самогоном из бутылок, бросали спички. Пойла было много, не надо его жалеть.

Над Клещинкой вставало зарево. Село пылало. Трещали, рушились обугленные перекрытия, столбы искр взмывали в небо.

Вдруг выскочили из-под дымящихся обломков живые люди, устремились к лесу. Кто-то энергично засвистел им вслед. Ударил пулеметчик, с удобством расположившийся на вершине холма. Люди падали как подрезанные.

По горящему селу среди распростертых трупов бродили пьяные каратели. Они выкрикивали здравицы своей несуществующей стране, желали врагам поскорее подохнуть, а героям – обрести славу. Никто не ушел от расправы. Село Клещинка перестало существовать.

– А ну, пьянчуги, выходи строиться! – надрывно прогрохотал Кишко, который выглядел отнюдь не трезвее прочих. – Нам еще в Карнопол, забыли? Пожары увидят, все разбегутся! Бегом к машине! Живее, хлопцы!

Да, до убийц доходило. Ведь веселье еще не кончилось. Будет жутко обидно, если сорвется заключительная часть. Подонки кинулись вверх, к дубраве.

Впрочем, эта жуть пришлась по душе не всем. Белобрысый парень с топором за поясом, житель улицы Светличной в Возыре, был смертельно бледен. Он отставал, еле волочил ноги. Запнулся о труп девчонки-подростка, схватился за горло, его вырвало.

Потом он растерянно обернулся и уставился на горящее село. Тела валялись между пылающими хатами. Бандиты уничтожили всех, раненых старательно добили.

Парень облизал пересохшие губы. Приступ тошноты снова скрутил его горло.

– Впечатлительный ты, да, Ульян? – пророкотал Павло Присуха, кряжистый мужик в распахнутой безрукавке.

В руке он сжимал окровавленную мотыгу, за спиной болтался немецкий «МП-40».

Он схватил парня за шиворот, подтолкнул и заявил:

– А чего тогда вызвался, если такой нежный? Топай, юнец, набирайся опыта у старших товарищей!

Парень промолчал, засеменил дальше.

Толпа валила через дубраву. Водитель вывел машину на дорогу. По прямой до Карнапола версты три, по петляющей дороге – порядка шести.

Кишко был прав. Не такие уж тупые эти поляки, разглядят зарево на месте Клещинки и ударятся в бега. Ищи их потом по кустам и болотам.

Народ с руганью грузился в кузов. Кто-то потерял свои вилы, матерно бранился.

– Ничего, Никола, в Карнаполе новые тебе справим, – заявил его товарищ.

Кишко запрыгнул в кабину, машинально нащупал фляжку в боковом кармане.


Машина тряслась по перелескам. Несколько раз водитель сослепу съезжал с колеи, и пассажиры чуть не вылетели из кузова. Они гоготали как оторванные, кураж взмывал к небесам. Дорога петляла, углублялась в лес, выныривала на пустыри.

А тараканы действительно разбегались! Жители Карнапола видели зарево в Клещинке и хорошо слышали пальбу. Самоубийц среди поляков не было. Людей, не верящих в решительные намерения бандеровцев, тоже не осталось. Но как же скарб, дома, малые детки?

Потеря времени и сгубила большинство селян. Добежать до леса удалось лишь тем, кто шел налегке. В Карнаполе было дворов сорок. Там царила суета. К спасительной чаще бежали люди, нагруженные баулами, мешками, чемоданами. Дети цеплялись за ноги родителей, ревели. Кто-то выводил подводу со двора, яростно стегал лошадь. Другая телега застряла в кювете, мужчины с отчаянными криками пытались извлечь ее оттуда.

Бандеровцы свалились как снег на голову. Польские крестьяне вроде и ждали их, а те все равно появились внезапно.

Машина ворвалась в село, чуть не протаранила застрявшую подводу. Люди бросились врассыпную. Стрелял пулеметчик, не подпускал беглецов к лесу. Полтора десятка карателей высыпали из машины и расстреляли тех мужчин, которые возились у подводы. Содержимое телеги они пронзали штыками и закричали от радости, когда сталь пропорола что-то мягкое и дрожащее.

Остальные на машине покатили на другой конец Карнапола, чтобы и там закупорить все лазейки. Вскоре село было заблокировано. Убегающих крестьян бандиты косили из пулеметов. В пороховом дыму метались люди и собаки. Выжившие селяне бежали обратно в дома. Они наивно полагали, что найдут там укрытие, лезли в подвалы и на чердаки.

Каратели снова шли по домам. Для начала они на всякий случай забрасывали туда гранаты, потом входили сами. Не ждали гостей, дорогие ляхи, дай вам бог здоровья?! Трещали выстрелы, стучали мотыги и вилы.

Вспыхнула облитая керосином рига на краю села. Из нее доносился жуткий нечеловеческий вой.

Все происходило быстро, по отработанной схеме. Сопротивления поляки не оказывали. Комитета самообороны здесь не было.

Село горело, выстрелы звучали все реже. Каратели ликовали. Как же мало нужно для простого человеческого счастья!

Кто-то вынес из подвала здоровенную бутыль самогона. Эту находку убийцы встретили с ликованием. Пойло потекло рекой.


Никто не заметил, как попятился и перелез за плетень молодой парнишка по имени Ульян. Он только делал вид, что принимает участие в такой вот народной забаве. Рука не поднималась убивать. Его трясло от страха, кровь отлила от лица.

Шепча молитву, он опустился в высокую траву, ползком добрался до оврага, скатился в него. Там валялось мертвое тело. Он отшатнулся от него, как от тощей старухи с косой, на четвереньках припустил прочь, прободал лбом кустарник. Крики остались позади. Парень спешил, умирал от страха.

Он выбрался из оврага вблизи околицы, пополз к поваленному забору. Крайняя хата полыхала, как и все остальные. Ульян перелез через ограду, зарылся в лопухи, воровато озирался, полз между грядками.

Не может быть! Он ведь предупреждал этих людей! Тайком прискакал сюда на лошади пару дней назад и сообщил, что бандеровцы, скорее всего, придут сюда с самыми страшными намерениями.

В пылающем доме делать было нечего. Парень полз и озирался. Сараи на задворках уже догорали. За ними стояла банька. Каратели ее тоже подожгли и убрались, не дожидаясь, пока разгорится пламя. Но баня горела неохотно, потому как была обмазана глиной.

«Подпол в бане!» – сообразил Ульян.

Он знал, что люк в глаза не бросается, а под землей есть отдельная вытяжка. Труба проложена к склону соседнего оврага. Люди не должны задохнуться в дыму. Хозяин подземную коптильню делал, вот теперь она и пригодилась.

Парень сильно волновался. Всякое могло произойти. Не успели, проспали. В лучшем случае заранее сбежали в лес, услышав его предупреждение.

Время поджимало. Свои не должны ничего заподозрить, иначе неприятности будут еще те.

Он прыжками устремился к бане, выдернул из поленницы скомканный кусок брезента, сбил им пару языков пламени, споткнулся на крыльце, вполз внутрь на корточках. Ульян шарил в темноте, по памяти восстанавливал обстановку. Он нащупал холодную беленую печь, прополз за нее.

Рваный коврик отогнут. Ну, точно, здесь люди.

Парень постучал в закрытый люк, приложил ухо к грязной древесине, прислушался. Под землей кто-то возился, охал.

– Аделька, не открывай, ты с ума сошла, – донеслось оттуда.

– Папа, это Ульян. Он так стучит, – пробормотала девушка, скрипя засовом.

Ульян снаружи помогал ей откинуть крышку. Его глаза уже привыкли к темноте, он рассмотрел чумазое лицо со слипшимися волосами. Даже в такой жуткой обстановке она была красавицей. Сердце парня защемило, пот хлынул со лба.

– Ульянушка, родной!.. – Адель Квятковская бросилась ему на шею, стала покрывать жаркими поцелуями его перекошенное лицо.

Девушку трясло, она обливалась слезами.

– Что же это делается, Ульянушка? Что ваши творят? Разве можно так? Я не верю!.. Нам страшно, Ульянушка, мы еле успели сюда забраться. До конца не верили. Если бы ты не предупредил, что с нами было бы!

Он тоже жутко боялся, обнимал ее за плечи, не давал выбраться из убежища.

– Аделя, милая, не выходи. Здесь вы в безопасности. Если сразу никого не нашли, то больше искать не будут. Подожди, дай взглянуть. – Парень отстранил девушку, перегнулся в подпол и посветил фонарем.

Подземное пространство вытягивалось вглубь. Адель и ее родители заранее подготовили его под убежище, вняли советам. Они расчистили место, навалили мешковину.

На старых матрасах жались друг к дружке пожилые мужчина и женщина.

До тридцать девятого года Анджей Квятковский держал пасеку, специализировался на строительстве омшаников. С приходом Советов ушел в совхоз, где числился на неплохом счету. С появлением немцев снова пытался разводить пчел, с трудом сводил концы с концами. Супруга Мотря лепила посуду из глины, что-то продавала на рынке.

Адель была их поздним ребенком. Старшие сыновья погибли. Одного застрелили немцы, другого – патруль ОУН.

Адель приехала в Карнапол из Белостока в прошлом году. Хотела забрать к себе родителей, да обстоятельства сложились так, что ей пришлось остаться. Ульян – обычный рабочий паренек из Возыря, Адель до войны училась на агронома.

Они встретились случайно. Между ними тут же проскочила искра, и все зарябило от разрядов электричества. Притяжение было невероятным. Они влюбились друг в друга всем назло, не в том месте и не в то время. Встречались украдкой, горели от страсти, с полным ужасом представляли свое будущее, которое, судя по всему, сегодня и наступило.

– Убийцы! – прошептала Мотря, обводя пространство подслеповатыми глазами. – Как вы можете? Будьте вы прокляты!

Старик суетился, тряс свою остолбеневшую супругу, бормотал, что все в порядке. Этот парень не такой, хоть и украинец. Он поможет.

Но у женщины помутился рассудок, она повторяла как заезженная пластинка:

– Убийцы, убийцы…

– Милый, что нам делать? – спросила девушка. – Мы спустились в погреб сразу, как только в селе стали стрелять. Что происходит, Ульян?

– Эти негодяи всех убили, Аделька. – У парня ком стоял в горле, он едва мог говорить, гладил девушку по голове. – И в Клещинке, и в Возыре сейчас. Я не с ними, Аделя, не думай, просто воспользовался случаем, чтобы вас увидеть. Подожди, родная, не вылезай, оставайтесь в погребе. Я не могу с вами остаться, они все поймут, а у меня мать в Возыре. Мы обязательно встретимся, скоро будем вместе. Второй раз эти черти сюда не придут. Отсидитесь до рассвета, потом тикайте из села. Тут все равно никого не осталось. Обогните Клещинку, идите на запад, в Гривницкие леса. Людей избегайте, даже советских партизан и солдат Армии Крайовой. Все сейчас злые, голодные, готовые отыграться на первом встречном. А по вам не видно, что вы поляки. Остановитесь в Хомянке. Оттуда все ушли. Найдите подвал, спрячьтесь, сидите и не высовывайтесь. Лучше пару дней поголодать, зато остаться живыми. Я улажу в Возыре свои дела и приду за тобой, Адель. Не по душе мне это безумие.

– Вот ты где! – раздалось вдруг у Ульяна за спиной, и в дверях вырос Павло Присуха.

Глаза его горели дьявольским огнем. Он подбрасывал на руке увесистый топорик.

– С ляхами общаешься, Ульяша? Ай-ай-ай, как же так? Все будет хорошо, говоришь? Не у тебя, хлопец.

Оцепенение не затянулось. Ульян подпрыгнул как ошпаренный. Выследили! Удивлялись, наверное. Мол, какого рожна этот маменькин сынок отправился с нами давить ляхов? В горле у парня перехватило. Какая же тоска, господи.

В баню уже лезли вооруженные бандеровцы. Кто-то схватил Ульяна за шиворот. Он и опомниться не успел, как вылетел из бани и загремел по разломанным ступеням.

– Хлопцы, подождите, – пробормотал парень. – Это свои, они украинцы.

– Да неужто, Ульяша? – спросил Присуха. – Шкура, предатель, любитель ляхов! Мать твою, обмануть нас хотел! – Он в исступлении принялся бить Ульяна по голове.

Тот катался по земле, закрывался руками. Боль была лютая. Он словно оказался в дурном сне.

Завизжала Адель. Она тоже все поняла. Ее схватили за волосы, поволокли из подвала. Крики боли перекрывал громогласный гогот.

На шум прибежал Кишко, быстро все понял, присвистнул. Ну да ничего, в семье не без урода.

Адель кричала, отбивалась, но ее тоже выбросили из бани, швырнули рядом с поверженным пареньком.

Какой-то бандит заглянул в подвал, включил фонарь, потом отстегнул от пояса гранату, выдернул чеку и бросил вниз. Он успел захлопнуть крышку и отскочить. Земля вздрогнула.

Подскочил Гаврила Крытник, осклабился, схватил девушку за шиворот. Порвалась кофта от резкого тычка, она опять повалилась лицом в крапиву. Адель уже не кричала, только вздрагивала.

– Нестор, смотри, какая краля! – с обидой в голосе воскликнул этот борец за независимость. – Неужто мимо пройдем?

– Некогда нам, хлопцы, – отозвался Кишко. – В Возырь надо возвращаться. Заканчивайте тут.

Он мог бы и сам, да рука устала.

Ульян что-то лепетал, тянулся к девушке, она – к нему. Адель смотрела на него с мольбой, с укором. Как же так, Ульян? Ты кого за собой привел?

Гаврила крякнул, расставил ноги, взялся за топор двумя руками. Толпа заорала.

Ульян от напряжения потерял сознание. Он уже не видел, как отделилась от туловища и покатилась в бурьян голова его любимой.

Своей смерти он тоже не удосужился посмотреть в глаза. Пуля пробила его сердце.


Ночка выдалась покруче Варфоломеевской. Город Возырь застыл от ужаса. Луна спряталась за тучи. Ветер носился по пустым улицам, заваленным мертвыми телами.

Подготовительную работу бандеровцы провели успешно. Квартиры и дома, где жили польские и смешанные семьи, они пометили несмывающимися крестами. Не все верили, что такое возможно – тотальное истребление лиц польской национальности.

Шли валом – Цветочная улица, Загорская, Домбровича, Лютневая. Квадрат за квадратом, переулок за переулком. Негодяи, увешанные оружием, врывались в дома, выбрасывали людей на улицу. Без прелюдий ставили к стенке, не слушали мольбы о пощаде, стреляли по команде «пли».

Убийцы оцепляли бараки и добротные трехэтажные здания, врывались в подъезды. Кого-то расстреливали прямо в квартирах. Других сгоняли по лестнице во двор. Третьих в качестве развлечения заставляли выпрыгивать из окон. Если несчастный выживал, то внизу его все равно добивали.

Попадались и бестолковые люди. При виде чужаков они начинали суетливо собирать чемоданы, стаскивать с вешалок верхнюю одежду, закутывать детей. Каратели хохотали, мол, там вам это не понадобится, и выбрасывали полумертвых от страха жильцов за порог.

Город обливался кровью, исходил стонами. Были люди, наивно полагающие, что смогут сбежать. Они выпрыгивали из окон, спускались по пожарным лестницам. Бандеровцы, стоящие в оцеплении, оттачивали на живых мишенях навыки стрелкового мастерства.

Слухами о предстоящем побоище полнилась земля, да и кресты на собственных заборах и дверях полякам почему-то не очень нравились. Они уходили с вещами, но добирались лишь до ближайшего перекрестка, где их встречал патруль.

В умах людей теснилась безысходность. Многие уже были готовы к смерти, когда от ударов вылетали двери. Мужья и жены обнимались, с тоской смотрели друг на друга, подбадривали улыбками, трепетно прижимали к себе детей, пытались их успокоить. Все хорошо, сейчас мы с вами отправимся в путешествие.

В смешанных семьях убийцы тоже никого не щадили. Раньше надо было думать, когда женились на ляшках да выходили за ляхов.

Бандеровцы грабили опустевшие жилища, выносили оттуда ценные вещи, одежду, посуду.

На улицу Домбровича на командирской машине прибыл сотник Жулеба и схватился за голову.

– Вы какого хрена заразу по городу распространяете?!

Он кинулся в школу жаловаться Горбацевичу. Ссылался на немцев, поборников чистоплотности.

Назар Иванович прибыл к месту событий на собственной машине и даже вылезать из нее побоялся. Кругом царил тошнотворный запах. Он вызвал через посыльного заместителя Младко. Тот прибыл возбужденный, словно из жаркой сечи, и вытянул лицо, когда вместо похвалы получил порцию отборной брани.

– Что за свиньи ваши люди, Младко? Краев не видите? Прикажете от немцев критику выслушивать? Чтобы через два часа все убрали и провели дезинфекцию! Что за гнусная привычка гадить там, где живешь? Мне плевать, кто будет убирать – лично вы, ваши люди или ляхи!

Последний вариант оказался предпочтительным. Побоище было прервано, но оцепление осталось на местах. Теперь всех поляков, пытавшихся выбраться за «флажки», бандеровцы доставляли к продуктовому магазину, расположенному в Бражном переулке.

Перед ними выступил Горбацевич. Если вы желаете, мол, жить, граждане поляки, то придется вам поучаствовать в работе по очистке города. В помощь этим участникам «субботника» бандиты пригнали толпу с еще не зачищенных восточных улиц.

Работали все – старики, женщины, дети. Хоть какая-то призрачная надежда. Ни марлю, ни противогазы, им, разумеется, никто не выдавал. Мертвые тела вытаскивали из жилищ, из подъездов, собирали с улиц, валили на подводы. Скорбный груз увозили за город, в балку, рядом с которой находилась свалка.

Несколько раз вблизи этих мест возникали немецкие мотоциклетные патрули. Солдаты морщились, закрывали рты платками, спешили убраться подальше.

За два часа загаженные улицы были очищены. Всех участников этого мероприятия бандеровцы пригнали в ту же балку, поставили на краю склона. Там были дети, пожилые люди, но это никого не трогало.

– Вы же обещали оставить нас в живых! – с обидой выкрикнул кто-то.

– Мы пошутили. Неужто вы не поняли? – отозвался голос из шеренги автоматчиков, которые тут же хлестнули по толпе свинцом.

И все равно над городом зависла приторно-сладкая вонь. В районе горящей свалки она усиливалась.

Операция подходила к завершению. Карательные команды зачищали от польского населения последние улицы. Здесь людей уже не убивали, загружали на подводы и в машины, отвозили в балку. Там их радостно встречала расстрельная команда, уже набившая руку.


Горбацевич вернулся в школу, где имел неприятную телефонную беседу со штандартенфюрером Хагелем.

– Вы не слишком перегибаете палку? – вкрадчиво поинтересовался тот. – Мне кажется, что отдельные ваши подчиненные начинают зарываться. Я получаю сигналы о том, что они ругаются с нашими патрулями, ведут себя так, словно уже захватили власть в городе. Не хотелось бы угрожать, господин Горбацевич, но вам придется ставить своих людей на место. В противном случае мы поставим вас.

Горбацевич уверил высокое начальство в том, что отдельные недостатки уже устраняются, к утру в городе будет полный порядок.

Ночь еще не кончилась.

Прибыл возбужденный Кишко, похожий на кота, объевшегося сметаны.

Он доложил, похабно щерясь:

– Клещинка и Карнапол зачищены, потерь нет.

Прибывали курьеры с сообщениями об успешных акциях в Выжихе, Поросле, Бержеце.

А вот в Залесье-Торопецком, что к северо-западу от Возыря, карательное войско споткнулось. Прибыл на лошади запыхавшийся посыльный и обрисовал безрадостную картину. Село приличное, порядка четырех сотен польских душ. Есть и украинцы, но их немного, можно пренебречь.

Два взвода Службы безопасности ОУН ворвались в село с юга, еще одно отделение оцепило его с севера. Дома там расположены компактно, много сил не требовалось. Здание сельской администрации стояло рядом с костелом. Туда и ворвались основные силы карательного отряда.

По улицам прошел человек с громкоговорителем и повелел всем жителям собраться на площади. В противном случае пришлось бы долго выкуривать их из домов. Понятно, что не все придут, но остальных можно и пинками пригнать.

– Это всего лишь собрание, вам незачем волноваться, – вещал человек в громкоговоритель. – До вас будет донесена важная информация от немецкого командования и кустового отдела ОУН.

Многие купились, предпочли не думать головой. Почему собраться нужно всем, включая стариков и детей? Местное население наводнило площадь. Люди поздно поняли, что оказались в западне. Пулеметчики перекрыли все выходы с площади. И началось!..

Бандеровцы орудовали кулаками, прикладами, загоняли людей в распахнутые двери костела. Кто-то вырывался, кричал, что он украинец, как и вся его семья.

– Так не хрен было жить среди ляхов! – рыкнул бандеровец и разбил ему череп прикладом карабина.

Вспыхнула паника, но каратели работали слаженно. С шуточками типа «заодно и помолитесь» они загоняли прихожан в храм, забрасывали туда же маленьких детей. Несколько раз вспыхивала стрельба. Люди пытались вырваться из западни.

Убийцы подожгли костел, но станцевать на обугленных руинах им не пришлось. На севере началась стрельба. Откуда ни возьмись подошли партизаны Армии Крайовой. Они смяли жидкий заслон, поставленный в северной части села, и учинили жуткий переполох.

Не меньше тридцати бойцов подошли к площади и вступили в перестрелку с бандеровцами. Пулеметная дуэль завершилась в пользу поляков. Бравые хлопцы бежали с площади, бросив два пулемета, стали отступать к южной околице, где худо-бедно перестроились.

Отряд Непошивайло потерял семерых, еще несколько бойцов были ранены. Поляки отрезали бандеровцев от площади, установили пулеметы на основных направлениях. Попытки обойти заслоны успехом не увенчались. Карательная группа – не регулярная армия.

Тушить костел поляки не стали. Они выломали двери и вытаскивали из него выживших людей. Кто-то задохнулся, угорел. К завершению спасательной операции рухнула крыша и похоронила под собой многих селян.

К партизанам присоединились те поляки, которые попрятались в домах. Они тащили на площадь чемоданы, мешки с одеждой. Люди Непошивайло все видели, но не могли ничего сделать.

Эти чертовы ляхи увели на север всех своих сограждан, растворились в Белянском лесу. С ними ушли не меньше ста селян – все, кто выжил. Вот же повезло сволочам!

Когда поляки сняли свои заслоны и головорезы Непошивайло ринулись в село, там уже никого не осталось, кроме мертвых. Озлобленные бандеровцы устремились к лесу, но там их встретили пулеметчики, оставшиеся в засаде. Герои потеряли еще шестерых.

Они четверть часа топтались у опушки, но эти черти прекрасно знали свою работу. Куда бы бандеровцы ни сунулись, их везде поджидал плотный огонь.

Непошивайло погиб. Зла у него уже не хватало, поднялся, чтобы бросить гранату, и пал от подлой польской пули.

Горбацевич снова кинулся к карте, впился в нее, как полководец перед решительным сражением. Белянский лес на севере от Залесья-Торопецкого. Да это же западня! Поляки не от лучшей доли туда пошли. У них выбора не было. Иначе они остались бы на открытом месте. Не такие уж стратеги, не видят дальше своего носа.

Несколько квадратных километров разреженного леса, слева и справа болота. Там единственная дорога. По ней они сейчас и идут. За северной опушкой поля, овраги. Ближайшее безопасное место – окрестности Процка, где действует польская жандармерия, сформированная немцами. Но туда еще надо дойти.

Через Возырь и Бержец до Процка ведет вполне укатанная дорога. Крюк, конечно, долгий, но и полякам по Белецкому лесу не близко топать. С ними ведь дети, старики, раненые и обожженные люди.

Все приходится решать самому! Но почему бы не размяться? Полтора часа до рассвета.

Он выскочил из школы в сопровождении свиты и выкрикнул приказ:

– Два взвода на грузовики. Полный боекомплект, пара немецких «косторезов» «МГ-42». Посыльному на лошади оповестить людей погибшего Непошивайло, чтобы продолжали преследование по лесной дороге, выдавливали поляков на север, не давали им засесть в болоте.


Подпоручик Тадеуш Стаднюк понимал, что положение у него весьма щекотливое. Он поздно получил сигнал о нападении УПА на Залесье-Торопецкое, его родное село, из которого он съехал в город еще двадцать лет назад. В отряде 38 бойцов, с которыми он за последний год съел не один пуд соли.

Позиции Армии Крайовой в данном районе были шаткие. Поддержку она получала только от мирного польского населения. Польская полиция, немцы, УПА, украинские крестьяне и городские жители – все враги.

Отношения же с советскими партизанами были сложными, неустойчивыми, зависели от конъюнктуры и настроения. В прямое противостояние не вступали, но и совместно не работали, информацией не делились.

Так вышло и сегодня. Важную новость сорока на хвосте принесла!

Стаднюк собрал народ, что оказался под рукой, и повел через поле. Злости у его людей хватало. Гнали бандеровцев через все село, едва остановились. Троих потеряли. Не было у подпоручика сил развивать наступление.

Перепуганные, обгоревшие люди бросались на шею бойцам, умоляли спасти, вывести в безопасное место. Немного их осталось, но хоть кто-то. Они с трудом передвигали ноги. А некоторые еще и вещи тащили. Хромали старики, визжали напуганные дети.

Все же он увел колонну в лес, оторвался от преследования. Его ребята поторапливали гражданских, помогали им.

Несколько раз вспыхивала ругань из-за вещей, отнятых у беглецов и выброшенных.

– Пани Моника, вы погорячились, любезная. Куда вы тащите этот свой фамильный фарфоровый сервиз, который освятил еще ваш дедушка, бывший уездный ксендз? Он же вас погубит, а попутно и нас всех!

Колонна завязла на лесной дороге, безбожно растянулась. Люди спотыкались, теряли свой скарб. Кто-то ухитрился сломать ногу. Бойцы потащили калеку на волокуше, награждая нелестными эпитетами.

В арьергарде разгорелась стрельба. Только этого не хватало! Тылы Стаднюк заранее усилил, отбились от наседающих карателей. Но те продолжали гнаться, подстрелили двух партизан. Терпеть это соседство было неуютно.

Подпоручик пошел на военную хитрость, решил пожертвовать пулеметом. Он оставил двух бойцов в лесу за обочинами. Они успели окопаться во мху.

Ночные демоны скользили по дороге, спешили догнать убегающих поляков. Доносилась глухая брань. Пулеметчик терпеливо ждал, пропускал противника. Когда передовая группа прошла мимо, он выполз из-за косогора, ударил им в спину из немецкого «костореза», валил их в упор.

Второй боец стал забрасывать гранатами основную группу, спешащую на помощь своим.

Оба поляка героически пали, но преследование выдохлось. Бандеровцев за спиной осталась жалкая кучка.

К рассвету беженцы вышли из леса, изнуренные, со сбитыми ногами, но все живые. Люди брели через поле. Колонна снова растягивалась. Взрослые несли на руках детей. Партизаны покрикивали, призывали поспешить. Нельзя топтаться на юру. Впереди развилка. Надо быстро ее пересечь, а там еще минут пятнадцать до леса.

Люди сбились в плотную массу, прежде чем перейти дорогу. Если бы они прошли еще немного, то обнаружили бы грузовики в лощине и ухмыляющихся пулеметчиков, ждущих приказа открыть огонь. Никто не чувствовал подвоха.

Пулеметчики в упор ударили по ошеломленной толпе. Люди схлынули с дороги. На обочине осталось не меньше десятка тел. Толпа распалась, народ пустился наутек, но тут не было ни одного укрытия. Женщины инстинктивно прикрывали собой детей.

Пулеметчики палили без передышки. Стволы раскалились, пылали жаром.

Партизаны Стаднюка ругались, падали в траву, передергивали затворы, били наобум, но вряд ли кого-то зацепили. Укрыться можно было только за трупами, но и это не спасало.

Стаднюк высаживал патроны из трофейного «Парабеллума», скрипел зубами, видя, как гибнут вокруг люди. Поднимать в атаку было уже некого. Пули взбили фонтаны рядом с его носом. Он отшатнулся, куда-то покатился. Совсем рядом взорвалась граната.

На поле творилось что-то дикое. Живых оставалось все меньше. Несколько десятков человек устремились обратно к лесу. Пули выщелкивали людей из бегущей толпы, как семечки из подсолнуха. Эта затея изначально была плохой. Невозможно одолеть под огнем открытое пространство. Беглецов становилось все меньше. Скоро полегли все. Около тридцати партизан, не меньше сотни мирных поляков – все лежали в поле, никто не ушел.

Ветер гнал от обочины к лесу клубы пороховой гари. Пулеметчики наконец-то передохнули, на всякий случай поменяли ленты.

Бандеровцы начинали шевелиться, перебрасывались шутками, закуривали. Несколько человек с автоматами наперевес побрели в поле.


Горбацевич тоже покинул укрытие, сунул в зубы вонючую немецкую сигарету. Он давно подметил, что запах этого мерзкого эрзац-табака слегка умаляет вонь мертвечины. Назар снял пистолет с предохранителя, прогуливался среди мертвых, добил пулей в голову какую-то живучую старуху.

Потом он заметил еще одно шевеление. Среди живописно разбросанных тел лежал светловолосый польский офицер. Мундир с оторванными знаками отличия был измазан кровью. Он тяжело дышал, дрожали пальцы.

Офицер обнаружил внимание к своей персоне, перевалился на бок, потянулся к винтовке, лежащей неподалеку. Сомнительно, что она могла стрелять – земля забила ствол и затвор. Но человек старался, тянулся к оружию как к спасительной соломинке.

Горбацевич с усмешкой наблюдал за его потугами. Когда тот взял винтовку, он выбил ее ногой. Поляк откинул голову, смотрел на врага пустыми глазами, без всяких переживаний. Стоит ли растрачивать себя в такую минуту?

– Ты кто? – спросил Горбацевич по-польски.

– Подпоручик Тадеуш Стаднюк. Четвертая отдельная партизанская бригада Армии Крайовой.

– Серьезно? – делано удивился Горбацевич, манерно задумался и заявил: – Нет, не знаю такой бригады и армии. А ты ведь здесь был старшим. Да, приятель? Поздравляю, пан подпоручик. Ты, как настоящий капитан на судне, последним покидаешь тонущий корабль.

Вздрогнул «Парабеллум» в руке.

«А ведь он даже пощады не попросил», – мелькнула неприятная мысль.

Дело сделали, можно отдыхать. Начинался новый день, 13 июля 1943 года.


Глава 3

– Хлопцы, хорош смеяться, – проворчал Нестор Кишко, натягивая на торчащие уши засаленную пилотку.

Горбацевич тоже хмыкнул, отвел глаза.

Хлопцы перестали смеяться. Теперь они ржали. Без хохота невозможно было смотреть на то, как бойцы УПА выряжались под советских партизан.

Хлопцы развязали два пузатых мешка, высыпали их содержимое в траву. Там были советские пилотки и мятые фуражки, гимнастерки, офицерские кокарды, солдатские звездочки. Нашелся даже отрез кумача. Петро Ломарь от большого ума тут же предложил пустить его на красный флаг.

– Ладно, хватит куражиться, – проворчал Горбацевич. – Все готовы? Строиться на поляне.


С той памятной ночи, когда вся Волынь – да и не только она! – обливалась кровью, прошло два дня. Немедленных акций возмездия со стороны поляков не последовало. Их отряды были разрознены и вряд ли могли противостоять УПА.

Польское население в Возырском повете фактически исчезло. Остались беженцы в лесах да на заброшенных хуторах. Патрули на дорогах периодически отлавливали поляков, пытавшихся пробраться на запад. Бандеровцы с ними не церемонились, отводили в лес и заставляли рыть себе могилы. Проблема состояла лишь в том, что закапывать их приходилось самим.

Остались не обработанными несколько сел, в том числе Подъяров к востоку от Росомача. Но на это местечко у Горбацевича имелся отдельный план.

Товарищ Глинский и его партизанская база не давали майору покоя. Он клещами вытащил из Жулебы фамилию агента, затаившегося в отряде, но что с того? Тот сидит на базе и выйти оттуда не может. На это нужна убедительная причина. Пользы с него как с козла молока, во всяком случае в ближайшее время.

Майор очень хотел бы выманить этих товарищей из леса, но как это сделать, представлял смутно.

Он знал, что жители Подъярова контактировали с партизанами, не только с польскими, но и с советскими. Они подкармливали их, снабжали одеждой, информацией.

Наблюдение за селом в последние дни ничего не дало. Партизаны там не появлялись, хотя, конечно, знали, что вытворяла УПА. Затаились, крысы, боятся справедливой мести.

Майор скептически разглядывал свое войско, построенное в две шеренги.

«Не верю!» – воскликнул бы Станиславский, да и хрен с ним.

Да уж, хлопцы выглядели очень мило. Драные фуфайки в самый разгар лета, кирзовые сапоги, пилотки и фуражки, украшенные пятиконечными звездами. Под ними нахальные физиономии. Одни лишь похабные ухмылки чего стоят!

– Лица сделайте попроще, – хмуро проговорил Горбацевич. – В село придем, никаких пошлостей, вести себя скромно, с достоинством, как и подобает советскому человеку. Звезды отцепить через одного, снять значки, медали. Чего вырядились как на парад? Заправиться, подтянуть мотню и шагом марш, куда я скажу!


Взвод переодетых карателей, ведомый лично Горбацевичем, вошел в Подъяров около одиннадцати утра. Село раскинулось среди жидких перелесков, на берегу вертлявой речки, которую при желании можно было перепрыгнуть. На востоке обрыв, море кустарника.

Липовые партизаны вышли из леса, шагали медленно, выставив немецкие и советские автоматы, озирались по сторонам. Пока им удавалось держать себя в образе.

– По-украински не говорить, – предупредил своих героев Горбацевич. – Не знаете его, так лучше молчите в тряпочку. Только по-русски и на суржике, словно мы с востока.

Тропа спускалась к реке, потом потянулась на бугор. В селе не брехали собаки, не орали петухи. За плетнями, заросшими бурьяном, не замечалось никакого шевеления.

Настоящих партизан, присягнувших на верность большевикам, тут точно не было. Воспаленная интуиция майора тут же почувствовала бы их.

Но село не пустовало. Дернулась занавеска в крайней хате, выглянула бдительная старушка. Из-за сарая выскользнул и зарылся в лопухи какой-то шкет. За оградой, увенчанной горшками, кто-то сидел и, наверное, таращился на чужаков так, что спина чесалась. Объявился на крыльце мужик в рваных портках, робко улыбнулся. Нестор Кишко, волокущий на плече ручной пулемет Дегтярева, приветливо помахал ему.

Бандеровцы миновали крайние хаты и направились к центру села, где стояло приземистое, явно не жилое строение. Это была управа.

Закачалась яблонька за кривым забором, возникла пожилая женщина в платочке. Она моргала, сжимала губы.

– Мать, немцы в селе есть? – на всякий случай поинтересовался Горбацевич по-русски, замедляя ход.

Женщина задумалась, смерила его взглядом, отозвалась по-польски:

– Нет у нас немцев. Да и не было никогда.

Кто бы сомневался. Не полезет доблестная германская армия в такую глушь, куда ведет единственная дорога, да и та покрыта болотной грязью даже в самую жару.

– А хлопцев из УПА когда в последний раз видели?

Женщина вздрогнула, перекрестилась на католический манер. Слово «немцы» она восприняла даже лучше.

– Не хотим мы их видеть, сынок. – Она сглотнула, быстро глянула на пилотку, украшенную звездой, и спросила: – А вы кто такие будете?

– Свои мы, пани, – отозвался Кишко, подойдя к ней. – Советские партизаны. Слышали про таких? Не бойся, мать, не обидим. – Он не удержался, плутовато подмигнул и продолжил: – Разве что сами по чарке нальете да покормите, а то проголодались мы страсть как.

Советских партизан здесь тоже не очень-то жаловали. Но поляки знали, что это было меньшее зло.

– А вы точно не будете грабить и последнее отнимать? – Женщина колебалась, с сомнением смотрела на ухмыляющегося Гаврилу Крытника, заломившего на затылок фуражку с синим околышем.

– Все в порядке, мамаша, мы свои, – проговорил Горбацевич и двинулся дальше.

Отворилась калитка, вышел усатый, наполовину плешивый мужчина в тонкой безрукавке до колен.

– Господи святый!.. – Он начал судорожно креститься. – Вы красные партизаны?

– Ослеп, дядя? – проворчал Кишко.

– А вы представитесь, товарищ? – поинтересовался Горбацевич.

– Да-да, конечно. – Мужчина волновался, мял руки, переступал с ноги на ногу. – Я Мачей Брумель, староста здешний. Это Ядвига, жена моя. – Он показал на худую женщину, которая выглядывала из-за поленницы. – Вон там Арнольд Бонкевич, писарь из нашей управы.

За соседней оградой поблескивали очки. Их обладатель тоже не мог похвастаться пышной шевелюрой.

– У него жена и трое детей. Иисус, как мы рады!.. – Он пытливо заглядывал в глаза командиру красных партизан, словно искал в них подтверждения своим словам. – Ведь ходят самые страшные слухи. А нам уходить некуда, у нас тут семьи, хозяйство. Да разве убежишь в наше время, когда повсюду такое?..

– Так, внимание, товарищи бойцы! – Горбацевич поднял руку. – Всем пройти к управе и там расположиться на отдых. Выставить посты. – Он дождался, пока все люди проследуют мимо, закурил.

Староста мялся, ухватился за штакетину, смотрел заискивающе.

– Разве вас не может защитить ваша Армия Крайова, товарищ? – спросил Горбацевич. – Где она, почему не приходит?

– Мы не знаем, – сказал Брумель, задрожал, как-то растерянно через плечо глянул на жену.

Та стояла с опущенными руками, лицо ее становилось мучнистым.

– Мы слышали выстрелы, взрывы, видели зарево от пожаров в ночном небе. Мы не знаем, где Армия Крайова, что происходит в округе.

– Хорошие новости кончились, дорогой староста, примите сочувствие. Бандиты из УПА уничтожили всех поляков в этом районе. Сожжены Клещинка, Карнопол, Бержец, Залесье-Торопецкое, Выжиха, Поросля, Росны. Признаться честно, меня немного удивляет, почему эти негодяи не спалили ваше село.

– Боже правый, не может быть! – Староста покрылся смертельной бледностью. – Что же происходит на этом свете? Ядвига, ты слышала? – Он обернулся. – Нам всем надо срочно уходить отсюда. Господи Иисусе, куда же податься? Они могут появиться в любую минуту. Послушайте, товарищ! – Староста вцепился в руку собеседника. – Вы же советские партизаны, обязаны защищать мирных людей. Вы спасете нас? А мы отдадим вам последнее, что имеем. Есть немного мяса, одежда, зубровка домашнего приготовления, несколько лошадей, телеги. Господи, да за что нам такое наказание? – Староста молитвенно сложил руки, устремил тоскующий взор в небо.

– Наверное, вы, товарищ, сильно нагрешили, – пробормотал Горбацевич.

– Что, простите?

– Нет, не обращайте внимания.

Постепенно вокруг них стали собираться люди. Подошли мужчины средних лет, женщина в длинной юбке и кожаной безрукавке.

Горбацевич покосился через плечо. Его отряд добрался до управы. Хлопцы держались в рамках приличия, стали располагаться на завалинке, доставать кисеты с махоркой. К ним тоже робко подходили сельчане. Зиновий Гузенко задумчиво всматривался в разрез на рубахе упитанной молодухи, которая пыталась завести с ним разговор.

– Мы слышали, к вам подчас захаживают партизаны товарища Глинского, – издалека начал Горбацевич. – Их база неподалеку, в Росомаче.

– Захаживают, случается, – подтвердил худощавый рябой поляк. – Четвертого или пятого дня были. – Он закашлялся, когда женщина в кожаной жилетке пихнула его локтем под ребро.

– А разве вы не из отряда товарища Глинского? – помедлив, спросил староста.

Он вдруг замялся, словно начал подозревать людей со звездами на пилотках в чем-то недостойном.

– Нет, мы из отряда товарища Бондаренко, – сказал Горбацевич. – С боями шли из-под Житомира. Сейчас обосновались там, в лесах. – Он неопределенно мотнул головой на восток. – У нас задание – соединиться с отрядом товарища Глинского, чтобы мощным ударом освободить уезд от фашистов и бандеровцев. Мы можем с ними встретиться? У вас ведь есть человек для связи с партизанами?

Селяне растерянно переглядывались. Горбацевич скучнел. Имелся бы у них связной, не стали бы скрывать. Слишком напуганы разгулом националистов.

– Нет никого, товарищ. – Брумель развел руками. – Эти люди сами приходят, когда им что-то надо от нас. Могут ночью появиться, а то и днем. На прошлой неделе из польского комитета самообороны приходили, но сказали, что не могут организовать нам полноценную защиту. Мало людей и средств. Да и кто мы такие для них? Всего лишь маленькое село на сорок дворов. Нас и осталось-то здесь всего полсотни. Одни уехали, когда еще была такая возможность. Другие недавно ушли да канули. Третьи в Армию Крайову записались. Вы нам поможете, товарищи? – Староста упорно давил на жалость. – Нам больше не на кого рассчитывать.

– Эх, товарищи!.. – Горбацевич укоризненно покачал головой. – Конечно, мы постараемся вам помочь. Но вы видите, как мало у меня людей. Они уставшие, голодные, у нас мало боеприпасов. Нам обязательно надо связаться с товарищем Глинским.

– А вы подождите несколько дней, и они придут, – проговорил рябой сельчанин. – В селе еще остались мужчины. Мы поможем вам наладить оборону. А если голодные, так мы вас накормим. Верно я говорю, панове?

Люди робко заулыбались, одобрительно зашумели.

– Да, конечно, о чем речь, – заявил Брумель. – Мы сейчас столы из управы выставим, рассадим ваших людей, женщины поесть принесут, вскроем запасы зубровки.

– Вот это добре, панове. – Горбацевич широко улыбнулся. – С этого и надо было начинать. За дело, товарищи! Почему стоим?

Его хлопцы уже с трудом удерживались в образе. Но ломать комедию, так до конца, чтобы смешнее было.

Хотя ничего особо веселого на горизонте не наблюдалось. Весь маскарад пошел насмарку. Нет в окрестностях Подъярова советских партизан, шифруется товарищ Глинский. Своего человека он в селе не держит, а Горбацевич весьма на это рассчитывал. Ладно, тогда надо хоть за столом посидеть нормально.

Расстарались поляки на славу, притащили столы, расставляли стулья. Суетились женщины, иные по случаю даже надели нарядные рубахи. Польки путались в юбках, тащили из домов чугунки с картошкой, мясо, курицу, рыбу. Мельтешили девочки-подростки, расставляли посуду, стаканы. Прихрамывал пожилой мужчина, нес здоровую бутыль с мутным содержимым. Ее появление самозваные советские партизаны встретили бурными овациями.

Как же приятно, когда непосильная служба приносит хоть какое-то удовольствие! Не сказать, что стол ломился от яств, но на прокорм полутора десятка человек хватило. Бандеровцы отложили оружие, жадно набросились на еду и выпивку. Горилка текла рекой.

Разбитной Павло Присуха опустошил второй стакан и уже лукаво подмигивал девчонке лет шестнадцати с длинной косой. Та скромно тупилась в землю, вымучивала из себя ответные улыбки.

Селяне мялись поодаль, переговаривались, смотрели на едоков с какой-то смутной надеждой. Здесь были дети, старики. Горбацевич прикинул на глаз – десятка четыре наберется.

– Панове, присоединяйтесь! – проговорил он. – Что вы там стоите как бедные родственники? Несите столы, стулья, садитесь рядом.

Мужчины робко смотрели на своих строгих женщин, присоединялись к пиршеству. Обстановка теплела, хотя кто-то из женщин и посматривал на бандеровцев со смутным подозрением. Принесли дополнительные стулья, посуду.

– Миленка, чтоб тебя, чего таращишься? – проговорил приземистый поляк со сплющенной головой. – Неси из дома все, что у нас осталось!

Этим людям решительно не хватало праздника. Пир во время чумы их тоже устраивал.

Захмелевший Петро Ломарь хлопал по спине такого же пьяненького собутыльника из местных, допытывался, почему тот сидит в селе, а не воюет с оружием в руках против злобных украинцев.

– Да не бойся, пан! – заявил он, наполняя очередной стакан. – Я тебя все равно уважаю, ты молодец, что не бежал из родного села в такое сложное время.

Горбацевич пил немного, украдкой косился по сторонам, но энергично подливал старосте. Брумель сначала мялся, отказывался, потом уселся со всеми, махнул стакан, за ним и другой.

– Признавайся, дружище, вы точно не имеете связей с партизанами? – допытывался Горбацевич. – Ты пойми, они нам очень нужны. Дело крайне важное.

Нет, эти добрые люди не могли ему помочь. Рады бы, да нечем.

Как-то незаметно веселье входило в раж. Советские партизаны стали позволять себе шуточки, не характерные для их роли, давали волю рукам касательно женского пола. Звучала украинская речь, разбавленная для приличия русскими словами. Сельские мужчины пока этого не замечали, слишком много спиртного в себя влили, но женщины насторожились.

Бойцы УПА наелись и напились. Теперь им хотелось чего-то другого.

– Панове, а где же танцы! – выкрикнул пьяный Кишко.

Из ниоткуда взялась гармонь. Поляк с постным лицом заиграл, заметно фальшивя. Все это звучало и смотрелось как-то жутковато. Поляк был немым, его бледное лицо пересекал давнишний шрам. Он сидел неестественно прямо, смотрел перед собой и растягивал меха.

Женщины танцевали медленный куявяк. Это зрелище трудно было назвать феерическим. Бледные лица, неловкие движения. Но бандеровцы хлопали им и снова тянулись к выпивке.

Павло Присуха потянулся к маринованному огурцу и как-то ненароком обнял девчонку с косой. Та втянула голову в плечи, но ничего не сказала. Он поволок ее к себе на колени, при этом чуть не обрушил половину стола.

Его боевые товарищи заржали. Отчетливо зафальшивила гармонь, остановились танцующие пары. Завизжала девчонка, оказавшись в охапке.

– Сиди, красотка! – прошипел Павло. – Кусаться не буду, обещаю.

Девчонка вырвалась, соскочила с коленей. Он с хохотом погнался за ней, обрушив-таки стол. Отпрыгнули, ахнули женщины. Девочка споткнулась, села в пыль. Присуха догнал объект своей неразделенной страсти, схватил под мышки, потащил в пустующую управу.

Это был сигнал к началу боевых действий. Бандеровцы улюлюкали, вскакивали из-за стола. Снова понеслась безудержная потеха!

Мать девчонки бросилась за ней. Гаврила Крытник обхватил ее поперек пояса, приподнял и отбросил. Женщина упала неловко, сломала ногу.

Кто-то опешил, застыл как столб. Другие бросились наутек.

Гармонь протяжно взвыла и заткнулась. Автоматная очередь порвала ее на куски, сбросила гармониста с колченогой табуретки.

Да, теперь все встало на свои места. Поддатые бандиты гонялись по пустырю за визжащими бабами. Падали, обливаясь кровью, старики и дети.

– Прекратить огонь! – крикнул Горбацевич через пару минут, когда стрелять стало уже не в кого.

Наступила тишина. Размявшиеся бандеровцы снова садились за стол, поднимали упавшие стулья. Не пропадать же добру.

Горбацевич потряс головой, прочистил пальцем ухо, в котором стоял звон.

Кругом привычная картина – разбросанные тела, лужи крови. Кто-то еще шевелился.

Икал, давясь кровью, писарь Бонкевич, зажимал рану на животе. Глаза его стекленели, но он видел, как подошел к нему командир этого вот партизанского отряда. Пуля встряхнула человека, оборвала икоту.

Царапал ногтями землю староста Брумель. Ранения в принципе были не смертельные. Одна из его рук даже сохранила подвижность. Он с тоской смотрел на Горбацевича и все еще не верил.

– Кто вы? – прохрипел староста, глотая кровь. – Вы не советские партизаны.

– Это очень тонкое наблюдение, – заметил майор. – Даю вам возможность угадать с трех раз, любезный. Ах, уже угадали. – Он выпустил всю обойму в голову старосты.

– Шабаш, Назар Иванович, погуляли, – проговорил Кишко. – Теперь пойдем обратно?


Глава 4

Через три часа в Подъяров вошли настоящие партизаны. Это был приличный отряд, порядка сорока штыков. Бойцы возвращались в Росомач из соседнего уезда. Шли оврагами, потайными лесными тропами, несколько раз цепляли болота, где им приходилось мостить гать.

О том, что произошло в Возырском повете, Николай Федорович Глинский знал лишь понаслышке. Теперь он крайне сожалел о том, что позволил распоясавшимся бандитам совершить такие зверства.

Целью дальнего рейда было посещение села Сакрынь, затерянного в лесах. Там проходили трудные переговоры с представителями польского Сопротивления. Вся эта дипломатия закончилась ничем. Польские партизаны не выказывали открытую враждебность, но прохладу демонстрировали явственно. Совместный фронт они создавать не желали и активно делали вид, что не знают о планах УПА физически уничтожить всех поляков, оставшихся на Волыни.

Для Глинского во всем этом не было ничего нового, но посланник из Москвы полковник Елисеев, сброшенный с самолета для координации действий всех участников Сопротивления, выглядел взбешенным. Мало того, что промотались пешком в такую даль, так еще и никакого результата! Он брел за Глинским, закутанный в непромокаемый плащ, месил грязь резиновыми сапогами и беспрестанно что-то ворчал.

Время действительно пропало зря. Одно утешение – подкараулили на границе Боженского леса небольшую немецкую колонну, идущую с базы материального снабжения, расстреляли ее к едрене фене, отправили к праотцам не меньше десяти охранников. Запаслись теплыми вещами, консервами, существенно пополнили боезапас. Добычу пришлось тащить на себе, равномерно распределив ее между всеми участниками похода.

За пару верст до Подъярова партизаны извлекли из стога в поле трясущуюся парочку, парня с девкой. Поляки, бежали из Возыря. Шли ночами куда глаза глядят. Уверяли, что к русским, но кто их знает. Днем прятались в укромных местах.

От них Николай Федорович и узнал, что произошло в повете. С цепи сорвалась УПА, показала свое настоящее лицо. Он плевался от злости, клял себя за проявленную недальновидность. Ведь у него имелась возможность устроить парочку засад, поумерить пыл этих мерзавцев.

По поводу собственной базы в Росомаче он не переживал. Попасть в урочище постороннему человеку крайне трудно. Как пройти по тайным тропам и не попасть в ловушки, знают только посвященные. А подбор людей Глинский проводил крайне осторожно. Раздражение вызывала лишь неспособность повлиять на безобразия, чинимые в районе бандеровцами. Словно и нет здесь никаких красных партизан!

Из передового дозора прибежал молодой боец Сенька Лепский, взволнованно сообщил, что в селе что-то не так. Слишком уж тихо там.

Николай Федорович рассредоточил людей, отправил вперед разведчиков. Те вернулись какие-то снулые, сообщили, что в селе пусто, можно заходить, но лучше этого не делать.

Похоже, поляков в этой местности бандеровцы истребляли подчистую, от мала до велика. Партизаны блуждали по селу, заглядывали в дома, выясняли, нет ли выживших.

Глинский забросил за плечо «ППШ» и уныло созерцал тела, разбросанные по пустырю. Раненых тут не было. Можно не проверять. После УПА таковых не остается. Нелюди, каких земля не знает. Ладно, убивали бы мужчин, способных держать оружие. Но эти звери кончали всех, включая маленьких деток.

Такого Николай Федорович Глинский никогда не понимал. Кем же надо быть?

Советская власть тоже многое себе позволяла. Бывший майор милиции считал, что на это имелась суровая историческая необходимость. Она высылала, сажала, расстреливала. На той же Волыни с тридцать девятого года в ходе коллективизации было разрушено и официально снято с учета больше тысячи хуторов. Их жители переезжали в села, а кто-то отправлялся и в Сибирь.

Но при чем тут дети? Хоть одного беззащитного ребенка Советская власть убила?

Вчера он спорил с поляками до хрипоты. Те горели праведной местью. Мол, кровь за кровь. Раз хохлы уничтожают польские села, то и мы будем жечь украинские!

И ведь уже начинается. В Кахновском уезде на границе с Польшей поляки из Армии Крайовой атаковали украинское село Чернополье. Ночью пришли, застали врасплох, перебили всех до единого. Конечно, в Чернополье много бандеровской мрази проживало, но ведь были и обычные крестьяне. Так нет, всех под одну гребенку, включая детишек и беременных баб. Неудивительно, если после такого хохлы опять с цепи сорвутся, будут мстить в десятикратном масштабе.

Грузная ворона слетела с тела красивой девушки с длинными косами, подалась на крышу, тяжело махая крыльями. Не наелась еще.

Глинский отвернулся.

К нему подошел, отдуваясь, полковник Елисеев, вытащил пачку «Казбека», молча предложил. Глинский не отказался. Две недели прошло, как сброшен был полковник на их больные головы, а он до сих пор смолит свои папиросы, купленные в Москве. Это сколько же он их с собой припер, да и как? Хлеба человеку не надо.

– Такие вот дела, Николай Федорович, – пробормотал полковник, щелкая немецкой зажигалкой. – Веселый у вас район, ничего не скажешь.

– Веселый, Василий Емельянович, – согласился Глинский. – Так дальше пойдет, веселиться некому будет. Ты да я останемся.

– Не преувеличивай, – сказал полковник. – На Западной Украине очень высокая плотность населения. Евреев истребили, поляков тоже, хохлы друг друга усердно режут, и все равно высокая плотность.

– А толку-то, – заявил Глинский. – Остаются свидомые патриоты, та самая категория населения, которая традиционно ненавидит Советскую власть и готова сотрудничать хоть с Гитлером, хоть с чертом рогатым. Представь, Василий Емельянович, наши через годик сюда придут, немцев на запад погонят. А ведь вся эта бандеровская плесень останется, в леса попрячется, под землю полезет, будет гадить, пока ее под корень не изведешь. А как это сделать, если тут, как ты сам говоришь, очень высокая плотность населения? Слышал про дивизию СС «Галичина»? Она формируется только из добровольцев. Желающие валом валят. Взамен двух убитых десять новых приходят. Немцы еще только обучают дивизию, а про нее уже гуляет дурная молва. Эти вояки орудуют в Польше, в Югославии, во Франции, сжигают мирные поселения, уничтожают партизан с помощью немецкой техники.

– Да, слышал. – Елисеев махнул рукой. – Отборное зверье туда набирают. Вот и получается, Николай Федорович, что наша нынешняя задача – минимизировать те бедствия, что причинит УПА, оказавшись у нас в тылу. Не поляки наши враги. Я не советовал бы сейчас тебе связываться даже с немцами. Эшелоны под откос – другое дело, а вот затяжное противостояние с фрицами – это неправильно. Их отсюда выбьют. Дело не в немцах, а в поборниках так называемой самостийности. Ты понимаешь, о чем я?

– Да уж не маленький, Василий Емельянович, – сказал Глинский.

– Что тут произошло, по-твоему? – спросил полковник. – Столы накрыты, выпивка, закуска, опять же гармошка. Думаешь, поляки под стволами все это принесли и развлекали бандеровцев?

– Думаю, те под наших рядились. – Глинский поморщился. – Сказали, что не дадут в обиду, вот сельчане и расстарались. А как нажрались да напились, давай зверствовать.

– Товарищ командир! – подбежал Володька Кондратьев, смышленый заместитель по разведке. – Пусто, не осталось никого. Может, кто-то утек, если повезло. Они перед управой побоище устроили, а потом по домам прошли, в зажиточных хатах все перевернули, забрали ценные вещи. Мы несколько мертвых старух нашли да мужика безногого. Эти сволочи развлекались, вилами к полу прибивали. Жечь дома не стали, уморились, наверное. Или лень было.

– Я понял, Володька, – буркнул Глинский. – Бери людей, проверь все подходы к селу, особенно с запада. – Когда Кондратьев убежал, командир отряда повернулся к Елисееву и проговорил: – Как бы не по наши души приходили эти упыри. С поляками покончат, за нас возьмутся. Им постоянно надо кого-то убивать. У них людские резервы неистощимы, плюс немцы, а у нас бойцов кот наплакал. Дождемся Кондратьева с докладом и будем уходить на базу.


Доклад последовал раньше, чем ожидал Глинский. Разведчики бежали навстречу ему от западных строений.

– Николай Федорович, назад! – Кондратьев замахал руками, запыхавшись, и сообщил: – Сенька Лепский на скалу забрался, а оттуда всю округу видать. Колонна по дороге катит. С той стороны. – Он показал рукой на юго-запад. – Росомач объехали, с опушки подбираются. Несколько трехтонных «Опелей». Пока непонятно, бандеровцы это или немцы. Думаю, пронюхали, что мы на подходе, Николай Федорович, задумали от леса нас отлучить. Не пройдет у них этот номер!

Ясный перец, что не пройдет!

Он был в родной стихии, отдавал внятные лаконичные команды, для выразительности усиливал их чисто по-русски. Его люди, давно научившиеся выполнять приказы, мигом пришли в движение. Партизаны через огороды выбегали на северную околицу, ныряли в бурьян, исчезали в нем.

Глинский пересчитывал их. Вроде все на месте. Молодые, но неплохо подготовленные парни, натасканные на секретных базах. Все рассредоточились на краю лощины, терпеливо ждали приказа.

Прибежал Сенька Лепский, съехал в лощину на тощей заднице и жизнерадостно сообщил:

– Колонна встала на опушке, от нее отделились с полдюжины пехотинцев, движутся по буеракам к селу. Остальные вроде ждут. Если телиться не будем, то можно припустить на северо-запад и незаметно просочиться в лес.

Притвориться невидимками партизанам не удалось. Они одолели половину пути по складкам местности, когда за их спинами загремели выстрелы. Одного бойца пуля зацепила за руку.

На опушке забегали люди. Это было подразделение УПА в немецких мундирах и кепках-мазепинках.

– Поднажмите, парни, уйдем! – прохрипел Глинский, хватаясь за сердце.

Возраст уже не тот для беготни с препятствиями.

– Кондратьев, бери двух бойцов, пулемет и прикрывайте, потом догоните. – Командир отряда понимал, что это чистое самоубийство.

Заместитель по разведке немного побледнел, но кивнул, подозвал двух бойцов. Они отделились от колонны, струящейся по балке, ушли влево. Через минуту загремели пулеметные очереди.

Машины пришли в движение, кто-то на ходу запрыгивал в кузов. Товарищи затаскивали его, награждали тумаками. Грузовики прыгали по кочкам, тряслись борта, едва не отрывались тенты, закрепленные на стальных дугах.

Дорога змеилась вдоль опушки, повторяя очертания кромки леса. Машины попали под пулеметный огонь, продолжали двигаться, но шли рывками.

Пулеметчик пристрелялся, теперь бил с упреждением. Меткая очередь продырявила капот головной машины, просадила колесо.

Водитель резко затормозил, и в этом состояла его ошибка. Кузов занесло, задняя часть грузовика прочертила эффектную дугу. Машина встала, перегородила проезд. Объехать ее было нереально.

Водитель второго грузовика решил рискнуть, но переднее колесо сразу же провалилось в глубокую борозду. «Опель» накренился, в нем истошно ругались люди. Шофер переключал передачи, рвал машину взад-вперед, но она только все глубже погружалась в глинозем.

Пулеметчик продолжал долбить. Двое партизан поддерживали его из автоматов.

Бандеровцы выпрыгивали из машин, залегали. Из капота головного автомобиля валил дым.

Три фигурки перебежали по полю, рассредоточились ближе к дороге, используя складки местности. Новый шквал огня обрушился на залегших бандитов. Те беспорядочно отвечали, перекатывались. Партизаны тоже меняли позиции.

Хлопцы, засевшие в кювете, готовили к бою немецкий «МГ-42», вставляли ленту, раздвигали сошки. Проигнорировать такую наглость партизаны не могли и перенесли огонь. Пули разметали глину на бугре, порвали мелкий кустарник. Один герой УПА ткнулся носом в землю. Второй извивался под откосом с простреленным плечом.

К пулемету, ствол которого смотрел в небо, уже спешили двое других. Бандеровец припал к прикладу, выдал тугую очередь. Под прикрытием огня поднялись его соратники, стали перебегать, паля из карабинов.

Партизаны встретили их дружным градом свинца. Несколько бандеровцев повалились замертво. Остальные отползали. Из-за машины крыл подчиненных матом раскрасневшийся командир, потрясал «вальтером».

Этого парня Володька Кондратьев знал в лицо, как, собственно, и всех командиров так называемой повстанческой армии, орудующей в этом районе. Сам сотник Жулеба, прославившийся жестокими акциями в отношении мирных жителей.

«Размяться решил, в поле выехать? Видно, поступил сигнал, раз на поимку нашего отряда отправили не самую мелкую сошку», – подумал он и не пожалел половину пулеметного диска, чтобы раскрошить в щепки борт автомобиля.

Жулеба не успел залечь, в него попали как минимум три пули. Он извивался, истекал и харкал кровью.

Гибель командира не осталась незамеченной. Хлопцы отползали, прятались за застрявшими машинами. Из капота головного грузовика выбивалось пламя, занимался тент.

Партизаны подползли ближе, отчаянно рискуя. Парни переглянулись с Кондратьевым, уловили посыл. Каждый швырнул по две гранаты, не щадя сил, как можно дальше. Поднялась завеса пыли и дыма.


Партизаны Глинского гуськом перебегали дорогу, вламывались в ощетинившийся кустарник. Многие выражали недовольство. Почему не приняли бой, отправили на верную смерть Кондратьева и еще двух парней? Другие ворчали, мол, достанется вам еще боев, отведете душу. Раз командир приказал, значит, надо.

Устраивать дополнительную заварушку Глинский не планировал. Потери могли быть больше, к тому же он собственной шкурой отвечал за жизнь и драгоценное здоровье полковника Елисеева. Тот не был трусом, но тоже не спешил расстаться с жизнью. Бежал, наступая на пятки, тяжело отдувался, да еще и шутил. Дескать, думал, что с нормами ГТО давно покончено, ан нет, возвращается спортивная молодость.

Воздух за их спинами сотрясался от грома пулеметных и автоматных очередей, рвались гранаты. Люди Кондратьева вели отчаянную перестрелку.

Дымовая завеса оказалась очень кстати. Колонна втягивалась в лес, в котором партизаны были как дома. Они пересекали лощины, заросшие орешником, обходили груды бурелома по знакомым тропкам. Гром боя стал еле слышным, потом оборвался. Чаща уплотнялась, растительность вздымалась непроходимой стеной.

Минут через пятнадцать отряд спустился в овраг, по дну которого и пролегал маршрут на базу.

– Привал, – объявил Глинский. – Пять минут курим и топаем дальше. Ковальчук – в дозор!

Бойцы с мрачными лицами усаживались на землю, доставали курево. Глупо рассчитывать, что Кондратьев и его ребята выжили в этом аду. Разговаривать людям не хотелось, они курили, прятали глаза.

Николаю Федоровичу тоже было не по себе. За два с небольшим года войны он так и не привык отправлять людей на смерть. Как-то стеснялся, что ли. В обычный бой – другое дело, там всегда есть шанс выжить.

Хороший парень Володька Кондратьев, грамотный, веселый. На Татьяну, правда, как-то туманно поглядывал, да и она на него. Это Николаю Федоровичу крайне не нравилось.

Кряхтел, гнездясь на склоне, полковник Елисеев.

Глинский невольно усмехнулся. Ничего, пусть разомнется на лоне природы. Это не на кожаной кушетке валяться в кабинете на Лубянской площади.

Время перекура еще не истекло. Наверху вдруг радостно закричал дозорный Ковальчук. Никто и моргнуть не успел, а по склону уже катился Володька Кондратьев, вполне себе живой, здоровый, улыбка от уха до уха, и даже пулемет не потерял. За ним еще двое, измазанные как черти, но меньше всего похожие на мертвецов.

– А что это мы тут загрустили? – радостно проговорил Кондратьев. – Неужто похоронили кого? Почему сидим, товарищи, о чем скорбим?

Партизаны засмеялись, задвигались, бросились обниматься с Володькой, хлопали по плечам его людей.

Невероятно!

– Кондратьев, доложить!

– Слушаюсь, товарищ командир! – Володька манерно вытянулся во фрунт. – Докладываю. Всыпали бравым хлопцам по самые гланды, аж сами удивились. Одна машина подбита, человек шесть отправили червей кормить, включая сотника Жулебу. Эта личность, Николай Федорович, вам, конечно, знакома. Враг зол, деморализован, побежал за нами в лес, но отстал, где-то ходит, аукается, наверное, грибы собирает.

Партизаны ржали. Какое ни есть, а удовольствие. Заливался хохотом Сенька Лепницкий, немного обиженный за то, что Кондратьев не взял его с собой. Парни сразу оживились, к ним вернулись силы. Теперь они могли воевать дальше, прямо сейчас уходить на свою базу, запрятанную в урочище.

Лишь полковник Елисеев недовольно ворчал. Не дали толком отдохнуть! Впрочем, претензий к этому командировочному ни у кого не было. Он в чужом монастыре свои порядки не чинил, сносил тяготы и лишения точно так же, как и все остальные, без скидок на звание и возраст.


Отряд уходил в глубину леса. Овраг петлял, но западное направление выдерживал. Когда он сгладился, по дебрям оставалось пройти не больше версты.

Бойцы вступили на замаскированную тропку. У приметной раскидистой осины они передавали по цепочке команду: максимум осторожности! Несчастных случаев здесь пока не бывало, но техника безопасности того требовала. Проволока, висящая над тропой, была почти незаметна. При ее натяге сработали бы две мощные лимонки, упакованные от непогоды в кожаный футляр. Уцелели бы немногие. Опасное место партизаны обходили. Желающих перепрыгнуть через проволоку не нашлось.

За очередной лощиной начинались скалы. Они возвышались над оврагом причудливыми столбами, подступали вплотную к обрывистым скатам. Дальше было еще одно опасное место. Отряд ушел с основной тропы. Люди протискивались вперед впритирку к каменистому обрыву. Не сделай они так, рванула бы мощная противопехотная мина, за ней еще парочка.

Другой дороги на базу с данного направления не было. Скалы плотно окружали партизанский лагерь. Расщелины и пещеры вели в никуда. Здесь не пробилось бы даже горно-егерское подразделение, оснащенное альпинистским снаряжением. Оно завязло бы в каменном месиве, стало бы отличной мишенью для круглосуточно бдящих пулеметных расчетов.

Еще один выход из урочища имелся на западе. Там любой чужак рисковал упасть с обрыва и сгинуть в гиблом болоте.

Партизаны выбирались из оврага, пропадали по одному в узкой расщелине, выход из которой был заминирован. Заряд располагался так, чтобы при взрыве произошел обвал, который похоронил бы всех, кто оказался в проходе. Выйти не сумел бы никто.

Проход вдоль скалы ограничивали колья, вбитые в землю. Партизаны называли их спотыкачами. Да, лучше уж споткнуться, чем разлететься кусками по округе.

Партизаны спускались по склону в разреженный лес. Начиналась безопасная зона. Под соснами и рослыми пихтами приютилась база. Землянки, вырытые кругами, несколько пересекающихся траншей, пара глубоких блиндажей на случай бомбежки с воздуха. Здесь имелись баня, сараи и склады из рубленого леса, учебный класс и даже что-то вроде гауптвахты в глубоком подполе.

Под землю партизаны сильно не зарывались, в этом не было нужды. При грамотной охране городище посреди урочища было неприступно.

На юге партизанская база упиралась в обрыв, под которым протекала узкая, но сравнительно глубокая речушка. Но подкрасться водным путем противник никак не мог. Дело не в стремительном течении. На востоке река выбивалась из скалы, выныривала на поверхность фактически из-под земли. А вот уносилась она в относительно широкий пролом между скалами, впадала в озеро, находящееся за пределами урочища.

Это был один из путей экстренной эвакуации базы. В обрыве были прорезаны ступени. На узкой кромке берега хранились плоты, укрытые брезентом. Эта своеобразная пристань тоже охранялась. За ней круглосуточно следили часовые.

Люди растекались по базе. Их встречали как родных. Уже топилась банька. Звенела ручная пила, энергично стучал топор. Из трубы полевой кухни, расположенной в приямке, обитом досками, струился ароматный дымок. Кудахтали куры в сарае. Из курилки, устроенной за молодыми пихтами, доносился гомерический смех, разлетались слова, неприемлемые в печати, но вполне пригодные для доверительного общения. База жила своей обыденной жизнью.

Глинский покосился на Кондратьева, спешащего к товарищам, как-то приосанился, сдвинул на затылок мятую милицейскую фуражку, подался к кухне. В приямке колдовала Матрена Андреевна, бывшая заведующая столовой, добродушная, полная, не худеющая даже в голодный год, что всегда становилось темой для сальных шуточек. Под навесом фыркала кастрюля на открытой русской печи. Одной полевой кухни для сотни крепких ребят было мало.

Из-под навеса навстречу Глинскому выбежала женщина в полевой гимнастерке и теплых мужских штанах. Тоже не худышка, но она в отличие от Матрены Андреевны сохраняла привлекательность. Волосы коротко пострижены. Очки придавали ей дополнительный, какой-то довоенный шарм. Она подбежала, обняла Глинского в порыве чувств.

Николай Федорович стушевался, погладил ее по плечу. О его отношениях с бывшей работницей киевского главпочтамта сорокалетней Татьяной Мазурович знала вся база. За глаза, конечно, хохмили, но завидовали. Неплохо устроился командир. Каждую ночь под боком баба, к тому же неплохая повариха и сама по себе интеллигентная. Сейчас народ дружно отворачивался от них, смотрел в другую сторону, кто-то глубоко вздыхал.

– Господи, Николай, как долго тебя не было, – прошептала Татьяна. – Часовые говорили, что выстрелы слышали, я вся изнервничалась.

– Да что со мной случится, глупая? – пробормотал Глинский и погладил женщину по волосам. – Стреляли, это так, ничего страшного. Мы с бандеровцами немножко повздорили, они нас в лес пущать не хотели. – Он непринужденно засмеялся.

Женщина глубоко вздохнула, прижалась к нему так, как будто они одни тут стояли. Впрочем, отрицательных вибраций Глинский не ощущал, лишь смущался малость.

Женщину тоже можно понять. Сиди и гадай, вернется или сгинет твой суженый, который и так не первой свежести.

Однажды она прямо заявила ему:

– Ты не обращай внимания, Николаша, если я кому-то еще улыбнусь или скажу что-то игривое. Мне только ты нужен, других нет. Случится что с тобой, жить не буду. Ума не приложу, почему так к тебе прикипела. А еще ребеночка от тебя хочу. Ты не психуй. Конечно, не сейчас. Не дура же, понимаю.

– Все, родная, иди, кашеварь. Народ голодный пришел. Если не накормите, то красные партизаны тебя с Матреной кушать будут. А у меня еще дела служебные. – Он похлопал ее по плечу, задержался, глядя, как Татьяна бежит к своей печи, смешно подбрасывая ноги, и зашагал в командирскую землянку.

Партизаны спешили в баню. Пробежал слушок, что парная уже остывает.

В землянке было чисто, топчан аккуратно заправлен. Приятно, когда в доме женщина, успевающая везде.

Впрочем, идиллия долго не протянулась. Явился бородатый заместитель Цвигун, накурил, набросал окурков, пока Глинский вводил его в курс.

От прогулки к полякам они многого не ждали, выполняли распоряжение Елисеева. Москве виднее, с кем тут можно объединиться, а с кем не стоит.

Новость о появлении бандеровцев на опушке леса заместителя насторожила.

– Не к добру это, Николай Федорович. – Он покачал головой и втоптал в пол очередной папиросный окурок. – Бандеровцы наглеют, им мало поляков. Налицо тотальное уничтожение. Местных бандеровцев усилили батальоном СБ ОУН под командованием некоего Горбацевича, и вся эта братия две ночи повально мочила ляхов в районе. Ни одного польского села не уцелело, только горелки. В городе громили дома. Смешанные семьи, где есть хоть один поляк, вырезали вплоть до малых деток. В это просто не верится, Николай Федорович. Ну, баловались раньше, кого-то хватали, расстреливали, головы рубили, могли по пьяной лавочке польский хутор спалить. Но идти таким накатом, уничтожать без разбора всех!.. – Цвигун передернул плечами. – Как руки-то подымаются? Что потомки о них скажут? Это их совсем не волнует?

– Перед потомками они отбрешутся, – заявил Глинский и поморщился. – Скажут, что не было ничего, поляки сами себя убили, стыдно им стало, что они неполноценные. Батальон Горбацевича, значит? – задумчиво проговорил он. – Кто такой, информация есть?

– Нет, Николай Федорович. – Цвигун покачал головой. – Информации ноль. Наша разведка – это сбор досужих сплетен. Достоверных сведений по субъекту нет. А что?..

– Да знавал я одного Горбацевича. Насильник, убийца, такая мразь, что удивительно, как земля его держит. Хотя на вид представительный, невозмутимый такой, на индейского вождя похож.

Хлопнула дверь. В землянку, пригнувшись, вошел полковник Елисеев. Он еще не мылся, только сполоснул лицо и теперь задумчиво скреб густую щетину на щеках. Видимо, раньше себе такого не позволял, брился ежедневно.

– Присаживайся, Василий Емельянович, – предложил Глинский. – Ноги-то не держат, наверное.

– Да уж присяду, не спрошу лишний раз твоего разрешения, – проворчал полковник, падая на заправленную тахту.

Он с наслаждением вытянул ноги, вынул очередную папиросу из пачки «Казбека» и поморщился, когда Цвигун щелкнул зажигалкой слишком близко от его носа. – Осторожнее, заместитель! Карту разложи.

Цвигун придвинул ногой столик, сколоченный из брусьев, извлек из планшета мятую карту района, расстелил ее.

Полковник снова поморщился.

– Вы что, мужики, вместо скатерти карту используете? Селедку на ней чистите?

Партизаны стыдливо помалкивали.

Полковник не поленился встать с лежанки, уперся руками в края стола. Он разглядывал карту с таким видом, словно собирался ее скомкать и бросить в топку.

– Имею для вас приятное известие, Николай Федорович. От вас уезжает ревизор, так сказать. Почти по Гоголю, только наоборот. Погостил в вашем бедламе, пообщался с польскими ревизионистами и оппортунистами, пора и честь знать. К утру должен быть в лагере товарища Кравца. Он ведь здесь находится, за рекой Ханкой? – Толстый палец полковника прочертил прямую линию от Росомача на запад.

Глинский переглянулся с заместителем. Не сказать, что они были в восторге от столь долгого присутствия столичного посланца в их отряде, но слишком уж неожиданной оказалась эта новость.

– Вы не торопитесь, Василий Емельянович? – осторожно спросил Глинский. – Мы только пришли из дальнего рейда.

– Времени нет, Николай, – отрезал полковник. – Вы будете делать свою работу, а я – свою. УПА, мать ее в душу, со своими мерзостями вынуждает. Не можем мы просто так за этим наблюдать. Несознательные люди в большинстве своем, но наши братья, славяне. Что ты знаешь по Кравцу?

– Все знаю, – ответил Глинский. – В Катаринском уезде его база, несколько часов по лесам в западном направлении. Следует обойти пару населенных пунктов. Сам Кравец из Юзовки, шахтер, до войны возглавлял бригаду горнорабочих. За плечами служба в кавалерии на Дальнем Востоке. Полностью наш человек. Не всегда прислушивается к приказам, может проявить излишнюю самостоятельность. Но в идейном плане верный ленинец, член партии. Кравец на Донбассе немецкие поезда под откос пускал, потом его группу по приказу из Москвы под Смоленск перебросили, чтобы немцам даже при отступлении не фартило. С боями пробился на Волынь, закрепился в Катаринском уезде. К нему даже пару раз наши «Ли-2» летали, специалистов доставляли, продукты, радиостанции.

– Ты можешь с ним связаться?

– Могу. У нас радист отменный.

– Выйди на него в течение ближайшего часа, – приказал полковник. – Пусть встречают. У центра есть идея укрупнить партизанские отряды, действующие на Волыни, превратить их в мощный ударно-оборонительный кулак. Сам посуди, у тебя сотня, у Кравца полторы. Противнику при удачном для него стечении обстоятельств достаточно батальона пехоты, чтобы ликвидировать вас обоих. И не спорь, я прав! Что могут сделать ваши отряды по отдельности? Взорвать эшелон. Захватить маленькую станцию, а потом отдать, какой была. Обстрелять колонну. Нам нужны иные возможности, Николай Федорович. Бери пример с Ковпака Сидора Артемьевича. Генерал-майора получил, полторы тысячи бойцов в наличии, автотранспорт, артиллерия. Под Сумами на фашиста ужас наводил, сейчас на Карпаты через Тернопольщину идет. Вспашет немецкие тылы, как поле перед посевной, наступать после него – сплошное удовольствие. А у вас тут что? Бандеровцы с фрицами иной раз не очень-то ладят, но когда прижмут, думаешь, не объединятся? А население в здешних областях, как ни крути, поддерживает Бандеру. Тех, кто против был, давно прибили.

– Да мы все понимаем, товарищ полковник, – буркнул Глинский.

– Не волнуйся, не придет к тебе на место жительства вся орава Кравца. – Елисеев усмехнулся. – Процесс будет долгим, согласование – трудным. Нам за грядущую зиму надо жирка накопить. – Полковник посмотрел на часы и спросил: – Как думаешь, не обложат фрицы с бандеровцами твою базу?

– Не обложат, – отмахнулся Глинский. – А полезут, мы отобьемся. Им сюда никак не пройти. Я их тут всех положу к едрене немецкой фене…

– Ну и добре, – заявил Елисеев. – В общем, посылай весточку Кравцу. Мол, так и так, встречайте гостя. До шести посплю, потом в путь-дорожку. – Он опять глянул на часы. – Организуй трех или четырех сопровождающих, чтобы люди были толковые, умелые, знали местность. Пусть среди них будет женщина. Мало ли в какую ситуацию влипнем по пути… Да что ты напрягся-то так? На твою красавицу не покушаюсь.

Кравец не очень-то обрадовался скорому прибытию посланца из столицы. Но пообещал провести субботник и выслать на опушку комитет по встрече.


К четырем часам пополудни у входа в землянку стояли трое партизан, и Глинский исподтишка их разглядывал. Молодые, красивые, жалко расставаться даже на несколько часов.

Лесе Приходько было двадцать четыре, родом из Ворошиловграда, училась в медицинском вузе, не окончила его по вполне понятным причинам. Особенно хороша была в разведке, а еще умела петь романсы под гитару, знала волынский говор и немецкий язык, пусть не в совершенстве, но достаточно, чтобы допросить «языка» и объяснить, почему его сейчас расстреляют. У Леси было забавное курносое личико, обманываться которым явно не стоило, и вьющиеся русые волосы, безжалостно стянутые веревкой.

Ивану Романюку было двадцать восемь. Светловолосый, широкий в кости, с располагающей, хотя и мрачноватой физиономией. Партизан достойный, но немного задумчивый и иногда колеблющийся. Шел с группой из украинского Полесья, не раз отличался в боях. Уверял, что в Чернигове у него невеста, поэтому был демонстративно равнодушен к женщинам в целом и Лесе Приходько в частности. В отличие от третьего члена команды.

Тарас Замула красавцем не был. Жилистый, чернявый, остроносый, но скорый на язык. Отвага его граничила с наглостью и безрассудством. К заигрываниям этого парня Леся относилась спокойно и насмешливо. Отношения у них были приятельские, поскольку у Тараса хватало ума не переходить черту.

В сороковом он пошел в Красную армию, в сорок первом выходил из окружения да застрял в лесах родного Ковельского района.

Все трое были крепкой командой. Они беззлобно подтрунивали друг над другом, но это не мешало им добросовестно работать. Оттого командир отряда и выбрал эту троицу.

Они стояли перед ним, одетые в гимнастерки под гражданскими безрукавками, в плотных немецких штанах, очень удобных, чтобы ползать по лесу. На ногах кирзовые сапоги. Автоматы, подсумки.

Партизаны с любопытством поглядывали на командира и помалкивали.

– В общем, слушайте сюда, – не найдя, к чему придраться, начал Глинский. – Есть у нас товарищ Елисеев, всем вам известный. Его следует переправить в отряд товарища Кравца, сдать с рук на руки и получить расписку в получении. Ладно, про расписку шучу. Связь имеется, и так узнаем. Отправление в шесть вечера. Форма одежды гражданская, но оружие обязательно. Соблюдать осторожность! Не тушенку понесете. За товарища Елисеева отвечаете головой. В случае опасности закрывать его собой. Активность бандеровцев настораживает, поэтому требую проявлять бдительность. В населенные пункты не соваться, с посторонними не контактировать, в бой не ввязываться. На опушке Кудряшевского леса вас будут ждать. Пароль: «Табачок есть?» Отзыв: «Свой иметь надо».

Партизаны заулыбались. Замула собрался что-то вставить, но прикусил язык под тяжелым взором командира.

– Шесть часов туда, столько же обратно. Еще пара на всякое-разное. В восемь утра, никак не позднее, вы должны вернуться на базу и доложить о выполнении задания. Потом, так уж и быть, один час на сон.

– Вы нас просто балуете, товарищ командир, – заявил Замула.

– Попутные задачи будут? – осторожно поинтересовался Романюк.

– Погуляем, – заулыбалась Леся. – Давайте грибов соберем, товарищ командир. Их в этот год хоть лопатой греби. Отдадим корзинку Татьяне, пусть супчик сварит.

– Отставить базар, товарищи партизаны! – Глинский нахмурился.

Командира отряда одолевало смутное беспокойство. Что он сделал не так? Люди проверенные, пуд соли вместе съевшие, да и дело-то по меркам военного времени плевое.

– Прошу сосредоточиться на выполнении поставленной задачи. Полковник Елисеев должен быть доставлен на опушку Кудряшевского леса и передан бойцам товарища Кравца. Ничего другого от вас не требуется. Идите уже! – Он раздраженно махнул рукой.


Глава 5

Около полуночи на западной околице Подъярова остановились несколько грузовых машин. В село они не заезжали. Убитых польских крестьян убрать и похоронить было некому. Тела лежали возле сельской управы, распространяя удушливый смрад.

Машины стояли с погашенными фарами, в кузовах сидели вооруженные люди. Они вели себя на удивление тихо. Только огоньки сигарет мерцали во мраке. Между зачехленными бортами сновали неясные тени.

Приглушенно запищала рация. Наверное, поступил какой-то приказ. Не просто же так тени забегали быстрее, захлопали двери кабин. Ровно заработали двигатели.

Машины уходили из села растянутой колонной, направлялись к западному лесу. Проселочная дорога была разбита, машины медленно переползали рытвины. На опушке они рассредоточились, водители погасили фары.

С западной стороны подошла еще одна машина – легковая. Из нее вышли несколько человек, двинулись к грузовикам. Похоже, их ждали.

Прозвучали приглушенные команды. Вооруженные люди высадились из машин, выстроились в три шеренги. Позвякивали карабины и немецкие автоматы. В тусклом свете луны, раздвинувшей облака, поблескивали пряжки ремней.

Инструктажа и приветственных речей не последовало. Опять раздалась лаконичная команда. Люди выстроились в походную колонну.

Вперед отправился дозор с проводником. Это была некая незаметная личность в капюшоне, пристегнутом к длинному брезентовому плащу. Данный персонаж по приказу сотника Жулебы, ныне уже покойного, пришел в партизанский отряд товарища Глинского. Он сумел пройти все проверки, знал, как охраняется база, но долго не мог выбраться оттуда. Наконец-то ему удалось это сделать.

По деревьям сновали лучи карманных фонариков. Вооруженные люди выждали несколько минут и по команде начали втягиваться в лес.

Колонна шла не меньше часа. Никто не ругался, не кричал. Бойцы, отдуваясь, тащили пулеметы, боеприпасы. Шепотом по цепочке передавались команды. Человеческая змейка обтекала кустарники, скопления бурелома, погружалась в лощины, выбиралась из них, долго ползла по дну извилистого оврага.

Наконец-то по цепи прошла команда: на месте! Вспотевшие вояки терпеливо ждали. Кроны деревьев сомкнулись над их головами, пропала луна.


Три тени прокрались вдоль обрыва, переползли склон, погрузились в высокую траву. Стремительный наскок! Сдавленные хрипы, работа ножами. Внешний пост был ликвидирован за несколько секунд. Три трупа с перерезанными глотками остались в траве.

Двое ползли дальше, третий вернулся к колонне, махнул рукой.

Люди огибали заминированные ловушки, шли на цыпочках очень осторожно. Над их головами высились массивные скалы. Тропа выбралась из оврага, уперлась в невозмутимые мегалиты. Снова тишина, только ветер глухо выл в кронах деревьев. Бойцы лежали и ждали.

Что-то шевельнулось на вершине скалы, там образовался силуэт. Часовой откровенно сглупил, сам подставился под выстрел. Раздался сухой щелчок, словно ветка переломилась.

Советский прибор для бесшумной стрельбы под названием «БраМит» имел ряд существенных недостатков. Он не заглушал пальбу целиком и полностью. Но выстрел все же звучал тише, чем без этой штуковины.

Человек на скале глухо охнул, рухнул вниз.

Вскинулись тени, бросились вперед. Людская змейка вытекла из оврага, заструилась дальше.

Бойцы просачивались внутрь урочища, рассредоточивались вдоль каменных стен, залегали, прятались за кустами. Они знали, что впереди зарыты мины. Полторы сотни боевиков – злобных, мотивированных, вооруженных по самые уши – ждали команды, дрожали от нетерпения.

Вперед поползли саперы. Вскоре они вернулись и доложили, что сделали свое дело.

В маленькой долине, окольцованной скалами, произрастал разреженный хвойный лес. Среди деревьев пряталась партизанская база товарища Глинского.

Малым ходом вперед! Повстанцы поднялись, стали спускались вниз. Терпения им не хватало, накопилась, лопнула критическая масса. Смерть большевикам! Боевики переходили на бег, перепрыгивали через траншеи. Пошла неудержимая волна! Прозвучал тревожный крик, хлопнул выстрел. Поздно. Фактор внезапности был использован безупречно. Часовой повалился, напичканный свинцом.

Оглушительный рев огласил урочище. Боевики прыгали в ямы, ногами вышибали двери в землянки, швыряли туда гранаты, ждали, пока разлетятся осколки, врывались внутрь, паля из автоматов. Накаты на многих землянках не выдерживали и осыпались, хоронили под собой всех, кто там был.

В урочище воцарился адский грохот. Бандеровцы расстреливали всех, кто вставал на их пути. Они поджигали заранее припасенные факелы, швыряли их под навесы, где стояли деревянные столы, в приямок с полевой кухней, в баню.

В первых землянках сопротивляться было некому. Их обитатели погибли, не успев взяться за оружие.

Орда валила дальше, растекалась на фланги, к отхожим местам, складам, к мусорным ямам. Основная толпа прорвалась на небольшой плац, пятачок, застеленный досками, где проводились построения личного состава, зачитывались приказы.

Несколько полуодетых партизан выскочили из штабной землянки, истошно орали, поднимали выживший народ.

– Цвигун, к лодкам! – надрывался хриплый голос.

Двое упали, истекая кровью, третий бросился в темень. Из прочих землянок тоже валил народ, полусонный, растерянный. Люди сталкивались, падали, беспорядочно стреляли. Их косили плотным пулеметно-автоматным огнем. Те, кому пока посчастливилось уцелеть, бросались в темноту, отступали к юго-западной оконечности лагеря.

Тряслись ветки, длинноногий парень в исподнем карабкался на дерево, где партизаны оборудовали «гнездо глухаря». Пулеметчик был убит, запутался в ветках. Парень отпихнул его, передернул затвор, направил ствол вниз, приложился к спусковому крючку и ударил веером, в самую гущу вражеского войска. Он дико кричал, удерживая гашетку, водил стволом, спешил уничтожить как можно больше врагов. Пули ложились в цель, мертвые валились густо, и атака чуть было не захлебнулась.

Бандеровцы не сразу опомнились и ответили ураганным огнем. Лихого пулеметчика порвали пули. Он тоже запутался в ветках, повис, болтая руками.

Кучка выживших партизан смогла в критический момент сгруппироваться. Они поняли, что им осталось лишь как можно дороже продать свои жизни. Полуодетые, едва вооруженные, кто с автоматом, кто с лопатой, смертники кинулись врукопашную. Дрались беспощадно, орали, посылали как можно дальше ненавистных фашистских прихлебателей, положили нескольких бравых хлопцев. Бандеровцы отскочили назад и открыли беглый огонь, косивший наседающих партизан.

Нескольким защитникам лагеря удалось отступить к обрыву. Они лежали в высокой траве, отбивались последними патронами. Двое поднялись, кинулись к лестнице, врезанной в обрыв. Одного срубило очередью, другой успел нырнуть вниз.

– Парни, сюда, на плот! – выкрикнул он, покатился, ударился головой о камень, закричал от боли.

Под обрывом гудела речушка, стремительно несла свои воды. Узкая полоска берега, зачехленные плоты. Именно на этот случай их тут и держали.

Длинноногий молодой партизан кряхтел, стаскивая плот в воду. Но для кого? Все полегли на краю обрыва. Да и он продержался недолго. Сил осталось с гулькин нос. Разрывая жилы, парень передвинул громоздкую конструкцию, связанную из бревен, оступился, повалился на плот. Нет, не мог он уйти один. Где все?

Парень задрал голову, увидел бандитов, приплясывающих на обрыве, и завыл от безысходности. Они потешались, тыкали в него пальцами.

– Эй, товарищ, помочь?

Партизан снова навалился на плот, потащил его к воде, опять не удержался, ударился животом. Бурная вода подхватила бревна, понесла их в разрыв между скалами. Парень не смог удержать их. Он со стоном подался вперед, чтобы добраться до воды.

Тут сверху прилетела граната, попрыгала и застыла у ног. Боевики с хохотом отпрянули от обрыва за секунду до взрыва.

Никому не удалось уйти. В стороне еще гремели выстрелы. Бравые бойцы за независимость выковыривали из щелей партизан, прячущихся там. Пленных они не брали, расстреливали и взрывали всех.

Горстку защитников лагеря бандиты пинками и прикладами пригнали на центральный пятак, построили в шеренгу.

– Равняйсь, смирно! Вольно! – изгалялся Кишко. – Есть вопросы? Нет вопросов! Огонь!


Когда Назар Иванович Горбацевич спустился со скал, с последними партизанами было покончено. Он испытывал чувство глубочайшего удовлетворения. Ноги тянулись в пляс. Конец товарищам, окопавшимся в Возырском повете. Отомщены Жулеба и все остальные боевые товарищи. Но Назар Иванович держал себя в руках.

Местность освещалась. Горело все, что только могло, включая одежду на трупах. Подчиненные майора потрудились на славу. Весь лагерь завалили телами.

Среди мертвецов бродили не насытившиеся боевики, добивали шевелящихся партизан, уносили своих убитых и раненых. Такие тоже были. На краю базы трещали доски. Мародеры взламывали двери сарая, где хранилось какое-то имущество.

Горбацевич прохаживался среди тел, светил фонарем. Он остановился, и настроение сразу подскочило еще на градус. Майор нашел то, что хотел!

Николай Федорович Глинский погиб вместе со своими людьми. Милиционер из Львова, командир роты НКВД по охране тыла действующей армии, главарь партизанской банды. На что он рассчитывал здесь, на западе Украины, где народ хронически не выносит большевиков? Чьей поддержкой собирался заручиться?

Давний обидчик Горбацевича лежал на пригорке, откинув голову, оскалился, глаза распахнуты до неприличия. В животе чернела дыра размером с хороший кулак.

Назар наслаждался этой вот дивной картиной. Нет зрелища краше, чем труп заклятого врага.

Николай Федорович сильно постарел, заметно осунулся. Не способствует омоложению бесперспективная борьба за идеалы марксизма-ленинизма. Да и хрен с ним. Собаке собачья смерть, как говорят большевики, приканчивая своего очередного преданного сторонника.

Подошел Младко, заместитель по боевой части. Ему тоже основательно досталось, весь в золе, щека обгорела, из уха шла кровь, которую он вытирал скомканным бинтом.

– Жить будешь? – спросил Горбацевич.

– Пока буду, – ответил заместитель. – Чуть больше сотни рыл уделали, пан командир. Пленных по вашему приказу не брали. Наших пятнадцать погибло. Четверо легкораненых, у одного нога сломана. Трое тяжелых. Думаю, нет смысла тащить их через лес.

– Не тащи, – сказал Горбацевич и пожал плечами. – Хлопцы выполнили свой долг, вечная им память. Многовато наших полегло, Макар. Я рассчитывал, что потерь будет меньше.

– Да и я на это надеялся, – проговорил Младко. – Зато великое дело сделали. Плюс тот полковник из Москвы, которого мы еще по дороге сюда взяли. Это редкая, знатная добыча, Назар Иванович. У него должна быть информация по всем краснопузым, окопавшимся в нашем районе. Отнекиваться будет, в героя поиграет, но расскажет, никуда не денется. И не такие раскалывались. А ведь толковым оказался тот человечек, которого покойный сотник Жулеба внедрил в эту красную банду. Прекрасно сработал. Без него у нас тут ничего не вышло бы. Полегли бы мы все до единого.


Глава 6

16 августа 1944 года на станцию Ковель прибыл воинский эшелон с прицепными пассажирскими вагонами. Паровоз стоял под парами, жег уголь на холостом ходу. Состав следовал на запад, в Любомль, куда откатилась линия фронта. Рабочие стучали молотками, проверяя колеса. Стоянка была недолгой.

Из теплушек на перрон высыпали солдаты, над их головами тут же завис табачный дым. Играла гармошка, шумели люди. Бегали железнодорожники в форме. Начальник станции ругался с мастером. Его рабочие слишком долго ремонтировали переезд на восточном кордоне. Прохаживались патрули с красными повязками, бдительно поглядывали на курящих красноармейцев.

Уже сорок дней город и его окрестности жили так называемой мирной жизнью. 6 июля после тяжелых боев Красная армия освободила Ковель. А 18 июля перешли в наступление 47-я, 68-я, 8-я гвардейская армии. Они прорвали оборону немцев западнее Ковеля, за три дня продвинулись к Западному Бугу, с ходу форсировали его.

Переоценить значение этой операции было трудно. Территория Советского Союза на данном участке была освобождена полностью, фронт передвинулся в Польшу. Советские порядки, о недопустимости которых так долго говорили поборники независимого украинского государства, благополучно возвращались в эти места.

Люди в штатском с баулами и чемоданами покидали пассажирские вагоны. Их было немного: молодая женщина в берете, с чемоданом и ребенком, прихрамывающий мужчина непризывного возраста, семья с двумя подростками.

Вместе с ними сошли трое подтянутых мужчин в полевой офицерской форме. Капитан, старший лейтенант и просто лейтенант. Из багажа у них были только вещевые мешки, а еще у лейтенанта на плече болталась сумка. Все трое были сравнительно молоды, вели себя непринужденно.

Сойдя на перрон, офицеры прикурили от трофейной зажигалки. Скуластый капитан что-то бросил спутникам, те засмеялись.

Молодой лейтенант покосился на женщину в берете, ведущую за руку мелкого пацана. Тот прижимал к груди спущенный мячик, поместившийся даже в детской ладошке. Лейтенант подмигнул женщине, та зарделась, но, пройдя несколько шагов, как бы невзначай обернулась.

Однако лейтенант уже забыл про нее. Он, придерживая сумку, догонял своих товарищей.

На выходе со станции офицеров остановил патруль, три красноармейца с сержантом.

– Прошу прощения, товарищи офицеры, предъявите документы, – сказал сержант. – Сами понимаете, время военное.

– Ах, кабы ты первый, сержант, мне об этом напомнил. – Скуластый капитан расстегнул нагрудный кармашек, вынул тонкую стопку документов – офицерская книжка, вещевая, продуктовая.

Остальные последовали его примеру, терпеливо ждали. Красноармейцы позевывали. Сержант попался дотошный, пролистывал все бумаги, сверял фотографии с оригиналами, развернул командировочное предписание, насупился.

По губам капитана скользнула ироничная улыбка. Он быстро переглянулся со светловолосым старшим лейтенантом, на правой стороне груди которого поблескивал орден Красной Звезды. Тот тоже улыбнулся.

– Все в порядке, товарищи офицеры, – сообщил сержант, возвращая документы. – Куда направляетесь?

– А разве в бумагах не сказано? – осведомился капитан. – Следуем из Киева в расположение артиллерийского полка. Дата прибытия – не позднее семнадцатого августа. Побудем немного в вашем городе, к ночи сядем на паровоз, и снова здравствуй, фронт.

– Уже служили в действующей армии, товарищ капитан? – уважительно поинтересовался сержант.

– Рассмешил ты меня, малец. С осени сорок первого бодаюсь с фашистами. Как Житомир взяли, дивизию отвели на отдых и формирование, а сейчас опять на передовую.

– Всего хорошего, товарищи офицеры, – сказал сержант и козырнул.

– Подожди, парень. – Офицер поколебался, как-то смущенно переглянулся со своими спутниками и осведомился: – Тут имеются заведения, где можно нормально время провести? Мы впервые в этом городе. Вроде и деньги есть, и время до ночи. Очень хочется вспомнить довоенные денечки…

Светловолосый старший лейтенант хохотнул и продолжил:

– Физически расслабиться и морально разложиться, так сказать. – Он перехватил укоризненный взгляд капитана, смутился и замолчал.

– Товарищ шутит, не обращай внимания, сержант. Поесть нормально где-то можно?

– Ах, вы об этом, – сообразил сержант. – Вам вон туда надо двигать. – Он повел подбородком вдоль по улице. – Пройдете через базарчик, за ним будет главная улица. Там открыли пару ресторанов. «Калинка» и этот, как его?.. – Сержант сморщился, память подводила его.

– «Малинка», – с усмешкой подсказал молодой лейтенант.

– Ладно, разберемся. – Капитан небрежно отдал честь. – Удачной службы, товарищи красноармейцы.

Патруль отправился своей дорогой, офицеры – своей. Они пересекли проезжую часть. Старший лейтенант предупредительно выставил руку, и перегруженная полуторка остановилась, водитель терпеливо ждал.

Офицеры подошли к городскому рынку, который занимал целый квартал. Торговые ряды, навесы, приземистые кирпичные склады. В прошлом тут стояла ограда, но сейчас от нее уцелели одни ворота, которыми по привычке пользовались граждане.

Покупателей было не особенно много, зато продавцов хватало с избытком. Пожилые женщины предлагали зелень, прошлогоднюю капусту с картошкой, какие-то невзрачные соленья. Мужики выкладывали на землю скобяные изделия, инструменты, ржавое железо, имеющее отношение к сантехнике и электричеству.

К продавцу говяжьих костей выстроилась небольшая очередь. Люди ругались, поторапливали привередливого покупателя, задерживавшего всех остальных.

– У тебя же капуста гнилая, что ты мне подсовываешь?! – ругалась дородная дама с пухлыми руками. – А ну-ка переверни! Ты что людям продаешь, жулик?! Вот сейчас как дам по наглой спекулянтской роже!

На другой стороне рядов стоял продавец колбасных изделий.

Он был похож на его же собственный товар, такой же жалкий, сморщенный, несвежий, но выражался виртурзно:

– И на кой ляд ты мне, бабулька, свои рейхсмарки суешь? Запихни их себе в одно место, поняла? Власть сменилась, слышала? Теперь в ходу советские рубли, уяснила? Да мне плевать, что они у тебя в чулке завалялись, в сортир с ними сходи, хоть какая-то польза будет.

Офицеры ухмылялись, медленно шли по рядам. Их сторонились, посматривали недружелюбно. Даже подозрительные личности в кепках, шныряющие по рядам, предпочитали держаться от них подальше.

– Ну и где этот ваш знакомец, товарищ капитан? – пробормотал старший лейтенант. – Вы уверены, что он сидит и ждет нас?

– Никакой он не знакомец, – огрызнулся капитан. – Никогда его не видел. Должен сидеть. Это его обязанность. Все в порядке, товарищи офицеры. – Он откашлялся, машинально поправил гимнастерку под ремнем. – Пообщаемся с этим типом. Потом будет время и поесть в приличном заведении, и на баб нормальных поглазеть. – Капитан насмешливо покосился на старшего лейтенанта.

Они свернули во второй ряд, тянущийся параллельно первому. Ассортимент товаров в этой части базара ничем не отличался. Офицеры подтянулись, сделали серьезные лица. У капитана на виске задрожала жилка, глаз подергивался. Впрочем, со стороны это не бросалось в глаза.

Его спутники теперь чуть приотстали, словно прикрывали старшего товарища. Их лица как-то окаменели, походка сделалась вкрадчивой.

Покупателей в центральной части базара было больше. С машины торговали хлебом, серым, некачественным, но за ним выстроилась очередь. Тетки в рядах продавали свежую птицу, рыбу, те же соленья, овощи, яблоки. Старьевщики выставляли напоказ содержимое своих тележек. Коробейники предлагали трофейные немецкие сигареты и наши папиросы, наверняка утянутые с военных складов, самый ходовой товар после хлеба. Из укромных уголков поглядывали подозрительные типы в кепках, с папиросками, прилипшими к губам. При желании здесь можно было купить все, от той самой гнилой капусты до ручного пулемета.

Офицеры сбавили шаг, их глаза стреляли по сторонам.

У газетного киоска с заколоченным окошком сидел на корточках чернявый чистильщик обуви, перекладывал свои рабочие принадлежности. Рядом стояла подставка для обуви. Клиентов у него не наблюдалось.

За киоском под навесом разложился торговец галантерейно-мануфактурными изделиями. Он продавал отрезы ткани, мелкие швейные принадлежности, расчески, пуговицы, бусы из поделочных камней, старые швейные машинки. Торговое место было оборудовано, видимо, не первый день он здесь работал. Сам торговец выглядел ленивым, заспанным, хотя был скорее молод, чем стар, неплохо сбит, на голове топорщился темный ежик, на щеках поблескивала щетина. Он равнодушно смотрел, как подходят офицеры, перебирал примитивные деревянные четки.

Лейтенанты приотстали, посторонились, пропуская безногого инвалида. Тот проехал мимо них на тележке. Ноги у бедолаги были отчекрыжены почти по тазовые косточки.

– Граждане офицеры, подайте увечному! – возвестил калека, срывая с головы кепку. – Не проходите мимо, граждане офицеры, помогите человеку, пострадавшему на фронтах Великой Отечественной!

– Прошка, а ну брысь отсюда! – заявил торговец мануфактурой. – Товарищи офицеры, не обращайте внимания, никакой он не инвалид войны. Электрослесарем работал, залез по пьяному делу в щиток, долбануло так, что ноги сгорели. Это еще до войны было.

Все же лейтенант порылся в карманах и бросил в кепку пару монеток. Лишь бы этот тип отстал. Инвалид радостно захрюкал и покатил прочь, отталкиваясь от земли руками в рваных перчатках.

– Может, сапожки желаете освежить? – осведомился чистильщик, скорчив уморительную гримасу.

Капитан отрицательно покрутил головой, как бы невзначай осмотрелся, подошел к продавцу мануфактуры и галантереи.

– Здравствуйте, любезный. Как дела? Коммерция процветает?

– И вам доброго денечка, товарищи военные. Желаете чего? У меня сегодня просто потрясающий выбор.

Продавец внимательно смотрел капитану в глаза. Он пока не понимал сути дела. Вроде те самые люди, но могли и какие другие случайно подойти.

Спутники капитана держались позади, смотрели настороженно. Но это было нормально. На базаре, как и в бою, всегда приветствуется осторожность.

Все говорило за то, что это и есть те самые гости, которые должны были сюда пожаловать. Но где пароль, черт его побери?

Тут вдруг вспыхнула ссора у соседнего прилавка, где продавали бижутерию, посуду и дешевую бытовую мелочь. Ахнула молодая дама, вся колоритная, в жуткой шляпке и в цветастой попугайной юбке. Ее лицо скрывалось под толстым слоем пудры. Губы были ярко накрашены, ресницы залиты тушью. У данной особы имелись весьма странные представления о красоте.

Она отпрыгнула от прилавка, схватилась за открытую сумку и испустила душераздирающий вопль:

– Грабят! Караул, граждане дорогие! Кошелек из сумочки украли!

Все невольно повернули головы. Гражданка вертелась как юла, пылала гневом, потрясала кулачком. Отступил от прилавка продавец, которого она пытала о какой-то побрякушке, сделал удивленное лицо.

А гражданка не унималась. Она вульгарно ругалась, вдруг что-то заметила, испустила воинственный клич, метнулась в щель между прилавками и за волосы вытащила оттуда пацаненка лет двенадцати. Тот визжал, брыкался, но дама оказалась сильной и в ярости была страшна.

Она выхватила у пацана свой пропавший кошелек, отвесила ему мощного пенделя, потом схватила его за ухо и стала выкручивать.

Несчастный недомерок визжал, как недорезанный поросенок.

– Тетенька, отпусти, это не я. Я не хотел. Я больше не буду!

Толпа уже роптала, кто-то кричал, мол, хватит измываться над ребенком. Это же сирота казанская, ему есть хочется, спать негде!

Пацан насилу вырвался. Воя от боли, зажимая едва не открученное ухо, он запрыгнул на пустой прилавок, перекатился через него и был таков.

Дама спрятала кошелек, подбоченилась и презрительно оглядела присутствующих. Она быстро успокоилась и как ни в чем не бывало продолжала перебирать бижутерию.

От внимания продавца мануфактуры не укрылось, как повели себя офицеры. Как вспыхнула ссора, капитан непроизвольно стрельнул глазами по сторонам. Старший лейтенант резко повернул голову. Правая рука лейтенанта потянулась к поясу, на котором висела кобура. Жест непреднамеренный, автоматический, результат сильного напряжения.

Когда стало ясно, что произошло, капитан досадливо кашлянул, старший лейтенант усмехнулся, лейтенант убрал руку от кобуры, почесал затылок, сдвинув козырек фуражки на глаза. Разве будут так пугаться боевые офицеры Красной армии, находящиеся в глубоком тылу? И на даму с кошельком они не смотрят. Это тоже странно. Пусть она и размалевана, но фигура-то очень даже неплоха.

Капитан опять придирчиво смотрел ему в глаза.

«Сейчас пароль произнесет, – сообразил торговец. – А я, хоть тресни, не знаю. Связник-то нам попался по-глупому, стал палить, услышав стук в дверь посреди ночи, нервы не долечил. Пришлось пристрелить. Живьем бы не дался».

– Не посоветуете скромную вдовушку на улице Задворной, у которой мы можем снять квартиру? – негромко осведомился капитан.

Вот оно! Чем не пароль?

Торговец подался вперед, приоткрыл рот. Побольше доверительности в лице, радости, облегчения! Наконец-то вы прибыли, гости дорогие!

Капитан тоже невольно вытянул шею. В нее-то торговец и ударил, снизу вверх, костяшками пальцев. Ахнули все, кто это видел. И началось! Капитан захрипел, схватился за горло.

Сильная рука уцепила его за шиворот, заволокла за прилавок. Торговец бил, не жалея сил, по голове, по загривку, по шее.

Приятели капитана отшатнулись, их лица перекосились. Ведь чувствовали, что явка может быть провалена! Старший лейтенант рывком выдернул «ТТ» из кобуры, стал пятиться, облизывая губы. Мишень пропала. Торговец добивал под прилавком обладателя капитанских погон.

Старший лейтенант споткнулся. Под ногами у него вдруг возникла подставка для чистки обуви. Он потерял равновесие, замахал руками. Грохнул выстрел. Этот тип непроизвольно нажал на спусковой крючок, прежде чем обрушиться хребтиной на землю.

Завизжала толпа, люди бросились врассыпную. Разлетался товар, катились по земле рулоны материи.

– Граждане, спокойствие, контрразведка Смерш! – Торговец выкатился из-за прилавка, глаза его горели, лицо изменилось кардинально.

Еще минуту назад это был презренный коммерсант, мелкий эксплуататор трудового народа, а теперь командир оперативной группы третьего отдела контрразведки Смерш майор Станислав Шелест. Он и его люди работали на удачу, и ведь подфартило.

Взметнулся чистильщик обуви капитан Леха Гальперин, жилистый, гуттаперчевый, прыгнул на этого самого старшего лейтенанта, оседлал его, принялся бить по лицу. Тот сипел, тужился, хватал Леху за руки.

Пустился наутек молодой лейтенант, вроде как оставшийся без присмотра. Но нет, за ним тоже посматривали.

Особа в цветастой юбке заступила ему дорогу, шумно выдохнула, ударила по ноге. Лейтенант покатился по опустевшему проходу. Дама кинулась за ним. Глупая шляпка слетела с ее головы, растрепались каштановые волосы. Она настигла его, когда он вскочил с перекосившейся рожей, выхватил нож из потайного отдела в планшете.

Женщина ударила противника по руке. Нож со звоном упал на землю. Второй кулачок сбоку угодил в висок. Лейтенант вскинул руку, защищаясь. Он и опомниться не успел, как дама завладела тремя пальцами его конечности, с хрустом вывернула их.

Это было презабавное зрелище. Лейтенант извивался, орал от боли, каждое движение доставляло ему дикие страдания. Он не мог ничего поделать, кости трещали. У дамы очень даже неплохо получалась эта экзекуция, на пацаненке потренировалась.

– Отпусти, сука! – прохрипел он и за такое вот неуважение к даме тут же получил дополнительно.

Она отпустила переломанную кисть и резко врезала носком туфельки в промежность супостата.

Засмеялся, захлопал в ладоши безногий инвалид, засевший за киоском.

Лейтенант с пострадавшим хозяйством рухнул на колени, беззвучно захлопал ртом. Выпученные глаза сбились в кучку. Женщина гордо задрала нос и усмехнулась. Надо же, получилось!

Но парализованный враг вдруг оживился, подпрыгнул, принял боевую стойку. Трудно представить, какая сила воли понадобилась ему для этого. Он, как факир, выхватил из-под задравшейся гимнастерки компактный «браунинг», выбросил руку. Глаза его горели мстительным огнем. Меньше всего он ожидал, что эта чертовка выстрелит первой.

Но она была готова к бою. Под юбкой у нее тоже что-то имелось. Женщина не целилась, некогда было. Пуля, выпущенная из «нагана», пробила выпученный глаз. Лейтенант повалился навзничь, взмахнув руками. «Браунинг» перелетел через навес и приземлился где-то в соседнем ряду.

– Командир, прости! – закричала женщина. – У него вторая пушка была!

– Бог простит, – проворчал Шелест, выволакивая бездыханного капитана на прилавок. – А я еще подумаю. – Он приложил ухо к груди своего подопечного и удовлетворенно крякнул.

Не настолько бездыханно это тело.

Старший лейтенант еще сопротивлялся, они с Гальпериным душили друг друга с переменным успехом. Оба задыхались, истекали потом.

К ним подошел Шелест, с ноги врезал вражескому лазутчику по голове. Тот подавился рвотой, откинул светловолосую голову.

– Спасибо, Стас, – прохрипел Гальперин и тоже рухнул без сил.

Подошла, отдуваясь, старший лейтенант Настя Кутепова, опустилась на корточки. Она провела по вспотевшему лицу тыльной стороной ладони, что оказалось роковой ошибкой.

Гальперин открыл глаза, перевел их на боевую подругу и содрогнулся от гомерического хохота.

– Чего ты ржешь-то? – возмутилась Настя.

Гальперин не мог говорить, только тыкал в нее пальцем. Шелест тоже глянул, и словно мыльный пузырь вылетел из его рта. Он схватился за живот.

Под толстым слоем марафета действительно пряталась вполне себе симпатичная мордашка. Только вот верхняя ее половина измазана черным, нижняя – красным. Все это смотрелось дико, нелепо, до колик потешно.

– Да идите вы в баню! – заявила Настя, вытащила носовой платок из безразмерных складок юбки и стала протирать лицо.

– Нет, это ты иди в баню, – прохрюкал Гальперин.

– Слышь, ты, страшная! – обиженно выкрикнул из-за прилавка взъерошенный пацаненок. – Чего так больно таскала-то? Чуть ухо не оторвала! Мы так не договаривались.

– Шкет несчастный! – Настя подпрыгнула. – Да я тебя, Данилка, еще не так отделаю, чтобы не воровал из магазина! Считай, что искупил. Но учти, если еще раз тебя поймают на воровстве… эй, постой. – До женщины дошло. – Ты кого сейчас страшной назвал?!

– Тебя, курица щипанная! – заявил Данилка, высунул язык и с грохотом убрался за прилавок.

– Да оставь ты его! – рявкнул Шелест. – Нашла развлечение. Пошутил он.

– Ты у нас красавица, просто спасу нет, – поддакнул Гальперин. – Вот мозгов бы еще подбросить, да не в позвоночник, а в голову.

Группа работала, несмотря на эту перепалку. Старшего лейтенанта перевернули на живот, связали руки его же ремнем. Шелест заглянул в офицерскую книжку. Старший лейтенант Басаргин Александр Анатольевич, 32 года, отметка Барнаульского военкомата. Ничего себе, абвер даже знает, что в Союзе есть такой город!

Второго подтащили, бросили рядом с первым и тоже связали. Капитан Панов, 34 года, уроженец столицы, которую каждое утро красит нежным цветом… нет, светом.

На третьего поганца оперативникам даже смотреть не хотелось. Никакому мужику не пожелаешь такой участи, даже смертельному врагу.

Бойцы из оцепления прибежали с опозданием. Они неслись по рядам, расталкивая народ, а когда прибыли, их ждали два упакованных туловища и живописная троица с папиросами в зубах, оперативная группа третьего отдела контрразведки Смерш. Настя тоже дымила, насупив подведенные брови.

Солдаты едва сдерживали гогот, поднимая добычу с земли. Да, смешно, но со Смершем лучше не связываться.

Базар опять наполнялся народом. Пятна крови на земле, труп – кого сейчас этим удивишь? К прилавкам проходили первые робкие покупатели.

«Курева надо бы купить», – подумал Шелест.

– Ну так что, командир, сделали мы свое дело? – Гальперин усмехнулся. – Ты уверен в том, что это именно наши клиенты?

– Да на них пробы ставить негде, – заявила Настя и сдула прядь, прилипшую ко лбу. – Фашисты чистой воды, что тут непонятного? Допросим их и все поймем.

– Допрашивать будем не мы, а следственный отдел, – поправил ее Шелест. – Это их работа – в бумагах рыться да из злодеев пыль выбивать. А наше дело ловить да следить, чтобы они нас не пристрелили.


Эта операция была сумбурной, скоротечной. Времени на подготовку оперативникам, как и всегда, не дали. Крота в штабе гарнизона сотрудники районного НКВД вычислили случайно. Тот дал промашку во время сеанса связи, подставился патрулю. Бойцы не сплоховали, догнали машину с рацией.

Агентом абвера оказался капитан Корнеев, ответственный секретарь дивизионной газеты «За нашу советскую Родину», весьма уважаемый в офицерской среде, умница, весельчак, душа компании. Да и писал он хорошо, живо, образно, не в пример многим военным журналистам, способным оперировать только штампами.

В штабе дивизии поверить в это не могли. Но улики были крепче бетона, приперли товарища к стенке. Умирать он точно не хотел. Выдал связного на рынке, некоего Сырко, сообщил, что скоро должны пожаловать гости с фальшивыми документами. Они уходили к немцам.

Это были два заместителя начальника секретной части и шифровальщик из штаба фронта. Эти ушлые ребята оформили командировку, чтобы их не хватились, а сами, переполненные секретной информацией, пробирались к своим, за линию фронта. Пропустить их никак нельзя.

Но кто такие? Пойдут через связного, поскольку тот знает, как безопасно перекинуть их на ту сторону. Кроту эти личности не были известны. Прибудут поездом, но не обязательно. Возможно, через день, два, три.

Вдобавок и связного пришлось пристрелить. Оперативникам оставалось надеяться на то, что этого парня гости никогда не видели. С чего бы? Они могут знать его адрес, место на рынке, где он торгует.

Шелест пошел на риск, решил влезть на пару дней в чужую шкуру, преобразиться. Он такой же мужик, комплекция схожая, возраст аналогичный. Экзотика такого рода в дружных рядах контрразведки Смерш только приветствуется. Будет повод посмеяться.

Ему пришлось объяснить создавшуюся ситуацию соседям по торговле. Дескать, приболел мой товарищ, теперь я за него.

Все держалось на соплях и вдруг сработало, когда уже не верили. Сами уцелели, ухлопали одного врага, не самого ценного. Хороший результат.


– Согласен, Стас, неплохо прошло, – признал полковник Березин, озирая торжественные, надутые лица оперативников. – Но еще есть к чему стремиться. Имеются, так сказать, отдельные недостатки. Я отношу к таковым безалаберность, плохую подготовку, надежду на авось, а также непунктуальность. – Он посмотрел на часы.

Группа опоздала на четыре минуты. Все трое стояли навытяжку, по полной форме.

Полковник задержал взгляд на Насте. Да, там было на что посмотреть. Форма сидела на ней как влитая, заманчиво обтягивала бедра, грудь. Волнистые волосы умеренной длины выглядывали из-под пилотки. Синеокая, миловидная, удивительно умная и способная.

«Что она вообще тут делает? – Полковник передернул плечами, мотнул головой. – Бабы на войне отвлекают нас от выполнения боевых задач. С другой стороны, эта особа – ценный кадр, поблажек не требует, готова к любой работе в самых сложных условиях… если у начальства, то есть у меня, хватит совести ее туда послать».

На замечание оперативники не реагировали, ждали продолжения.

– Да расслабьтесь вы, – буркнул начальник армейского отдела контрразведки Смерш. – Торчите тут как три столба. Итак, твоя группа, Станислав Игоревич, нейтрализовала опасных вражеских агентов, направляющихся за линию фронта. Все они люди опытные, разведчики со стажем. Двое ваших клиентов стремятся остаться в живых и в данный момент напряженно обдумывают идею плодотворного сотрудничества с советской разведкой. Но это будет уже другая история, вашей группы она не коснется. К сожалению, не могу, товарищи офицеры, предоставить вам время для отдыха. Я крайне сожалею, но нет у меня других людей. Что так поскучнели, товарищи офицеры? Забыли, что мы на войне? Прошу немного внимания.

Полковник отдернул шторку на стене, закрывающую карту. На ней была изображена часть Волыни, расположенная к западу от Ковеля.

Оперативники чуть помедлили и подошли поближе.

– Буду говорить всем, а не только тебе, Станислав Игоревич, чтобы не играли потом в испорченный телефон. Направляетесь вы в Возырь, вот сюда. – Указка чуть не продырявила точку, обозначавшую небольшой городок, находящийся в сорока километрах от районного центра. – Направление получите, документы оформят. В городе работает НКВД, но наших людей там пока нет. Гарнизон небольшой, комендант – капитан Есаулов. Имеется отдел милиции. Его возглавляет капитан НКВД Кисляр. Железнодорожная станция, которую охраняет рота капитана Губина. Бойцов в ней мало, это фактически пара взводов. В городе и окрестностях орудуют банды бандеровцев, но это для вас не новость. Работать будете самостоятельно, привлекайте кого хотите, имеете право. Нам еще предстоит разобраться с тем, что произошло на Волыни год назад. Информация отрывочная, скупая, полной картины нет. Но и от того, что мы уже знаем, волосы встают дыбом. Мы допрашивали людей, бежавших на восток, в наш тыл. Их немного, не все дошли. Тут была натуральная резня. Евреев уничтожили еще в сорок первом. Потом украинские националисты схлестнулись с поляками. Все считали эти земли своими. Силы УПА оказались многочисленнее и действовали по четкому плану. Двенадцатого июля прошлого года они устроили «ночь длинных ножей». Поляков вырезали под корень. Шли по всем польским селениям. Служба безопасности ОУН, банды УПА, добровольцы из местных, которых выискалось, извините, до хрена. Убивали и до, и после, но именно в эту ночь бандиты разгулялись просто безудержно. Точное количество погибших неизвестно, но по всей Волыни это может быть порядка ста тысяч душ.

– Мы собираемся расследовать каждую смерть? – спросил Шелест.

– Боже упаси, – ответил Березин. – Но эти поборники украинской незалежности продолжают убивать и сегодня. В район возвращаются поляки, евреи, опальные украинцы. Их по-прежнему режут и жгут. Войска по охране тыла совместно с регулярными частями проводят рейды по ликвидации подполья, но у этой гидры тысячи голов. О том, когда все закончится, остается только догадываться. Ваша задача состоит из нескольких частей. Нам нужна общая картина, понимаете? Негодяев, ответственных за эти зверства, мы обязаны поймать и привлечь к суду. Как ни крути, а гибли советские граждане, поскольку с тридцать девятого года это наша земля. О полном торжестве законности говорить рано, но люди должны видеть силу нашей власти. Да и хаос в тылу действующей армии – это как-то некрасиво, согласитесь. Для чего мы существуем? Контрразведка должна оказать содействие истребительным отрядам и частям НКВД. Бандеровскую плесень надо выводить, выбора нет. Для этой цели хороши все средства, я ясно выразился?

– Предельно, Виктор Петрович, – ответила Настя Кутепова.

– Получите помещение при комендатуре, все необходимое. Информацию, которую добудете, передавайте в армейский отдел. Нам известно немногое. Операцией по уничтожению поляков в Возырском повете руководил некий Назар Горбацевич, убежденный националист, хладнокровный убийца и последняя сволочь. Под его началом действовал батальон службы безопасности. Фактически все подразделения УПА в городе подчинялись ему же. Горбацевич координировал действия отрядов и лично принимал участие в экзекуциях. Информация по этой фигуре отрывочная. После «ночи длинных ножей» он остался в повете, возглавил местную ячейку ОУН, тесно сотрудничавшую с фашистами, и все местные вооруженные отряды. Дальнейшие зверства в отношении недобитых поляков проводились по его приказам. Отряды Горбацевича разгромили партизан Армии Крайовой, терроризировали неблагонадежных украинцев, воевали с польскими жандармами, несущими службу у гитлеровцев. Его дальнейшая судьба – темный лес. Вроде погиб, когда наши отвоевывали район. Местные жители видели труп, но все это крайне сомнительно. Не исключено, что он по-прежнему сидит в лесах и отдает приказы. Мы не имеем, к сожалению, агентуры в рядах этих хлопцев.

– Это большое упущение, – пробормотал Гальперин.

– Вот ты его и устрани, – заявил Березин.

– А теперь давайте перейдем к самому главному, товарищ полковник, – сказал Шелест. – Пока мы видим общие задачи: составить картину, выявить виновных, содействовать ликвидации. Но ведь это далеко не все, не так ли?

– Шибко проницательный, да? – Полковник прищурился. – В принципе ты прав, Стас. Нас по большому счету не волнуют польские жандармы и партизаны. Даже к ликвидации польского населения интерес вторичен. В районе действовали несколько советских партизанских отрядов. В них были местные жители, представители партийного и хозяйственного актива, красноармейцы, не сумевшие выйти из окружения, диверсанты, заброшенные в тыл противника. Отряд товарища Глинского проделал рейд из-под Житомира и осел в урочище Росомач. – Указка обвела территорию южнее Возыря. – Не буду сейчас распространяться, кто такие, откуда, чем занимались. Отряды выполняли поставленные задачи. Их действия координировались из Центрального штаба партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования. В соседнем районе действовал отряд товарища Кравца. – Указка сместилась западнее. – А также ряд других. Но силы были малые, разрозненные. Их требовалось объединить, подчинить общему командованию, справиться с анархией, которая, чего греха таить, имела место. С этой целью в район был тайно доставлен для ведения переговоров со всеми лояльными силами полковник Елисеев Василий Емельянович. Во время польской резни он находился в отряде Глинского. Его база располагалась в урочище Росомач, имела несколько уровней безопасности. Посторонний человек на нее проникнуть не мог. Только партизаны знали тропы. Точная дата прибытия Елисеева в отряд неизвестна, примерно начало июля. Противостоять резне, учиненной двенадцатого июля, люди Глинского не могли, не имели ни сил, ни информации. Елисеев вел переговоры с нашими людьми, с поляками. Он был кладезем информации, понимаете? Пятнадцатого июля полковник сообщил по рации в центр, что покидает отряд Глинского и направляется на базу товарища Кравца. Мол, меня проводят, обеспечат безопасность. Далее началось что-то непотребное, если судить по тем крохам информации, которые мы собрали. Он сообщил, что переход намечен на шесть вечера, поведут его надежные люди Глинского. Видимо, из лагеря они вышли, но до Кравца не добрались. Его люди зря сидели на опушке. Ночью база Глинского в Росомаче подверглась атаке бандитов Горбацевича. Весь отряд был уничтожен, не меньше ста человек. Пленных бандиты не брали.

– И это при всех уровнях безопасности? – недоверчиво пробормотала Настя.

– Вот именно, старший лейтенант Кутепова. Пройти самостоятельно бандиты не могли, их кто-то провел. Скорее всего, речь идет о предательстве.

– Совсем никто не уцелел? – Шелест озадаченно почесал переносицу.

– Нашли потом одного калеку, – отмахнулся Березин. – Точно не знаю, выясните на месте. Обычный партизан, не могу сказать, будет ли с него толк. Всю информацию вам предоставит капитан Кисляр, начальник тамошнего НКВД.

– Что с Елисеевым?

– Он пропал. С тех пор ни слуху ни духу. Вроде была перестрелка, группа попала в засаду или случайно напоролась на противника.

– А те партизаны, которые его сопровождали?

– Вроде живы. – Полковник пожал плечами. – Их рассеяли, они лесами пробирались к своим. Кто-то из этих людей сейчас находится в Возырском районе.

– Вы серьезно, товарищ полковник? – изумился Шелест. – Пропадает важный полковник из Москвы, уничтожена партизанская база, и эти люди до сих пор не арестованы?

– Так арестуй! – буркнул Березин. – Кто не дает? Тебе карт-бланш, ты человек опытный, умный, к тому же имеешь партизанский опыт. Мы не можем уследить за всем. Данная история всплыла совсем недавно. Мы лишь месяц назад освободили эту территорию. Других дел у нас по горло. Задачу понял, помимо тех, которые я уже перечислил? Прояснить обстоятельства гибели отряда Глинского и исчезновения посланника из Центрального штаба партизанского движения.

– Предательство Елисеева исключаете?

– Не хотелось бы в это верить, – ответил Березин. – Человек был грамотный, опытный, до мозга костей преданный Советской власти. К тому же семья осталась в Москве, двое детей. Сознательно пойти на измену он не мог. Но пойми меня правильно, Шелест, на допросе и не такие раскалываются. Если мы можем разговорить любого человека, то фрицы и подавно. Если им очень надо, то никакое мужество не спасет, особенно при наличии специальных средств. Имеются косвенные подтверждения, что история закончилась весьма печально. Через неделю после разгрома базы Глинского каратели пришли в Кудряшовский лес по души партизан Кравца. Он ожидал подобного, держал оборону. Отряд понес тяжелые потери. Базу пришлось покинуть. Остатки отряда прорвали оцепление и ушли на восток. Кравец, к сожалению, погиб в бою. Кстати, капитан Кисляр – участник тех событий, больше года воевал у Кравца. Поговорите с ним.

– Когда отправляться, товарищ полковник?

– Капитан Кисляр сейчас в Ковеле, – сообщил интересную новость Березин. – Прибыл по делам в свое управление. Ему сообщили про вас. Через два часа он прибудет в наш отдел и заберет вас с собой, чтобы дважды транспорт не гонять. В дороге можете обсудить пару-тройку насущных вопросов.

– Понятно, товарищ полковник. Разрешите идти?

– Ступайте, кто вас держит? – Березин пожал плечами.

– Последний вопрос, товарищ полковник. – Шелест помялся. – Что такого особенного в полковнике Елисееве? Почему сейчас, спустя год, мы должны копаться в обстоятельствах этой темной истории? Поймите меня правильно. Да, офицер с высоким званием, человек из Москвы, пусть даже по уши информированный. Но прошел год. Идет война. Полковники гибнут каждый день, пусть и не столь массово, как лейтенанты. Все неприятное уже случилось. Елисеев вряд ли жив. Очень сомневаюсь, что он записался в РОА предателя Власова.

– Меня это тоже напрягает, Шелест, – сказал Березин. – Насколько я знаю, дело в родственнике его жены. Это генерал-лейтенант Гарпун из Ставки Верховного Главнокомандования, под которого кто-то копает. Лично мне плевать. Возможно, им нужны доказательства работы Елисеева на немцев. Или наоборот. Я стараюсь держаться подальше от дворцовых интриг. Но приказ есть приказ. Нам все равно придется зачищать район от бандеровского отребья и проводить кропотливую следственную работу.

– Мы должны выяснить правду, товарищ полковник? – задала неожиданный вопрос Настя. – Или же ее следует скорректировать тем или иным образом?

– Но чтобы правду скорректировать, ее сперва следует узнать, – вырвалось у Шелеста.

Полковник разглядывал их мрачно и пристально, потом укоризненно покачал головой и заявил:

– Боюсь, товарищи офицеры, что однажды ваши языки уведут вас далеко и надолго. Я требую от вас точной и ясной информации. А потом мы решим, что с ней делать.


Глава 7

Старший лейтенант Кутепова сняла пилотку, сунула ее за пояс, опустилась на корточки у ручья, сполоснула лицо. Потом поднялась, потянулась, подставила лицо теплому августовскому солнышку, повернулась и отправилась к машине. Гальперин сидел на пригорке, дымил папиросой и с какой-то смутной меланхолией смотрел ей вслед.

– Не насмотрелся еще? – осведомился Стас.

– На такое не насмотришься, командир, – сказал Гальперин и тяжело вздохнул. – Я окончил архитектурный институт, меня привлекают интересные формы.

Архитектура у Насти Кутеповой была действительно весьма интересная. Как ценная картина в музее. Можно смотреть, но нельзя трогать. Были смельчаки, пытались. Их участь оказалась незавидной.

– Ты не окончил архитектурный институт, – напомнил Шелест.

– Хорошо, я почти окончил архитектурный институт.

– Ты и трех курсов не проучился.

– Да какая разница? – возмутился Гальперин. – Мама хотела, чтобы я стал музыкантом. Папа – доктором химических наук. Младшая сестра видела меня исключительно в гробу. А я с детства хотел стать архитектором, построить гигантский небоскреб со шпилем и бельведером над Москвой-рекой, мечтал, чтобы люди приходили к нему и шептались: «А кто построил этот исполинский шедевр, равного которому нет в мире? Кто этот гений?»

– Как-то зловеще, – подметил Шелест. – Ну да ничего, какие твои годы. Надеюсь, никто тебя не опередит. А я вот с детства мечтал стать разведчиком, а теперь работаю в контрразведке и не могу понять, сбылась моя мечта или наоборот. – Он тоже смотрел на Настю, в которой видел только боевого товарища.

В сорок первом она окончила школу милиции, вышла замуж. Хотела работать следователем, но война решила иначе. Она разбросала семью. Муж служил в разведке под Ленинградом, Настя ушла в связистки, окончив соответствующие курсы. По воле случая оказалась в секретном отделе, занималась анализом разведданных.

В сорок третьем, когда на базе особых отделов была сформирована контрразведка Смерш, Кутепова всеми правдами и неправдами пролезла в следственный отдел, оттуда – в третий, оперативный. Два месяца назад на Северо-Западном фронте погиб ее муж, дослужившийся до капитана. Он подорвался на мине, вытаскивая с передовой «языка».

Настя вроде не изменилась, по-прежнему делала свое дело, могла пошутить, улыбнуться, но что-то в ней сломалось. Это чувствовалось. Мужчин в том самом понимании для нее не существовало. Она делила их всех на три категории – боевые товарищи, враги и начальство.

Мужики берегли Настю как могли. Но как это сделать, если она сама не хочет быть береженой?

– Эй, товарищи, все готово, можно ехать! – крикнул с дороги рыжеусый капитан Кисляр, напоминающий какого-то разросшегося таракана.

Перекур закончился, офицеры побрели к машинам.


Десять минут назад маленькая колонна, состоявшая из двух «газиков», встала в чистом поле, недалеко от ручья. Спустило колесо у головной машины. Двое парней из охраны ставили запасное, остальные, вцепившись в автоматы, ходили вокруг и смотрели по сторонам. А капитан Кисляр нещадно дымил и крыл матом тех и других.

Советские люди, находящиеся в этих местах, быстро привыкали соблюдать осторожность, Чуть зевнешь, и нет тебя.

Парни из средней полосы России крайне удивлялись. Почему такая враждебность со стороны местного населения? Разве наша власть не самая добрая, щедрая и справедливая? Она же народная, а они разве не народ? Неужто все дураки?

О том, почему жители Западной Украины не любят Советскую власть, можно тонну макулатуры исписать и все равно ничего не объяснить. Остается сваливать все на темноту и недалекость населения. Эту нелюбовь пришельцы с востока ощущали на собственной шкуре постоянно, каждый день и час.

Оперативники убедились в отсутствии засады, перекурили, пока сотрудники НКВД, вооруженные карабинами, устраняли неисправность.

Дорога опять тянулась по полям и перелескам. «Газик» с охраной двигался впереди, в сорока метрах. Он имел брезентовый тент и приваренные двери, которые в «родной» конструкции не предусматривались. У охраны имелся ручной пулемет. Такой же лежал на заднем сиденье второй машины, между Настей и Гальпериным.

Машины с приличной скоростью неслись по безлюдной местности. Мелькали озера, березовые и дубовые рощицы.

Капитан Кисляр самолично крутил баранку, подался вперед, закусил губу. Рыжие усы торчали от усердия. Он оказался старше, чем оперативники ожидали. Стас развалился рядом и поглаживал дырчатый ствол «ППШ», который втиснул между ног.

– На чем я там остановился? – осведомился Кисляр. – Ах, да, работы на этой гребаной Волыни невпроворот. Вы бы только знали, товарищ майор, какие мерзости тут происходили. Я партизанил здесь, у товарища Кравца. Может, слышали? Сам-то я из Новочеркасска, Ростовская область, столица казачества, так сказать. Вы не думайте, товарищ майор, были не только белые казаки, красные тоже существовали. Я вот лично в отряде товарища Котовского Григория Ивановича служил. Мне в двадцатом аккурат двадцать два стукнуло.

– Поносило тебя по свету, Федор Ильич, – проговорил Шелест и осведомился: – Как в партизанах-то оказался?

– Сейчас, минутку. Пригнитесь, товарищи контрразведчики, балка тут нехорошая, бывает, шалят. – Он бросил беглый взгляд за спину, покрепче вцепился в баранку.

Когда нехорошая балка, опоясанная колючим шиповником, осталась позади, капитан снова распрямился, облегченно вздохнул и проговорил:

– Вот так и живем на белом свете. Пуль еще нет, а мы им уже кланяемся. А что прикажете делать? Нас прибьют, кто работать будет? На прошлой неделе двух солдат Губина какие-то гады пристрелили. Ребята просто по улице шли и под пулеметный огонь попали. Прочесали округу – никого. Что за дела, товарищи офицеры, как так можно жить? – Он снова посмотрел назад, смерил взглядом Настю, сидящую с поджатыми губами.

Дело ей привычное. Если бы от мужских взглядов можно было толстеть, то она давно превратилась бы в снежную бабу.

Капитану очень хотелось прокомментировать ее присутствие, но он побоялся это сделать. Уж очень выразительно она смотрела. Да и служила не где-нибудь, а в Смерше. Лучше не связываться, здоровее будешь.

– Как в партизанах, говорите, оказался? Укрепрайон под селом Перемыс знаете? При нем секретный запасной командный пункт, который моя рота салаг из НКВД и охраняла. Двадцать пятого июня сорок первого года все мои мальчишки пали смертью храбрых, защищая командный пункт. А там к этому времени даже стульев не осталось, заранее все вывезли. На хрена защищали? Жалко пацанов до слез. Со мной четверо ушли, в лесах прятались, у немцев жратву добывали. К своим пробирались. В общем, так и оказался, когда в августе с товарищем Кравцом столкнулись. Зачем, мол, тебе дальше идти? Чем тут не фронт? Прикинул я хрен к носу – ну, да, фронт. Взвод он мне доверил, и я ни разу не подвел товарища Кравца. – Водитель не без гордости покосился на пассажира.

Колонна въезжала в населенный пункт. Вдоль дороги теснились хаты, беленные мелом. Желтели подсолнухи в огородах, гавкали собаки. На завалинках сидели старики в вышиванках и мятых пиджаках.

Люди исподлобья смотрели на пылящие машины. Отворачивались женщины в платочках.

Село выглядело целым. Проезжали мимо здания сельсовета. Красный флаг на его крыше почему-то отсутствовал.

– Скрутня, украинское село, – объяснил Кисляр. – Тут когда-то были сильные бандеровские настроения, всякие одиозные личности обитали в перерывах между убийствами поляков. Те пару раз приходили – и жандармы, и партизаны Армии Крайовой – сжечь село хотели. Так им так по зубам настучали, что больше не совались. Останавливаться не будем, товарищи офицеры, иначе рискуем попасть на вилы. – Он невесело хохотнул. – Шучу, конечно, но в каждой шутке, как говорится… – Капитан снова вертел головой, чтобы не проморгать засаду.

Люди недобро смотрели поверх заборов. Дети бросали игры и уносились в хаты. Даже собаки в этом селе не любили Советскую власть, бросались под колеса с истошным лаем, мчались в кильватере, злобно скаля пасти.

– Так о чем это я? – задумчиво проговорил Кисляр, когда колонна прорвалась через тощий перелесок.

Все повернули головы, смотрели на старое кладбище, засиженное вороньем. Могилы перекосились, сползали в землю, кресты торчали, как пьяные солдаты в строю. Село, похоже, было православным.

– Ах, да, – вспомнил Кисляр. – В сорок третьем, год назад, хохлы тут лютовали со страшной силой, как с цепи сорвались, ничего человеческого в них не осталось. Сперва отряду Глинского хана пришла, а потом и нам. Но Кравца им не удалось застать врасплох. Мы неделю в лесу натиск отбивали, тьму этой сволочи положили. Им пришлось немцев умолять, чтобы помогли. Ну а какой фриц откажется нагадить советским партизанам? Маленький отряд из окружения пробился, товарищ Кравец на моих руках скончался. Неделю с боями по лесам! Нас дюжина осталась, грузовик у немцев увели, на нем и прикатили к нашим. Прошли проверку и снова в дело. Мне заградительную роту дали, но что-то надоело по тылам сидеть да своих гонять. Подал рапорт, пошел командиром взвода в ударный батальон. Ковель с Возырем отбили, новое назначение. Дескать, знаешь район, вот и будешь в нем формировать отдел НКВД. А бегать в атаки по минным полям ты уже староват.

– Что за история с полковником Елисеевым? – без обиняков спросил Шелест.

Кисляр не прятал глаза, удивленно моргнул и спросил:

– Это кто?

Шелест объяснил.

– Вот черт, уже запамятовал. – Капитан хлопнул себя по лбу. – Память, в принципе, рабочая, но ей пинок нужен, чтобы завелась. – Кисляр добродушно хохотнул. – Да, помню тот день. Только точную дату забыл.

– Пятнадцатое июля, – напомнил Стас.

– Вам виднее, товарищ майор. Я же при Кравце на базе находился. Радиосвязь с Глинским у нас была. Помню тот базар. Важное лицо из Москвы должны были к нам переправить в тот же вечер. Кравцу это как-то не понравилось, поругался малость. Но надо, значит, надо, отправил комитет по встрече. Те и прождали на опушке весь вечер. Не шел никто. Мы еще удивлялись. Может, передумало важное лицо? Но особо не расстроились, всякое бывает. Ближе к полуночи пытались связаться с ними, но словно помехи кто-то выставил, только треск в эфире. А утром узнали, что бандеровцы базу Глинского разнесли и весь народ положили. Мы верить отказывались. Как это возможно? Ведь в Росомач просто так не пролезешь, в отличие от нашей базы в Кудряшевском лесу. Помню, все были потрясены, не могли такое представить… – Тень воспоминаний улеглась на морщинистый лоб капитана. Они явно не доставляли ему никакого удовольствия. – А потом и нас стали окружать, над другими базами по району опасность нависла.

– Кто-то из отряда Глинского выжил?

– Есть один, – ответил Кисляр. – Володька Кондратьев. Молодой, грамотный, у Глинского начальником разведки числился. Жалко пацана, ровно половина от него осталась. А ведь девки когда-то табунами за ним бегали.

– Половина – это как? – вдруг спросила Настя.

Кисляр вздрогнул от неожиданности и ответил:

– Он был на базе, когда бандеровцы атаковали. Отстреливался вместе со всеми. Потом с обрыва сиганул. Там речка и плоты. Пытался один из них в воду столкнуть, своих ждал. Но всех на обрыве положили, а на Володьку гранату сбросили. Спускаться не стали, на кой ляд это нужно? Он чудом не сдох. Когда очнулся, уже никого, ноги в хлам осколками раздроблены, рука точно такая же. Второй плот столкнул в воду каким-то чудом – первый-то сразу унесло – плюхнулся на него. Пронесло Володьку по реке через все урочище, а потом на берег выбросило. Добрые люди подобрали, в подводу под сено спрятали да к сельскому фельдшеру свезли. А тот наш человек, хоть и хохол. Видит, дело плохо, ноги не спасти, а если резину протянуть, то и голове хана. Вот и отрезал по самое мама не горюй. Этим докторишкам только подставь что-нибудь!.. Потом его забрали партизаны товарища Шумейко, отвезли в свой лазарет. Не поднялась у них рука прикончить Володьку. Вроде никчемный стал, а таким парнем когда-то был.

– Где он сейчас?

– В Возыре, где еще. Тетка у него нашлась, сердобольная такая. Как город освободили, привезла Володьку из леса к себе на улицу Буговую, выхаживает его.

– Вы знаете людей Глинского, сопровождавших полковника Елисеева в ваш отряд?

– Понятия не имею, кто такие и что с ними стряслось, – ответил Кисляр.

Шелест испытующе смотрел ему в глаза. Мол, ну-ну. Надеюсь, тебе можно верить, Федор Ильич.

– Я слышал, что они живут в районе. Полковника не довели, была засада, все пошло не так.

– От меня вы такого точно слышать не могли, – заявил Кисляр. – Месяц назад в городе работали следователи, может, и просочилась информация. Но мне, увы, не докладывали.

– А вообще в уезде живут бывшие партизаны? Может, по ранению решили завязать с войной или другим причинам?

– Наверное, почему нет? За этот месяц какого только народа ни мелькало. Одни уезжают, другие приезжают. Не запретишь. У нас в стране свобода передвижения. Хотите посмотреть, что натворили эти нелюди? Свернем на пару минут. Так, для наглядности.

Он круто вывернул баранку, машина съехала на разбитый проселок, зачавкала по вечно жидкой грязи. Сопровождающие спохватились, тоже повернули. От болот тянуло сыростью. Расступились кустарники, и «газик» въехал в село, вернее, в то, что от него осталось.

Машина медленно ехала мимо поваленных заборов, сгоревших хат. В поселке не осталось ни одного целого строения, все сгорело дотла – жилье, сараи, курятники с телятниками.

В воздухе висел странный дух. Его не выдувал ветер, не умаляло время. Сладковатый, приторный, с примесями гари и какой-то терпкой гнили. Настя достала платок, закрыла нос. Гальперин брезгливо поморщился.

– И по какой причине, товарищ капитан, вы нас сюда привезли? – спросил он.

– Для наглядности, – проворчал Шелест. – Товарищ капитан предельно ясно выразился.

Сотрудники НКВД в село не заезжали, остались на околице.

– Суеверные они, – пошутил Кисляр.

Оперативники тоже из машины не выходили. «Газик» медленно ехал по селу, лежащему в руинах. Трава стыдливо прикрывала кучки горелых бревен. Огонь был настолько силен, что обрушил даже дымоходы, сжег окрестные деревья. В селе не было не только людей, но и животных, даже птиц.

На центральном пятачке белели человеческие кости, скалился череп, на котором еще сохранились остатки кожи и клочки волосяного покрова. Человеческих останков было много. Кое-где мертвецы лежали вповалку. Скорбно выделялись детские скелеты.

– Село называлось Карнапол, – просвещал оперативников Кисляр, объезжая трупы. – В трех верстах на запад – Клещинка, там такая же невеселая картина. Порядка ста душ тут проживало. Бандеровцы пришли ночью, обложили со всех сторон и давай развлекаться. Видите, пустые бутылки от самогона валяются? Славно погуляли эти нелюди. Пулями убивали, топорами, взрослым животы вспарывали, детишек вилами к дверям пришпиливали. Трупы убирать не стали. Оно им надо? Все само травой зарастет. Соседи, конечно, пришли бы, собрали бы людей и похоронили. Да только в том и беда, что в соседних селах тоже никого не осталось. Так вот целый год эти польские села и стоят, быльем зарастают.

Шелест покосился через плечо. Настя сидела прямая, как штык от трехлинейки, и потрясенно смотрела по сторонам.

В России она видела всякое. Зондеркоманды орудовали в прифронтовых селах, тоже истребляли гражданское население. Но немцы действовали проще. Они расстреливали людей в оврагах или загоняли всех в овин и поджигали. За каждым жителем с топором не бегали, не стремились изуверски расчленить его и получить удовольствие, гроздья удушенных детей по деревьям не развешивали.

– Что, Леха, так себе архитектура? – проворчал Шелест.

Гальперин отвернулся.

Кисляр доехал до западной околицы, сделал разворот и покатил обратно.

– Поляки возвращаются, – сказал он. – Пусть не массово, с опаской, но случаи уже не единичные. Заручаются нашей поддержкой. Мы ее, естественно, обещаем, да вот только не приставишь к каждому крестьянину автоматчика. Обустраиваются на свой страх и риск. Всякое случается. Но разве кто-то будет восстанавливать хозяйство в этом селе? Тут же мертвяки кругом, смертным духом все пропитано, страх в воздухе такой, что аж мурашки по спине. Сдохнет человек, а не поедет сюда. Где-нибудь на пустыре начнет строиться. Да и то лишь до той поры, пока ночью бандеровцы не придут.

Через минуту «газик» выехал из села-призрака. Машина с сотрудниками НКВД снова возглавляла процессию.

Все подавленно молчали. Зрелище, конечно, не из радостных.

Что заставляет человека брать в руки топор и рубить в капусту соседа, доброго приятеля, с которым вчера здоровался, горилку пил, за жизнь разговаривал?

В Клещинку они заезжать не стали, вышли на основную дорогу. Она петляла через ромашковое поле, постепенно приближалась к лесу. Запах смерти сменили ароматы луговых трав, дул приятный ветерок. В безоблачном небе носились стрижи-истребители.

Справа в низине осталось село, с виду целое, хаты с соломенными крышами. Неподалеку под надзором голопузого мальца паслись щуплые коровы. Навстречу проскрипела телега, запряженная клячей. Возница торопливо щелкал бичом, освобождая проезд.

– Ладно, какая ни есть, а вроде бы мирная жизнь начинается, – заметила Настя.

– Точно! – сказал Кисляр, провожая глазами остов перевернутой телеги, украшающий откос. – Ее приметы на каждом шагу. На этой телеге польская семья пыталась деру дать. Бандеровцы на лошадях за ними гнались. Телега перевернулась, так эти несчастные по полю убегали, а бандиты за ними скакали и давили копытами. Там и лежат, куда им деться, в траве все.

Дорога втягивалась в смешанный лес. Головная машина уже тряслась на корнях, плетущихся по дороге, водитель включил пониженную передачу. Люди насторожились, потянулись к оружию.

За левой обочиной деревья отступали, кустарник разредился. Справа, наоборот, вырос склон, весь покрытый зеленью и венчаемый осинами. Он тянулся вдоль проезжей части.

– Лес небольшой. Быстро проскочим, а там уже скоро и Возырь, – сказал Кисляр.

«Работа в постоянном напряжении. Как же это славно, – подумал Шелест. – Не знаешь, откуда и когда прилетит. На передовой гораздо проще. Там хорошо понятно, где враг. Тут же сплошная неясность».

– Вам знакома такая фамилия – Горбацевич?

– Да, – откликнулся Кисляр, передернув плечами. – Сволочь знаменитая была, хоть автограф бери. Хотя почему я говорю «была»? В июле наши Возырь брали. Немцы-то сразу откатились, не дураки они, боялись в окружение попасть. А эти черти на западной окраине что-то вроде укрепрайона устроили. Два танка в ловушку попали, сгорели вместе с экипажами. Гранатами солдат забрасывали, с флангов обстреливали. Много ребят тогда полегло. Чего греха таить, дрались эти поганцы отчаянно, несколько раз контратаковали, без патронов на пулеметы бросались.

Впереди вдруг раздались крики. Машина с сотрудниками НКВД резко дернулась влево, дала опасный вираж. Она чуть не въехала в пень, торчавший на обочине, но водитель справился с управлением, выжал газ и двинулся дальше. Кто-то высунулся наружу, тыкал пальцем назад.

– Мать твою за душу! – выругался Кисляр. – Мина на дороге! Всем пригнуться! – Он и сам склонился над баранкой, резко выкрутил ее влево, а затем обратно.

Шелест не успел ничего заметить. Икнула сзади Настя. Майор извернулся боком, чтобы не треснуться зубами о панель.

Мину положили, но прикопать не успели? Как мило, черт возьми!

Кисляр лихо крутил баранку, объехал опасный участок и тоже утопил педаль акселератора. Он практически догнал головной автомобиль и чуть не подтолкнул его бампером. Из первой машины высунулись стволы автоматов, сотрудники НКВД открыли беспорядочный огонь по кустарнику, торчащему на склоне.

– Делайте так же! – рявкнул Кисляр.

Шелест передернул затвор. Ему опять пришлось извернуться. Он палил наобум. С небольшим опозданием к общему веселью присоединился Гальперин, тоже стал поливать склон огнем. Трясся кустарник, отлетали ветки, сыпалась листва. Противник помалкивал. Если он вообще там был.

– Все, хватит! – крикнул Кисляр.

Машины уносились от опасного места. Люди прятали головы, судорожно перезаряжали автоматы. Настя нервно засмеялась. Мол, у страха глаза велики.

За деревьями маячил просвет – долгожданная опушка. Но водители не сбавляли скорость. Умный противник всегда знает, как поставить капкан и подловить тебя в момент потери бдительности.

Кажется, обошлось. Машины вылетели из леса, запрыгали по ухабам полевой дороги. Распахнулись луговые просторы. Местность шла под уклон. Зеленые поля вздымались волнами, прямо как покатые барханы в пустыне.

– Что это было, Федор Ильич? – спросил Стас.

– Противотанковая мина, – ответил Кисляр, который уже пришел в себя и невозмутимо посвистывал в усы. – Сержант Млынский, что за рулем сидит, увидел ее. Он воробей стреляный. Такое нередко случается. У бандитов этого добра хватает. Они вполне могли знать, что я поеду, соглядатаев у них хватает. А если им сообщили, что я еще и сотрудников Смерша повезу, так вообще святое дело. Кстати, насчет примет мирного времени. Пару недель назад с этой стороны на въезде в лес бандиты повесили председателя Луковского сельсовета с женой. Убежденный коммунист, из Киева прислали. Неделю проработал и на сук угодил. Толком сделать ничего не успел в своем селе. Ночью ворвались, связали, к лесу привезли да на большой осине рядышком и подвесили. Очень символично. Мол, добро пожаловать в уезд. Еще табличку на грудь прицепили. Дескать, музейные экспонаты, руками не трогать, а то взорвется. Теперь село без председателя живет. Дурных нема, как говорится.

– Слушай, а как же быть с этой миной? – спросил Шелест. – Кто поедет за нами, подорвется.

– Предлагаешь вернуться и снять ее? – осведомился Кисляр. – Не стоит. По этой дороге машины не часто ездят. Мина противотанковая, под телегой не рванет. Сообщу людям Губина, пусть займутся.

Поездка выходила бодренькой, хотя и не очень полезной для здоровья.

Во все концы простиралась живописная местность. Зеленели рощи, блеснула речка, вьющаяся между холмами. В долине проявлялись крыши строений. Городок был не маленький, а благодаря наличию пары шоссейных дорог и железнодорожной станции и вовсе представлял собой значимый транспортный узел.

– Снова забыл, о чем я, – сказал Кисляр. – Ах да. Бандеровцы Возырь отдавать не хотели, вцепились в него, как собака в кость. Насилу их выдавили к фермам. Там окружили и давай из пулеметов равнять. Некоторые ушли по лощинам, растворились в лесу. Большинство положили. Пару бандитов в плен взяли, так они потом в обгорелом трупе Горбацевича признали, уверяли, что точно он. Местных на опознание привозили. Одни считали, что это Горбацевич, другие – что нет. Про особые приметы ничего не известно, а верить на слово этим людям никак нельзя. Один и вовсе с пеной у рта уверял, будто видел, как Горбацевича его сподвижники уносят в лес. Обгорел он сильно, и лицо изувечилось. Так что теперь этот тип у местных вроде легенды, этакий народный мститель, борец за свободу и независимость. Святой, иначе говоря. Хотя последняя сволочь, между нами. Душегуб, садист. Нравилось этому парню убивать людей. Урка поганый. Поляков стрелял, наших, даже своих же украинцев показательно казнил на сельской площади за то, что проявили мягкотелость и припрятали нескольких знакомых поляков.

– Где их база, неизвестно?

– Росомач велик, – сказал Кисляр. – Схроны бандитские могут быть где угодно. Под фермами, кладбищами, старыми поместьями. Но это отдельные отряды, до роя числом. По-нашему это взвод. Имею сильное подозрение, что основная база в Росомаче. Урочище большое, богатое на сюрпризы. Бывшую базу Глинского бандиты использовать не будут. Там мы их легко накроем. Жалко, знатоков местности в районе не осталось. Нам не стоит, не зная броду, соваться в воду.

– Часто шалят? – поинтересовался Гальперин.

– Постоянно, – ответил Кисляр. – Тактику сменили, теперь исподтишка гадят. Хозяева прежние остались, шлют директивы из-за линии фронта. Диверсии на воинских коммуникациях, нападения на колонны, следующие к фронту. Задача, в общем-то, ясна. Посеять смуту у нас в тылу, ослабить ударную мощь Красной армии. Еще надеются, что все назад вернется. Ведь фюрер постоянно трещит, мол, вот выровняем линию фронта, подтянем резервы и оружие возмездия, ахнем по большевикам и погоним их за Урал налимов кормить. Недавно бандиты ограбили пакгаузы на станции. Ночью подкрались, охрану сняли, забрали все продукты, что дожидались отправки на фронт. А это тушенка, крупы, рыбные консервы. Даже транспорт свой не подгоняли, увели два грузовика, которые у пакгауза стояли. Десятку солдат, считай, горла перерезали, те даже не пискнули. И вот что необъяснимо. Грузовики пропали, как сквозь землю провалились! На дорогах их не видели, в лесу тоже не нашли. Заместителей Губина и кладовщиков сразу под арест упекли. Выживших солдат на фронт отправили в штрафную роту. А толку? Мистика крупным планом. Пропажа государственного имущества, так сказать. Своих пугать бандиты тоже не забывают. Как только новая власть назначает в село активиста, коммуниста, председателя, хлопцы из леса выбираются и показательно его прибивают. Если не сопротивляется, так сразу стреляют и в выгребную яму сбрасывают. А кто пальбой их встречает, так хлопцы мигом звереют да такое над бедолагой устраивают!.. Потом куски туловища над сельсоветом вместо флага висят в назидание. Недавно они в детский дом пришли, не в нашем, правда, районе, в Процке…

– Остановитесь, товарищ капитан, достаточно на сегодня, – жалобно попросила Настя.

– Ну, как хотите, – сказал Кисляр. – Желание женщины закон.

Пассажиры замолчали.

Мысли Стаса потекли в недавнее прошлое.

Полковник Березин не ошибся, когда упомянул партизанский опыт майора Шелеста. Тот был недолгий, но полезный.

Станислав родился в Харькове. Отец – инженер на тракторном заводе, мама – бухгалтер там же. В тридцать седьмом они уцелели. Предприятие считалось стратегическим, чистили его умеренно, чтобы не страдало производство. Завод выпускал не только тракторы.

Политехнический институт, служба в армии, офицерское звание после ускоренных курсов. Очень помогло высшее образование.

Грезил, как и в детстве, о разведке. Курсы повышения квалификации при НКВД СССР, а с февраля сорок первого – при НКГБ. Лубянская площадь, многообещающий молодой сотрудник, капитан. Он мечтал работать за границей, расшатывать изнутри гнилые устои капитализма.

Война разрушила все планы. Немцы наступали стремительно. 26 октября их танки уже рычали на площади Розы Люксембург в Харькове, а потрепанные части 38-й армии, в которую попал Шелест, откатывались на восток. Он успел эвакуировать родителей. Дай им бог на далеком Урале здоровья и сил.

Станислав служил в разведотделе дивизии, штаб которой попал в окружение восточнее Харькова. Охрана полегла почти моментально. Кончился бензин. Офицеры примкнули штыки к трехлинейкам и ходили врукопашную.

Из кольца вырвались немногие. Две недели окруженцы плутали по лесам, атаковали немецкие патрули. В болотах встретились с партизанами, верховодил которыми бывший первый секретарь райкома Савельев.

Он и выдал положительную характеристику молодому капитану через полгода, когда партизаны вырвались к своим и тут же загремели на унизительную проверку. Станиславу просто повезло, кто-то вник в ситуацию. С окруженцами, как правило, не церемонились. Пушечного мяса хватало. На фронт текли эшелоны с пополнением из восточных областей Союза.

Особый отдел при НКВД, борьба с вражеской агентурой в прифронтовой полосе. В апреле сорок третьего было создано Главное управление контрразведки Смерш. Воронежский фронт, Степной, досрочное звание за «мужество и героизм при обезвреживании вражеских шпионов и диверсантов».

Он не являлся баловнем судьбы, дважды был ранен, чуть не попал в плен, знал цену предательству. Неплохо разбирался в людях, понимал, что такое держать язык за зубами. А главное, имел чутье, спасающее его от крупных неприятностей.


Глава 8

Десятки незнакомых лиц пробегали перед глазами Станислава, оседали в копилке памяти. Равнодушные, злые, испуганные. Мелькали перехлесты городских улиц и отправлялись в ту же копилку. Народная, Домбровича, Цветочная, Лютневая, Лобная, Торговая. Советских названий, привычных уху, прославляющих величие Октября, здесь не было вовсе.

Железнодорожная станция, оцепленная кордоном, на которой шумели транзитные воинские эшелоны. Улица Загорская в непосредственной близости от вокзала. На ней до тридцать девятого года располагались польские органы власти, потом – советские. С лета сорок первого там сидела немецкая оккупационная администрация со всеми своими прелестями, в том числе гестапо, жандармерией и комендатурой. Теперь опять комендатура, уже наша, городской комитет ВКП(б), отдел НКВД и что-то там еще.

Остаток пути офицеры проехали без приключений. «Правительственный квартал» был оцеплен патрулями, пулеметными гнездами за мешками с песком, вереницей шлагбаумов. Те же меры безопасности наблюдались на станции. На прочее городское пространство сил и средств не хватало. Там иной раз шалили и стреляли не только бандеровцы, но и чистые уголовники.

Капитан Кисляр пообещал, что решит вопрос с размещением группы, и быстро испарился. В бывшем здании жандармерии гуляли сквозняки, таскали по полу обрывки бумаг, бытовой мусор.

– Женской руки тут явно не хватает, – пробормотала Настя Кутепова, разглядывая с поджатыми губами этот вселенский кавардак.

Станиславу пришлось напомнить ей, что она не женщина, а старший лейтенант особого назначения. Приведением рабочих мест в порядок займутся другие люди.

Офицеры показали начальнику караула служебные удостоверения и тонко намекнули на то, что не к лицу им работать в таком дерьме. Парень побледнел. Через час все было в порядке, как в нормальной ведомственной конторе, включая телефон для связи с комендатурой и военным руководством станции.

Настя брезгливо смахивала тряпочкой пыль со стола, протирала подоконник, который венчал страшноватый, до предела засохший комнатный цветок, вся земля вокруг которого была утыкана окурками немецких сигарет. Гальперин убрался в комендатуру с наказом добыть все, что уцелело от местных архивов.

В здании четко ощущалась какая-то могильная аура. Эти стены за пять лет, похоже, всего навидались.

– Разрешите, товарищ майор? – В кабинет всунулся сержант Красной армии.

Майор кивнул. Мол, разрешаю.

Солдаты втаскивали в помещение железные ящики, стопки папок, проштампованные орлами вермахта и украинскими трезубцами.

– В подвале нашли, товарищ майор, – отчитался сержант. – Фрицы перед бегством что-то уничтожили, но многое осталось.

Настя с ужасом смотрела на гору макулатуры, растущую посреди комнаты. У Стаса создавалось впечатление, что ей очень хочется надеть медицинские резиновые перчатки.


Вскоре оперативников контрразведки Смерш осчастливил фактом своего появления донельзя усталый капитан Есаулов, исполняющий обязанности коменданта. Он был не молод, не мог похвастаться пышной шевелюрой и вселенской невозмутимостью. Капитан волновался, как студент на первом экзамене. Не каждый день его владения посещали представители этой зловещей конторы. Но рукопожатие у него оказалось твердым.

Шелест не давил на визитера. С людьми надо быть мягче, если, конечно, ты не собираешься в ближайшее время ставить их к стенке.

– Надеюсь, мы сработаемся, Михаил Егорович, – проговорил Шелест. – Заискивать не надо. Вижу, что вам, бывшему боевому офицеру, противно такое поведение. Но любые пожелания моих людей, равно как и мои, должны выполняться беспрекословно. Чего-то заоблачного требовать не будем, видим, насколько вы ограничены в средствах. Сожалею, что вы не местный, это усложнит выполнение задачи. Но на безрыбье, как говорится… Вы неплохо воевали, я наводил справки.

– А теперь меня списали с парохода, – сказал комендант и горько усмехнулся. – Командовал ротой в ударном батальоне. Именно мы при поддержке армейского штрафбата первыми прорвали фронт под Антоновкой. Переправились через Звягу, закрепились на левом берегу и всю ночь держали оборону. Немцы как с цепи сорвались, бросали последние резервы, даже роту жандармов подогнали до кучи. За ту ночь я получил медаль и заработал инфаркт. Ни одной царапины, представляете? А сердце чуть не треснуло.

– В мирное время это называлось «сгореть на работе», – с улыбкой проговорил Шелест. – Теперь понятно, почему вас не оставили в действующей армии.

– Предложили комиссовать, – не без гордости сообщил Есаулов. – Но мне стыдно стало. Я же не покойник какой-то. Так и сказал, дескать, вот помру, тогда и комиссуйте. А пока есть сила в руках, да и голова еще варит. Прошу направить меня на участок, где требуется военный опыт. Это не курорт, товарищ майор. Здесь враг не маячит перед носом в окопах, когда ты точно знаешь, куда бежать и в кого стрелять. Я за неделю потерял троих бойцов и младшего лейтенанта Сычева. Двое погибли при патрулировании улицы Народной, ночью попали под обстрел. Лейтенант подорвался на растяжке, когда мы пришли обыскивать подозрительную хату. Еще один боец неудачно вышел ночью в сортир. Бедолаге перерезали горло.

– Какими силами располагаете, Михаил Егорович?

– Если честно, совсем невеликими, товарищ майор. Мы способны охранять только несколько кварталов. Если больше, то это будет распыление сил. Ребята мои поумнели, осознали, с кем имеют дело. Любая баба может достать из-под юбки обрез, какой угодно малец в дырявых портках – бросить гранату. Глупо объяснять ему, что надо мяч гонять с пацанами, мамке помогать и в школе учиться. Бородатые дядьки из леса основательно засорили людям мозги. У них такая пропаганда, что нам пока не тягаться. В моем распоряжении два взвода по тридцать штыков. Караульная служба ведется круглосуточно. Еще у Губина неполная рота, но они подчиняются штабу войск НКВД, поставлены обеспечивать безопасность вокруг станции. Объект, как ни крути, важный. Там ежедневно проходят эшелоны. Людей приходится отправлять во все концы, предотвращать диверсии на путях. А это, знаете ли, весело – патрулировать полотно, которое со всех сторон открыто. Есть еще люди капитана Кисляра, две дюжины. Это в основном работники милиции, прибывшие из восточных областей Украины. Он пытается сформировать из местных жителей истребительные отряды. В них идут здешние хлопцы, недовольные Бандерой и его порядками. Идейных там мало, а вот обиженных хватает. У кого-то жену изнасиловали, братьев или сестер повесили. Теперь мстят, считают, что Советы – наименьшее зло. Там и бывшие бандеровцы есть, и те, кто немцам прислуживал, так называемые хиви, добровольные помощники вермахта.

– Евреи в город не возвращаются?

– Честно говоря, не видел такого чуда. – Комендант не удержался от усмешки. – Может, позднее, когда потише станет. А вот поляки приезжают, этот факт имеет место. Наши западную часть Галиции сейчас отвоевывают, там обретались поляки, убежавшие от бандеровцев. Многие рискуют, возвращаются. Советская власть не возражает, если ты не сочувствуешь Армии Крайовой. Отчаянные люди. Или глупые, кто их разберет. Детишек бы своих пожалели. Безопасность им никто не гарантирует, но они сюда едут. Иной раз на потеху лесным хлопцам. Те как раньше истребляли поляков, так и продолжают. Но что поделать, каждый считает эту землю своей, и хрен его переубедишь. Мы регистрируем всех, кто прибывает. Люди Кисляра проводят проверку, ставят людей на учет. За последнюю неделю к нам прибыло сто семьдесят семей. Эти люди уже страдают от налетов бандеровцев. Те кого-то калечат до полусмерти, других расстреливают, сжигают имущество. Но есть и такие поляки, которые оказывают сопротивление бандитам и выживают.

– Вот с ними мне хотелось бы встретиться, Михаил Егорович. Не сегодня. Завтра соберите людей, не только из города, но и сельчан. Надо послушать народ.


Капитан Губин тоже прибыл без задержки. За год репутация Смерша укрепилась. На рандеву должностные лица не опаздывали.

Капитан был сравнительно молод, осанист, высок. В его взгляде сквозила обреченность. Как будто прибыл по его душу самый стремительный суд в мире. Он приготовился к худшему: объявлению приговора и отсечению головы.

– Курите, капитан, я не возражаю, – сказал Стас. – Вот пепельница.

– Спасибо, товарищ майор. – Офицер усмехнулся. – Перед смертью не накуришься.

– Собираетесь нас покинуть? – сухо осведомился Шелест. – Рановато, капитан, приказа не было. Смерш – не карательная организация, судилищ не устраивает и приговоры в исполнение не приводит. Имеете вину за душой?

– Вам виднее, – ответил офицер. – Если это связано с нападением на пакгаузы, то…

– Да, я знаю, виновные уже наказаны, но вас сия участь обошла стороной, – сказал Шелест. – Допускаю, что лично вашей вины в этой беде нет. Даже если и есть, то вас просто некем заменить.

– Если вы думаете, товарищ майор, что здесь легче, чем на фронте…

– Я в курсе. – Шелест поморщился. – У каждого свой фронт и круг должностных обязанностей. Погибнуть можно где угодно, на любом участке.

Майор разозлился. Прошедший год наглядно показал, что средний срок службы оперативника контрразведки составляет четыре месяца. Потом человек выбывает. Если по ранению, то это ему еще повезло. Меры устрашения в отношении своих людей контрразведка Смерш не практиковала. Нет, не потому, что ею руководили и в ней служили сплошь благородные рыцари. Не до того было. Хватало реальных врагов.

– Это правда, что два трехтонных грузовика, нагруженных продовольствием, бесследно растворились на просторах Волыни?

– Это правда, товарищ майор, – подтвердил Губин. – Имела место халатность должностных лиц и солдат караула. Мы подозреваем, что бандеровцы переоделись в нашу форму. Подтвердить это некому, все мертвы. Пропали документы убитых солдат, бланки путевых и накладных листов, а также несколько печатей. Есть свидетели. Они видели, как колонна уходила за пределы складской территории. Выстрелов не слышали, все было тихо. Факт преступления вскрылся только утром. Самое невероятное, что машины не засекли ни на одном посту. Расследование, проведенное НКВД, результатов не принесло.

– Мистика, – сказал Шелест и усмехнулся: – Дьявол им помог, не иначе.

«Обычное предательство должностных лиц, – подумал он. – Схемы расположения постов ушли налево, а лес для бандитов – дом родной. В глухом урочище, если знаешь местность, можно спрятать хоть танковую дивизию».

– Давно служите в Возыре?

– Практически месяц, товарищ майор. Только немцев успели прогнать, на следующий же день в район вошел батальон по охране тыла. Взвод был дислоцирован на станции Мазовая, рота – в Возыре. Здесь серьезный транспортный узел и склады. Живем на вокзале, там оборудовали казармы. Получается, сами себя охраняем.

Капитану Губину были не чужды самоирония и самокритика.

– За месяц предотвратили несколько диверсий на путях, поджог здания вокзала, взрыв на главном пути. Раз десять вступали в перестрелки с бандитами. Потери боевиков – порядка дюжины, точнее подсчитать невозможно. Тела они уносят с собой, если могут. Потери роты за истекший месяц составляют двадцать восемь человек убитыми и пятнадцать – ранеными. Подкреплений не было, справляемся своими силами. Нехватка людей ощущается все сильнее. Если будет приказ, товарищ майор, то я выделю вам солдат. Но вы сами понимаете, что в этом случае ряд объектов останется без прикрытия.

Шелест задумался.

«Наша работа невозможна без войсковой поддержки. Рассчитывать в этом городе, похоже, не на что. Реальных штыков тут с гулькин нос. Из района пришлют – было бы требование, – но это потеря времени, ослабление режима секретности».

– Я слышал, проводились рейды против подполья, да?

– Так точно, товарищ майор! У капитана Кисляра есть толковые работники. Они накрыли несколько конспиративных квартир. Задержанных допросили и этапировали в район, но видных деятелей бандподполья там не оказалось. Неделю назад выявили схрон у Лозянки. Под кладбищем засели упыри. Рота НКВД из Ковеля их газом вытравливала. Не знали про запасной выход. Бандиты выбрались из-под земли и ударили в тыл. Настоящий бой шел. Удалось отрезать их от леса. Всех до единого уничтожили. Они сдаваться не хотели, дрались как черти. Там небольшая банда сидела – десятка два. А у наших полроты из строя выбыло.

Станислав отстраненно слушал капитана, выстраивал в голове предварительный план действий. Он отпустил Губина, когда того уже стало укачивать.


В «походном» отделе Смерша царило унылое молчание. Ситуация знакомая. Опять рассчитывать не на кого.

Сотрудники сортировали документы. Настя призналась, что у нее спина уже покрывается мурашками, хотя нервы в принципе железные.

Майора очень позабавило, как на нее смотрели Губин и Есаулов. Они явно не прочь были протереть глаза, помалкивали, но косили как зайцы. И почему, интересно?

– Нам тоже непонятно, с чего это, Анастасия Андреевна, – сказал Гальперин и украдкой подмигнул Шелесту. – В вас вроде нет ничего такого.

– Поддел, да? – Настя хмыкнула и спросила: – Кстати, Станислав Игоревич, мы еще долго будет сидеть в этих стенах, от которых уже тошнит? Мы от кого-то скрываемся? Пора бы перекусить, размять ноги. Я никак не пойму, за окном темнеет или в глазах?

Да, день промчался незаметно.

– Ладно, уговорили, – сказал майор и резко встал, чуть не опрокинув стул. – Хватит на сегодня. Надеюсь, нас все же покормят и уложат спать.

Тут как по мановению волшебной палочки явился капитан Кисляр, с ним солдаты с вещевыми мешками.

– Разрешите?

– Только вас и ждем, Федор Ильич. Что за переметные сумы? – Шелест кивнул на вещмешки, которые солдаты сгружали на пол.

– Виноват. – Кисляр заметно смутился. – Мы получили приказ поставить вас на довольствие. Это сухой паек в расчете на четыре дня. Завтра подумаем, постараемся организовать вам горячее питание. Работа солдатской столовой только налаживается, привлекаем гражданских, но поставки продовольствия очень… м-м… – Кисляр замялся, подыскивая нужное слово.

– Не ритмичные, – подсказала Настя. – Признайтесь честно, товарищ капитан, что гражданскому персоналу вы не доверяете, а сухие пайки трудно отравить.

– Ну, не то чтобы отравить… – Капитан решился, махнул рукой и проговорил: – На днях накормили взвод картошкой с мясом. Вроде все свежее было, и вдруг, как по команде, все войско понос сразил. Солдатам нужно службу нести, вверенные объекты охранять, а они из сортира не вылезают, облепили его как мухи. Повариха божилась, что всю душу вложила в готовку, использовала только качественные продукты, но у самой такая рожа была довольная!.. Ее отстранили, под арест поместили, но где другую взять?

– Да, опасно, – согласился Шелест. – Чаем хоть напоите?

– С чаем полный порядок, даже кофе есть, – обрадованно проговорил Кисляр. – Вернее, не кофе, а этот, как его?..

– Цикорий. – Настя уже устала подсказывать. – Цветочек такой голубенький. Вернее, корень его. Это не кофе, товарищ капитан, а фигня какая-то. Впрочем, ладно. Мы согласны на цикорий.

– Тогда пойдемте вниз, товарищи. Старшина Вахмянин как раз самовар растапливает, сапогом раздувает.


Около полуночи «ГАЗ-64», приписанный к отделу внутренних дел, въехал во двор заброшенной хаты, стоявшей на улице Лобной.

– Я подобрал этот дом со всеми мерами конспирации, – уверил своих гостей Кисляр. – В принципе не окраина, десять минут пешком до Загорской улицы. Но рядом пустырь, за ним лес, соседние дома тоже пустуют, так что соглядатаев не будет. Бандеровцы в этой части города не появляются, для них здесь нет ничего интересного. Дом принадлежал польской семье, расстрелянной бандитами в июле прошлого года. Участок окружает высокий забор. Двери прочные. В доме несколько комнат, чердак. Машину я вам оставлю. Ворота и двери запираются на ключ. Эту хатку я присмотрел давно. Для пущей безопасности в доме напротив разместятся мои сотрудники. Можете, конечно, ночевать в кабинете, товарищ майор, дело хозяйское. Но лично мне эта хатка нравится. Я и сам тут пожил бы. Решайте. Мои люди останутся, это, извините, мне решать. Звонили из штаба, приказали позаботиться о вашей безопасности ввиду важности вашей работы. А вообще обидно. – Капитан сокрушенно вздохнул. – Тут наша земля, Советский Союз, а мы вынуждены существовать на полулегальном положении. Вы не волнуйтесь, мы проверили, хвоста не привели.

– Намекаете, Федор Ильич, что первая ночь пройдет спокойно? – с улыбкой осведомился Шелест.

– Что вы, остальные тоже, – заявил Кисляр. – Я головой отвечаю за вашу безопасность, товарищ майор. Так что, сами понимаете, предлагаю лучшее.

Ночевать на рабочем месте Станиславу действительно не хотелось. Стены, повидавшие всякое, давили на психику. Организм их отвергал. Он поблагодарил капитана за хлопоты и отпустил.

Оперативники с фонарями обследовали дом. Внутри оказалось сравнительно чисто. Три комнаты, заколоченный чердак. Три окна выходили во двор, опоясанный двухметровым забором. В доме нашлись кровати, постельное белье. Во дворе колодец, пользоваться которым Кисляр не советовал.

Окна изнутри закрывались ставнями, что не могло не нравиться офицерам. Имелся запасной выход, запертый на солидный засов.

Перед сном оперативники вышли во двор, молча курили, слушали звенящую тишину. В лесу попискивал совенок. Видимо, мамку потерял или начал самостоятельную жизнь, и она ему чем-то не понравилась.

После полуночи стал усиливаться ветер, гнал на юг рваные облака. В воздухе витало что-то недоброе.

Войны офицеры не боялись. Они не желали попасть впросак, умереть, не сделав ничего полезного. Оружие постоянно носили с собой.

– Забрались в глушь, ничего себе! – проворчал Гальперин. – Хотя везде опасно, чего уж там. Мы уже привыкли чувствовать себя незваными гостями. Да ладно, здесь неплохо, товарищ майор. В конторе хуже. Любой негодяй может в окно гранату бросить. Вот только название этой улицы мне не нравится. Лобная, надо же!

Потом они лежали в тишине, обняв автоматы. Шелест устроился на кровати у одной стены, Гальперин – у другой.

Женщине была предоставлена отдельная комната без окон. Она ворочалась, кряхтела за стенкой, потом затихла.

Наверное, мужики думали об одном и том же. Возможно относиться к ней всего лишь как к боевому товарищу, но насколько же это трудно! А проявишь вольность, самому потом будет стыдно.

Потом приоткрылась дверь. Возникло привидение, закутанное в покрывало. Настя втащила в комнату матрас, бросила на пол между мужчинами, пристроила автомат, улеглась, закуталась.

Сквозь закрытые ставни просачивалась тонкая полоска лунного света.

«И как в таких условиях служить стране?» – мелькнула досадная мысль в голове майора.

– Страшно одной, Анастасия Андреевна? – утробно проурчал Гальперин.

– Нет, скучно, – подумав, сообщила Настя. – С вами тоже страшно. – Она тихо засмеялась. – Маленькой была, больше всего боялась, что ночью придет страшное чудовище из русской сказки и заберет меня в темную пещеру. А теперь лежу в одной комнате с двумя такими чудовищами!..

– Ну, спасибо, Анастасия, – сказал Шелест. – Добра ты к нам. Ладно уж, иди, ложись на койку, а я на полу посплю.

– Еще чего! – заявила Настя. – Лежи уж, Стас. Я свила себе гнездышко, здесь хорошо.

Она уснула, а мужики еще долго лежали, размышляли о странностях мира вообще и данного исторического этапа в частности. Сон приходил медленно, набегал, откатывался, как морская волна.


Глава 9

Станислав угрюмо смотрел на крестьянина Фабиуша Матецкого, сидящего перед ним, и делал пометки в блокноте. В коридоре шумели люди, ругался Кисляр. Шелест не выспался, болела голова, да еще и этот тип нес несусветную дичь.

Гражданин Матецкий сильно заикался, путал польские слова с украинскими, излагал грустную историю своей семьи. Он родом из этих мест, из села Выжиха. Ему уже за пятьдесят. Всякого повидал. Доставалось и от польских властей, и от украинских националистов, и от немцев, пропади они пропадом!

Он – мирное существо, даже в армии не служил по болезни. Партизаны Армии Крайовой уговаривали его уйти с ними, да какой из него вояка? Жена Агнешка, трое деток-погодков от двенадцати до четырнадцати лет.

Сперва бог миловал. До сорок третьего года село никто не трогал. Хлопцы из УПА приезжали, но только грабили, убийствами не утруждались.

Потом, в июле того самого года, началось безумие. Ночью село окружили бандеровцы. Они неслись по улицам на повозках, запряженных жеребцами, палили из пулеметов, бросали факелы на соломенные крыши. Бегущих людей срезали пулеметные очереди.

Семья Матецкого укрылась на чердаке. Все дрожали от страха. Их убежище бандиты почему-то просмотрели. Бывает такое. Они просто плеснули на хату бензином и подожгли ее.

Теща сразу задохнулась в дыму. Прыгать было высоко, спускаться – невозможно. Фабиуш дотянулся до лестницы, лежащей на крыше, ухитрился передвинуть ее на сарай, куда бандиты забыли бросить факел. Они ползли, перебирались на руках. Жена Агнешка сорвалась, упала на землю, сломала ногу. Дети тряслись от страха, держали мать, помогали ей идти.

Околица находилась поблизости. Они ползли по высокой траве. Пулеметчик заметил их в последний момент, когда у них лопнуло терпение, и они прыжками бросились в лес. Пуля сразила младшего, Адриана. Потрясенный отец обнял безжизненное чадо, а когда пришел в себя, обнаружил, что и Агнешка мертва, а Янек с Мареком ревут, умываются слезами.

Бандеровцы бежали наперерез, палили из всех стволов. Поредевшая семья рванула дальше, но бандиты настигали. Марек споткнулся, а когда сообразил, что не успевает убежать, бросился на подонков с корягой и был изрешечен пулями.

Теперь уже Янек волок отца, потрясенного, теряющего сознание. Они лежали в какой-то яме, зарывшись в листву, потом пошли в чащу. Их вывели из ада польские партизаны, которых отец и сын встретили на рассвете. Те собрали таких же обездоленных людей и перевезли их в западную часть Галиции.

Немцам было плевать на это. Мирных поляков они особенно не трогали. Все беды исходили от своих же братьев-славян, опьяненных безнаказанностью.

Беглецы жили в маленьком городке, расположенном недалеко от Западного Буга. Когда немцы отступили под натиском Красной армии и притихли – как тогда казалось – бандеровцы, Фабиуш засобирался в родную Выжиху. Советские власти не препятствовали этому. Им тоже не было дела до поляков.

От села осталась кучка обугленных деревяшек. Фабиуш пытался построить хату, нужны были материалы, инструменты. Когда приходили бандеровцы, отец с сыном прятались в яме, которую вырыли посреди огорода.

– Мы вам всячески сочувствуем, пан Матецкий, – изображал участие Шелест. – Но сейчас всем трудно, надо как-то жить. Если не будете сотрудничать с представителями буржуазного польского правительства, то новые власти вам помогут. Вы видели бандитов. Опишите их, пожалуйста. Когда это случилось? Вы знаете кого-нибудь из них?

Это произошло четыре дня назад. Янек вовремя свистнул и спрыгнул с дерева. Высокие кусты прикрыли его.

Несколько всадников въезжали в село. Фабиуш не заметил, во что одеты. Да разве это важно? Кепки-мазепинки, желто-синие нашивки на рукавах, и все понятно. Бандеровцы гарцевали по его участку, ругались, потом засвистели, помчались куда-то вскачь.

В Выжиху вернулась еще одна семья, мать и две дочери. Не повезло бедняжкам, плохо спрятались. Обнаружили, что влипли, бросились к лесу. Конные бандиты настигли женщин на опушке.

Фабиуш вылез из ямы, лежал в траве. Эти бедняжки погибли у него на глазах.

Всадников было четверо. Трех молодчиков Фабиуш видел впервые. Это были крепкие бородатые парни. А вот того мерзавца, который ими командовал, он уже встречал.

Это некто Нестор Кишко. Он был в ОУН на небольших офицерских должностях. Мерзкий маленький тип со злыми глазами, жестокий, циничный. До тридцать девятого года, при польской власти, этот субъект работал бухгалтером в конторе на карьере, был робкий, забитый, пресмыкался перед администрацией. Кто же знал, что в нем такая злоба с годами накопилась.

– Люди сказывали, что он у Горбацевича был помощником, – продолжал грустное повествование Матецкий. – Это тот, что за главного был тут у бандитов. Он после нашего бегства уже здесь воцарился. Люди шептались, что просто дьявол. Наши с ним дорожки, к счастью, никогда не пересекались. – Крестьянин начал истово креститься.


Собеседники Станислава менялись, как карты в колоде. Люди плакали, делились горем, просили зерна или стройматериалов. Но у всех было главное общее пожелание: защитите! Вы же власть!

Шелест был всего лишь руководителем оперативной группы контрразведки «Смерш», и задачи перед ним стояли другие. Он мог обеспечить безопасность этим людям только одним способом – уничтожить банду. Они этого не понимали, кто-то переступал черту, срывался в крик.

Майор окутывал себя табачным дымом, ждал появления ценной информации.

Беженцы из Поросли жаловались на жизнь. Вернулись в родное село, а там шаром покати. Стоит телега с разбросанными пожитками, рядом сухое дерево, на нем распятый труп и табличка на груди для непонятливых: «Это поляк. Так будет со всеми поляками».

Мужики и рады взяться за оружие, готовы защищать свои семьи. Но Советская власть не разрешает, говорит, что сама их защитит.

Но это только пустые слова. Она себя-то защитить не может!

Третьего дня бандеровцы под Процком колонну части материального обеспечения растерзали, все ликвидное добро затащили на подводы и убрались в лес. Семерых молодых новобранцев в плен взяли, на опушку отвели и лопаты всучили. Мол, ройте себе окопы в полный профиль. А как дорыли, всех сгрузили в эти ямы да засыпали, только головы наверху и остались. Бандиты потешались, а когда наскучило, взяли косы да давай их отсекать. Еще жаловались, что косы тупые, ни хрена не работают.

Картина складывалась удручающая. Станислава захлестывали волны отрицательной энергии. Порой ему хотелось воскликнуть: «Люди, мать вашу, заткнитесь!» Но он прилежно все записывал.

Во время обеденного перерыва сухой паек не лез в горло. Майор давился травянистым чаем, который заварил в самоваре сержант Вахмянин, обильно курил. Настя с мрачным лицом перебирала документы, проштампованные орлом, вцепившимся в свастику. Гальперин отдыхал, наслаждался минутой покоя.

– Я, может быть, чего-то не понимаю, товарищ майор, – кашлянув, признался он. – Тут жуть творилась, змеиный клубок какой-то. Как в этом аду могли хоть что-то сделать советские партизаны? Ведь у них абсолютно не было поддержки ни от поляков, ни от хохлов. Русских тут практически нет, евреев истребили. Любая структура нам враждебна – немцы, националисты, украинская полиция, польская жандармерия, боевики правительства Миколайчика.

– Ага, наши тут особняком стояли, – согласилась Настя. – Им даже внедрить своих людей в эти структуры было невозможно. О пропаганде вообще молчу. Они просто добавляли свою лепту в общий хаос.

– Темные вы личности, товарищи офицеры, – заявил Стас. – Во-первых, сбор информации, передача ее в центр посредством радиосвязи. В штате оккупационной администрации были наши люди. Данные о перемещении войск, вооружения. Эшелоны, пущенные под откос. А ведь каждый такой состав с техникой или боеприпасами – это спасенные жизни красноармейцев. Постоянные налеты на немецкие колонны, мелкие гарнизоны, структуры оккупационной власти. Партизаны теребили бандеровцев, вели какой ни есть, а обмен разведданными с польскими партизанами, временными попутчиками, так сказать. Совместные меморандумы, конечно, не подписывали, но информацией делились, иногда общие акции проводили. Не стоит утверждать, что у Советской власти здесь не было поддержки. Многие ждали возвращения наших войск. Другое дело, что боялись. Не морочьте мне голову, короче.


Потом интерес майора привлек Панас Шуфрич, украинец, уже немолодой лысоватый мужик в безрукавке. Он ерзал на табурете, избегал прямого взгляда. Его доставили сюда, мягко говоря, особым порядком, фактически под конвоем.

– Человек вроде не опасный, – проговорил Кисляр. – Мастер на пилораме, в зверствах не замечен, тихий. Был в бандеровцах, но бабы говорят, что они его силой забрали, не хотел он. Помаялся в банде да и сбежал. Шуфрич особо этого и не скрывает, сам признался, когда мы в том месяце чистку проводили. Божится, что активно стоит на пути исправления, ничего дурного не замышляет, к коммунистам лоялен. Любую власть готов принять, лишь бы его не трогали.

– За что меня сюда, товарищ майор?.. – пролепетал Шуфрич. – Я живу себе тихо, никого не трогаю, Советскую власть поддерживаю.

– Вот и поддержи еще разок, Панас, – строго сказал Шелест. – Да не пустыми словами, а надежными сведениями. Не поверю, что ты не в курсе. Но учти, я сразу вижу, если кто-то врет. Не приходили к тебе бандиты, не предлагали снова поучаствовать в их освободительном движении?

Этот тип был действительно далек от идейных распрей и на садиста не походил. Поляки майора в восторг не приводили, но не убивать же их за это! Пусть живут. Они такие же люди, как и он сам.

Что происходило здесь после той ночи, когда бандеровцы устроили массовую резню? Польского населения в повете почти не осталось. Даже немцы удивлялись такому рвению националистов. Можно было бы просто депортировать поляков куда-нибудь под Варшаву или Краков. Но нет, убить оказалось проще и занятнее. Немцам, впрочем, это было до лампочки. Грызню славян между собой они только приветствовали.

Назар Горбацевич, прибывший сюда из Ковеля, остался в повете. Зверства продолжались, но уже не с тем размахом. Бандеровцы ловили польских и советских партизан, пытали, замучивали до смерти.

Участились акции устрашения соотечественников. Любая попытка спасти представителя «неправильной национальности» влекла за собой казнь. Утаивание продуктов, нежелание отдавать сыновей в освободительную армию заканчивались тем же.

Горбацевич засветился. Его теперь все знали, тряслись от одного имени. Он подчинил себе все мелкие подразделения, разбросанные по району, стал командовать ими. С ним считались функционеры ОУН, его побаивалось руководство службы безопасности. Бесчинства и грабежи дозволялись только с его санкции. Он принимал участие в митингах, разрешенных оккупационными властями, присутствовал на казнях, бывало, сам разминал руку.

Но время шло, а независимого государства так и не было. Положение на Восточном фронте ухудшалось. В какой-то миг националисты зарвались. Их отношения с оккупационными властями портились. Те стали притеснять борцов за незалежность, запрещали собрания и митинги, разоружали подразделения, закрывали типографии, издающие вредную продукцию. Начались аресты функционеров ОУН. Организация переходила на нелегальное положение. Отряды прятались по лесам.

В Возырь прибыла рота СС для ареста Горбацевича. Произошла отчаянная стычка вчерашних союзников. Горбацевич бежал в лес.

С той поры неразбериха только усилилась. Кто хозяин, чьи распоряжения выполнять мирному обывателю? В села заходили злые, небритые хлопцы, терроризировали народ.

Горячие хлопцы чуть не удавили Панаса. Пойдешь, дескать, с нами воевать. Жена впала в истерику, так ей по лбу дали.

Шуфрич месяц жил в глуши, в землянке, выходил на посты. Пару раз приезжал Горбацевич, шептался с командиром отряда Суриком. Тот еще тип. Один его взгляд дрожь вызывал.

Той же ночью хлопцы совершили налет на немецкий склад в Ядринцах. Хапнули теплые шинельки, сапоги, пару десятков походных ранцев. При этом прирезали двух охранников. Добро погрузили на подводы и увезли.

Утром рота немецких солдат окружила схрон и принялась забрасывать его гранатами.

Панас в этой суматохе сделал ноги, два дня отсиживался в лесу, потом выбрался к родному селу. Жена уже и не ждала его, очень удивилась. С тех пор больше в мобилизацию не попадал, бог миловал.

– Где сейчас Горбацевич?

– Да кто же его знает? – Шуфрич развел руками. – Одни говорят, что убили его, другие – что жив и сидит где-то в лесу.

– В каком лесу он может сидеть?

– Гражданин офицер, да откуда же мне знать-то? – взмолился Шуфрич. – Тут повсюду леса. Росомач, Кудряши, Белянники. Мне, гражданин офицер, точно известно, что он потерял почти всех своих помощников. Жулебу ваши партизаны еще в сорок третьем пристрелили, Младко в начале сорок четвертого подох. Теперь уже поляки постарались. Кишко вроде жив, говорят, что видели его. Все так же лютует, зло свое на людях вымещает.

Следующий собеседник майора выразил мнение, что Горбацевич бросил свои подпольные дела и записался в дивизию «Галичина». Сосед, мол, сбежал из этого формирования. Он вроде видел там похожего офицера.

Эта версия вызывала интерес, но и резонные сомнения.

14-я гренадерская дивизия СС «Галичина» формировалась и контролировалась немцами. Горбацевич впал у них в немилость, значит, дорога ему туда была заказана.

С данной дивизией вообще связана отдельная поучительная история, позор на веки вечные, от которого никак не отмыться. Она формировалась только из украинских патриотов. Отбор проводился жестко, но нехватки в добровольцах немцы не испытывали. Конкурс как в престижный вуз – несколько человек на место. Все как один – настоящие звери, готовые зубами рвать глотку врагу.

Этих психов немцы использовали против поляков в западной части Галиции, в Югославии против партизан Тито, даже во Франции. Слово «Галичина» наводило ужас в этих местах.

Но только не в Красной армии, бойцы которой всякого дерьма повидали. В конце июля сорок четвертого года под Бродами – это Львовская область – дивизия потерпела сокрушительное поражение, была уничтожена фактически полностью. Лишь какие-то крохи просочились через окружение.

Но самое смешное состояло в том, что через пару недель дивизия в полном составе снова рвалась в бой. От добровольцев отбоя не было.


Из соседнего помещения высунулась Настя, поманила командира пальцем. Она и Гальперин тоже проводили беседы такого рода. Глаза у женщины горели, значит, стоило подойти.

В комнате сидел пожилой поляк, походивший на основательно высохшую мумию. Рот, глаза, нос – все запало глубоко в череп, навевало ассоциации с ожившим мертвецом. Но с голосом у человека все было в порядке. Мужчина моргал, на серых щеках блестели слезы.

– Пан Себастьян Ахтуба, – представила его Настя. – Житель села Бержец. В ту страшную ночь он потерял все.

– Да у меня всего и не было никогда, – пробормотал мужчина. – Лишь пара сыновей, дом да жена. – Чувство юмора у поляка было какое-то жутковатое, но с головой он вроде вполне ладил.

– Польские партизаны подобрали его в лесу, сильно изрезанного, – сообщил Гальперин. – Месяц держали в отряде некоего пана Золотовского, выходили. Он там пригодился. Хорошо знает русский, украинский.

– Преподавал в прошлой жизни в львовском технологическом, – проскрипел мужчина. – Как безобразия начались, бросил работу, решил перебраться с семьей в село к родственникам. Вот и перебрался. А ведь мне казалось, что там нас никто не тронет.

– Опустите часть рассказа о вашем прошлом, пан Себастьян, – попросила Настя. – Повторите про позавчерашний день.

– Да, я понял, – сказал мужчина.

Он был не старый, но производил впечатление чего-то древнего, доисторического.

– Мне уже поздно чего-то бояться, нет смысла, все потеряно. В Роснах я живу, приехал три недели назад, хочу останки своих родных найти, похоронить и умереть здесь же. В Росны в сорок третьем убежали те поляки, которые выжили. Они считали, что это село Армия Крайова бережет. Там живет родня многих партизан. Только вот уже не было в Роснах никакой родни. Ее давно вывезли оттуда. Подставили нас, никто на помощь не пришел. Бандеровцы всех поубивали к чертовой матери. Орали: «Смерть ляхам! Слава Украине!» У них там даже фотограф был. Они красовались перед ним на фоне трупов, видать, для агитационного издания. Горбацевич там был, а с ним его прихвостень Кишко. Тоже фотографировались.

– С чего вы решили, что это Горбацевич? – осведомился Шелест.

– Да как вам сказать, молодой человек. – Ахтуба усмехнулся. – Если к кому-то обращаются «пан Горбацевич», то скорее всего это и есть пан Горбацевич. А если кричат: «Эй, Кишко», то… ну, вы понимаете. Горбацевич и полосовал меня саблей. Уж не знаю, где он ее достал, кривая такая, казацкая. Я навсегда его глаза запомнил, такие насмешливые, злые, алчные до крови. Позавчера я эти же глаза увидел. Вышла компания из леса да сразу к сельсовету двинулась. В простые дома они заходить не стали. Оттого и живой тут сижу. Председатель через окно в задний двор сиганул и тикать за околицу. Погнались за ним. Уж не знаю, догнали ли, но в село не вернулись. Наверное, догнали. Ведь его тоже не видно. Неделю проработал, счастливчик, иные и такой срок не выдерживали. Но дело не в том. Когда они по улице шли, я те самые знакомые глаза увидел. Божьей Матерью клянусь, они и есть! – Мужчина содрогнулся. – Это Горбацевич, точно. Но внешность у него другая.

– Это как? – спросил Шелест.

– Нет, поймите правильно, я не сумасшедший, в волшебство не верю. Думаю, граната рядом взорвалась, рожу ему осколками посекло. Она у него была видная, запоминающаяся, а теперь вся правая часть лица в складках и шрамах. Еще борода. Да и согнуло его как-то, прихрамывает, заметное усилие прикладывает, чтобы ноги переставлять. Вот и получается, что одни глаза остались, по которым можно признать. Он командовал отрядом. Помощник Кишко при нем подпрыгивал. Ухмылка похабная, маленький, башка круглая, глазки узенькие.

– Вы готовы поручиться, что это Горбацевич, пан Себастьян? – спросил Шелест и переглянулся со своими сотрудниками.

– Я вам больше скажу, господа офицеры. У них в Росомаче базовый лагерь. На слух пока не жалуюсь. Они болтали о своем, когда мимо проходили. А я спрятался в бурьяне. «Эту сволоту Лапцевича не стрелять, – проговорил на ходу Горбацевич. – Он знает всех активистов, которые прибыли с ним из Горловки. Отведем на базу, изложит весь список, тогда и в расход». А Кишко присвистнул. Мол, ни хрена себе, такой крюк до Росомача. Тащи его на себе!.. Я дальше слушать не стал, в лес перебрался, чтобы отсидеться.

– Большое спасибо, пан Ахтуба, – с чувством поблагодарил Стас. – Ваша наблюдательность нам очень помогла. Наши сотрудники отвезут вас обратно в село.


Улица Буговая оказалась не самой благоустроенной в городе. Восточная окраина, благоухающая свалка. Дома заваливались в землю, заборы полегли, как пехотинцы под картечью. С их ролью справлялись заросли акации и шиповника.

На стук открыла пожилая женщина с печальными глазами. Шелест показал ей корочки. Она лишь молча пожала плечами.

– Владимир Кондратьев здесь живет? – без особого нажима поинтересовался Станислав.

– Живет, – сказала женщина, вздохнула и махнула рукой. – Если это жизнь. Проходите в дальнюю комнату. Только сильно Володе не докучайте, приболел он горлом. У окна открытого сидел.

– А вы ему?..

– Да тетка, кто же еще. – Она уволоклась на кухню, сильно прихрамывая.

Комната не отличалась изысканным убранством. Стол, заваленный непонятно чем, странная подставка у окна, кровать. Под ней тележка, похожая на маленький поддон для кирпичей, с колесами и ремнями.

Бледный мужчина с засаленными волосами лежал под одеялом и читал какую-то потрепанную книжонку. Он положил ее на тумбочку и устремил на посетителей равнодушный взгляд.

– Ого, и женщина с вами. Эх, какая красивая!..

– Вы Владимир Кондратьев?

– Ага, – согласился парень.

Он выглядел ужасно, но едва ли был старше тридцати.

– Раньше меня именно так и звали Володька Кондратьев. Вы из Смерша?

– Вы удивительно проницательны. – Стас протянул бедняге руку, давая понять, что это дружественный визит.

Кондратьев ответил на рукопожатие и проговорил:

– Жизнь научила разбираться. Закурить дадите? А то тетка не разрешает, решила о моем здоровье позаботиться.

– Да, разумеется. – Шелест с готовностью выбил папиросу из пачки.

Лучше бы он не давал ему эту чертову папиросу!

Кондратьев откинул одеяло, чтобы покинуть кровать. У него даже культяпок не было! Не человек, половина. Мятые трусы, а за ними пустота.

Настя сглотнула. Гальперин тактично отвернулся и пихнул ее в бок. Мол, не пялься.

Левая рука у Володьки тоже была искалечена, но он мог ею пользоваться. Живой обрубок как-то хитроумно сполз на пол, подтянулся на руках. Володька от усердия закусывал губу. Шелест дернулся было помочь, но тот отмахнулся. Сам справлюсь! Он влез на тележку, покатил к окну. Там оставил ее, вскарабкался по подставке на подоконник, потянулся, приоткрыл форточку.

Оперативникам тут же вспомнился калека на базаре в Ковеле.

Володька обернулся, оскалил зубы и спросил:

– Непривычно, товарищи офицеры?

– Да, впечатлил, – согласился Гальперин, подскакивая с зажигалкой.

Володька с наслаждением затянулся.

– Да ладно, хоть в таком виде, но живой. Другие и вовсе умерли. Хотя порой жуткая тоска берет, – признался парень. – Лучше бы и я с ними умер. Еще и тетка жужжит, постоянно всем недовольна. Конечно, обуза жуткая. Может, протезы такие придумают, чтобы ходить можно было? – Он с надеждой посмотрел на Шелеста. – Есть ведь такие?

– Есть, – подтвердил Стас. – Дорогие, правда. Зато и не поймет никто, что ты безногий. Посмотрим, что можно сделать. Не теряй надежды.

– Как складно вы поете, товарищ майор. – Парень заулыбался. – Вот ведь явно езда по ушам, а я буду ждать, надеяться. Ладно, не уговаривайте. С чем пришли-то, товарищи офицеры? Дела минувших дней покоя не дают?

– Ты был начальником разведки у Глинского?

– Ага, служил с Николаем Федоровичем, – согласился парень. – Эх, видели бы вы меня в те деньки!.. – Володька украдкой посмотрел на Настю, и она покраснела. – Жалко, даже фотокарточки ни одной не осталось. А я ведь очень даже неплохо воевал, товарищ майор, – похвастался Володька. – Командир крепко за меня держался. Да он пропал бы к чертовой матери без моей разведки!

– Ладно, не хвались. Мы знаем, что ты был хорошим партизаном, – заявил Шелест. – Вопрос в лоб позволишь? Почему ты здесь? Вся округа знает, что ты партизанил в советском отряде. Бандиты из леса придут и на кусочки порежут.

– Так я уже порезанный, – сказал калека. – Думаете, не приходили хлопцы из леса? Дважды прибывали с визитом. Врывались в дом, тетку ногой под зад, а сами сюда. Висят над душой, стволами тычут, дескать, час твой пробил. А я ржу. Мол, ребята, вы очень кстати появились. Пристрелите скорей, избавьте от страданий. Ведь я не человек, а растение в горшке. Даже помочиться проблема. Сперва и правда чуть не пристрелили. Потом сказали: «Нет, урод, пристрелить тебя мало. Лучше живи, мучайся». И ушли, даже тетку не тронули, представляете? Так же и соседи. Носы воротят, иногда камень в огород бросят или еще что. Противно им с калекой связываться.

Оперативники неловко молчали.

Володька докурил, схватился изувеченной рукой за ручку рамы, проворно спустился с подоконника и взгромоздился на свое «транспортное средство».

Настя сглотнула, подавила рвотный спазм. Гальперин выглянул из комнаты. Тетка не подслушивала. Гремели какие-то тазики во дворе.

– Ты же русский? – спросил Шелест.

– Ага, – подтвердил калека, взбираясь на кровать. – На ту половину, которую от меня отрезали. Папа был русский, да еще и анархист, мама – местная учительница. Пожили они совсем немного, потом он сгинул на Гражданской. Даже не знаю, за кого воевал. У вас ко мне вопросы, товарищи офицеры?

Шелест изложил причину визита.

Володька задумался. Потом признался, что этот день у него постоянно перед глазами. Паника, отчаяние, когда свора псов обрушилась на партизанский лагерь. Он тогда метался под огнем, сгребал до кучи разбегающийся люд, отступал к обрыву. Хотел увести хоть кого-то, даже плот почти столкнул. Мог уйти один, да стыдно было бросать товарищей.

Бандеровцы всех перебили. У него в ногах граната рванула, превратила в калеку.

– А ты не думал, что это предательство? – спросил Шелест. – База закрыта со всех сторон. Просто так к ней не подобраться. Нужен знающий человек, чтобы туда провести эту свору.

– Думал и так. – Володька пожал плечами. – Да так и не понял, кто это мог быть. Разве что те трое, которые в шесть вечера увели Елисеева.

– Ты что-нибудь знаешь о них? Не заходили в гости?

– Да, может, убили их. – Володька махнул рукой. – Нет, не заходили.

С этого места Шелест попросил поподробнее.

Володька охотно делился воспоминаниями. Полковника Елисеева он, конечно же, помнил. Важная птица прилетела в партизанский отряд. Под вечер 15 июля, как только прибыли из рейда, Елисеев вдруг засобирался к Кравцу.

Глинский связался с ним по радио. Тот обещал встретить высокого гостя на опушке Кудряшевского леса.

Полковник ушел. Его сопровождали трое партизан, неплохо знающие местность. До места они, видать, не добрались. Кравец не сообщил об их прибытии.

А ночью ад начался. Он даже на время не посмотрел.

Да, Володька помнил, с кем ушел Елисеев. Этих людей подбирал сам Николай Федорович, светлая ему память. Володька их прекрасно знал. Это Леся Приходько, молодая женщина из Ворошиловграда, Иван Романюк из Чернигова. Тарас Замула местный, в Красной армии служил, докатился с отступлением до Возыря, здесь и остался, партизанил в родных краях.

Кондратьев давал лаконичные характеристики каждому. Все молодые, никаких нареканий, воевали исправно, не раз отличались в боях. Стыдно подозревать кого-то из них, очень не хочется это делать.

Шелест строчил огрызком карандаша в блокноте, задавал наводящие вопросы.

У Леськи вроде дочь была. Муж то ли бросил, то ли погиб.

У Замулы родня в районе. Эти люди скрытничали. За родственную связь с партизаном тут по головке не гладили.

Романюк был мрачноватый, немногословный, часто поминал свою девушку, оставшуюся под Черниговом.

Как ни крути, обычные партизаны. У Глинского таких больше сотни было.

Оперативники покидали улицу Буговую с чувством облегчения. Хороший парень, но очень уж тяжело на все это смотреть. Да, иной раз с людьми случается и такое. Лучше уж умереть.


Капитан Кисляр трудился не покладая рук в соседнем здании.

Когда Стас бросил ему на стол список, он не сразу включился, глянул на эту бумажку, сморщил лоб и сказал:

– Эту бабу не знаю, одного парня тоже. А вот Иван Романюк – есть такой сотрудник милиции в соседнем Процке. Нормальный парень, действительно бывший партизан, прошел в свое время все проверки. Надо позвонить майору Истомину, попросить, чтобы снова присмотрелся к своему человечку.

– Не надо, – отрезал Стас. – Делаем вид, что мы его не знаем. Найти всю компанию, если и другие двое живы, конечно! Как прикажу, всех собрать, будем беседовать. Напряги участковых, все конторы, занимающиеся учетом населения. Информация об этих людях должна быть у меня завтра утром – где бы они ни жили, пусть даже на том свете. Чем занимаются, адреса.

«Пароли, явки», – добавил он мысленно.

– Думаешь, майор, что один из них сдал базу Глинского? – спросил Кисляр и насупился.

– Пока не знаю, капитан. – Шелест развел руками. – Не хочу подозревать порядочных людей, но служба заставляет. Я тебе больше скажу. Если один из этих людей окажется двурушником, то он ведь и сейчас может сотрудничать с бандеровцами, разве нет? Кто ему мешает? У него героическое партизанское прошлое, у новой власти он вне подозрений. Согласись с этим. Ведь историю с пропажей группы Елисеева до нас никто не расследовал.


Глава 10

Ночь прошла спокойно. А утро оказалось богатым на открытия. Кисляр проявил усердие и рвение, лично явился с докладом, когда сотрудники контрразведки Смерш сидели в кабинете и уныло разглядывали содержимое вскрытых банок с перловой кашей.

– Присоединяйся, Федор Ильич. – Шелест кивнул на свободный стул.

– Поел уже, спасибо, – отмахнулся Кисляр. – Работа оказалась на удивление несложной, товарищ майор. Все здесь, рядом, никто не скрывается. Романюк сейчас служит в Процком в отделе НКВД. Устроился он туда недавно, чуть меньше месяца назад. Привез из Чернигова свою девушку, собирается по осени оформить с ней отношения. Мобилизации не подлежит по причине ранения стопы, но выполнять обязанности это ему не мешает. Леся Приходько трудится медсестрой в военном госпитале. У нее незаконченное медицинское образование. Проживает в Возыре с конца июля, имеет две комнаты в общежитии ткацкой фабрики. С ней мать и маленькая дочь, которых она привезла из Ворошиловграда. Партизанским прошлым не кичится. Да оно и опасно в наше время. Теперь этот, третий… – Кисляр щелкнул пальцами, вспоминая. – Тарас Замула. Он действительно местный, сам из Процка, но живет в Возыре на улице Домбровича, в доме помершей родственницы. Служил в Красной армии, воевал в партизанах, работает в местной типографии и ни от кого не скрывает своей лояльности к Советской власти. По поручению руководства занимается агитационной работой в коллективе. Парень резкий, острый на язык. Недавно был случай. Трое каких-то ублюдков напали на него в подворотне с ножами, хотели поквитаться за прошлое и настоящее. Парень не оплошал, выбил у всех ножи, а потом схватил подвернувшийся дрын и так их отходил, что еле уползли.

– И долго здесь живет Замула? – спросил Гальперин.

– Недолго, – отозвался Кисляр. – Кто бы дал ему жить при немцах и националистах? Прибыл в третьей декаде июля вместе с толпой переселенцев. Имеет рекомендации, подписанные лично товарищем Кургановым, командиром партизанского отряда, действовавшего в Турковском районе. Ночью навели справки. Он действительно там числился до прихода наших. Товарищ Курганов, по счастью, жив.

– Да, у всех троих вроде бы достойное прошлое и приличное настоящее, – задумчиво изрек Шелест. – Но факт остается фактом. Полковник Елисеев до базы Кравца не дошел, все куда-то сгинули, ни ответа ни привета. А ночью бандеровцы накрыли базу Глинского. Эти трое живы, но почему-то скромничают. Интересно, контактируют они друг с другом?

– Арестовать их? – осведомился Кисляр.

– Просто доставьте всех сюда, Федор Ильич. Проведем, так сказать, очную ставку.


Прошло не больше часа. Дверь, ведущая в соседнюю комнату, была приоткрыта. Для посетителей кабинета оставалось загадкой, есть ли там кто-нибудь. Половицы не скрипели, из помещения проистекал таинственный полумрак.

Сержант в синей фуражке ввел в кабинет молодую женщину и сказал:

– Входите, Олеся Владимировна, сядьте на стул и ждите. К вам скоро придут.

Женщину не конвоировали, просто пригласили для беседы. Но действия этого сержанта трудно было назвать совсем уж мягкими. Он строго посмотрел на Олесю и закрыл дверь. Она осталась одна в пустом кабинете.

Молодая, в сером жакете, юбке того же цвета. Русые вьющиеся волосы аккуратно пострижены. Курносый нос, привлекательная ямочка на подбородке. Жизнь ее не баловала, проявлялись ранние морщинки, серые круги под большими зелеными глазами.

Женщина мяла в руках простенькую сумочку, растерянно оглядывала голые стены. Она пристроилась на край стула, как ей приказали, стала ждать, заметно нервничала. Глаза ее испуганно стреляли по сторонам. Олеся явно не знала, зачем ее сюда пригласили.

Скрипнула входная дверь. Другой сопровождающий ввел в кабинет худого черноволосого мужчину, что-то буркнул ему и удалился. Посетитель был жилистый, остроносый, с каким-то въедливым взглядом. Он повертел головой, сунул руки в карманы широких штанов, помялся на пороге.

– Чего вызывали-то? – спросил он и уставился на женщину, застывшую на стуле.

Она явно не походила на должностное лицо. Парень недоверчиво заморгал. Женщина приоткрыла рот от удивления.

– Леська? – пробормотал Тарас Замула. – Ну, ни хрена себе, сколько лет, сколько зим! Слушай… – Он потер лоб. – Это же не ты меня сюда вызвала?

– Тарас, ты живой, – проговорила женщина, и комната озарилась улыбкой.

Она сорвалась со стула, а мужчина расставил руки. Они обнимались, смеялись, хотя и довольно натянуто. Обстановка не давала им расслабиться. Но недавние партизаны действительно были рады встрече.

– Слушай, ты как здесь?

– Меня вызвали.

– И меня вызвали.

– А кто? За мной вроде люди из НКВД приходили.

– Черт, да где они?

– Сказали, что сейчас придут. Ладно, давай ждать.

Их беседа стала приглушенной. Станиславу, находившемуся в соседней комнате, приходилось вслушиваться.

– А за той дверью есть кто?

– Не знаю, не заглядывала.

– Господи, Леська, не поверишь, как я рад тебя видеть. До чего же глупо все тогда получилось!..

Тут в кабинете появился третий участник этого мероприятия. Это был плечистый светловолосый мужчина в потертом костюме. В руке он комкал клетчатую кепку.

– Ребята, вы что тут делаете? – пробормотал этот человек и тут же кинулся обниматься.

Его мрачноватая физиономия расцвела.

Шелест на цыпочках вышел из комнаты в коридор через другую дверь. Там мялись Настя с Гальпериным.

Он усмехнулся, сделал им приглашающий жест, первым шагнул в кабинет и сказал:

– Добрый день! У нас сегодня встреча товарищей по оружию. Прошу присаживаться. Меня зовут Станислав Игоревич Шелест, я майор, служу в контрразведке Смерш.

За этим последовала немая сцена, почти как у Гоголя. На лицах визитеров остались замороженные улыбки. Они выбирались из оцепенения, покашливали.

Замула снова сунул руки в карманы, хотел, наверное, хоть так продемонстрировать независимость. У Леси вдруг ослабли ноги, она присела на тот же самый стул. Романюк нахмурился, озадаченно почесал затылок.

От кого-то из них исходил не самый слабый страх. Стас его чувствовал. Он не мог объяснить, какие органы и рецепторы при этом включаются, но данной способностью владел. Забеспокоились все. Да и как иначе? Но ведь это совершенно разные вещи – беспокойство невиновного человека и того, кто по уши в дерьме.

В кабинет вошли остальные члены оперативной группы, сели у стола. Гальперин принес с собой чистые бланки – протоколы допросов, начал бегло писать.

Посетителям было не очень-то уютно. Они сидели рядышком на стульях и чувствовали себя так, словно весь кабинет продувал жуткий сквозняк. Тарас непроизвольно косился на Настю, а она и ухом не вела.

Шелест внимательно разглядывал этих людей и все больше убеждался в том, что встал на верный путь. С одним из них было что-то неладно.

– Это будет просто беседа, товарищи, – успокоил гостей Стас. – Нам нужно прояснить некоторые обстоятельства, связанные с событиями годичной давности. Думаю, вы уже поняли, что вас никто ни в чем не обвиняет. Повторяю, это просто беседа. Если вас смущает тот факт, что мой сотрудник ведет протокол, то зря. Это чисто формальность и ничего больше. Так положено. Разговор у нас пойдет только о событиях одного дня, точнее сказать, вечера и ночи. Именно тогда пропал полковник Елисеев. Где он?

За этим последовала оглушительная пауза. А потом они заговорили все разом, перебивая друг друга. Даже Романюк утратил невозмутимость, начал что-то яростно доказывать. Майору пришлось остановить этот ор эффективным одесским «Ша!». Визитеры мигом заткнулись, Леся закашлялась.

– Вы в курсе, что выжили не только вы, но и некоторые другие люди из отряда Глинского? – вкрадчиво спросил Стас, переглянувшись с Гальпериным.

Тот с важностью кивнул.

– Я такого не знал, – пробормотал Романюк.

– Не может быть, – заявил Замула. – Я слышал, что пленных бандеровцы не брали. Кто это?

– Не имеет значения, – отозвался Шелест. – Это я к тому, что любая ваша ложь, лукавство, оправдание себя легко проверяются. Давайте просто по душам поговорим. Что произошло? Мы должны знать. Начинайте кто-нибудь один. Вы, Романюк, например.

– В засаду попали, – буркнул, отворачиваясь, свежеиспеченный сотрудник НКВД.

– Да какая там засада, – отмахнулся Тарас Замула. – Случайно нарвались на бандеровцев, никто нас не ждал. Они, наверное, район оцепляли, готовились к ночному налету, а тут мы.

– Значит, это были националисты? – уточнил Шелест.

– Да, – тихо сказала Леся. – Украинская повстанческая армия, как они себя называют. Их сразу по одежде видно.

– Сперва все нормально было, – начал повествовать Иван Романюк. – Задание плевое: вывести товарища Елисеева из точки А и доставить в точку Б. Мы же не знали, что вокруг леса уже банды рыщут. Шли как обычно, соблюдали осторожность. Этим маршрутом мы часто пользовались. Там безлюдье кругом, только раз надо пересечь проселочную дорогу. Она через низину идет. Мы как раз в нее вошли. Там акустика непонятная, все звуки глушатся. Несколько оврагов, участок выгоревшего леса, много кустарника. Мы шли в колонну по одному. Замула впереди, за ним Леся, потом товарищ Елисеев, а я сзади. Если хотите, можем показать это место. Замула предупредил, что впереди дорога, сказал, что сбегает проверить.

– Обстоятельства так вот по-глупому сложились, товарищ майор, – сказал Замула. – Да, сползал я до дороги, убедился в том, что все в порядке, никого там нет.

Они опять перебивали друг друга, расстраивались, вспоминая прошлое. Картина, в общем-то, вырисовывалась. Врать скопом участники тех событий не смогли бы. Это быстро выявляется. Но вполне возможна брехня в отдельных местах, выданная кем-то одним из них.

Тропа в тальниковых зарослях была неплохо протоптана. Замула выполз на дорогу, вернулся, махнул рукой. Мол, вперед! Перебежать колею, заросшую чертополохом, – минутное дело. Все четверо это сделали.

Огонь по ним был открыт уже сзади, когда они ныряли в лес. Подвода выехала из-за кустарника, в ней как селедки в бочке давились бандеровцы. Даже окликать не стали, поняли, кто такие.

Все четверо пустились наутек, беспорядочно отстреливались. Полковник сильно волновался, палил из пистолета, не жалея патронов. Партизаны прикрывали его, как уж могли.

Они уходили перебежками. Их спасали заросли, которых там было немерено.

Партизаны слышали, как подошла еще одна подвода. Из нее с дикими криками вытряхивались повстанцы УПА. Они обходили беглецов, продвигались по флангам. А низина была не такой уж протяженной. Двое или трое горячих хлопцев точно погибли. Им даже падать оказалось некуда, так и повисли на сухих ветвях.

– Уходите, я задержу их! – бросил Замула и стал куда-то отползать.

Он действительно сдерживал натиск врага, но недолго. Загремели взрывы, и вскоре демоны опять наступали беглецам на пятки. Елисеев задыхался, возраст давал себя знать.

Романюк намеренно отстал, начал стрелять, перебегать от дерева к дереву. Он смещался в сторону, и ему удалось ненадолго увести преследование в болото. Но никуда не делись те бандиты, которые заходили сбоку.

Романюк не вернулся, и Лесю охватило отчаяние. Боевики бежали по кустам, трещали сучья, хлопали беспорядочные выстрелы. Женщина сбилась с тропы, потеряла ориентиры.

Елисеев был красный от натуги, но пока еще передвигался.

– Леся, уходите! – прохрипел он, махая пистолетом. – Зачем умирать двоим? Расскажете Глинскому обо всем, что случилось.

Но она не могла его бросить. Сам погибай, а товарища выручай! Этот принцип впитался ей в кровь. Патроны в автомате заканчивались. Боевики уже были рядом. Под боком пролегал овраг, очень глубокий, сущая пропасть. Леся подталкивала к нему Елисеева. В голове у нее что-то стучало про последний шанс.

– Уходи! – прорычал Елисеев. – Это приказ! Дура, что ты делаешь? Все равно догонят.

На самом краю обрыва он подвернул ногу, закричал от боли, повалился в мох. Как тащить такую тушу? Все же Леся не оставляла попыток, тужилась, тянула его за руку. Он понял, что эта упрямая особа сдохнет тут, но не уйдет, оттолкнул ее от себя.

Леся потеряла равновесие, загремела в овраг. Она катилась по крутому склону, билась обо что попало, вопила от боли и отчаяния, влетела в гущу кустарника на дне оврага, ударилась головой и потеряла сознание. Впрочем, в отключающемся мозгу отметилось, как возбужденные бандеровцы наперебой палят сверху, кусты трясутся, комья глины катятся по склону.

– Так вот всех вас и убили, – обдумав услышанное, проговорил Шелест и хмыкнул. – Тем не менее вы сидите здесь и как-то не похожи на сгнившие тела.

– Контузило меня, когда ребят прикрывал, – буркнул Замула, опуская глаза в пол. – Башкой ткнулся в листву, так и провалялся целую вечность. Бандеровцы решили, что я помер, мимо пробежали. Когда очнулся, уже темно, ни фонаря, ни спичек. А ночь безлунная. С башкой стряслось что-то. – Он для наглядности постучал себя по черепу, мол, я не виноват, голова отключилась. – Помню, брел куда-то, потом опять упал, в обморок провалился. Кричать боялся, не знал, где противник. Полночи выходил на ту дорогу, по которой подводы прибыли.

– А я на нее даже не вышел, – проговорил Романюк. – Увел за собой погоню. Несколько человек за мной бросились. Помню, стрелял, последнюю гранату в них кинул. А там болото, не такое, чтобы намертво провалиться, но по пояс точно засосет. Поскользнулся, с тропы съехал, да в эту жижу и угодил. Всосало меня так, что только голова осталась, и та вся в ветках и лишайнике. Нахлебался досыта, чуть не задохнулся. Руку вытянул, а там под обрывом корни старой ивы. Вцепился в них, да так и лежал. Хлопцы мимо меня бегали туда-сюда, ругались страшно. Слышал, как Леська товарища полковника уводила. Только у нее «ППШ» и остался. Потом жуткая пальба учинилась. Тогда-то я и скис, решил, что хана всем. Рука отнималась, кое-как сам себя вытащил, а когда вставал, ступню чуть не насквозь сучком коряги проткнул. Сапог прохудился, подошва отошла, все раскисло. Ощущение – озвереть, словно всего до макушки проткнуло. Крови вытекло до черта. Вроде сознание терял, ни хрена не помню. Вещмешок за спиной, все насквозь мокрое, а бинты в водостойком пакете. Я ногу обеззаразил, как уж смог, замотал, сапог не стал надевать, от него уже толку не было. Так и ковылял. На дорогу не пошел, двинул туда, где Леська с полковником сгинула. Но, видать, промахнулся. Плутал, пока светать не начало. Наткнулся на двух дохлых бандюков, больше никого не видел.

– Я вообще не помню, как очнулась, – сказала Леся. – Повезло, что в меня не попали. Весь склон оврага пулями изрисовали. Головой ударилась очень сильно, тупо сидела, понять не могла, кто я, что со мной. Потом вспомнила, полезла на склон, искала товарища Елисеева. Если бы его убили, тело осталось бы. Но не было трупа, значит, живым взяли, с собой увели.

– Хреново! – буркнул Романюк.

– Хреново, – согласился Замула. – Не желаю я ему смерти, но лучше бы убили.

– Все равно убили, – заявил Романюк. – Думаешь, дали ему долго пожить? Пытали, допрашивали, волю ломали. Будем надеяться, что он ничего не сказал.

– А мы не выполнили задание. – Голос Леси дрогнул.

Настя, тоже строчащая протокол, подняла голову и с интересом на нее уставилась.

– Вы даже не пытались вернуться в отряд? – осведомился Шелест.

– Наоборот, я сразу же пошла назад, – возразила Леся. – Тропу не нашла, топтала новую через ивняк. Опять не повезло. – Она невесело усмехнулась. – Вышла на дорогу, но только в поле. Крестьян увидела, они подводу чинили, у нее колесо отвалилось. Я их обойти хотела, чтобы к Росомачу полем выбраться. Они увидели меня, давай орать, вилы выдернули из подводы, кинулись. А у меня никакого оружия, автомат потеряла. Да он все равно пустой был.

– Несознательный здесь народ, – с усмешкой проговорил Романюк. – Надо усиливать агитационно-просветительскую работу.

– Расход патронов надо увеличивать, – заявил Замула. – Вот только тогда и толк будет. Другого языка местные не понимают.

– Ты вроде тоже местный, – заметил Гальперин.

– Так не горжусь я этим. Обо мне Советской власти беспокоиться незачем, я всегда за нее…

– Ребята, дайте досказать, – попросила Леся. – Убежала я от этих бесов, испугалась, чего уж там. Они давай орать, а неподалеку бандеровцы оказались, давай преследовать, палить в чисто поле. Я зарылась в борозду, накидала на себя какой-то ботвы…

– То есть до отряда товарища Глинского вы не добрались, – заключил Стас.

– На опушку выползла, когда стрельба в урочище началась. – Леся закрыла лицо руками. – Вроде далеко, а такая слышимость! Я сразу поняла, что на лагерь напали. Бежала по лесу, несколько раз обходила посты бандеровцев, потом поняла из их разговоров, что с отрядом Николая Федоровича все кончено, уничтожили всех до единого.

– Понятно, – сказал Стас. – Судьба полковника Елисеева, стало быть, продолжает оставаться загадкой. После всего случившегося вы не пытались найти друг друга?

Они смутились, стали как-то стыдливо переглядываться.

– Все это довольно странно, – подала голос Настя Кутепова. – Трое партизан сопровождают важного человека, при этом печальная участь постигает только его. Все прочие остаются живы.

– Не виноваты мы в том, что живы! – Леся не сдержалась, смерила неприязненным взглядом офицера контрразведки.

– Пусть нас расстреляют, если Советской власти от этого легче станет, – выдал Замула.

– Это за что же? – встрепенулся Романюк. – Я свой долг выполнял честно. Но не всегда же обстоятельства идут нам навстречу.

– Поговорим о том, что с вами случилось дальше, – предложил Шелест. – Кто начнет? Вы, Тарас?

– Да хоть бы и я, мне скрывать нечего, – проворчал Замула. – На рассвете увидел, как колонна бандеровцев выходит из леса. Они везли на подводах своих раненых, какие-то грузы. Присмотрелся – да это же хозяйство с нашей базы! Не все пожгли, уроды. Довольные такие шли, хохотали, мол, конец большевикам, скоро и до остальных доберемся. Я в Подъяров, а там запустение, только трупы валяются. Забрался в какой-то дом, переоделся в крестьянские тряпки. По дороге человека встретил из Лубков. Он кобылу с жеребенком гнал. Рассказал, как бандеровцы ночью порезвились в Росомаче. Всех партизан перестреляли и перерезали, потом в Лубках на радостях всю горилку выжрали. Пошел я на восток, обходил посты на дороге, встретил партизан товарища Курганова, действующих в Турковском районе. Рассказал ему, что да как, перекантовался там годик. Тоже славно проводили время. Один только немецкий гарнизон, разгромленный в Писухе, чего стоит!

– Я на север подался, – сказал Романюк. – В Кивелине на базаре все узнал про ночной налет. И куда пойти? Я же был уверен в том, что Леська с Тарасом мертвы, да и Елисеев вместе с ними. Войдите в положение, товарищ майор. В сортире за базаром подкараулил бандеровца. Горластый был хохол. Я шею ему свернул, напялил его тряпки, документами обзавелся и на паровоз в Возыре. Якобы на лечение, хромал по-настоящему. Через Мазовую, Ковель, Луцк. А там и Чернигов. Наши уже в городе были. Мне снова пришлось переодеваться. Наташка, невеста моя, так обрадовалась!.. – Романюк робко заулыбался. – Не верила, что дождалась. Прошел проверку в особом отделе, нашлись люди, подтвердившие мою личность. Два месяца в Чернигове, потом опять на запад. Все это можно проверить, товарищ майор, – не преминул добавить Иван. – В личном деле все отражено и пропечатано.

– Я тоже на перекладных до Киева добралась, – сказала Леся и поежилась. – В селе Осинники родня живет, приютили. К женщинам не так придирчиво относятся, как к мужчинам. Да и не до нас фашистам стало, наши в наступление перешли, в ноябре Киев отбили. Я со справкой отдела гражданского учета в Ворошиловград приехала. Господи, все живые – и мама, и дочурка Лиза.

Шелест курил у окна и едва сдерживал раздражение. Муторное дело – проверять все учетные записи, связываться с соответствующими органами, ждать подтверждения. Один из этих людей мог предать товарищей, а по возвращении – сотрудничать с УПА.

– Ребята, нас, кажется, подозревают, – пробормотал прозревший Романюк. – Это смешно, товарищ майор. Мы не подставляли товарища Елисеева, не сдавали бандеровцам базу товарища Глинского.

– Кто бы сомневался, – проворчал Замула. – Конечно, мы этого не делали. Нас подозревают не больше, чем кого-либо другого. И все равно, ребята, я очень рад вас видеть. Как же славно, что все вы живые.

– Товарищ Замула прав. Вас ни в чем не подозревают. – Шелест оторвался от окна. – В противном случае вы уже сидели бы. Спасибо, что согласились прийти, товарищи. Вы свободны. Просьба не уезжать из города. Товарищ Романюк, свяжитесь с начальством в Процке, сообщите, что задержитесь. Вам временно предоставят койку в общежитии. Я распоряжусь. Все свободны. Дежурный! – Появился сержант. – Проводите товарищей до выхода, – распорядился Шелест. – И пригласите капитана Кисляра.

Он пристально смотрел, как они уходят, фиксировал мимику, непроизвольные жесты. Задержался взглядом на фигурке Леси Приходько.

Кисляр явился как по волшебству, практически мгновенно.

– Отправьте людей понаблюдать за ними, Федор Ильич. Только незаметно. Есть у вас опытные работники? Если попытаются уехать, то задерживайте. Выполняйте!

Кисляр козырнул и испарился. В комнате повисло подозрительное молчание.

– А вот те взгляды, которыми вы, товарищ майор, удостаивали эту симпатичную женщину, если не ошибаюсь, мать очаровательного ребенка – это что было? – осведомилась Настя.

– Галлюцинация это была! – отрезал Шелест. – Не о том думаете, товарищ старший лейтенант.

– По существу можно, командир? – встрепенулся Гальперин. – Ты их подозреваешь?

– Не всех, Леша. Но кто-то из них замаран.

Я это чувствую. Они наткнулись на боевиков. Скорее всего это случайность. Кто-то ею воспользовался, затаился. Не стал выходить с поднятыми руками. Бандеровцы – народ горячий, могли по незнанию пристрелить. Когда отлежался, побежал к Горбацевичу в Возырь. Раньше он не мог покинуть Росомач без риска попасть под подозрение. В тот день случай выпал отменный. Вот этот самый человек и провел карательный отряд по тайной тропке.


Глава 11

Село Гребеши, расположенное к западу от Клещинки, доблестные бойцы повстанческой армии атаковали в ночь на 19 августа. Оно испокон веков было украинским, но это нисколько не помешало бандеровцам применить навыки, полученные при уничтожении польских поселений.

Вечером минувшего дня строители завершили там восстановление ремонтного цеха возрождающегося совхоза. Застелили заново крышу, заложили кирпичом проломы в стенах. Залили бетоном пол, все вычистили.

Через два часа здание вспыхнуло. Внутри прогремел сильный взрыв. Все деревянное, что имелось в цеху, занялось жадным пламенем. Просела и рухнула крыша.

В селе надрывался пожарный колокол. Толпа полуодетых людей – многие даже уснуть не успели после трудного дня – кинулась на пригорок тушить пожар. Лихорадочно работала колонка. Люди бежали с ведрами, баграми.

Матерился Василий Максимович Ус, производитель работ, заразивший часть населения своей решимостью и целеустремленностью. Лишь благодаря ему, коммунисту с двухлетним стажем, фронтовику, получившему ранение при освобождении Киева, производственные площади были восстановлены в сжатые сроки.

– О себе думайте, товарищи, о семьях, которые голодают. Работать надо. Дел у нас море. Не коситесь на лес! – убеждал он односельчан.

Но все было тщетно. Бандеровцы подожгли здание со знанием дела, заодно швырнули туда пару оборонительных гранат. Цех догорал.

Растерянные люди толпились на пригорке. Все валилось у них из рук.

Василий Максимович раздувал буденновские усы, призывал людей не стоять столбами. Возможно, что-то удастся спасти.

В это время и появились герои УПА. Они окружили пригорок, где стояли люди, и молча наблюдали за ними. Отблески света от пожарищ плясали по небритым лицам.

Селяне поздно заметили их, заволновались, стали перешептываться. Про огонь они сразу забыли. Кто-то попытался прорваться через оцепление в село. Его схватили за шиворот, швырнули обратно. Автоматная очередь пропорола землю под ногами. Люди в страхе закричали, сбились в кучку.

Бандеровцы подошли ближе, замкнули круг. Они держали автоматы наперевес.

– Кто вы такие, мать вашу? Чего вам надо? – прорычал Ус, хотя давно все понял. – Убирайтесь отсюда к чертовой матери!

Еще одна очередь пропорола воздух. Василий Максимович схватился за лохмотья простреленного уха, взвыл от боли.

– Неплохо, Зиновий, – заявил здоровяк Гаврила Крытник, колоритная физиономия которого до глаз заросла бородой.

Зиновий Гузенко презрительно сплюнул, передернул затвор. Не так уж и сложно научиться стрелять, когда повсюду столько мишеней.

Ус на подкосившихся ногах отступил в толпу. Там кто-то подхватил его за локоть и поддержал.

Банда окружила сельчан.

Вперед вышел рослый ссутулившийся мужчина в полувоенном френче. Он хромал, опирался на трость с резным набалдашником. Отблески пожара плясали по изувеченному лицу, превращали его в кошмарную маску. Половину физиономии иссекли рубцы и шрамы. Кожа натянулась так, что глаза оказались в разных плоскостях. Но это ничуть не мешало им переливаться демоническим блеском.

– Так-так. Мы очень рады приветствовать вас, дорогие сельчане. – Мужчина выговаривал слова тщательно, с заметным трудом. – По-видимому, здесь собрались все, кому небезразлична судьба советского имущества, у кого сейчас болит душа, кто не может без праведного гнева наблюдать за подобными безобразиями. Остальные спокойно спят в своих домах и в ус не дуют. Кстати, насчет Уса…

– Что тебе надо, Горбацевич? – прорычал тот. – Проваливай обратно в свою берлогу, не мешай людям жить!

Бандеровцы заржали. Кольцо сжалось, люди оцепенели. Испарился призрачный шанс убежать.

Василий Максимович смертельно побледнел, отнял руку от пострадавшего уха. По виску его стекала кровь.

Весельчак Павло Присуха хихикнул и заявил:

– Шикарно смотрится большевик, хоть в кино снимай! «Коммунисты, вперед!», или как там у вас? Назар Иванович, давайте ему второе ухо отстрелим. Для красоты, так сказать.

Прогремела очередь. Стрелок не стал дожидаться приказа Горбацевича.

Василий Максимович согнулся. Пуля развалила ухо, выдрала клок кожи с волосами. Брызнула кровь, залила голову.

Охнул седой мужчина, стоявший сзади, осел на землю. Ему досталась вторая пуля из короткой очереди.

Люди завопили в страхе:

– Не стреляйте!

– Что вы делаете?

– Мы же украинцы!

– Горбацевич, оставь людей в покое, они ни в чем не виноваты, – прохрипел Ус, едва не падая. – Меня стреляй, это я их сагитировал, а селяне ни при чем.

– И тебя стрельнем, если ты сам того хочешь, Василий Максимович, – язвительно проговорил Горбацевич. – Что ж вы, украинцы, с большевиками-то спелись? – с показным укором обратился он к толпе. – И не стыдно вам, сельчане дорогие? Мы за вашу независимость кровь проливаем, ночами не спим, с большевиками до последней капли крови бьемся, а вы!.. Ладно, хватит болтать. Ломарь, командуй! – Он махнул рукой.

– Назар, не стреляйте, подождите! – взвизгнул кто-то в толпе.

– Подождать? – Гаврила Крытник усмехнулся. – Письмецо родным и близким отписать хотите? Может, помолиться?

– Большевики не молятся, им и так хорошо! – заявил Присуха.

– Ну так огонь или как? – рявкнул Ломарь.

Стреляли не сразу, со вкусом, с расстановкой. Если быстро, то не интересно, ощущения не те. Простучали несколько очередей. Из кучки людей вывалились трое, упали, истекая кровью. Остальные истошно кричали, умоляли пощадить, взывали к небесам. Отчаянный мужчина сделал попытку вырваться, свалил зазевавшегося автоматчика. Его пристрелили в спину, не дали пробежать и пары метров.

Горбацевич с усмешкой наблюдал за экзекуцией.

Снова выстрелы – еще три трупа. Люди обезумели, одни ползали по земле, другие впадали в транс, замирали как соляные столбы. Толпа таяла на глазах. Бандиты выщелкивали жителей села по одному, по двое.

Вскоре в живых остался только Василий Ус. В него пока не стреляли. Голова мужчины была залита кровью, лицо тряслось, стучали зубы. Он не мог ничего сказать, хотя и пытался, потрясенно смотрел на груду мертвых тел, судорожно ощупывал себя, недоумевая, почему еще жив.

Тут две пули прострелили его плечи. Он дергался, истекал кровью, но не падал.

Палачи услышали команду и прекратили огонь.

– А теперь посмотри, Василий Максимович, что ты наделал, – прозвучал насмешливый голос главаря банды. – Все мертвы, никого не осталось, даже опереться не на кого. Заметь, товарищ коммунист, это не мы их убили, а ты. Улавливаешь мысль?

Сил стоять уже не было, Василий Максимович опустился на колено, потом завалился боком. Он оставался в сознании, дрожал, давился кровью.

Горбацевич приблизился к нему, поиграл пистолетом и спросил:

– Ждешь, Василий Максимович, что я тебя прикончу? А знаешь, в чем ирония создавшейся ситуации? В том, что не прикончу. Раны у тебя не смертельные, выкарабкаешься, если помощь вовремя подойдет. Забавно я придумал, да? Признайся, не ожидал такого? Живи, Василий Максимович, мне не жалко, тряси оторванными ушами, рви свою большевистскую душу. Как ты теперь людям в глаза смотреть будешь? – Он убрал пистолет в кобуру, плюнул на окровавленного человека и подумал, что такое вот решение действительно отличное.

Но бандеровцы загудели. Не всем оно понравилось.

– Все, хлопцы, достаточно здесь, – заявил Горбацевич. – Давайте по селу прогуляемся. Может, и там что-то интересное найдем.


Дежурная группа сотрудников НКВД и отделение автоматчиков на двух машинах прикатили в Гребеши только утром. Там никто не смог оказать сопротивление бандитам. Хата, в которой размещалось местное отделение милиции, сгорела, в ней обнаружили два обезображенных трупа. Третий страж порядка бесследно пропал.

С некоторых пор все происходящее вокруг Возыря привлекало повышенное внимание оперативников контрразведки Смерш. Они прибыли на место происшествия, когда там уже работали уполномоченные, а село оцепили автоматчики. Настя Кутепова зажала нос платком, покрылась пятнами, но трудилась вместе со всеми.

От здания, в котором располагался цех, уцелела лишь кирпичная кладка, да и то не везде. Руины еще дымились. Воздух был насыщен неприятным прогорклым запахом.

Село казалось вымершим. Люди попрятались.

Милиционеры работали молча. Они осматривали тела, бегло заполняли протоколы, украдкой косились на сотрудников Смерша и отворачивались. Трупы еще не убирали. Они лежали вповалку. В основном молодые мужчины, крепкие, физически развитые, несколько женщин, тоже не пенсионерки. Всех банально расстреляли. Бандитам было лень проявлять фантазию.

– Вот же сволочи, – прошептала Настя, прижимая к носу платок.

Запах разложения с восходом солнца начал забивать все остальные.

– Стас Игоревич, поправьте меня, если я не права. Ведь это же украинское село?

– Украинское, – подтвердил Шелест. – Но когда бандитов останавливали такие мелочи? Похоже, провинились люди, вышли за рамки. Вот и понесли наказание, чтобы другие боялись. Эти убийцы патриотами себя называют.

– Да уж, напатриотили, суки!.. – прошептал Гальперин, сжимая кулаки.

Шелест угрюмо смотрел, как со стороны Возыря приблизился очередной грузовик. Солдаты выпрыгнули, выстроились в две шеренги.

«Святое дело – помахать кулаками после драки», – с досадой подумал он.

Со стороны вымершего села к нему торопливо подошел запыхавшийся молодой мужчина, небрежно козырнул.

– Старший лейтенант госбезопасности Раевич. С кем имею дело?

Шелест показал удостоверение. Раевич не изменился в лице, лишь пожал плечами. Забегался человек.

– Чем порадуете, старлей?

– За хорошими новостями явно не сюда, товарищ майор. В этой штуке вчера ремонт закончили. – Он кивнул на дымящиеся руины. – На днях должны были оборудование завезти, технику подогнать. Планировалось от тридцати до сорока рабочих мест. Бандиты подожгли да еще и гранатами забросали. Народ помчался тушить. Бандиты всех окружили и расстреливали в порядке живой очереди. – Старший лейтенант покосился на скорбные останки. – Только здесь шестнадцать трупов да в селе два милиционера. Потом по домам пошли, народ кое-где постреляли. Там подсчет пока не проводили, слишком много всего. Бухгалтера этой конторы пытали, к столбу привязали и по кусочкам разбирали.

Потянуло ветерком, стало легче дышать.

– Председатель сельсовета в Гребешах имелся?

– Был да сплыл, – ответил Раевич. – Этот Ситников пытался тут порядок навести. Фронтовик, одноногий калека. Не выдержал человек, слабовольным оказался. Явился в район весь в синяках, покаялся, мол, не могу, давайте другого. Согласился понести ответственность. Василий Ус был активистом в этом селе, с его подачи и началось восстановление МТС. Поднимал народ, агитировал, будущее рисовал в радужных красках.

– И его, понятное дело, в первых же рядах… – пробормотал Гальперин.

– Не поверите, в живых оставили, – сказал Раевич. – Хитроумный ход, надо признать. Повязали вместе со всеми, на глазах у мужика всю толпу сподвижников положили, а ему лишь уши отстрелили да плечи пробили пулями. Мы первыми сюда примчались. Он тут по пригорку ползал, рыдал горькими слезами. Крови много потерял. Его в больницу увезли, врачи обещали на ноги поставить. Но какая жизнь у человека теперь, когда у него на глазах кончили всех, кто ему поверил? Бандеровцы тоже не идиоты, умеют мыслить творчески.

– Как я понимаю, были свидетели?

– Село же рядом. Многие видели, только вот хрен сознаются. Мы пацана Данилку нашли, вернее сказать, он сам к нам пришел. У него дядьку родного здесь пристрелили. При всех не хотел, побеседовали с ним, так сказать, в интимной обстановке. Он все видел, под горой в бурьяне отлеживался. Хотел вместе с дядькой бежать пожар тушить, да больно долго штаны искал. В общем, припозднился Данилка. Его счастье. Вот все и застал. Бандеровцы окружили толпу со всех сторон, тешились, людей стреляли. А потом над Усом глумились, жизнь ему пожаловали с барского плеча. По селу гуляли, песни пели, отделение милиции сожгли вместе с теми, кто там заперся. Урод какой-то ими командовал.

– В каком смысле урод? – встрепенулся Шелест.

– Во всех смыслах. Хромает, рожа изувечена так, словно ее по кусочкам склеивали.

– Горбацевич, – заявил Гальперин. – Вот же сука, снова размяться решил.

– Выходит, он скорее жив, чем мертв, – сказал Раевич. – Давно уже слухи гуляют, что эта сволочь не умерла, а продолжает командовать бандами. К сожалению, мы поздно появились, этих леших уже и след простыл.

Солдаты, прибывшие на грузовике, растянулись в цепь и двинулись к лесу. Впереди вышагивал молодой младший лейтенант и воинственно размахивал пистолетом.

– Куда они ушли?

– Да в лес, конечно. Только зря военное начальство солдатиков туда послало. В лучшем случае малины наедятся да обратно выйдут. В худшем… даже думать боюсь.

– Командир, может, отозвать бойцов? – предложил Гальперин. – Ведь это действительно тупо. Бандеровцы наверняка растяжек понаделали, могли засаду оставить.

– Не могу. – Шелест скрипнул зубами. – Я пехотой не командую.


Очередь простучала из березового леска, раскинувшегося по правому борту. Фуражку с головы майора как ветром сдуло. Машину повело. Гальперин ахнул и очень даже вовремя врезал по тормозам. Шквал свинца пронесся перед капотом, скосил ветки на другой стороне дороги. Он положил бы всех.

Нога Гальперина сорвалась с тормоза. Машина вильнула, устремилась к левой обочине, где благополучно и застряла. Двигатель не заглох, продолжал работать.

– Стас, что делать?! – выкрикнула Настя.

Снять штаны и бегать! Что еще остается?

Майор краем глаза успел заметить, что огонь по ним ведется только справа. Он проорал что-то на эту тему. Настя тут же перевалилась через левый борт и была такова. Автомат не забыла, тоже молодец. Гальперин выпрыгнул из машины резвым козликом, покатился в кустарник.

Шелест навалился грудью на коробку передач, стараясь не маячить выше борта. Его товарищи уже стреляли, пусть и через пень-колоду, просто так, для острастки. Они отвлекли внимание противника от машины.

В этот момент майор контрразведки и проделал нечто запредельное, цирковое. Он выбросил автомат наружу, схватился за борт обеими руками. Ноги его прочертили в пространстве кривую дугу, мир завертелся, а потом грянула боль, от которой майор окончательно озверел. Ребра трещали, содержимое черепа распирал огненный шар.

Катились в кустарник его товарищи, огрызались одиночными выстрелами. Машина пока прикрывала всех.

Стас стиснул зубы, проделал скачок, рухнул под кустами, вполз под растопыренные ветки. Просто замечательно, что неподготовленных людей не берут в контрразведку! Пули буравили землю там, где он находился мгновение назад. К черту эти замысловатые пятнашки со смертью!

Он катился, собирая на себя листву, бился о коряги и выгнутые корни. Щеки пылали, ярость рвалась наружу.

«Подловили, ублюдки! Как узнали, что здесь проедут сотрудники контрразведки Смерш? Мы километра на четыре удалились от Гребешей, где продолжалась войсковая операция, а сотрудники милиции разбирались с ночным налетом».

– Эй, все живы?

Никто не ответил, но подчиненные точно были живы. Они возились справа и слева, летела во все стороны прошлогодняя листва. Гнезда себе вили?

Шелест взял себя в руки, бегло оценил ситуацию. Засада расположилась в березовой рощице. Эти ребята до сих пор пребывали там и постреливали. Боевики не высовывались, держались поближе к земле. Укрытий там хватало – дебри папоротника, поваленные стволы. Дорога изгибалась впереди, метрах в семидесяти. На стороне, занятой оперативниками, вдоль нее стояла стена кустарника.

Он фактически не размышлял. Чувство самосохранения заткнулось, осталась только злость, многократно усилившаяся. Неужели и это стерпим?!

– Гальперин! Настя! – крикнул майор. – Оставайтесь здесь. Прикрывайте меня. Палите так, словно нас тут трое!

Он вспомнил расхожее выражение про самое страшное существо на свете – дурака с инициативой. Нет, это не про него!

Стас откатывался, пока не загремел в лощину, идущую параллельно опушке. Поднялся, побежал по ней, волоча за ствол «ППШ». Патронов в диске хватит на всех! Он спотыкался, падал на колени, снова бежал, считая шаги. Где этот чертов дорожный изгиб?

Майор выпрыгнул из лощины, забросил автомат за спину, ринулся через кустарник, закрывая лицо руками. Он оказался на дороге уже за поворотом, застыл, навострил уши.

Неподалеку шел бой. Отрывисто гремели «ППШ», тявкали как мелкие собаки немецкие «МП-40». Верным курсом идете, товарищ!

Стас перебежал дорогу, стал углубляться в лес. Потом он сменил направление, на цыпочках заскользил вдоль проезжей части, снял автомат со спины.

Он навалился на них с тыла. Эти твари оказались вовсе не титанами ума, мыслили прямолинейно. Они лежали, растянувшись в цепь, в зарослях папоротника, под березами.

Майор вылупился из кустарника у них за спинами и открыл огонь. Они метались у него в прицеле, орали как припадочные. Фактор внезапности сработал в лучшем виде.

Щербатому верзиле первая же очередь перебила пятки, которые он неприлично растопырил. Вторая порция свинца угодила в промежность. Боевик задергался, изогнулся, как радуга.

Бандитам надо было вскочить, сориентироваться, а он не давал им это сделать, косил без разбора, лупил по рукам, ногам. Они бросались на него с дикими криками и тут же падали, как мешки с картошкой. Израненные, окровавленные хлопцы вертелись, как недобитые мухи, орали что-то несусветное.

Трое вышли из строя, харкали кровью. Четвертый пустился наутек, пробежал три метра, упал, долбанулся башкой о корягу. Его автомат отлетел в сторону.

Тут в пространстве вдруг материализовался бородатый демон с воспаленными глазами и клочками растительности на щеках. Он в ярости бросился на майора, не замечая, как из пробитого лба выплескивается кровь.

Шелест тоже запыхался. Ноги еле держали его, отскочить он не успел. В последний момент дернулся автомат в руке Стаса, выплюнул все патроны, которые оставались в магазине.

Две пули попали в грудь боевика. Но того это мало впечатлило. В нем кипела ярость. Он сбил майора с ног, схватил за горло. Глаза его затягивала муть, но лапы конвульсивно сжимали шею клятого москаля.

Нет уж, хрен тебе! Покойникам не пристало драться. Шелест оторвал от себя пальцы, сведенные судорогой, сбросил тушу. Боевик колотился в конвульсиях, царапал землю, постепенно затихал. Ноги у Стаса дрожали, норовили переплестись, но он поднялся.

Какого черта! Дробно застучал немецкий автомат, затрещали ветки. Враг бил не прицельно, только это и спасло майора. Из леса бежал еще один боевик, молодой, в лихо заломленной мазепинке. Откуда он взялся?

Он был бледен, как осенний день, и палил от живота. Делать это из «МП-40» крайне не рекомендуется, поскольку толку от такой стрельбы будет ноль.

Шелест не успел выдернуть «ТТ» из кобуры. Прицельный выстрел отбросил боевика на ствол осины, он сполз по нему, делая бессмысленные глаза, волоча за собой красную полоску.

Со стороны дороги приближалась смертельно бледная Настя Кутепова. Она держала пистолет двумя руками, вытянув их на всю длину. Из ствола вился сизый дымок.

– Хороший выстрел, – пробормотал Шелест, переводя дыхание. – Спасибо, девочка. Откуда он взялся?

– Лошадок в овраге сторожил, – жизнерадостно пояснил Гальперин, выскочивший откуда-то сбоку. – Замечательно, командир! Теперь у нас есть своя кавалерия.

– Гальперин, твою дивизию, что ты несешь? Зачем нам кони? – Боль скрутила грудную клетку Стаса, он сморщился, сел на корточки.

– Во-первых, товарищ майор, у меня нет дивизии, – обиженно бросил Гальперин. – Была бы, я не бегал бы с вами по кустам, а сидел в штабе, как оно и положено белому человеку. Во-вторых, машине нашей капут пришел. Не обратили внимания, что из двигателя вьется дымок? Так что кавалерия нам крайне не повредит, будет на чем торжественно в город въехать после полного разгрома лютого врага. Вы тут лихо погуляли. – Он оторопело разглядывал тела, разбросанные неподалеку. – Могли бы хоть одного на развод оставить, товарищ майор. Поговорили бы с ним за жизнь.

– Со мной поговори, – проворчал Шелест.

Настя икнула, тоже села на корточки, взялась за живот. Изо рта у нее вылетела смешинка, а за ней – неудержимый хохот.

Злость майора перетекала в тяжелый сарказм. Завершающую часть пути они действительно проделали на лошадях. По прибытии расстроенный завгар сразу же определил их рядом с машинами.

– Смотри, бензином не пои! – предупредил его Гальперин.

Станислав поднялся в кабинет, скинул продырявленную фуражку, отряхнул обмундирование, вызвал дежурного и приказал:

– Кисляра ко мне!

Капитану, видимо, доложили, что офицеры контрразведки Смерш сегодня не в духе. Он явился как штык. С его нижней губы свисала веточка петрушки. Шелест поморщился.

Капитан большими глазами уставился на фуражку с разлохмаченной тульей. Она лежала на самом видном месте.

– Это что, товарищ майор? – спросил он.

– Брился, порезался, – объяснил Шелест. – Всех подозреваемых немедленно арестовать! Мне нужно повторять дважды, товарищ капитан? Хорошо, повторю. Замулу, Приходько, Романюка немедленно арестовать и посадить за решетку.

Может, Кисляр и хотел бы получить какие-то комментарии к такому распоряжению, но их не было.

Вскоре Шелест стоял у окна, скрестив руки на груди. Он мрачно смотрел на то, как конвой выгружает арестантов из машины и ведет в подвал, где находились камеры. Иван Романюк шел с гордо поднятой головой, как будто он никакой не арестованный. Он что-то бросил невозмутимым конвойным и сам же улыбнулся своей шутке.

Бить задержанных Шелест запретил. В случае сопротивления скручивать, но кулаки и приклады в ход не пускать.

Тарас Замула презрительно фыркал, шипел на сотрудников НКВД, которым это было глубоко до лампочки. Когда конвоир взял его под локоток, он дернулся, но смирился.

Леся Приходько была испугана. Она этого и не скрывала, вышла из машины, обняла себя за плечи.

– Вперед! – приказал охранник.

Она поколебалась, он терпеливо ждал, проявлял галантность.

Женщина неуверенно двинулась к двери, ведущей в черную пасть подвала. Ноги ее подкашивались, в глазах стояла тоска.

– Грустно все это, девочки, – задумчиво изрек Гальперин, который стоял рядом с командиром и тоже смотрел в окно. – Ну, задержали, а дальше-то что? Колоть, пока не запоют? Пытать, не кормить, мучить ярким светом?.. А если все трое признаются? Я так понимаю, нам нужно найти реального предателя, а не дело поскорее закрыть.

– Не знаю, Гальперин, – раздраженно пробормотал Стас. – Чую, что это один из них. Информацию в лес передает он. Нападение в березняке произошло не случайно, нас там ждали. Колоть бессмысленно, ты прав. Чтобы избавиться от мучений, люди часто сознаются в том, чего они не делали. Будем работать по старинке: проводить допросы, в том числе перекрестные, выяснять подробности их жизни за последний год, ловить на нестыковках, опрашивать людей, что-то знающих о них.


– Товарищ майор, что происходит? – севшим голосом проурчал Замула. – Я хоть и местный, а честно воевал в Красной армии, сражался в партизанах. Сейчас есть мысли вступить в партию, веду в типографии пропагандистскую работу. Я врагов всегда в кулаке держал! За что меня так?

«Не ты первый, – подумал Шелест. – Генерал Рокоссовский тоже сидел, а маршала Тухачевского и вовсе шлепнули».

– Тарас, мы подозреваем тебя в предательстве – в сдаче отряда Глинского и сотрудничестве с боевиками. Это серьезно, советую вдуматься. Я приказал отправить запрос товарищу Курганову. Ответ должен прийти завтра.

Майор всматривался в лицо арестанта. Оно обрастало пятнами, страх сочился из пор.

Запрос товарищу Курганову никто не отправлял по причине того, что его отряд передислоцировался в Польшу, где успешно резал электрические провода, взрывал водонапорные башни и пускал под откос все, что бегало по рельсам. Подтвердить или опровергнуть правдивость Замулы было некому.

Такое время. Живые люди растворялись в небытие, возникали из ниоткуда, из параллельного мира. У сотрудников Смерша имелась масса других дел. Им некогда было разбираться в запутанных биографиях фигурантов. Они брали всех, надеясь, что в этой куче обнаружится и истинный виновник того или иного преступления.

– Товарищ Курганов все подтвердит, – пробормотал Замула. – Я был в отряде на хорошем счету, участвовал в боевых операциях.

Шелест пытливо всматривался ему в глаза. Подсказок там не было.

«Придется ковыряться в подноготной: бытовые условия, соседи, куда уходит в нерабочее время, с кем общается, – подумал майор. – Кстати, не факт, что если он год назад сдал партизанский отряд, то и сейчас активно работает на бандеровцев. Они могут держать предателя в консервированном виде, как селедку, с прицелом на будущее».

– Ты проживаешь на улице…

– Домбровича, двадцать девять, – с готовностью подсказал Замула. – Старенькая хата, осталась от тетки.

– На словах ты предан Советской власти, Тарас, не скрываешь свое партизанское прошлое, ведешь агитацию в коллективе. Не боишься, что хату подпалят или гранату в окно бросят?

– Намекаете, что такое поведение – хорошее прикрытие для подрывной деятельности? – догадался Замула. – Обидно, товарищ майор! Вы подозреваете меня невесть в чем. Да, товарищ майор, веду агитацию, подал заявление в партию. Не боюсь, товарищ майор. – Замула поднял глаза. – Всех нас фашисты и бандеровцы не убьют. Тем более что драться я умею, защищу свой дом. Да и терять мне нечего. Ни семьи, ни детей.

– Тебе придется постараться, Тарас, чтобы убедить меня в своей непричастности.

– Я должен доказывать, что невиновен?

– А как ты хотел? – Шелест криво усмехнулся. – Мы живем в советском государстве. Нормы закона превыше всего. Тем более военного времени. А так называемая презумпция невиновности, о которой ты возмечтал, – пережиток глубокой старины. Советские органы подобными буржуазными глупостями не занимаются.

Замулу сменил Иван Романюк. Он тоже решительно не желал сознаваться, волновался, хмурился, разминал зачем-то кончики пальцев.

– Товарищ майор, за что мы арестованы?

– Иван, ты не хочешь написать чистосердечное признание в том, что сдал боевикам УПА партизанскую базу Глинского?

– Да нет же! – Иван побагровел от возмущения. – Чушь, бред, клевета! Товарищ майор, вас вводят в заблуждение. Никто из нас этого сделать не мог. Мы жизни готовы отдать за то, чтобы выгнать с советской земли фашистов и их приспешников! – Он насилу успокоился, взял папиросу, которую протянул ему майор, начал остервенело мять ее, въедливо уставился на Шелеста. – Товарищ майор, вы же не всерьез, просто проверяете версии, да? Я честно работаю в милиции. Мы каждый день рискуем жизнью. Товарищ майор, вам все равно придется меня отпустить, а я со службы вылечу, потому что находился под следствием, запятнал светлый образ советского милиционера.

Он, видимо, понимал, что ничего конкретного против него у контрразведки нет. Всего лишь подозрения, основанные на догадках и предположениях. Майор не проводил допрос в классическом понимании, просто беседовал и присматривался. Это придавало арестанту толику уверенности и дерзости.

Леся Приходько тоже это понимала. Но арест произвел на нее сильное впечатление. Видимо, в голове женщины не укладывалось, что самые профессиональные в мире компетентные органы могут арестовать человека, преданного Советской власти, и предъявить ему вздорные обвинения.

Или же Леся грамотно играла. Она сидела перед ним, ссутулившись, сжав ладони коленками, безжизненно смотрела на карандаш, скребущий по блокноту. В ней что-то сломалось. От нее веяло равнодушием, симпатичное лицо помертвело.

Майор выдавал дежурные фразы:

– Вас подозревают в государственной измене. Мы вынуждены ограничить вашу свободу перемещений. У вас есть шанс доказать, что вы не совершали того, что вам инкриминируют. Если же вы чувствуете за собой вину, то самое время признаться, облегчить свою участь.

– Да, я все понимаю, – пробормотала женщина. – Вам нужен виновный. Пусть этим человеком буду я. Мне не в чем признаваться, товарищ майор. Надеюсь, что когда-нибудь это недоразумение прояснится. Если меня осудят, кто-нибудь позаботится о моей дочери и маме? Лизонька – очень милый и ласковый ребенок. Ей всего четыре года, а она уже знает все буквы, может составлять слова. – При мысли о девочке ее глаза потеплели. – Со мной-то ладно, пусть все побыстрее кончится, но ребенок ведь ни в чем не виноват.

– Маленькие дети в нашей стране не пропадают, Олеся Владимировна, – сказал Шелест. – Если у органов не будет претензий к вашей маме, то она займется воспитанием внучки. В противном случае девочка будет передана в детский дом, где ей окажут надлежащие уход и заботу.

– Господи, вот этого я и боюсь! – Олеся опустила голову, чтобы скрыть набежавшую слезу.

Шелест неловко себя чувствовал, прятался за напускной суровостью. Злость испарилась, заныла совесть.

«Какая совесть на этой войне? – уговаривал он себя. – Такой же рудимент, как аппендикс! Но я словно на канцелярской кнопке сижу. В чем причина? В этой вот женщине? А если она враг? А ведь я – какое-никакое ответственное лицо».

– Но почему? – Олеся подняла голову, в глазах ее замерцал тусклый зеленый огонек. – На основании чего меня обвиняют?

– Вас подозревают, – поправил ее Шелест. – Если подозрения не подтвердятся, вы вернетесь к работе и к родным. Ваши товарищи по отряду подозреваются наравне с вами.

– Но почему именно мы? – Голос женщины задрожал. – Как вы это представляете? Нас разбросало по лесу, двое лежали без сознания, третий застрял в болоте… – Она осеклась и, кажется, наконец-то начала работать головой.

Потом Леся покосилась на фуражку, продырявленную бандитской пулей. Та по-прежнему лежала на столе.

Женщина недоуменно моргнула и спросила:

– Что у вас с фуражкой?

– Износилась, – ответил Шелест и улыбнулся.


Глава 12

Майор не мог уснуть, ворочался с боку на бок. Гальперин безмятежно храпел. Настя вертелась на полу, потом заявила, что этот фон не для нее, завернулась в одеяло и ушла в дальнюю комнату, волоча за собой матрас.

Ее уход взрыва эмоций не вызвал. Но сон не шел. Темнота была почти кромешной. Лишь тонкие лунные ниточки просачивались сквозь щели в ставнях.

В первом часу ночи Станислав поднялся, сунул ноги в сапоги, стащил со стула автомат и побрел на крыльцо курить. Он дымил, облокотившись на загородку, смотрел на звезды, формирующие где-то там далеко галактики и туманности.

Округу обволакивала звенящая тишина. Двор, окольцованный высоким забором, был погружен в полумрак. В нем создавался какой-то собственный, обособленный мирок.

Мысли майора витали в пределах минувшего дня. Вереница живых и мертвых лиц тянулась перед глазами. Леся Приходько исподлобья смотрела на него, давила на совесть, порядочность, на какие-то тонкие душевные струны, иметь которые человеку его профессии строго воспрещалось.

Через пару дворов на запад залаяла собака. Она гавкнула пару раз и заткнулась.

Майор выбросил окурок и вдруг застыл. Онемело в животе, запершило в горле. Боковым зрением он заметил, как какая-то штуковина перелетела через забор и покатилась к крыльцу.

Стас мигом кувыркнулся через перила ограждения.

Граната допрыгала до крыльца, громко рванула. Через три секунды грохнула следующая. Посыпались стекла с фронтальной стороны дома. Взревели какие-то уроды за забором, закричали оперативники, продравшие глаза.

Шелест распластался сбоку от крыльца, зарылся в старые ведра и тазы. Ударная волна вышибла деревянные балясины из ограждения.

Чутье подсказало майору, что третьей гранаты не будет. В его распоряжении есть несколько секунд. Он с гудящей головой выкатился из груды хозяйственного хлама, волоча за ремень автомат, бросился за бочки, стоявшие посреди двора, скрючился за ними, высунул нос.

От мощного удара распахнулась калитка, в нее полезла нечистая сила. Несколько боевиков ворвались во двор и открыли беспорядочную пальбу по окнам. Из дома раздались ответные очереди. Что-то злобно выкрикивала Настя, чертыхался Гальперин.

– Хлопцы, поджигай! – истошно завопил какой-то боевик. – Они окружены! Трое их там. Не уйдут!

Какие осведомленные. И вам, как говорится, здравствуйте!

Момент оказался как нельзя более удачным. Спасибо боженьке за то, что вывел на улицу покурить. Боевики сидели на корточках, привалившись к фундаменту, поджигали факелы, смоченные соляркой.

Майор выпрыгнул из-за бочки. Он знал, что ведение огня длинными очередями до добра не доводит. Ствол раскаляется, автомат выходит из строя. Но сейчас Стас плевал на эти мелочи. «ППШ» трясся, вываливался из рук. Пули крошили боевиков, они орали, катались по двору. От подожженных факелов, валявшихся на земле, тянулось зловонное пламя.

В считаные секунды Шелест расстрелял магазин, попятился обратно за бочку. Граната перелетела через ограду, взорвалась посреди двора. В ушах у майора уже основательно звенело.

Боевики кричали за забором. Желающих войти в калитку пока не наблюдалось. Теперь стрельба вспыхнула на другой стороне дома. Обошли!

На дороге за оградой тоже стоял грохот. Треск немецких автоматов заглушал пистолетные выстрелы. Проснулись люди Кисляра, коротающие часы в доме напротив. Да вот толку от них!..

– Командир, держи! – В разбитом окне мелькнул силуэт, и что-то покатилось через двор в его сторону.

Он бросился наперерез снаряженному диску от «ППШ», схватил его, покатился обратно, собирая пыль. Своевременно, нечего сказать.

Кто-то залег в проеме калитки. Пули пахали землю, пронзали бочки с водой.

Майор вбил диск, выпустил очередь в проем.

– Командир, они на заднем крыльце! – выкрикнул Гальперин. – Там Настя!

Какого хрена она там делает?!

Стас вскочил, дал очередь в калитку. Кажется, там кто-то вскрикнул.

Гальперин высунул руку из окна, швырнул гранату наискосок, собираясь попасть в проем. Граната рванула с недолетом, разнесла дверь калитки, продырявила ограду.

Ничего, и так сойдет. Врасплох застать хотели? Боевики, похоже, были обескуражены.

Стрелял «ТТ» за забором. Почему один?

Шелест вприпрыжку припустил через двор. Добро пожаловать в западню, товарищ майор! Хрен редьки не слаще. Во дворе он на виду, а в доме какое-никакое укрытие.

Станислав ворвался в сени, расшвыривая тазики и грабли, падающие на голову.

– Не стрелять, это я!

Наспех одетый Гальперин бросился навстречу. Глаза товарища блестели в темноте.

– Командир, они с тыла заходят, там Настя их держит.

И что это за оперативник, черт возьми, который не может быть в двух местах одновременно!

Дом сотрясался от грохота. Нечисть лезла в огород, на подступы к заднему крыльцу. Оперативники кашляли в дыму, пороховая гарь забивала горло. Трудно было сориентироваться.

Гальперин бил из окна короткими очередями и сопровождал их злобными нецензурными комментариями. Но наибольшая активность боевиков наблюдалась сзади. Шелест метался по комнатам, бился в стены, как слепой котенок.

– Настя!

– Я здесь, Стас!

Он испытывал какой-то дикий страх за эту женщину, с которой у него ничего не было и не будет. Она ему как родная сестра.

Настя кричала за стеной. Там проход на хозяйственную половину дома, кухня, подпол, внутренняя загородка для мелкой домашней живности, выход в огород.

Майор бросился в узкий проход, и тут со стороны огорода прогремел сильный взрыв. Он машинально повалился на пол. Тесное пространство заволокло дымом. Взрывом вышибло дверь. Стас слышал, как ломаются доски.

Внутри у него все онемело от ужаса. Там же старший лейтенант Кутепова!

Горланили бандиты, хлопали рваные выстрелы. А позади вдруг все стихло, даже Гальперин перестал стрелять. Потом раздался слабый женский стон.

Противник сообразил, что дал осечку, и решил довольствоваться малым, взять «языка». Когда майор пробился через дым и вздыбленные половицы, все уже кончилось. Двое бандитов волокли под локти безжизненное тело. Вторая пара прикрывала отход.

Пули разнесли косяк над головой Стаса. Он отпрянул за проем, вскинул автомат, но не решился нажать на спусковой крючок.

Все было видно как днем. Боевики разбили ногами шаткую ограду и потащили Настю на соседний участок, куда-то влево. Там до улицы два шага.

Шелест снова не контролировал злость. Два офицера контрразведки Смерш преследовали уходящих бандеровцев, стреляли в тех, кто прикрывал их. Огород словно специально зарос бурьяном. Двое бандитов отстали, били почти в упор. Оперативникам приходилось увертываться от пуль.

Гальперин заячьими прыжками припустил в обход, открыл пальбу с фланга. А у Шелеста, как назло, иссякли патроны. Но Леха молодец, подстрелил одного. Тот насадил штанину на острый конец поваленного штакетника и корчился. Гальперин перемахнул через забор и побежал за бандитами, волокущими Настю.

Шелест подлетел к раненому. Тот выгибал спину, сдавленно выражался на ридной мове. Майор отобрал у боевика горячий «МП-40», сгреб пару магазинов, рядом оставил свой «ППШ».

– Покарауль, дружок, – пробормотал он сквозь зубы, всадил пулю боевику в череп и кинулся догонять Гальперина, который явно увлекся преследованием.

Тот уже лежал в пыли на дороге, бил одиночными. Шелест повалился рядом. Они открыли огонь в два ствола.

Кучка людей просачивалась в переулок на другой стороне дороги. Они держались плотно, использовали Настю как щит. Один остался за углом. Его и накрыл шквал огня. Мертвое тело вывалилось из-за ограды, зарылось в бурьян.

Офицеры, не сговариваясь, припустили по дороге.

– Товарищ майор, свои, не стреляйте! – От дома напротив ковылял человек, зажимая кровоточащее плечо. – Это я, старший сержант Казанцев. Сержант Паруба убит, меня тоже подстрелили.

– Спим, товарищи милиционеры! – прорычал Шелест. – Бегать можешь, Казанцев?

– Кажется, могу.

– Пулей к Кисляру! Или кто там еще – Губин, Есаулов. Срочно подкрепление сюда! Преступники захватили оперативника контрразведки, уводят в лес. Беги, Казанцев!

Оперативники преследовали бандитов до самой опушки. Местность там была не простая – рытвины, клочки кустарника. Луна раздвинула облачка и решила осветить эти места. Пустырь со свалкой соседствовал с лесом. Туда и прорывался противник. Бандеровцы тащили с собой Настю, поэтому не могли двигаться быстро, маневрировать.

– Только бы не пристрелили! – прошептал Шелест. – Лишь бы выжила!

Боевики прорывались к тропе, поднимались по одному, делали перебежки. Настю тащили двое. Оперативники не стреляли по ним, ждали, скрипя зубами.

– Леха, давай опять во фланг, – сдавленно пробормотал Шелест. – Там тропа, они пойдут по ней. Нам надо бы перерезать ее.

О наличии тропы он прекрасно помнил. Во второй вечер выдалась свободная минутка, майор совершил прогулку по окрестностям, осмотрел их. Тропу топтали явно не дорожные рабочие, она отчетливо простреливала через лес. Размышлять о ее происхождении Станиславу как-то не хотелось.

Теперь он проявлял военную хитрость, катался по канаве, бил из автомата, потом из «ТТ», создавал видимость присутствия двух человек. Гальперин отползал, терялся из вида. Если он обогнет свалку и быстро проникнет в лес, то появится шанс перерезать тропу.

Шелест подбирался к опушке, стрелял по ней. Вражеские тени пропадали в зарослях. Отход снова кто-то прикрывал, лежал за кустом и постреливал из укороченного «маузера». Майор вычислил его по вспышкам, затаил дыхание, прицелился. Злость подальше, в пятки, чтобы не мешала.

Грянул выстрел, охнул пораженный противник. Стас прыжками помчался к опушке, меняя магазин. Автомат раскалился как свежеиспеченный пирожок. Майору пришлось тащить его за ремень.

Вот и мертвое тело. Бандеровец лежал, разведя ноги, уткнувшись носом в траву. Шелест не сдержался, злобно пнул его по голове.

Тропа была видна, но он вломился в лес немного левее, рухнул за дерево и правильно сделал. Град свинца ударил из темноты.

Сколько их осталось? Не больше пяти, да и среди тех должны быть раненые.

Станислав вытянул шею, услышал треск сучьев, кряхтение. Боевики сбились с дороги, боялись включать фонари. Они наверняка оставили на тропе еще одного смертника для прикрытия.

Он выскользнул из-за дерева, переместился к соседнему, напряженно осмотрелся. Где ты, демон?

Майор двигался параллельно тропинке, ступал на цыпочках, практически не дышал. Что-то шевельнулось чуть правее. Боевик сидел на корточках, привалившись спиной к стволу. Стас извел на него один патрон.

В злости, которая опять охватила майора, имелось что-то конструктивное. Он выбежал на тропу, на всякий случай выпустил еще две пули в кучку умирающего дерьма, заскользил, пригнувшись.

– Первое отделение, зайти с тыла! Второе – в атаку! – прогремело по курсу в бесподобном исполнении Леши Гальперина.

Грохнула очередь, пули прошли над головами боевиков. Хлопцы купились на самую простую уловку. Двум орущим мужчинам удалось сбить их с толку. Бандеровцы бросили на тропе свою добычу, уносились с пригорка в кустарник, вели беспорядочный огонь.

Оперативники соединились, наперебой стреляли в темноту, потом рухнули на колени и стали ощупывать боевую подругу. Настя стонала, захлебывалась.

Липкая змейка ужаса побежала по спине Шелеста. Он включил фонарик и убедился в том, что не все так ужасно. Настя лежала, подогнув ногу. Светлая сорочка пропиталась кровью. Она успела натянуть сапоги, грубую суконную юбку. Волосы были растрепаны, бурые разводы блестели на лице. Видимо, ее контузило взрывом, оттого она и не могла сопротивляться.

Бандеровцы, убегая, хотели пристрелить ее, но рука дрогнула. Пуля прошила бок, возможно, задела легкое. Настя тяжело дышала, блуждали мутные глаза.

Майор что-то орал ей, приказывал держать глаза открытыми, оставаться в сознании. Он порвал на ней юбку, использовал подол в качестве бинта, постарался хоть немного уменьшить кровотечение.

Рядом приплясывал Гальперин, жутко ругался, давал советы, которые в эту минуту были и даром не нужны.


Гальперин вдруг бросился назад по тропе, и Шелест не сразу сообразил, в чем тут дело. Там что-то происходило, шумели люди, блики света носились по деревьям.

– Не стрелять! – выкрикнул Гальперин. – Здесь свои!

Да уж, оперативно прибыло подкрепление! Запыхавшийся капитан Кисляр хватался за сердце, дышал как после марафона. С ним несколько красноармейцев и горстка сотрудников НКВД. Целая дюжина вооруженных ребят, страшная сила.

– Капитан, отрядите двоих. Пусть доставят старшего лейтенанта Кутепову в госпиталь. Это срочно! Да аккуратно, не дрова понесут.

– Сделаем, товарищ майор, – пропыхтел Кисляр. – У нас машина на опушке. Мы пешком не ходим.

– Остальные за мной! Догоним гадов!..

Они настигли бандитов метров через двести. У тех действительно были раненые. Бандеровцы не ожидали нападения, расположились на привал в низине, чтобы зализать раны. Их было пятеро – все, что осталось от дюжины. Кто-то услышал топот, тревожно вскрикнул.

Но бежать было уже поздно. Всегда бы так – стремительный наскок, ликвидация, потерь нет! Никто не успел вырваться, даже добежать до кустов. Боевики валились, нашпигованные свинцом.

Бойцы наводнили место побоища и под мертвым бородачом с выпученными глазами обнаружили живого человека. Он не успел выбраться из-под тяжелого трупа. Невысокий кряжистый мужик не первой молодости извивался в траве, пропитанной кровью. На нем не было ни единой царапины. Он тянулся к кобуре на поясе, сучил ногами, выгибался так, словно собирался проделать сальто-мортале.

Стас схватил его за шиворот, выбил пистолет и от всей широкой души врезал по челюсти. Бандит повалился, его глаза чуть не вылетели из орбит. На нем перекрестились лучи фонарей. Он визжал от боли, потом опять начал дергаться, вырываться. Майору пришлось врезать ему под дых, да так, что кулак чуть не вылез со спины.

– Мама дорогая! Не иначе господин Кишко? – удивленно проговорил Гальперин. – Ближайший сподвижник Назара Горбацевича, нет? По приметам вроде похож. Это ты? Как там тебя?.. Нестор Иванович? Эх, не быть тебе, Нестор, батькой Махно.

– Да пошел ты, сука! – выкрикнул пойманный бандит, косвенно подтверждая слова оперативника.

Он плевался как верблюд, излучал ненависть. Майору снова пришлось вложить в удар всю свою широкую русскую душу.


Глава 13

Час спустя оперативники выпрыгнули из «газика» во дворе городской больницы, кинулись внутрь. Они пробились в палату, где томились больные, перенесшие операцию, склонились над Настей. Она лежала, закрыв глаза, натужно дышала, вздрагивала во сне.

– Товарищи офицеры, отойдите, побойтесь бога, это больница, в конце концов! – шипел на них пожилой мужчина в белом халате, глаза которого были воспалены от недосыпания.

– Бога нет, товарищ доктор, – отрезал Гальперин. – Этот факт проверен и задокументирован.

– Да мне плевать, есть он или нет, – возмущалось медицинское светило. – Если не боитесь никого, то хотя бы совесть поимейте, о приличиях подумайте. Я доктор Гришак, майор медицинской службы, и нечего мне совать свои красные документы. С женщиной все будет в порядке, выживет. Не знаю, когда она встанет в строй, но обязательно поправится. Конечно, если такие персонажи, как вы, не будут ее терзать. – Он решительно оттеснял оперативников к двери. – Операция прошла успешно. Она была не самая сложная, уверяю вас. Пуля задела легкое, прошла навылет. Какое-то время ей будет трудно дышать, возможны небольшие осложнения, но она справится. Женщина сильная…

– Эх, мужчины, – прошептала Настя, открывая глаза.

Она пыталась улыбнуться, но выходило это у нее как-то не очень.

– Не уследили за слабой женщиной. Ладно, ребята, я вам это еще припомню, дайте только оклематься. А где же апельсины и цветы, товарищ майор?

– Настюха, девочка! – Шелест метнулся к ней, и доктору Гришаку пришлось опять его оттаскивать. – Будет тебе море цветов и вагон апельсинов. Ты только не покидай нас, договорились?

– По рукам, товарищ майор, договорились, не брошу я вас. – Она опять закрыла глаза и отключилась.

– Уходите, товарищ майор! – заявил доктор. – А то ведь не ровен час сообщу вашему начальству, что вы слишком много себе позволяете. И вас, товарищ капитан, это касается! – Он схватил за рукав хихикающего Гальперина. – Немедленно покиньте помещение, кому сказано!


Нестора Кишко Станислав допрашивал лично. За дверью разочарованно сопели Гальперин и капитан Кисляр. Задержанный изувер выглядел не очень. Острые ощущения в животе до сих пор не давали ему разогнуться. Нижняя челюсть перекосилась, отправилась в свободное плавание, но это не мешало ему плеваться и шепелявить ругательства.

Стас дрожал от бешенства. Кулаки его жутко чесались. Они ведь познакомились совсем недавно, а его уже одолевала страшная аллергия на этого бесноватого коротышку.

– Падла, не боюсь я тебя! Пошел ты, сука краснопузая!.. – Кишко раскачивался на табурете, подавшись вперед, шипел, как змея. – Всех вас сперва иметь буду, а потом на березе вздерну!

В ответ на вежливую просьбу Шелеста снять завесу с местонахождения базового лагеря Горбацевича Кишко подленько захихикал, принялся гримасничать. Он был полностью неадекватным. Этого фанатика, охваченного ненавистью, абсолютно не волновала собственная жизнь. Он матюкался, сыпал унизительные оскорбления, словно нарочно нарывался. Орешек был крепкий, и болевой порог у него оказался достаточно высоким.

Когда этот подонок начал оскорблять Настю, в которую он собственноручно выпустил пулю, терпение Стаса лопнуло. Он схватил упыря за шиворот, стряхнул с табурета и бросил к стене. Тот ударился затылком, но словно ничего и не почувствовал. Ползал на четвереньках, испуская сопли и кровь, хихикал, давился кашлем.

Шелест распахнул дверь и заявил:

– Федор Ильич, работайте. Приглашайте своих специалистов. Но не забывайте, что он нам нужен живым. Признание в преступной деятельности – потом. Сейчас нас волнует только база Горбацевича.

Подручные Кисляра постарались на славу. Арестант летал по комнате для допросов как перышко. Его били по ногам, по рукам, что было крайне болезненно, но не опасно для жизни. Кишко продолжал плеваться, ругался последними словами. Иногда он терял сознание. Его окатывали холодной водой, и все начиналось заново. Фанатик так и не сказал ни слова по существу. Стас скрипел зубами, наблюдая, как конвоиры волокли по коридору то, что осталось от Нестора Кишко.

Но этот бес оказался вполне живым. Надзиратель за ним не уследил. Вроде лежал на нарах, свернувшись калачиком. Но стоило надсмотрщику отлучиться от оконца, как он мгновенно пришел в себя и начал колотиться виском о каменную стену. Все-таки боялся, что его заставят говорить.

Когда охранники ворвались в камеру, Кишко лежал на полу и трясся в агонии. Височная кость была расколота, на стене остались брызги крови и какая-то липкая желтоватая субстанция. Глаза самоубийцы уже закатывались. Его схватили за руки, за ноги, потащили в лазарет. Но подручный Горбацевича скончался, не приходя в сознание.

Когда Кисляр с виноватым видом сообщил Шелесту о случившемся, тот тоже впал в ярость, но быстро взял себя в руки. Кто не уследил? Арестовать, под суд!

Он потребовал продолжать допросы Приходько, Романюка и Замулы, не останавливаться, теребить их днем и ночью, не давать спать. Один из них предатель. Теперь это ясно. Задержанных не бить, но вызвать у них такой страх, чтобы предатель раскололся, как орех. Другие двое поймут и простят. Лес рубят – щепки летят. Не просто же так изрек эти мудрые слова Иосиф Виссарионович Сталин.

Шелест лично не принимал участия в допросах, курил, шатался по коридору, поднимался наверх, сидел в кабинете, усмиряя буйную психику. Потом майор сорвался с места и кинулся в больницу, где ему сообщили утешительные новости. Состояние Кутеповой стабильное, кризис миновал. Жить будет!

Романюк на допросах монотонно твердил, что ни в чем не виноват. Мол, не понимаю, в чем меня обвиняют. Глаза у парня потухли, он вздрагивал от каждого резкого звука. Замула начал заикаться, но держался дерзко, бросал саркастические замечания, за что получал не очень чувствительные затрещины. Леся Приходько быстро погружалась в какой-то анабиоз, переставала реагировать на раздражители, равнодушно смотрела перед собой, ничего не замечала. По приказу Шелеста экзекуторы обходились без рукоприкладства, ограничивались ярким светом в лицо, психологическим прессингом.

В четыре часа дня майор отдал приказ прекратить допросы, всех задержанных отвести в камеры. Противно было на душе. Он никогда не чувствовал себя бездушным палачом, искренне верил, что вершит закон и справедливость, а сегодня душу что-то сдавило.

Он прикорнул на жестком диване в соседнем кабинете и в шесть вечера вскочил с больной головой. Надо же, целых два часа проспал! Сколько полезных дел можно было сделать за это время!

Зевающего Гальперина майор отправил спать на тот же диван, сам сидел за столом, нахохленный как петух, листал какие-то бумаги. Его не покидало странное чувство, что пока он спал, произошло нечто очень важное.


– Разрешите, товарищ майор? – В кабинет просунулся капитан Кисляр. – К старшему сержанту Гусличу обратился местный житель, некто Левко Кирык. У него есть интересная информация по поводу одного из наших фигурантов. – Глаза капитана как-то плотоядно заблестели. – Он сейчас у меня в кабинете. Привести к вам или сами пожелаете подойти?

У Станислава неприятно засосало под ложечкой. Он предпочел размять кости, прогулялся.

В епархии Кисляра под хмурыми взорами двух оперативников прозябал мужичок не самого аристократичного вида, в залатанном пиджачке, мешковатых брюках. Он нервно приглаживал пятерней чахлые волосинки на макушке, заметно волновался.

– Вот это и есть наш дорогой Левко Кирык, – представил его Кисляр. – Ребята, спасибо, погуляйте.

Сотрудники НКВД послушно испарились. Мужичонка вскочил, вытянулся по стойке смирно.

– Вольно, пан Левко! – заявил Шелест и усмехнулся: – Сиди уж, нечего тут прыгать. Признавайся, чем знаменит.

– Мы чуть не шлепнули этого паршивца в прошлом месяце, – проговорил Кисляр. – Сейчас в аккурат сороковины справляли бы. Но он вроде одумался, на путь исправления встал, даже пару схронов нам выдал. Пан Левко у самого Назара Горбацевича в охранном взводе лямку тянул. Сейчас на элеватор чернорабочим устроился, семью кормит. Двое детенышей у него.

– Федор Ильич, побойтесь Христа, – взмолился Кирык. – Вы же про меня знаете, чего неправду-то вешаете? Я у бандеровцев всего полмесяца пробыл. Хлопцы по дворам ходили, насильно меня загребли. Служить, говорят, некому, нашу родную украинскую независимость защищать. Да откажись я, сразу к стенке встал бы. Не был я у Горбацевича в охране. Там настоящие псы служили. Меня просто иногда временно привлекали для усиления, ставили на пост у штаба. А как ногу сломал в августе, так сразу утек из этой армии. А что, причина уважительная, им сломанные ноги не нужны. Разрешили мне к семье вернуться эти отцы-благодетели, чтоб их!..

– А теперь про тот самый вечер, Левко, после польской резни. Ты бабу еще помянул.

У майора снова неприятно засосало под ложечкой, но он не менялся в лице.

– А, про эту бабу, – Левко озадаченно почесал затылок. – А что же про нее рассказывать-то, гражданин начальник? Баба как баба. Только странная какая-то. В общем, так было дело, гражданин начальник. Я и не вспомнил бы о ней ни хрена, но гражданин капитан меня подталкивал, возвращал к тому дню. Вот и всплыло.

– Короче! – потребовал Шелест.

– Пятнадцатого июля прошлого года это было. Вы не подумайте, я не участвовал в истреблении ляхов. Это проверить можно. Мы с хлопцами штаб охраняли в Возыре, нас на усиление прислали. Да и слава богу. Я к полякам хорошо отношусь. За три дня до этого люди Горбацевича гуляли по району, жгли все подряд, ляхов резали и стреляли. – Кирык поежился. – Потом два дня потише было. Так вот, пятнадцатого вечером…

– Ты уверен, что это было именно пятнадцатого? – перебил его Шелест.

– Да, гражданин майор. Ведь на следующее утро нам объявили, что партизанскую базу накрыли и всех, кто там был, к праотцам отправили.

Слушать этого мужика было трудно и неприятно. Суть его рассказа сводилась к следующему.

Штаб Горбацевича в Возыре располагался в средней школе, стоявшей на улице Загорской. Кирык и сам когда-то учился там.

Он стоял на посту недалеко от лестницы, зевал, очень хотел спать. Тут-то Кирык и заприметил эту бабу. Часов девять вечера было, уже электричество включили. Она в сопровождении офицера шла по коридору, вся измазанная, в легкой фуфайке. Месяц жаркий, но если ты в лесу живешь, то без этой одежки не обойдешься.

Они прошли мимо Левко, остановились у кабинета Горбацевича. Он облюбовал себе учительскую.

Офицер постучал, баба платок сняла, волосами эдак тряхнула, чтобы легли красивее, повертела головой. В этот момент Левко ее и «сфотографировал». Миловидная такая, молодая. Дверь открылась, оба зашли в учительскую.

Потом Горбацевич на лестницу вышел, и беготня началась.

– Опознал он эту бабу. Я показал ему фотографию Олеси Приходько, – торжественно заключил Кисляр.

– Ага, как сунул мне гражданин капитан под нос фотокарточку, так я и задумался. Ведь видел уже эту гражданку, – поддакнул Кирык. – Долго думал, вспоминал. А потом как молнией по башке!..

Майор сохранял показную невозмутимость, а внутри у него все кипело, включилась вибрация. Вот он, момент истины. Не лежала Леся в овраге без сознания, когда товарищи ее пропали. Она добралась до Возыря и явилась в школу, где ее проводили к Горбацевичу.

Он мрачно смотрел, как смущенный Кирык подмахнул какую-то бумажку и засеменил из кабинета.

«Этот тип может врать, – твердил про себя Шелест. – Мужичонка хитрый, себе на уме, сбрешет и не покраснеет. Может, добровольный сообщник бандитов или они его заставили. Пойди проверь. Сейчас уже никто не восстановит события того вечера. Посмотрим, что скажет Леся».

– Мне жаль, товарищ майор, – пробормотал Кисляр.

Он пристально наблюдал за лицом майора, о чем-то явно догадывался. Тоже хитрый змей.

– Надо допросить Приходько. Всякое случается.

– Допросим, – отрезал Шелест. – Отправьте человека за этим субъектом, Федор Ильич. Глаз с него не спускать! Попытается с кем-то связаться – следить, не брать без моего приказа.

Станислав разбудил Гальперина, ввел в курс. Тот моргал, тер виски. Потом, когда спускались в подвал, ворчал, мол, теряем красивых женщин одну за другой. Сперва по ранению, потом по причине предательства.

– Ты сам-то веришь, командир, что Леся Приходько могла предать целый партизанский отряд? – Он дерзко посмотрел майору в глаза и понизил голос, чтобы не услышал часовой.

Шелест колебался. Доверять на сто процентов нельзя абсолютно никому. Советская власть, конечно, родная и справедливая, но временами такое творит!..

Гальперин понятным жестом удалил часовых подальше, сунул Шелесту ключ. Майор распахнул дверь одиночной камеры, оглядел выщербленные стены, крохотное зарешеченное окно под потолком, выходящее на улицу, женщину, сидящую на нарах в смиренной позе.

Она сразу почувствовала недоброе, прочитала в глазах майора что-то страшное для себя, побледнела и поднялась. Задрожали губы, симпатичное лицо быстро обрастало пятнами.

– Мы тут кое-что выяснили, Олеся Владимировна, – вкрадчиво начал Шелест. – Давайте начистоту. Это ведь вы продали Горбацевичу партизанский отряд Глинского?

Женщина заплакала.

Вот и все. Еще недавно она держалась, возмущалась, приводила массу аргументов, клялась в верности коммунистическому государству. И вдруг сломалась в одно мгновение, кончился запас прочности. Леся обмякла, опустилась на нары.

История ее предательства была довольно стандартной. Леся никому не рассказывала, кто отец ее дочери. Отмахивалась, мол, наш человек, советский. Только сволочь редкая, бросил меня и дочку. Служит сейчас на Дальнем Востоке в рядах Тихоокеанского флота, даже письма не напишет.

В реальности же этот парень заведовал лечебным отделением одной из центральных больниц. Там они и познакомились в ноябре тридцать восьмого, зачали дочку Лизу.

Через год советские танки уже катались по городским улицам, а НКВД чистило квартиры с неблагонадежной публикой. Роды и арест любимого практически совпали. Он был убежденным националистом. Как сказал бы коммунистический оратор на трибуне, клейма ставить негде. Пожениться не успели, любимого расстреляли. Отсюда и пошло.

Олеся внедрилась в партизанский отряд по приказу старших товарищей. Она долго не могла вырваться из Росомача. История с полковником Елисеевым дала ей такую возможность.

Шелест не вытягивал из нее все детали. На это существуют следователи. Пусть они отрабатывают свой хлеб.

Но душу майора что-то царапало, не давало ему покоя.

– Вы долго находились в партизанском отряде, – сказал Шелест. – Участвовали в акциях против оккупантов и их приспешников из УПА. Зачем вы это делали? Хотели втереться в доверие, заслужить репутацию героической партизанки?

Она еще ниже опустила голову. Офицеры переглянулись.

– Вы понимаете, что следствие и суд будут недолгими, вас расстреляют? – спросил Станислав.

– Да, понимаю. – Она задрожала. – Следствие будет быстрым. Ведь признание – царица доказательств. Кажется, именно так говорил товарищ Вышинский.

– Да. Итак, смею вас уверить в том, что следствие будет стремительным. Надеюсь, ваших родных сия участь минует. Но эту тему мы уже обсуждали. Хотите облегчить свою участь, Олеся?

– Как я могу это сделать? – Она непроизвольно вздрогнула.

– Если ваша помощь окажется действенной, то судебные органы сохранят вам жизнь. Я не обманываю, это обычная практика. Вы часто контактируете с людьми из леса?

– Иногда. Но они не приходят домой, я сама выхожу к ним. Моя мама ни о чем не догадывается.

– Тогда вы можете знать, где находится их базовый лагерь. Если не в курсе или не желаете говорить, то я ничем не смогу вам помочь. Покажете дорогу?

Леся колебалась, кусала губы. Слезинки скопились у нижних век, но не спешили проливаться.

– Вы знаете, где база Горбацевича? – настаивал Шелест. – Это Росомач?

– Да. Но не тот участок урочища, где была база Николая Федоровича. Это на западе, там, где скала Ведьмин Клык. Туда ведет единственная дорога. Есть несколько троп.

– Дорога контролируется?

– Да, конечно. Но есть пара тропок, где охрана ведется формально. Там никто не ждет нападения.

– Можете показать на карте?

– Я попробую.

От такой перспективы захватывало дух. Появилась возможность накрыть всю базу, разделаться раз и навсегда с Назаром Горбацевичем! Причем сделать это малой кровью, решительным прорывом.


На оперативном совещании присутствовали сотрудники контрразведки Смерш, капитаны Есаулов и Кисляр. В комнате царило деловое возбуждение. Люди склонились над картой, где, со слов Приходько, был помечен примерный район нахождения банды. Местность сложная, насыщенная скалами и пещерами. Можно подобраться незаметно. Но штурм втихомолку не проведешь. Придется окружать, брать в блокаду.

– Операция секретная, – предупредил Шелест. – Языком не болтать, все делать быстро!

– Секретно все равно не получится, товарищ майор, – заявил комендант Есаулов. – Пехота не иголка, шапку-невидимку на нее не наденешь.

– Но это не мешает работать быстро! – отрезал Шелест. – Перекрыть все выходы из города в южном направлении, никого не выпускать. Задержим связника, получим дополнительную фору. Выступаем перед рассветом, в четыре часа утра. Нужно несколько закрытых машин. Не пешком же топать. Место сбора вот здесь, на опушке. – Он ткнул пальцем в северо-западную оконечность Росомача. – Надеяться только на Приходько мы не будем. Федор Ильич, у вас есть два часа на то, чтобы найти лояльного человека, знакомого с местностью. Сегодня никому не спать. Завтра отдохнем. Итак, на что мы можем рассчитывать, товарищи офицеры?

Кисляр пообещал два десятка сотрудников, имеющих боевой опыт. Есаулов – взвод красноармейцев. У Губина ноль, все в карауле, оголять объекты нельзя. Катастрофически мало! Шелест связался с полковником Березиным, изложил ему ситуацию и получил уверения в том, что два взвода бойцов, имеющих опыт боев на пересеченной местности, прибудут через три часа. Действительно не иголка, в тайне не сохранить. Вся надежда на перекрытые дороги и глазастых дозорных. Всем работать, никому не спать!

Оставшись один, он пил маленькими глотками остывший чай и таращился на карту, для пущего удобства прибитую к стене. Что-то не сходилось, не давало майору покоя. Ему не нравилось все то, что сейчас происходило, хоть тресни. А почему – непонятно.

Он заново анализировал события последних суток, подбивал их под общий знаменатель. Станислав никак не мог объяснить самому себе один элементарный факт: почему Леся призналась? Шелест не ставил под сомнение ее вину. Да, признание – царица доказательств, основа работы оперативника и следователя.

Майор чисто по-человечески не мог понять, почему эта женщина так быстро и резко сломалась. До этого она категорически от всего открещивалась, с жаром доказывала свою невиновность, по минутам расписывала, где была и что делала. И вдруг призналась.

Олесю впечатлили воспоминания Левко Кирыка? Но это единственный человек, который указал на нее. Если вдуматься, не такая уж и трагедия. Кто такой Левко и кто она? Ее слово против его. Кому поверят, бывшему бандеровцу или героической партизанке?

Но признание есть признание, с этим не поспоришь.


В восемь вечера майор спустился в подвал, где находились камеры предварительного заключения. Часовой вытянулся по швам. Он забрал у парня связку ключей, отправился в дальний конец коридора, приоткрыл окошко.

Леся неподвижно сидела на нарах, смотрела в одну точку. Она вздрогнула, когда скрипнуло железо, втянула голову в плечи.

Дальше Шелест не пошел. Он с минуту угрюмо смотрел на нее, потом со злостью захлопнул оконце и двинулся обратно. Станислав вставил ключ в замочную скважину, заскрипела дверь.

Иван Романюк стоял под крохотным окном и смотрел наверх так, словно взглядом собирался выломать решетку. Он вздохнул, повернулся. В отекшем лице не осталось ничего жизнерадостного.

– Выходи, Иван, – проворчал Шелест. – Ты свободен. Из города не выезжай, посиди в общежитии, пока все не уляжется.

Романюк сглотнул.

– Ты что, не понял?

– Нет, гражданин… товарищ майор.

– Вали отсюда, пока я не передумал, – заявил Шелест. – Тебя уже ни в чем не подозревают. Извиняться не буду. Сам понимаешь, какое время.

– Вот черт!.. – Глаза Романюка заблестели.

Майор посторонился. Романюк неуверенно переступил порог, замялся в коридоре, недоверчиво разглядывая зевающего часового.

– Вы уверены, товарищ майор?

– А ты сам-то в себе уверен?

– Я-то никогда в себе не сомневался. Спасибо, товарищ майор! В это трудно поверить.

– Но ты уж постарайся.

Шелест шагнул по проходу, открыл вторую дверь.

Тарас Замула лежал на нарах, отвернувшись к стене. Он слышал шум, но вряд ли что-то понял. Арестант медленно повернулся, поднялся, почесал вихрастый затылок, в котором, похоже, расплодились вши.

Он вскинул глаза, с печальной усмешкой посмотрел на Станислава и спросил:

– Священник будет перед казнью, товарищ майор? Уже пора, да?

– Пора, – проворчал Шелест. – Во дворе эшафот достраивают. Героем возомнил себя, Тарас? Чеши отсюда, пока я не передумал. С тебя и Романюка снимаются все подозрения, вы чисты перед законом и Советской властью. Она нижайше извиняется и просит прощения. – Он не хотел язвить, само выходило.

– Вот это да! – восхищенно пробормотал Замула, вылетая в коридор. – Я знал, что разберутся, по-другому не могло быть! Иван, чтоб тебя! – Он на радостях хлопнул по плечу растерянного Романюка. – Ты тоже свободен. Я же говорил, что никто из нас не виноват.

До парней доходило медленно, первая радость прошла. Они переминались посреди коридора, смотрели по сторонам. В их компании кого-то явно не хватало.

Майора контрразведки Смерш снова охватывало странное чувство. Еще не сомнения, нет, но какое-то предвестие таковых, подспудное опасение, что он поступает неправильно.

– Минуточку, – проговорил Романюк и задумался.

Этот парень по жизни соображал не очень быстро. Особенно в тюремных условиях.

– А кто предатель-то, выяснили, товарищ майор? Где Леся? Ее тоже освободят?

– Много будешь знать – скоро состаришься, – заявил Шелест и поморщился. – Не ваше дело. Топайте отсюда. Из города не уезжать! Иван, сиди в общаге, Тарас, дуй домой и ни шагу оттуда.

– Хотите сказать, что Леся предала своих товарищей? – дошло до Замулы.

Опровержения не последовало.

Молодые люди опешили, недоуменно переглянулись. Потом заговорили одновременно. Мол, это ошибка. Не может такого быть! Леся ни в чем не виновата, ее оговорили. Органы не ошибаются, но сейчас их ввели в заблуждение.

Шелест снова боролся со своими демонами, не мог избавиться от мысли, что кто-то из присутствующих старается больше, чем того хочет. Неужели все в этом мире надо подвергать сомнению? Нет, это дьявольское искушение. Есть истина. Она установлена!

– А ну хватит! – рявкнул майор. – Замолчали разом! Хотите обратно в камеру? Так это я мигом, только скажите. Марш отсюда!

Он исподлобья смотрел, как они уходят. Вместе с ними пропадало ощущение совершаемой ошибки. Нет ее! Есть недостойные сомнения, которые ничем не обоснованы.


Но стоило Станиславу подняться в кабинет, как его вновь затрясло. Навалились сомнения. Он гнал их, выметал, как сор из избы.

Гальперин дремал на кушетке. Он вернулся из госпиталя полчаса назад, принес утешительные известия, что больная через месяц-другой пойдет на поправку, и с молчаливого дозволения отца-командира завалился спать перед дальней дорогой.

У майора тоже имелось время отдохнуть, но он не мог себе такого позволить.

Со станции Мазовая доложили, что два взвода обстрелянных красноармейцев готовы к отправке, ждут последних указаний.

– От кого указаний? – разозлился Шелест. – От Господа Бога? Сегодня я за него!

Станислав вызвал Кисляра и без объяснения причин приказал ему установить наблюдение за Романюком и Замулой.

Тот удалялся, ворча под нос:

– За Кирыком следи, за этой парочкой тоже. Где я вам столько людей найду? С фронта выпишу?

За окном уже стемнело – одиннадцатый час вечера. Мерцала настольная лампа.

Майор никак не мог найти себе покоя, перебирал бумаги, начинал вдруг чистить пистолет.

Вышел на связь капитан Губин, сообщил, что три закрытых грузовика отправлены в указанном направлении, можно встречать. «Указанное направление» – это задний двор заброшенной консервной фабрики на Торговой улице. Шелест планировал выступить оттуда в четыре часа.

Он погружался в какое-то подобие медитации. Отключались чувства, работали только мозги. Майор выстраивал логическую цепь из фактов и событий. Перед его глазами вставали люди, их разговоры, нюансы поведения. Да разрази их гром!


В первом часу Шелест грозным рыком поднял Гальперина, дал ему полторы минуты на сборы. В четверть второго они спустились в подвал, отобрали у охранника ключи и отправили его подальше. Гальперин остался скучать в коридоре, поглядывал в приоткрытую дверь.

Шелест вошел в камеру, сел рядом с женщиной. Она напряглась, поежилась, робко посмотрела ему в глаза и снова уткнулась в свои колени.

– Что происходит, Леся? – вкрадчиво спросил Шелест. – Я умею разбираться в людях. Зачем ты на себя наговариваешь? Хочешь получить смертный реальный приговор за причастность к массовой гибели советских граждан?

Она сморщилась, зашмыгала носом. Ну, детский сад с барабаном!

– Живо рассказывай, как было на самом деле! – потребовал Стас. – Ты ведь не предавала партизан, честно воевала на своем участке фронта. Не ври. А ну, посмотри мне в глаза.

Олеся не могла это сделать. Она действительно сломалась. А контрразведка этому еще и поспособствовала.

– Слушай, девица красная, хватит ломаться! – рассердился Шелест. – По-твоему, нам делать нечего, вот и носимся с тобой, как с писаной торбой? Не понимаешь, что тебя все равно обманули бы?

Ох уж эта неистребимая женская натура, лишенная элементарной логики, хоть какого-то подобия здравого смысла. Она ревела, как девчонка, у которой отобрали куклу. Гальперин из коридора недоуменно хлопал глазами.

Разразился сумбурный поток подсознания. Олеся не думала, что ее так быстро раскусят. Нет, конечно, никакая она не предательница, как и все нормальные люди, ненавидит фашистов и их приспешников, возомнивших себя борцами за независимую Украину. Нет другого государства, кроме Союза Советских Социалистических Республик! О чем ведут речь эти сволочи, садисты и убийцы?

Все, что она рассказывала про тот день, когда их группа подверглась нападению, – чистая правда. О судьбе полковника Елисеева ей ничего не известно. К Горбацевичу она не ходила, вообще не знакома с этим убийцей.

Подозрение и арест стали для нее потрясением. Жизнь сломалась. Даже если ее отпустят, пятно не отмоется. Но шансов на освобождение практически нет.

Жуткий страх за ребенка, в котором она души не чает, за маму, у которой начинаются тихие проблемы с психикой.

После вчерашнего допроса ей в камеру через уличное окошко кто-то подбросил записку Оконце крохотное, стекло отсутствует. Его заменяет сеть из стальной решетки. Сквозь нее вполне можно просунуть бумажку, свернутую в трубочку.

«Тебе придется признаться, что это ты сдала националистам базу Глинского, – примерно так гласило послание. – С тобой все равно кончено, чекисты живой не выпустят. Не признаешься, мы уже сегодня зарежем твою мать и дочь. Попросишь защиты, все равно прикончим. Помни об этом каждую минуту. Их жизнь зависит только от тебя.

Скажешь, что сможешь провести солдат на нашу базу в урочище. Схема маршрута прилагается. Что будет происходить дальше, не твое дело. Тогда твои родные не пострадают. А тебе все равно конец.

Помни, мы постоянно следим за тобой. Записку съешь».

Олеся решила показать записку Шелесту, кинулась к двери и встала. Она рыдала как ненормальная. Да кому в этом мире есть дело до ее дочурки? Только ей! Чекисты и контрразведчики – безжалостные роботы, им плевать на живых людей! Проняло так, что сама себя не узнала.

Она выплакала годовой запас слез и решила, что признается в том, чего не делала. Но как? С какого вдруг перепуга?

Пока колебалась, пришел майор, выложил историю про некоего Левко Кирыка. Бандеровцы грамотно сунули в замес эту никчемную личность. Вот Леся и призналась.

– Теперь вы все знаете. Что будет с моей дочерью?

– Что с запиской?

– Проглотила, – пролепетала женщина. – Они этого требовали.

Какая же дура! Хотя не исключено, что эта женщина рассуждала логично. Далеко не все сотрудники компетентных органов похожи на Шелеста.

– Ты отдаешь себе отчет в том, что нас за Ведьминым Клыком поджидает засада? Погибнут все, и ты в том числе.

– Мне уже было все равно.

Да, конечно, ее предали, схватили невиновную. Так пусть теперь весь мир летит к чертям собачьим.

– Простите, товарищ майор, я, наверное, была не права. – Олеся уронила голову и залилась горючими слезами.

А злость майора была наиграна. У нее все равно ничего не вышло бы, раскололась бы под давлением собственной совести, не здесь, так в дороге, в лесу. Он был даже рад. Все менялось, делалось труднее, но появилась ясность хоть в чем-то! Главное, что эта женщина не предательница, а просто дура.

– Ты ведь нам поможешь в обмен на безопасность твоих родных?

– Да, конечно. – Олеся с надеждой подняла голову.

Остался сущий пустяк: пустить пыль в глаза бандитам, не попасть в засаду, заманить банду в капкан. На раздумья отпущены считаные часы.

Наблюдатели будут непременно. Кто-то должен доложить Горбацевичу, что войска выступили из города, движутся по указанному маршруту. Горбацевич собирается его уничтожить. Он бросит в бой всю свою банду.

Майор в крайнем возбуждении выскочил в коридор.

– Леха, все слышал? Тогда быстро ноги в руки и пулей лети к Кисляру! Людей на адрес Приходько. Увезти мать и дочь в безопасное место и тщательно охранять. В доме оставить засаду. Арестовать Левко Кирыка – это раз. Схватить и посадить обратно за решетку Романюка и Замулу – это два и три. Выполнять!

Гальперин сделал страшные глаза и умчался.

Шелест перевел дыхание, подмигнул ошалевшему часовому, вернулся в камеру и снова сел рядом с Олесей.

– Ну и начудила ты, девочка!

– Спасибо вам. Знаю, что вам трудно простить меня, но я искуплю. Я смалодушничала. У меня ведь нет никого, кроме мамы и дочки.

– Ладно, пока забыли. – Майор поморщился и спросил: – А ребенок-то твой и впрямь от бандеровца?

– Да куда там. – Олеся виновато потупилась. – Обычный парень, сбежал от нас на Тихоокеанский флот. Первым делом, говорит, Родину надо защищать.

– Подальше от фашистов, поближе к японским милитаристам. – Шелест усмехнулся. – Ладно, девочка, сиди пока здесь и думай о своем поведении.

– Но я должна идти с вами. – Олеся вскинула голову и зарделась. – Иначе не поверят.

– К сожалению, это так, – согласился Стас.


Он покинул подвал, бросил начальнику караула, чтобы тот усилил охрану и побежал наверх, перепрыгивая через ступени. Что такое с ним, почему так обрадовался?

Майор обрывал телефон. Где люди и обещанный транспорт? Потом кинулся к карте и начал жадно ее исследовать. Ясен пень, люди Горбацевича готовят засаду. Шпионы тоже ждут, когда начнут перемещаться войска.

Шелест не сомневался в том, что Горбацевич сам явится на место событий. Для него дело чести – поквитаться за неудачу прошлой ночи, за потерю Кишко, уничтожить крупную войсковую часть, заодно избавиться от офицеров контрразведки Смерш, мешающих ему жить и работать.

Шелест видел лишь одно идеальное место для засады. Там, где обрывался лес перед скалами. Полторы сотни метров открытого пространства, вокруг скалы, камни, деревья, рвы, именно то, что нужно для устройства безупречной западни. Пусть даже полк придет. Он весь окажется на этой поляне.

Появились Кисляр и Гальперин, оба какие-то грустные.

– Есть одна хорошая новость, товарищ майор, – объявил Гальперин. – Родные Олеси Приходько находятся в безопасности. Их увезли в караулку на вокзале. Там много солдат. О плохих же новостях вам доложит капитан Кисляр. Прошу, Федор Ильич. – Гальперин бочком сместился за стол, подальше от багровеющего командира.

– Виноват, товарищ майор. – Кисляр с нелюбовью покосился на хитрого контрразведчика. – Мы все сделали так, как вы приказали. Левко Кирык найден мертвым в своем доме. Над телом плачущая родня. Хорошо, что хоть ее бандеровцы пощадили. Дверь сломали, вошли, зарезали. Мой человек на улице караулил, а они с огорода. Это не все, товарищ майор. – Кисляр обреченно вздохнул. – Те двое тоже пропали. Романюк и Замула, стало быть. Их нет нигде.

– Товарищ капитан, вы в своем уме? – Шелест начал закипать. – Куда же они подевались?

– Но мы сработали оперативно, сразу, как вы сказали, – начал оправдываться Кисляр. – Я отправил людей в общежитие, на хату к Замуле. Там не было никого, товарищ майор. Складывается впечатление, что, выйдя из кутузки, они направились куда угодно, только не по домам. Их нет нигде, – повторил Кисляр. – Ни в живом, ни в мертвом виде. Мои люди сбиваются с ног.

– Вдвоем, что ли, ушли? – спросил Гальперин.

– Не могу знать.

Майору пришлось постараться, чтобы злоба его не плеснула за пределы личного пространства. Он носился по комнате, сунув руки в карманы галифе. Офицеры с опаской следили за ним.

Голова его гудела.

«Куда эти двое подевались? Кисляр, конечно, не виноват. Я поздно отдал приказ. Вместе уйти не должны, хотя кто их знает. Основная версия: предатель припустил к своим работодателям в лес. Решил не искушать судьбу. Понадеялся, что в ближайшие часы его искать не будут. Стоит ли суетиться, форсировать операцию? Все идет по плану, составленному предводителем бандитов. Предатель знает, что его деяние приписано Лесе. Ему волноваться нечего. Да и Горбацевич вроде не должен».

Вошел капитан Есаулов, на цыпочках прокрался к ближайшему стулу, заметил взгляд, устремленный на него, и виновато кашлянул.

– Прошу внимания, товарищи офицеры. Для тех, кто не знает – ситуация немного изменилась. Просьба поработать мозгами и высказать что-то дельное. Времени нет, будем выступать на полчаса раньше, чем планировали.


Глава 14

Город без защиты не остался. Три взвода с полным боекомплектом взяли под охрану все значимые объекты. Такая версия только кажется завиральной, на самом же деле она вполне реальна: войска уходят в лес, а банда нападает на беззащитный город.

Людей у майора оказалось даже больше, чем он ожидал. Полковник Березин расстарался и прислал два взвода армейской разведки, бывалых опытных бойцов под командованием осанистого капитана Павловского. Подарок был поистине царский. Не положить бы ребят зазря.

Разведчики прибыли на грузовом транспорте под покровом ночи, а уходили из города пешком, в обстановке строгой секретности. Станиславу хотелось верить, что их перемещения останутся незамеченными.

Остальные тряслись в грузовиках по колдобистой дороге все долгие шесть километров. Сквозь брезентовый полог просачивались тусклые блики рассвета. Они плясали по равнодушным лицам солдат, превращали их в маски. Бойцы почти не спали, но им не привыкать.

Слева от Шелеста посапывал Гальперин, завернувшийся в плащ-накидку. Справа сидела Леся в платке, каком-то старом драповом пальтишке, резиновых сапогах не по размеру. Она молчала, но Станислав чувствовал, как дрожит ее плечо.

Женщина просила выдать ей оружие. В ответ он только посмеялся. Кажется, она обиделась. Мол, в чем еще меня подозревают? Я же партизанка, прекрасно разбираюсь в оружии.

Люди высадились недалеко от опушки, построились в колонны. Звучали лаконичные команды. Командиры подразделений знали свои задачи и доводили их до рядовых.

На фланги выдвинулись дозоры, передовое охранение углубилось в лес. За ним пошли и все остальные.

Леся шагала в первых рядах, изображала проводника. На самом же деле таковым был местный старожил Семен Михайлович Мищенко, оставшийся по милости бандитов без детей и внуков.

Напряжение давило людям на глаза, учащалось дыхание. Чаща сгущалась. Человеческий поток разбился на несколько ручейков. Они обтекали скопления кустарника, груды паданцев. По тропе не шли, резонно опасались заминированных ловушек. Люди шагали медленно, берегли дыхание, тащили на себе оружие, боеприпасы.

За спиной Шелеста сопела Леся. Она шла налегке. Партизанские навыки женщина еще не растеряла, запросто перепрыгивала через препятствия, пролезала под поваленными деревьями.

За Лесей ковылял радист в наушниках. Этому парню не самого богатырского сложения можно было только посочувствовать. За его спиной болталась немалая тяжесть. Портативных раций в советских войсках еще не было. Ходили слухи, что они есть у американцев. Держишь у уха нечто вроде большой телефонной трубки и говоришь. Но таких штуковин никто и в глаза не видел. Самые маленькие рации весили 12 килограммов. Это без аккумуляторных батарей.

– Товарищ майор, капитан Павловский на связи. Его люди обходят лес с двух сторон, глубоко продвинулись вперед. Они видят Ведьмин Клык, спрашивают, что делать? Может, им нас подождать? – пробормотал радист.

– Посторонних заметили?

– Да, товарищ майор, – сказал радист после небольшой паузы. – Павловский передает, что вы оказались правы. На скалах напротив опушки пулеметные гнезда. Под ними с обратной стороны куча вооруженной публики. Автоматы, гранаты, ручные пулеметы. Люди Павловского сняли два дозора по паре человек в каждом. Он опасается подходить ближе. Могут засечь. Даже с фланга штурмовать – потери неизбежны. Товарищ майор, капитан Павловский предупреждает, что из леса на открытую местность выходить нельзя. Бандиты только того и ждут.

– Пусть рассредоточатся и лежат по периметру, – распорядился Шелест. – В атаку не ходить, оставаться на связи. Мы скоро будем.

Капитанов Кисляра и Есаулова он оставил в городе, хоть они и порывались принять участие в драке. Не нужны ему эти великовозрастные дяди. Сводной группой сотрудников НКВД командовал немногословный и вроде бы толковый лейтенант Бабушкин, пехотинцами – старший лейтенант Заречный, которого усиленно рекомендовал Есаулов.

Станислав подозвал обоих. Офицеры подбежали, увязая в липком лишайнике.

– Скоро опушка, товарищи офицеры, – предупредил Шелест. – Из леса не выходить. Всем рассредоточиться вдоль опушки на участке сто метров, ждать команды.

Белел просвет за деревьями. Люди вставали, вытягивались в цепь. На опушке хватало поваленных деревьев – укрытие идеальное. Офицеры распластались за паданцами, всматривались вперед через мешанину ветвей и жухлой листвы.

За обширной поляной начинался самый настоящий хаос, страшная мешанина из камней и дерева. Складывалось впечатление, что когда-то в древности они пошли войной друг на друга, смешались в этой борьбе да так и замерли.

В этот хаос, со стороны смотрящийся весьма недружелюбно, вела единственная тропа. Она петляла по полю и терялась в скалах, с которых свешивались криворукие деревья.

Пулеметчики противника хорошо замаскировались, не допускали никаких шевелений напротив. Возможно, к ним уже поступил сигнал о подходе противника.

Майор мысленно похвалил себя. Идея с глубоким охватом двумя взводами разведчиков оказалась неплоха. Бандиты заметили колонну, но не вычислили ребят Павловского, работающих по флангам. В противном случае тишиной бы и не пахло.

– Там меняется ландшафт, замечаете, товарищ майор? – прошептала Леся, подползая к нему. – Они хотели внушить вам, что здесь находится базовый лагерь. На самом деле нет ни черта, просто участок со сложным рельефом. Там черт ногу сломит.

Станислав покосился на нее. Женщина шумно дышала, глаза ее блестели. И что это мы тут возбудились, прямо как уголовное дело? Ситуация ясна как дважды два. Заманивать отряд в скалы никто и не планирует. Пулеметчики готовы, сидят на ключевых позициях. Стоит людям выйти из леса, как они попадут под кинжальный огонь. Если бандеровцы грамотно отсекут огнем опушку за спиной, то отсюда вообще никто не выберется.

– Да уж, хреновенько, – буркнул Гальперин и задумчиво потер переносицу. – Перебежать это поле можно за полторы минуты. А если жить очень хочешь, то и за одну управишься.

Шелест отполз, подозвал радиста и сам надел наушники, чтобы не играть в испорченный телефон.

– Товарищ майор, хорошо, что вы с нами связались, – взволнованно пробормотал Павловский. – Обстановка такая. Мы нашли канаву, по которой смогли приблизиться к противнику. Мои люди рассредоточиваются, готовятся к бою. Нас пока не видят, этим можно воспользоваться. Но сперва надо заставить всех боевиков выйти на позиции, раздразнить их. Идея рискованная, товарищ майор, но другой я не вижу. Им нужна приманка.

– Павловский, я понял тебя. – Шелест тоже задыхался от волнения. – Они видят, что мы в лесу, ждут нашего выхода. Мы так и сделаем, нарисуемся. Они не откроют огонь, пока мы не пройдем хотя бы половину поля. Будут терпеть, но сразу стрелять не станут.

– Именно, товарищ майор. Все бандиты приготовятся к расстрелу, тут-то мы и дадим им жару. Начнем с пулеметных расчетов. Надеюсь, мы первыми откроем огонь. Услышите длинную очередь, кладите на землю все войско. Как мы настреляемся, ведите народ в атаку.

– Я понял тебя, Павловский. Все, конец связи.

Как же деликатно, черт возьми, придется действовать. Надо будет повалить всю толпу носом в землю не раньше, не позже.

Майор лихорадочно отдавал команды. Офицеры отползали, транслировали все сказанное сержантам. Те передавали по цепочке, вдалбливали в головы, чтобы дошло до каждого солдата.

– Товарищ майор, я тоже пойду. – Леся умоляюще посмотрела ему в глаза. – Я должна быть с вами.

– Должна, должна… – Он насилу развел челюсти, сведенные судорогой.

Да, Олеся права, бандиты должны видеть проводницу.

– Держишься у меня за спиной, поняла? Шаг влево, шаг вправо – высеку, не посмотрю на твою симпатичную рожицу! И оставь это дурацкое «товарищ майор». У меня есть имя – Стас. – Он срывающимися пальцами стащил ремешок с околыша новой фуражки и затянул его под подбородком.

Да уж, момент был действительно волнительный. Солдаты с белыми лицами выходили из леса, разворачивались в цепь и шли вперед, выставив перед собой стволы карабинов и автоматов. Они не разговаривали, тяжело дышали. Никто не отставал, не убегал обратно в лес. Только скрип сапог и сиплое дыхание.

Шелест не оборачивался, знал, что Леся не отстанет. За ними держались Гальперин и молодой радист из солнечного города Ташкента.

Скалы медленно приближались, делались резче. В дебрях не замечалось никакого шевеления. Бандиты давно научились оставаться незаметными.

Напряжение нарастало. Солдаты под прицелом немецких «косторезов» вышли из леса, отдалились от опушки, оказались на открытом пространстве.


Долгожданная очередь из ручного пулемета расколола воздух.

– Ложись! – пробежало по шеренгам.

Солдаты падали, вдавливались в землю, кто-то закрывал голову руками. Ромашки и прочие лютики – не такое уж надежное укрытие.

В скалах разгорелась отчаянная пальба. Орали люди, пулеметы перебивали друг друга, рвались гранаты. За несколько мгновений ближайшие окрестности заволокло дымом. Люди Павловского сработали на славу, нанесли внезапные фланговые удары. Бандеровцы забыли, кого и где они ждали.

– Вперед! – выкрикнул майор.

Теперь солдаты пошли с охотой. В атаку с сатанинским ревом хлынули все три шеренги.

Шелест тоже бежал и искал в этом хаосе руку Олеси. Она всегда должна быть рядом! Женщина не отставала, держалась молодцом. Да, зря он не выдал ей оружие.

Взводам хватило полминуты, чтобы пробежать остаток поля. Бандеровцам было не до них. Там кто-то запоздало вопил, пулеметчик изрыгнул шальную очередь. Двое солдат упали, но все остальные добежали до скал.

Бойцы влетали в узкие проходы, палили по мельтешащим фигурам боевиков, загнанных в капкан. Те пятились, отстреливались. Разведчики Павловского, забравшиеся на скалы, закидывали их гранатами.

Впереди обозначился сравнительно широкий проход между скалами. В него устремилась группа автоматчиков, за ними шли оперативники контрразведки Смерш и раскрасневшаяся женщина с горящими глазами.

В проходе шел яростный бой. Лихая разведка схлестнулась врукопашную с ошеломленными боевиками. Дрались лопатками, прикладами, кулаками, помогали себе ядреным матом. Какая же свадьба без задушевной драки?

Автоматчики с севера тоже пробивали себе дорогу. На их головы сыпались камни, хорошо, что не с тонну весом. Под ногами валялись какие-то трупы с выпученными глазами.

Гальперин уже месил кого-то прикладом. Его противник орал, трещали черепные кости.

Посыпалась земля за спиной Шелеста, стегнула очередь, кто-то вскрикнул. Майор резко обернулся, подбросил ствол. Но лицо бандеровца, спрыгнувшего со скалы, уже превратилось в кашу с глазами. Он всплеснул руками и повалился.

Рядом со Станиславом нарисовалась Леся. К ее плечу был прижат откидной приклад автомата «МП-40». Лицо женщины блестело от пота, подбородок дрожал.

– Осторожнее, Стас, – пробормотала она. – Я не смогу все время тебя прикрывать.

Он смутился бы, да времени на это не было.


Незнание местности не позволяло пехоте развернуться, но она упрямо перла вперед, теснила противника по грудам камней.

Павловский деловито докладывал:

– С южной стороны глубокий овраг. Нужно выдавить упырей к нему, а там и добить.

Шелест на корточках сидел в яме и покрикивал на радиста, который уже порядком утомился. Прибежал Бабушкин, доложил, что есть потери, но его сотрудники с боем пробиваются дальше. Скатился в яму старший лейтенант Заречный, орал, прочищая ухо, что боевики разбились на отдельные группы, отступают к югу. От проводника Мищенко больше никакого толку. Солдаты засунули старика в расщелину, лежит там, трясется.

– Товарищ майор, это вас! – Контуженый радист орал так, словно их разделяли горы и долины. – Снова капитан Павловский.

Можно подумать, это мог быть кто-то другой.

– Товарищ майор, у нас потери! – пробивался сквозь частокол помех голос Павловского. – Но мы дожмем эту банду, выдавим ее к оврагу. Товарищ майор, тут такое дело. Мой наблюдатель засек перемещение. В юго-западном направлении уходит группа боевиков, человек десять-двенадцать. Там много препятствий, им приходится обходить их, но они уходят. Основные силы прикрывают отход, забрасывают нас гранатами. У меня нет людей, некого отправить за ними. Думаю, это Горбацевич! В данную минуту они за Ведьминым Клыком, движутся к бору. Принимайте меры, товарищ майор.

– Понял тебя, Павловский!

Дикий страх вцепился в позвоночник. Уйдет же эта нелюдь!

Шелест выбрался из ямы, перекатился через простреливаемый участок, стал карабкаться на скалу. Он цеплялся за выступы в камне, подтягивался, чуть не сорвался, ухватился за ветку кустарника, выбрался наверх.

Вся округа плавала в дыму. Трещали разрозненные выстрелы. Каменные лабиринты, чахлая флора. На юго-западе было сравнительно спокойно, но и там клубился дым. В нем вырисовывалась причудливая скала, похожая на пасть беззубой старухи.

А ведь прав был Павловский! Какие-то смутные фигуры карабкались на камни, удалялись. Петляла человеческая змейка. Люди сбивались в кучу, потом растягивались. Наверное, к бору, синеющему вдалеке, вела извилистая тропа. Можно попытаться догнать бандеровцев. Надо обогнуть зубчатую гряду, в окрестностях которой пока еще царила тишина.

Станислав скатился со скалы, прыгнул в яму, тут же высунулся из нее и обнаружил несколько красноармейских задниц, торчащих из расщелин. Бойцы вели огонь, выискивали в дыму мишени. Неподалеку возились с раненым двое сотрудников Кисляра в грязном обмундировании. Леся хлопала глазами. И откуда вдруг в них появилась такая щенячья преданность?

– Эй, все сюда! – заорал майор. – Все за мной, сколько вас есть! Заречный, командуйте тут! – рявкнул он, приметив фигуру офицера, мелькнувшую за камнями. – Мы за Горбацевичем. Я забираю людей!


Майор даже не видел, сколько человек бежит за ним, кто такие. У него не было времени на то, чтобы собрать сильный боеспособный отряд. Он пробирался через валуны, спотыкался, ранил ноги об острые осколки камней. Саднило распоротое плечо.

Леся была рядом. Стас машинально приглядывал за ней.

Он спешил, старался не думать о засаде. Нельзя ему сегодня умирать, не будет этого!

Вереница людей петляла среди каменных нагромождений, пропадала в дыму. Звуки боя оставались в стороне.

Бандеровцы прикрывали свое уходящее начальство только с юга. С данной стороны делать это оказалось некому.

Шелест споткнулся, его обогнали сотрудники Кисляра.

Гальперин схватил Стаса за больное плечо и заявил:

– Поднимайся, командир, не время разлеживаться.

Они целую вечность выбирались из этого массива, выбежали на опушку соснового бора и в изнеможении попадали в траву. Пара минут на то, чтобы отдышаться.

Майор приподнялся и огляделся, оценивая обстановку. Гальперин, пропотевший насквозь, еще не отдышался, а уже засовывал в рот мятую папироску. Леся сидела на корточках в расстегнутом пальто, воевала с заклинившим затвором «МП-40». Из кармана торчали запасные магазины.

Он не стал отбирать у женщины оружие. Она прекрасно знала, как им пользоваться. Еще и жизнь ему спасла. Он гнал от себя эту мысль, злился, но она возвращалась и больно жалила.

Вместе с ними к лесу вышли шестеро красноармейцев и два оперативника Кисляра – отнюдь не юноши, хотя и не старые, крепко сбитые мужики с суровыми лицами.

На опушке возился жилистый красноармеец с выскобленным черепом. Он потерял пилотку. Солнечные зайчики плясали на вспотевшей макушке. Вместо того чтобы набираться сил, как все остальные, дядька лазил по опушке, осматривал деревья, несколько раз садился на корточки и ковырял землю.

– Мы на верном пути, товарищ майор, – сообщил он грудным басом, оторвавшись от своего занятия. – Здесь они прошли. Никого не оставили, всей толпой рванули в лес. С десяток их примерно. Топали как слоны, спешили.

– Ты кто? – спросил Шелест.

– Ах да, – спохватился боец. – Ефрейтор Антухович. До мобилизации лесником в Забайкалье работал, умею следы читать.

– Так тебя нам сам бог послал, Антухович! – Шелест заулыбался. – Давай, прокладывай маршрут. Да поглядывай, чтобы мы на сюрприз не нарвались с твоим умением читать следы.

– Не нарвемся, – уверил Антухович. – Уж я прослежу. Кулешов, айда со мной!

Два бойца убежали в лес. Остальные докурили и с опаской вступили под хвойный полог.


Майору снова казалось, что время остановилось. Черничному бору не было конца. Земля вздымалась волнами, тропа петляла между этими «барханами». Развесистые кроны заслоняли солнце.

Дважды прибегал лопоухий Кулешов, докладывал, что все в порядке, Антухович работает. Бандеровцы идут прямо, курят на ходу, держатся кучкой, не разделяются. Следы оставлены минут двадцать назад.

Местность уходила под уклон. Бойцы спускались по одному. Шуршали под ногами жесткие листья папоротника.

Впереди заголубел просвет, образовалась заросшая травой проезжая часть. Дорога не самого общего пользования тянулась практически по краю обрыва. Впрочем, правее она опять уходила в лес, терялась за изгибами.

У края бездны сидел на корточках Антухович, смотрел вниз.

Затем он на пружинистых ногах подбежал к Шелесту и доложил:

– Понятия не имею, товарищ майор, в какие концы ведет дорога. Банда ушла левее, вон туда. – Ефрейтор показал рукой. – Между обрывом и бором. Там еще одна тропа, причем хорошо утоптанная. Знаете, что там внизу? – Он кивнул на обрыв. – Можете полюбоваться. Два наших «ЗИСа», вернее, то, что от них осталось. Помните историю с пропавшими грузовиками?

Время поджимало, и все же майору стало любопытно. На дне обрыва простиралось безбрежное море кустарника, громоздились останки обгорелых грузовиков. На краю обрыва виднелись следы протекторов.

– Оттого и не было свидетелей, – заявил Гальперин. – Бандеровцы угнали грузовики и привели сюда дальними проселками. Выгрузили все полезное, а технику с обрыва сбросили. Тут все равно никто не ходит, кроме них самих.

– И какой можно сделать вывод? – спросил Шелест.

– А какой тебе надо, командир? – Гальперин хлопнул ресницами. – У меня этих выводов полная голова.

– Значит, база недалеко, – подсказала Леся. – Они ведь на руках добычу отсюда тащили. Стало быть, и Горбацевич сейчас идет именно туда.

Снова лес, полумрак под кронами деревьев. Люди шли, всматривались вперед до боли в глазах. Обрыв остался слева, дорога тоже утекла в сторону. Уплотнялся подлесок под ногами.


Вдруг впереди как будто хворостины сломались! Люди присели, кто-то метнулся за дерево. Антухович и Кулешов догнали противника, вступили в перестрелку.

– Здесь они, товарищ майор! – прогремел по лесу раскатистый бас. – Догнали мы их!

Ветер свистел в ушах Шелеста. Он мчался вперед, виляя между соснами, стрелял куда-то наугад. Все остальные не отставали от него, растянулись в рваную цепь. Перед ними мельтешили фигурки врагов, бились вспышки автоматных очередей. Загрохотал немецкий «МГ-42». Не поленились же бандеровцы волочь на себе эту штуку! Сзади кто-то охнул, осел на землю. Пули свистели и слева, и справа.

Майор покатился в ямку, покрытую слоем пушистой травы, успел сгрести в охапку Лесю.

– Стас, отпусти! – Она сучила ногами, но он держал ее крепко и чувствовал сквозь ворох одежд, как колотится женское сердце.

– Лежать! – заорал Шелест ей в лицо, чем не на шутку напугал. – Забыла про дочь? Прикажешь мне ее воспитывать до конца своих дней?!

Солдаты кричали, куда-то бежали. Это было полное безумие! Боевики пятились. Пулемет заткнулся, но продолжался дробный перестук автоматов. Боевики ныряли за деревья, убегали с забористой руганью.

Шелест тоже куда-то бежал, стрелял из автомата рваными очередями.

Потом из кустарника выкатился Антухович с большими глазами и каким-то перекошенным ртом.

Он давился сосновыми иголками, кое-как откашлялся и сообщил:

– Чуть не растоптали меня. Патроны кончились в магазине, так я в иголки зарылся, товарищ майор. Жить-то все равно хочется.

У бойцов не было сил преследовать откатившегося врага. Все они повалились между деревьями. В отчаянной схватке погибли двое: Кулешов и молодой чернобровый паренек по фамилии Самойлов. Еще одного бандиты подстрелили в ногу, другому пуля пробила предплечье. Они стонали под неохватным стволом сосны. Невозмутимый сержант НКВД, знакомый с медициной, бинтовал пострадавшие конечности.

– Товарищ майор, оставьте нас здесь, – морщась от боли, пробормотал солдат, раненый в руку. – Мы не помрем, сами выгребем куда-нибудь. При нас оружие, аптечка и вода. Уходите, догоняйте супостатов.

Противник тоже понес потери. В траве валялись три трупа. Кровь на деревьях и кустарнике, под которым четко отпечатались следы сапог.

– Горбацевича подстрелили? – встрепенулся Гальперин. – А что, товарищ майор, реальная версия. Рядового бандита, схлопочи он пулю, они не стали бы уводить, на месте бы кончили, чтобы грузилом не был.

Версия звучала привлекательно. Силы враждующих сторон были примерно равны. С Шелестом помимо Гальперина и Леси остались четверо – Антухович, рядовой Савочкин, сержанты НКВД Осадчий и Бережной. Боеприпасов у них теперь было с гулькин нос. Но возвращаться майор не собирался. На свете не было той силы, которая заставила бы его повернуть.


Снова надоевший антураж. Поляна, лохматые дебри лещины. Хвойный лес превращался в смешанный. Погоня лежала, переводя дыхание. Нетерпение гнало людей дальше. Враг рядом! Надо догнать его и уничтожить. Но остатки разума заставляли бойцов затаиться, не лезть на рожон.

Антухович несколько минут назад уполз на разведку и уже возвращался, бежал, пригнувшись, через поляну.

– Я засек их, товарищ майор! – сообщил он не без гордости. – Семеро гадов осталось. Горбацевича, кажется, в руку подстрелили. Знаю его в лицо, нам фотоснимки показывали. За орешником длинный такой косогор, дальше пустое пространство и глиняные сопки, невысокие, но крутые такие, почти отвесные. Между ними щели кустами заросли. Снаружи и не заметишь, что там проходы есть. Меня не видели, успел откатиться. Они очень быстро в щель втянулись, но я пересчитать успел.

– С ними был кто-то в штатском? Вспомни, Антухович. Крепкий парень со светлыми волосами либо невысокий, жилистый, чернявый. Нос у него с горбинкой. Подумай хорошо.

– Не всматривался, товарищ майор, – ответил лесник. – Горбацевича приметил, вот и все. Хотя постойте, кто-то в штатском там был, я спину видел. Или нет?.. Не поручусь, товарищ майор.

– Ладно, веди, Антухович.

Поредевший отряд утонул в орешнике. Люди переправлялись через него, как через бурную реку, карабкались на склон, покрытый глиняными проплешинами.

Снова раздался дробный перестук немецкого автомата. Опять не убереглись! Двое едва успели подняться и покатились вниз, изрезанные пулями. Остальные вжались в склон.

Какого черта? Ведь Антухович видел, что банда просочилась внутрь. Он был в этом убежден, поэтому первым и выскочил. Ефрейтор скатился по склону, лежал, раскинув руки, и смотрел на Шелеста распахнутыми глазами. Он вздрогнул, выхаркнул кровавый сгусток и затих.

Второй – сержант Бережной – рухнул навзничь наверху. Из его головы сочилась кровь.

Охнула Леся, прижала ладошку ко рту. Выругался Гальперин. Смертельно бледный Осадчий пытался стащить Бережного вниз, но эта затея не выдерживала никакой критики. Помочь сержанту теперь могла только магия.

– Товарищ майор, обходить надо, – сдавленно прошептал Савочкин. – Здесь засада.

Но майор не слушал голос разума. Какой обход? Тогда они окончательно заблудятся! Он полз наверх, не поднимая головы. Рядом сопел и тоже подтягивался Гальперин. Они осторожно высунулись, ожидали выстрелов, но таковых не последовало.

Впереди метров сорок голого пространства, только глина и редкие островки травы. Дальше целая вереница рваных обрывистых сопок. Они были невысокие, с двухэтажный дом. На их вершинах торчали уродливые карликовые деревья. С обрывов свешивались спутанные космы травы, нависали карнизы. В узких разрывах между возвышенностями произрастал кустарник.

«Куда же тут идти? – растерянно подумал Стас. – Надо следы искать, но кто нам позволит это делать?»

Между офицерами, сопя словно кошка, втиснулась Леся. Шелест ругнулся, пригнул ее голову.

– Куда прешь? – прошипел он.

Она огрызнулась, уперлась пяткой в выступ.

Три пары глаз зависли над косогором. Слева и справа возились Осадчий с Савочкиным. Им тоже приспичило залезть повыше.


Тут вдруг что-то шевельнулось на сопке слева. С нее покатился камень. Из-за ствола уродливого дерева высунулась знакомая моргающая физиономия. Тарас Замула! Вот сука! Все трое дружно закричали от негодования.

– Не стреляйте! – заорал Тарас, прижимаясь к дереву и размахивая немецким автоматом. – Он вон там, через холм. Это Романюк. Он стрелял!

Зашевелилось что-то на правом холме, появилось лицо Ивана Романюка.

– Не слушайте его, товарищ Шелест! – хрипло выкрикнул он. – Брешет как дышит! Это он убил ваших людей, я видел. На скалу забрался, когда все в лагерь ушли, ждал вас.

– Сволочь бандеровская! – закричал Замула. – А я ведь верил тебе, другом считал! – Он вскинул автомат, треснула очередь.

Романюк распластался на холме и ответил приятелю тем же. Потом оба спрятались.

– Это что за фигня? – пробормотал Гальперин. – Командир, у меня уже окончательно мозги слиплись. Что происходит?

– Спроси что-нибудь попроще, – буркнул Шелест. – Я так понимаю, один из них предатель. А другой просто погулять вышел.

– Ребята, вы что там делаете? – крикнула Леся. – Слезайте оба, поговорим!

– Ага, вспомним ночи былой партизанской славы! – заявил Замула. – Хлопцы, вы что, совсем охренели, дальше носа не видите? Знаете, как он обрадовался, когда мы с ним из тюряги вышли! Ну, все, говорит, пока, будь здоров. И как припустит. А общага-то в другой стороне. Я никогда не верил, что Леська виновата, знал, что он, и проследил за этим хмырем. Он на окраину и пешком в лес. Я за ним. Он шел и ни черта не замечал, радовался сильно. Потом пропал недалеко отсюда. Вскоре толпа бандеровцев с оружием в лес потянулась. Ходил я за ними, как леший. А сейчас услышал, как сучья в лесу трещат, залез на скалу…

– Товарищ майор, он все брешет! – с обидой в голосе выкрикнул Романюк. – Это я за ним следил, когда он вприпрыжку по Загорской припустил. А живет, между прочим, на Домбровича. Думал, в общагу пойду, помоюсь, отосплюсь перед возвращением в Процк, да куда там, пришлось бежать за этой лисой! Хорошо, что он по тропе шел. Я чуть не наткнулся на него один раз. Проследить хотел, куда это он собрался. Товарищ Шелест, клянусь, это он по вашим людям стрелял!

– Может, обоих пристрелить? – проговорил Гальперин как-то задумчиво.

Парни опять принялись палить друг в друга, что выглядело полным абсурдом. Романюк опустошил магазин, вставил новый. Замула спрятался за дерево, тоже начал перезаряжать оружие. Руки его тряслись, он выронил снаряженный магазин, присел, чтобы поднять. В это мгновение меткая пуля попала ему в колено. Он охнул, вывалился из-за дерева. Очередь прошила грудь Тараса. Парень повалился с кручи головой вниз, рухнул, раскинул руки со скрюченными пальцами.

Леся задрожала, лихорадочно облизала губы.

– Господи, я знала, что Иван никогда не навредит. А Тарас весь такой скользкий, ядовитый.

– Конец предателю, – объявил Романюк и сбросил вниз автомат. – Держите, товарищ майор. Видите, я без оружия. Вы долго там еще лежать будете? Горбацевич с людьми внизу, в лагере. Сюда они не побегут, понятное дело, но унесут ноги через запасную лазейку.

Леся подскочила и устремилась в разлом между сопками. Шелест не успел ее схватить, кинулся за ней.

«Ладно, все ясно, – билось у него в голове. – Замула и есть двурушник, он и являлся основным подозреваемым».

Остальные бежали за ними.

За спиной Романюка вдруг выросли двое в немецких френчах. Они радушно улыбались, били в упор из автоматов.

Майор и Олеся успели проскочить, влетели в слепую зону под скалой, пробуравили кустарник. Вскрикнул подстреленный Гальперин, но тоже как-то бежал. Осадчему и Савочкину же досталось по полной программе. Они даже не поняли, что происходит. Смерть наступила мгновенно.

Шелест оступился, на него с тоскливым воем навалилась Леся, Гальперин отлетел куда-то к глиняной стене, застонал от боли. Стас отбросил девушку, поднялся, завертелся юлой. Пальба прекратилась. Нечего зазря патроны переводить.

И куда их угораздило теперь? С боковой стороны одной из сомкнувшихся сопок имелась полость, что-то вроде недоделанной пещеры, совсем небольшая, метра три в длину. Над головами нависал массивный земляной козырек, оплетенный корнями. У выхода возвышался валун в половину человеческого роста. Выходить за него было нежелательно – подстрелят с холма.

Зашевелилась Леся. Она пылала всеми оттенками красного цвета, от алых румян до густого багрянца.

Он схватил ее за шиворот, прижал к стене и прошептал:

– Тихо, девочка. По шее бы тебе дать. Куда рванула, не думая!

Станислав кинулся к Гальперину, вытащил его из зоны видимости, снял вещмешок, вынул аптечку в картонной коробке. Гальперин стиснул зубы, молитвенно закатил глаза. Голень его была прострелена насквозь. Важные артерии не пострадали. Кровь вытекала умеренно.

Шелест быстро обмотал жгут вокруг бедра товарища, затянул. Дальше пусть сам, не маленький.

Ситуация возникла, в общем-то, довольно занятная. Два шага влево или вправо, и ты покойник. Но вот именно там, где они находились, пули им вроде как особо не грозили.

Наверху кто-то задумчиво кашлянул. Заскрипели подошвы. Чиркнула зажигалка. Невидимый субъект прикурил, приблизился к краю обрыва, наверное, глянул вниз. Люди засмеялись в три глотки.

– Товарищ майор, ау, вы живы там? – осведомился Романюк. – Эка вас занесло-то. А мы вот не досмотрели, так сказать, допустили подобную ситуацию. Но неужто вы думаете, что у нас гранат нет?

Шелест напрягся. Начнут бросать гранаты, беда будет. Одну еще можно попытаться выбросить, если проворности хватит, а вот две или три, это вряд ли. Судя по весу автомата, в диске еще оставалось немало патронов. Найти бы способ ими воспользоваться. У Леси тоже имелись боеприпасы.

Да и, кажется, у Гальперина, который извивался, но сознания не терял. Он разорвал зубами упаковку с бинтами, принялся обматывать рану поверх штанины.

Гранаты бандеровцы не бросали, решили сперва повеселиться.

– А баба вроде ничего, – сказал один из этих бандитов. – Может, приласкаем ее? А то все сами…

Новый взрыв хохота потряс воздух. Посыпалась земля с невысокого козырька.

– Вот прикончим, тогда и жарь покойницу, сопротивляться не будет, – сказал второй.

– Ну да, – согласился первый. – Отделить ее от товарищей офицеров будет трудно. Если сама не выйдет. Эй, лапа, иди сюда. Развлечемся напоследок.

– Иван, это ты сдал наш отряд? – Голос Леси зазвенел и сломался.

– Ага, я, – простодушно сознался Романюк. – Сама подумай, Леська, я похож на человека, способного долго пролежать в болоте?

– Какая же ты сволочь! – заявила женщина. – Ты же из Чернигова, Иван.

– И что? – удивился предатель. – В Чернигове не хватает патриотов, ненавидящих Советы? У меня и невеста от всего сердца их терпеть не может. Вы, ребята, никогда не спрашивали, отчего погибли мои родители и сестры. А я могу вам рассказать. Или не стоит?

– Какая разница, – сказала Леся. – Ты все равно предатель.

– Нет, я разведчик. Долго терпел и вот дождался. А вам, товарищ майор, большой жирный минус. Картотеки у вас огромные, порядки неправильные, службисты ленивые, а бюрократическая машина чудовищно неповоротливая. Попробуй теперь проверь, где я находился с сорок третьего по сорок четвертый!..

– Ладно, Ванька, пора кончать с ними.

В метре от ноги Шелеста упал окурок.

– Иван, подожди, – заторопилась Леся.

Шелест подавал ей знаки. Займи, мол, его болтовней. Гальперин извернулся, стиснул зубы, вытащил из подсумка гранату «Ф-1».

«Куда ее? – подумал Станислав. – Наверх не перебросишь. Да и смысла нет – спихнут обратно».

Гальперин протянул ему гранату, показал подбородком на козырек. Шелест сообразил, взял лимонку.

– Подожду, Леська, – согласился Романюк. – Чего сказать-то хотела? Мне, между прочим, тоже в камеру записку подбросили, подсказали, что произойдет, как себя вести. Невкусная, зараза.

– Что случилось с полковником Елисеевым, Иван?

– Как что? – удивился Романюк. – Могли бы и сами догадаться. Живым прибрали офицера и коммуниста. На допросах он весь свой большевистский лоск растерял. Не хотел откровенничать, но наши хлопцы расстарались. Пальцы по одному ему отрезали, потом за уши взялись, нос, ну и так далее. В итоге все рассказал, чтобы больше не мучили. Вы не обратили внимания, с какой частотой мы стали громить ваши партизанские базы? Кравца уделали в Кудряшах, Воронюка – в Мглистом, Сарыча в Коноплянниках. Скажите спасибо дорогому товарищу Елисееву.

Пока он разглагольствовал, а бандиты потешались, Стас ощупал земляной козырек с нижней стороны, расковырял пальцем два жилистых корня, тянущихся почти параллельно. Они были натянуты как гитарные струны.

Гальперин пополз за камень. Леся на цыпочках отправилась туда же. Шелест всунул лимонку под корни, они придавили ее к козырьку. Он осторожно прижал рычаг взрывателя к корпусу, медленно вытащил чеку, обернулся к своим. Они смотрели на него со страхом, с надеждой.

– Эй, товарищи дорогие, почему притихли? – Романюк, похоже, сдвинулся к краю козырька, глянул вниз. – Замышляете чего? Ну да ладно, будем прощаться.

Вот именно! Шелест отпустил рычаг, оттолкнулся пяткой и перелетел через камень.

Эффектно получилось, черт возьми! Козырек подпрыгнул и обрушился вместе со всем, что на нем находилось. Пыль столбом взметнулась в небо. От напора ударной волны пошатнулся огромный камень.

Гальперин кричал от боли.

Шелест вытащил из хаоса ошалевшую Лесю, схватил автомат, кинулся в бой. Откуда взялись эта упругость в ногах и легкость в мыслях, идущая вразрез с гудящей головой? Груда земли, засыпавшая проход, гуляла волнами. Бандеровцы выбирались из могил, отплевывались, все страшные, облепленные глиной. Один уже летел на него, растопырив конечности, давился землей.

Шелест сбил его с ног короткой очередью. Второй бандит получил пулю в голову.

Романюк потерял автомат, выкатился на сравнительно твердую площадку, встал на колени. Он выплевывал глину, тер глаза, наконец-то смог открыть их и обнаружил ствол «ППШ» в метре от своего носа. Негодяй испуганно вскинул голову.

– Подождите, товарищ майор, – пробормотал предатель. – Вы что собираетесь делать? Так нельзя, меня должны судить. Есть смягчающие обстоятельства…

Да, он был неплохим партизаном. Немцев убивал, чтобы чего не подумали. Поэтому Шелест выстрелил сразу в сердце.

Леся плакала, размазывала слезы кулачками. Глупая, радоваться надо! Он подбежал, встряхнул ее. Мол, улыбайся же, дурочка!

– Ребята, я с вами, – жалобно проныл Гальперин.

– Да что ты говоришь! – Шелест всплеснул руками. – А мы-то не знали! Теперь всех врагов одним махом! Все, Леха, успокойся, заползи куда-нибудь и не отсвечивай. Ты лишний в нашей компании, соображаешь? Не волнуйся, мы скоро.

– Да ладно. – Гальперин подтянул к себе автомат. – Не спешите, я подожду.

Его бы воля, Стас и Лесю к дереву привязал бы. Но как от нее отвяжешься?


Он крался гусиным шагом вдоль кустарника. Оборвались скалы, показалась природная чаша с покатыми краями. В ней лес, заросли лещины. Что там, за деревьями?

Майор припустил в обход, пригнувшись в высокой траве.

Странно, где все? Кучка бандитов вернулась в пустой лагерь, они не могли не слышать пальбу, взрывы. Времени было вдоволь. Бандеровцам никто не мешал подтянуть свежие силы, занять оборону в лагере или покинуть базу потайной тропой. Возможно, они знали, что их преследует всего лишь жалкая кучка врагов, надеялись, что хлопцы на входе с ними разберутся.

Он начал тревожиться. А вдруг бандиты и в самом деле уже ушли?

Он обернулся и увидел, как Леся перебегала за ним по траве. Стас махнул ей рукой. Дескать, сгинь ты куда-нибудь. Больше одного в этом логове собираться никак нельзя. Страхуй сзади!

Шелест прополз среди деревьев, одолел гущу кустарника, двинулся на корточках по покатой лощине. Базовый лагерь вырос перед его глазами. В нем не было ничего особенного. Возможно, под землей имелись ходы, склепы, бункеры, но наверху все выглядело скромно. Бревенчатый сруб под скалой, сферические крыши землянок, дорожки из досок. Неподалеку колодец, сруб которого сложен из толстого бруса. В стороне сараи и горы мусора: доски, ведра, остатки примитивной мебели, ржавые мотки колючей проволоки.

Шевельнулось что-то у крайней землянки. Майор покатился за колодец и распластался за этим укрытием, испытывая жуткий дискомфорт. Под ним валялись какие-то грабли, лопаты, старая коса, изъеденная ржавчиной.

У крайней землянки сидели на корточках два боевика – здоровый бородатый громила и молодой безусый парень с нагловатой физиономией. Приклады автоматов упирались им в плечи. Они вытянули шеи и смотрели на мир сквозь прорези прицелов. Видимо, ждали неприятностей.

Из землянки вылезли еще двое. Первый – какой-то мрачный, волосатый тип, второй – лично пан Горбацевич.

Шелест задрожал. Именно он, никто другой! Изувеченная рожа, измазанный френч, кобура на поясе. Лепешки грязи запеклись на яловых сапогах. Его левая рука висела на перевязи. В правой он сжимал пухлый кожаный саквояж. Задумал прихватить с собой награбленные сокровища и свалить? Неплохо. Есть чем компенсировать горечь утрат.

Станислав стал подтягивать к себе автомат. Мать честная! Под ним загремели лопаты, покатилось ведро. И все переменилось в один момент. Боевики развернули стволы, Горбацевич резко вскинул голову. Злобные глаза устремились к колодцу.

– Ослепли, кретины, не видите его?! – взревел главарь. – Присуха, Гаврила, убейте суку красную!

Шелест вырос над колодцем, стал поливать врага огнем, но, к своему большому огорчению, убил только парня с нагловатой физиономией. Остальные успели залечь.

Вдобавок у майора кончились патроны. Он растерянно давил на крючок, но автомат молчал. Гранат нет, в кобуре бесполезный кусок железа.

Шелест собрался откатиться прочь, но в него понеслись пули. Пришлось присесть, иначе не видать ему завтрашнего утра. Хотя и так, похоже, ничего другого не светит. Бандиты били напропалую, только успевали менять магазины. Щепки летели из бревен.

Шелест скорчился у задней стены колодца и ускоренно прорабатывал варианты. Таковых у него практически не было. Где Леся?!

– Гаврила, прикончи его! Он один. У этой твари патроны кончились! – провизжал главарь.

Майор похолодел. Неужели так глупо все кончится? Здоровяк Гаврила подходил к нему не очень быстро, давал время поразмыслить, вспомнить свою недолгую жизнь. Рука Станислава потянулась к ближайшему черенку, обхватила его, стала вытаскивать из груды хлама нехитрый сельхозинвентарь.

Гаврила ухмылялся себе под нос. Он медленно переваливался с пятки на носок, ступал вкрадчиво, растягивал удовольствие.

В тот момент, когда этот милейший человек приблизился к углу колодца, но еще не объявился во всей красе, пришла в движение коса, прорисовала упругую дугу, пробила мошонку, распорола живот. Гаврила заревел, вытаращил глаза, рухнул на колени, выпустил автомат. Он просто не понимал, что происходит.

Стас схватил оружие, и короткая очередь пропорола Гаврилу как игла швейной машинки – кусок ткани.

Горбацевич сквернословил, волосатый тип заливал свинцом колодец, но попадал исключительно в мертвого громилу.

Майору контрразведки Смерш стало как-то веселее.

В паузе между очередями прозвучал одиночный выстрел. Затем еще один.

Стас с любопытством высунулся из-за сруба. Собственно, давно пора. Волосатый тип валялся на земле с пулей в организме. Вторая рука у Горбацевича повисла плетью. Из нее выпал саквояж. Извлечь пистолет из кобуры оказалось нечем.

За спиной Горбацевича стояла Леся. Красивая женщина с автоматом и с распущенными волосами на фоне дикой природы. Эх, не те картины рисовали русские художники-передвижники!

Шелест подошел к Горбацевичу. Тот смотрел исподлобья, в глазах бесилась ненависть пополам со страхом.

Стас покосился на Лесю. Она не меняла позы.

– Ты долго, – буркнул майор.

– Костяника поспела, – объяснила Леся.

– Вкусная, да? – спросил он.

– Что, сука, радуешься? – прошипел главарь банды. – Поймал меня наконец-то?

– Есть немного, Назар Иванович, – признался Шелест. – Ты же понимаешь, насколько это было важно.

– Ну, давай, арестуй. – Бандит осклабился. – Посади в тюрьму, пусть судят по вашей социалистической законности.

– Извини. – Шелест покачал головой. – Такая грязь, как ты, не имеет никого отношения к социалистической законности. Не судят таких подонков, чести много. Я убью тебя, Назар Иванович, именно так, как ты сам губил невинных людей. Сначала ноги вилами к крыльцу прибью, потом уши отрежу, глаза выколю, язык к чертовой матери вырву. Волосы с кожей срежу с головы, живот распорю. Посмотрим, сколько в тебе дерьма. Причинное место обязательно с мясом удалим. Надеюсь, часа за два управимся, и ты будешь радовать нас своими песнопениями. Олеся Владимировна, принесите, пожалуйста, вилы.

– Не имеешь права, сука! – взвыл Горбацевич.

– Да, ты прав, – сказал Стас, грустно вздохнул и нанес мощный удар кулаком.

Главарь банды повалился как спиленный столб. Челюсть под лопнувшей кожей отчетливо хрустнула.

Майор устал сегодня так, словно вагон с чугунным литьем разгружал. Он сел на землю и уставился на бесчувственного Горбацевича.

На цыпочках подошла Олеся, опустилась рядом. Он обнял ее как-то невзначай. Она нисколько не удивилась, прильнула к нему. Стасу стало так хорошо, как никогда не бывало.

«Зачем докладывать начальству о ее минутном малодушии? – размышлял Шелест. – Не было ничего, правильная женщина, комсомолка, партизанка. А тем, кто в курсе, можно популярно объяснить. Мол, так и задумано было, все шло по моему плану».

– А я решила, что ты и правда хочешь с ним все это сделать, – прошептала Леся.

– Хотел, – сказал он. – Но, увы, социалистическая законность – такая штука, которая применяется даже к подобной мрази. Труба зовет, Леся. Свяжем это чучело и пойдем собирать наших раненых.

– Пойдем. – Она прижалась к нему еще сильнее. – Посмотрим, что в саквояже?

– Не стоит. – Шелест помотал головой. – Нас же не прельщает блеск бандитских сокровищ, верно?

– Нисколько.

– Вот и я так думаю. – Он рассмеялся и поцеловал ее в щеку.

Она задумалась, подставила вторую.


Эпилог

– Мама, а почему дядя уже уходит? – спросила маленькая светловолосая девочка и надула губки.

– Не знаю. – Леся тяжело вздохнула. – Говорит, что страшно занят.

Шелест оглядел опрятную обстановку, чемоданы, пока еще пустые, отрывной календарь на стене, утверждающий, что сегодня 12 сентября 1944 года. Леся прижалась к нему, обняла за шею, долго не хотела выпускать.

– Стас, ты уверен, что мы должны уехать?

– Это не обсуждается, Леся, – строго сказал он. – Если ты хочешь стать моей женой, то научись не спорить, когда я прав. А также во всех других случаях. В Киеве будет безопаснее. Я уже договорился с товарищами. Вам выделят квартиру в доме, уцелевшем на Крещатике. Так мне будет спокойнее, да и вам тоже. Для тебя война окончена.

– Но ты… – Она задрожала.

– Как в песне, Леся. «Дан приказ: ему – на запад, ей – в другую сторону». У меня новое назначение – в штаб Первого Белорусского фронта. Это ненадолго, девочка. Война через пару месяцев закончится, и я приеду к тебе в Киев.

– Господи, смотри не обмани, Стас. – Слезинки опять заблестели в глазах женщины. – Какие два месяца? Я же не дура.

– Я вообще не понимаю, почему ты волнуешься, – деловито сказал он. – Твой поезд через три дня, мой и того позже. Еще целых три ночи будем спать в одной постели.

– Мало! – Женщина шмыгнула носом.

Да, маловато. Он был того же мнения.

У крыльца стоял «газик», рядом с ним дымили двое в офицерской форме. Они выбросили окурки, шутливо отдали честь.

– Равняйсь, смирно! – сказал Гальперин. – Товарищ майор, отдельная инвалидная рота для прохождения почетного марша в вашу честь построена!

Гальперин еще хромал, опирался на тросточку. Настя передвигалась без всяких инвалидных приспособлений, но от резких движений воздерживалась и ступала осторожно, как по минному полю.

– Ладно, командир, садись, – сказал Гальперин. – Работка образовалась на станции у многострадального пакгауза. Детишки пошалили, паровоз чуть не подорвали. Надо проверить, не скрываются ли под маской советских беспризорников изощренные агенты абвера.

Майор контрразведки Смерш сел за руль, завел дребезжащий двигатель.


Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Эпилог
  • X