Тим Пауэрс - Три дня до небытия

Три дня до небытия [Three Days to Never ru] 1620K, 300 с. (пер. Соловьева)   (скачать) - Тим Пауэрс

Тим Пауэрс
Три дня до небытия

Tim Powers

THREE DAYS TO NEVER


Серия «Роман-головоломка»


Печатается с разрешения автора и литературных агентств Baror International, Inc. и Nova Littera SIA

© 2006 by Tim Powers

© Галина Соловьева, перевод, 2017

© Татьяна Веряйская, иллюстрация, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Посвящается Крису и Терезе, с благодарностями Ассафу Ашери, Майку Баксу, Джону Бьереру, Джиму Блэйлоку, Диди Канок, Расселу Галену, Патриции Джиари, Тому Гилкристу, Рани Графф, Джулии Гальперин, Джону Герцу, Джону Ходжу, Варнуму Хани, Пэту Хью, Барри Левину, Брайану и Кэти Маккалеб, Карен Мейснер, Денни Мейеру, Эрику Нилунду, Айе Шачам, Дэйву Сандовалу, Биллу Шейфа, Суниле Сен Гупта, Дэвиду Зильберштейну, Кристине Собреро, Эду Томасу, Вереду Тохтерману, Гаю Винеру, Хэгит Винер, Наоми Винер, Пар Винцелль и Майку Яновичу



Пролог


Я, смерть отца оплакивая горько,

сидел на берегу. Вдруг по волнам

ко мне подкрались сладостные звуки.

Уильям Шекспир. Буря[1]

Скорая помощь, подпрыгнув, вылетела со стоянки у медцентра «Милосердие» и свернула на юг по Пэйн-стрит, мигая красно-голубыми огнями, еле видными в полуденном солнце, и оглашая сиреной безоблачный небосвод. На Ист-Лэйк-стрит скорая свернула налево, уходя от пробок в южной части города, куда сообщения о чудесном явлении ангела в чьем-то телевизоре привлекло в эти выходные сотни паломников.

На мемориальном шоссе Эверетта машина повернула на север и прибавила скорость. Через пять минут город остался позади, и она стала подниматься по узкой асфальтовой ленте через прохладный сосновый лес, а потом шоссе изогнулось к востоку, и над лесными вершинами выросли белые пики Шаста и Шастина.

Когда дорога запетляла по горному склону, движение стало плотнее: фургоны-фольксвагены, походные трейлеры, автобусы, а склоны были усеяны автостопщиками в джинсах и штормовках, с рюкзаками на плечах.

Красно-белая скорая виляла по дороге между другими автомобилями и снова набрала скорость, только когда шоссе выровнялось, проходя мимо кемпинга Банни Флэтс. Парковка Пантер-мидоус в трех милях оттуда была забита легковушками и фургонами, но больница послала радиограмму с предупреждением, и сотрудники Лесной службы расчистили проезд на северный край стоянки, откуда между деревьями уходила в лес колея.

На прогалинах вокруг колеи праздно гуляли, глазели в небо или медитировали, собравшись в круг, люди, из леса долетали крики детей и звон колокольчиков. Двое парамедиков в белом вышли из машины и двинулись с носилками сквозь море бород, седых конских хвостов и пастельных халатов, от которых резко пахло пачулевым маслом, смешанным с ароматом пихты Дугласа, которым пропитался прохладный ветерок. Далеко им идти не пришлось, потому что шестеро мужчин успели соорудить носилки из фланелевых рубашек и веток вишни и сами принесли обмякшее тело с альпийских лугов Скво-мидоу; тело было завернуто в старое бурое армейское одеяло и украшено шастинскими маргаритками и белыми цветами земляники.

Парамедики переложили тело старухи на свои носилки из алюминия и нейлона, и через несколько минут скорая унеслась вниз, уже без сирены. На поляне Скво-мидоу те из гулявших, кто не был занят носилками, гнули в разные стороны свастику из золотой проволоки, разрывали ее руками, так как складного ножика ни у кого не нашлось.


Действие первое
Книги я утоплю


Я все устроил,

заботясь о тебе, мое дитя, —

О дочери единственной, любимой!

Ведь ты не знаешь, кто мы и откуда.

Что ведомо тебе?

Уильям Шекспир. Буря

1

– Не похоже, чтобы он горел.

– Да, – ответил отец, щурясь и заслоняя ладонью глаза. Они остановились посреди заросшего сорняками двора.

– Она точно сказала «сарай»?

– Да. Она мне сказала: «Я сожгла сарай Калейдоскоп».

Дафна Маррити села на траву и, оправляя юбку, рассматривала обветшалую серую халупу в тени раскидистого авокадо. Вздумай хибару кто-то поджечь, она, пожалуй, сгорела бы в одну минуту.

Латаная шиферная крыша просела посередине, а два пыльных окошка в деревянных рамах по сторонам закрытой двери чуть не вываливались из обшитой досками стены – в дождь все это, наверно, протекало насквозь.

Дафна знала по рассказам, что отец с тетей в детстве убегали играть в этот сарай, хоть им и не разрешали. Дверь была такой низенькой, что даже Дафне пришлось бы пригнуться под притолокой, а девочка была не такой уж высокой для своих двенадцати лет.

Наверно, тогда они еще и в школу не ходили, подумала она. А может, дело в том, что я родилась в 1975-м, а нынешние дети растут быстрее, чем в те времена.

– Дерево бы тоже сгорело, – заметила она вслух.

– Тебя сейчас всю муравьи облепят. Может, ей это приснилось. Вряд ли она так… э… пошутила.

Отец хмуро огляделся, его все это явно раздражало. Он вспотел, хотя и нес куртку, перекинув через руку.

– Под кирпичами золото, – напомнила ему Дафна.

– Это ей тоже приснилось. Знать бы, где она.

На стук в парадную дверь никто не отозвался, но, обогнув дом и толкнув калитку на задний двор, они увидели под навесом для машины, в желтой тени гофрированной стеклопластиковой крыши, старый зеленый «Рамблер-универсал». Дафна села, положив ногу на ногу, и посмотрела на отца, щурясь от солнца.

– Почему она назвала сарай Калейдоскопом?

– Потому что… – отец засмеялся. – Все его так называли. Не знаю почему.

Он собирался сказать что-то еще, но прикусил язык. Дафна вздохнула и снова посмотрела на сарай.

– Пойдем кирпичи оттуда поубираем. Я берусь отгонять пауков, – предложила она.

Отец покачал головой.

– Я вижу отсюда, что дверь на засове. Нам бы и здесь околачиваться не следовало, когда Грамотейки нет дома.

Грамотейкой старушку называли в семье, и от этого Дафне она нравилась еще меньше.

– Мы должны, должны разобраться, а вдруг она в самом деле подожгла его, как рассказывала. Вдруг она… – девочка быстро соображала, – вдруг она потеряла там внутри сознание от паров бензина. А может, она имела в виду, что только собирается его поджечь. – И как бы она тогда заперла дверь снаружи?

– А если она упала в обморок за сараем? Она ведь звонила тебе насчет сарая, и на стук в дверь не ответила, и машина на месте.

– Ну… – отец прищурился и покачал головой, а Дафна поспешила продолжить.

– Решись – и нам удастся все! – продекламировала она. – Может, там и вправду золото под кирпичами. У нее ведь была куча денег!

Отец с рассеянной улыбкой подхватил цитату:

– Так решено![2] Какие-то деньги она, как я слышал, получила в пятьдесят пятом.

– Сколько же ей тогда было лет?

Дафна, вскочив, принялась отряхивать юбку сзади.

– Думаю, около пятидесяти пяти. Теперь ей, наверное, уже восемьдесят семь. А деньги она держит в банке.

– Только не в банке – она же хиппи!

Дафна и в двенадцать лет побаивалась своей прабабки, с вечной сигаретой в зубах, с гривой седых волос, со скрежещущим немецким акцентом и морщинистыми щеками, вечно мокрыми от искусственных слез, которые она покупала в «Трифти» в маленьких флакончиках. Дафне никогда не позволяли даже заглядывать к старушке на задний двор, так что сегодня она впервые перешагнула через заднее крыльцо дома.

– Или ведьма, – добавила девочка и заранее, заранее робея перед походом к сараю, взяла отца за руку.

– Она не ведьма, – засмеялся тот. – Да и не хиппи. Она слишком старая, чтобы быть хиппи.

– Она ездила в Вудсток. А ты в Вудстоке никогда не был. – Она, наверное, поехала, чтобы продать свои ожерелья.

– Готова поспорить – в качестве оружия, – сказала Дафна, вспоминая неуклюжие талисманы. Один такой старуха подарила Дафне на седьмой день рождения – ожерелье с каким-то камнем. В тот же день девочка чуть не получила сотрясение мозга, размахивая им направо и налево; когда полгода спустя умер ее любимый кот, она похоронила ожерелье вместе с ним.

Девочка попыталась внушить отцу мысль: «Давай проверим сарай».

– Хиппи не носят оружие. Ладно, пойду загляну за сарай.

Он двинулся вперед, держа дочку за руку и осторожно ступая по сухой траве и высокому зеленому бурьяну. Его коричневые кожаные берцы выжимали из жестких стеблей запах креозота.

– Смотри, куда ступаешь, – посоветовал он через плечо. – Какой только хлам у нее тут не валяется.

– Старый хлам, – отозвалась Дафна.

– Детали автомобильных моторов, обломки кондиционеров, я бы не удивился, увидев средневековый доспех. Может, я возьму тебя на руки? Ты так все ноги исцарапаешь.

– Я хоть и тощая, но для тебя слишкрм тяжелая. Тебя удар хватит.

– Я бы и двух таких девчонок, как ты, унес – по одной на каждом плече.

Они шагнули в тень дерева, и отец отдал Дафне свою коричневую вельветовую куртку.

Он покачал головой, словно осуждая дурацкую затею, потом ломанулся через стену зарослей и скрылся за углом сарая. Дафна слышала, как он цепляется за заднюю стену постройки, ругается и стучит досками.

Сложив его куртку, девочка сунула ее под мышку левой руки и подошла к двери. Свободной правой рукой она взялась за коричневый засов и потянула задвижку. Ржавая железяка, не удержавшись в дереве, отвалилась целиком, вместе с замком.

Через пару секунд из-за дальнего угла появился отец, красный и потный. Его белая рубашка была в пыли и паутине.

– Ну, за домом ее нет, – проговорил он, вытряхивая из волос сухие листья. – По-моему, в сарай она месяцами не заходила. Даже годами. Идем отсюда!

Дафна показала ему ржавый засов и замок, бросила их на землю и вытерла пальцы о розовую блузку.

– Я дверь не ломала, – пояснила она. – Болты просто воткнули в дыры.

– Господи, Дафна, – ответил отец. – Никто тебя ругать не собирается.

– Знаю, дело в том, что замок просто висел кое-как, втиснутый в отверстие; кто-то его выломал, а потом пристроил на место. И еще, – она наморщила нос, – здесь пахнет бензином.

– Не пахнет.

– Честно, я слышу запах!

Оба знали, что обоняние у девочки лучше, чем у отца.

– Просто тебе не терпится начать искать золото.

Все же он, вздохнув, потянул за дверную ручку из фиолетового стекла, и дверь со скрипом распахнулась, проскользив над сухой травой.

– Может, она хранит тут виски, – слегка нервничая, предположила Дафна. – А ночью забирается в сарай и пьет.

Отец рассказывал ей про дядю Бенни, который держал бутылку виски в гараже, и поэтому там же вел все дела.

– Не пьет она виски, – рассеянно возразил отец, пригибаясь, чтобы заглянуть внутрь. – Жаль, мы не взяли фонарика – здесь кто-то половину пола разворотил. – Разогнувшись, он выдохнул. – И я тоже чувствую запах бензина.

Дафна пригнулась и заглянула в полутемный сарай из-под отцовского локтя. Цементная плита, примерно два на два фута, стояла на ребре, прислоненная к полкам у левой стены; видимо, это под ее тяжестью стена выгнулась наружу. Квадратная проплешина черной земли у подножия плиты указывала, откуда ее вывернули. Остальной пол был выложен светлыми кирпичами.

На полу было чисто, не считая сигаретных окурков и валяющейся на кирпичах пары сандалий с подошвами из автомобильных шин.

Резкая бензиновая вонь заглушала запах плесени, которого не могло не быть в этой развалюхе. Дафна разглядела красно-желтую металлическую канистру на деревянной полке у задней стены.

Отец нырнул внутрь и поднял канистру, схватив ее за ручку. Когда он проходил мимо, девочка услышала, как что-то шуршит внутри, да и видно было, что канистра тяжелая. Она обратила внимание, что крышки сверху не было. Неудивительно, что здесь все провоняло, подумала она.

В задней стене виднелось мутное окошко, и Дафна, прошагав по кирпичам и привстав на цыпочки, повернула шпингалет на раме. Задвижка отвалилась, а когда она толкнула окно, оно вывалилось целиком, вместе с рамой, и с глухим стуком упало в густой бурьян. Сухой летний воздух хлынул в неровную квадратную дыру, ероша ее каштановые волосы. Дафна с наслаждением вдохнула.

– Сейчас тут все проветрится, – крикнула она через плечо. – И будет немного светлее.

Слева от двери на металлической тележке стоял телевизор, а сверху на нем – видеомагнитофон. На табло мерцали цифры: 12:00, хотя давно уже шел второй час.

– Время неправильное, – девочка указала на видеомагнитофон отцу, когда тот, пригнув голову, снова вошел в сарай.

– Что?

– Вот, на ее видике. Странно, что здесь есть электричество.

– А, розетки здесь всегда были. Бог знает зачем. Но я впервые вижу, чтобы к ним что-то подключали. Хорошо, хоть не искрит, – бросив взгляд в глубь сарая, отец улыбнулся. – Молодец, что открыла окно.

Дафне показалось, что отец испытал облегчение, когда понял, что «неправильное время» относится к видеомагнитофону. Но спросить, в чем дело, она не успела – отец уже шагнул к полке и взял в руки зеленую металлическую коробку, прежде прятавшуюся за канистрой с бензином.

– Что это? – спросила Дафна.

– Коробка из-под патронов. Хотя я сомневаюсь, что у нее когда-нибудь было ружье. – Отец откинул крышку и наклонил коробку, показав Дафне, что она набита старыми пожелтевшими бумагами. Потом поставил ее ровно и начал перебирать листы.

Дафна покосилась на стоявшую почти вертикально бетонную плиту, а потом присмотрелась повнимательней. На ней налипли влажные комья земли, но в четырех местах грязи не было: когда цемент был еще влажный, на нем четко отпечатались две ладони и две подошвы ботинок. А в тех местах, где грязь осталась нетронутой, она заметила повторяющиеся бороздки – кто-то пытался нацарапать что-то на поверхности.

Положив отцовскую куртку на полку рядом с коробкой для патронов, Дафна шагнула на заплату просевшей под плитой земли и приложила растопыренную правую ладонь к такому же отпечатку – но тут же отдернула руку. Цемент оказался гладким и теплым, как кожа. И влажным.

Ребром туфельки она счистила грязь с нижней части плиты и, отступив назад, прочитала: 12 янв. 1928. Надпись как будто вывели палочкой.

– Пачка старых писем, – произнес у нее за спиной отец. – Штемпели Нью-Джерси. 1933-й, 39-й, 55-й…

– Адресованы ей?

Дафна продолжала счищать грязь пальцами. Рядом с отпечатком подошвы шла длинная гладкая борозда, словно в мокрый цемент вдавили прут. Девочка отметила, что отпечатки подошв на удивление длинные и узкие, к тому же расходятся под углом, как утиные лапки.

– Ух ты, Лизе Маррити! – проговорил отец.

Над отпечатком прута обнаружился грубый шарж на мужчину в котелке и с гитлеровскими усиками.

– Все письма на немецком, – продолжал отец. Дафна слышала, как он перебирает бумаги. – А, нет, есть и по-английски. Уф, какие липкие клапаны конвертов! Она что, их облизывала?

Дафна сумела разобрать выведенные на поверхности плиты слова – благо бороздки букв были плотно забиты черной землей. «Сиду – с наилучшими пожеланиями». Наконец под ее пальцами отвалился последний ком грязи, и под ним открылось тщательно вырезанное имя: Чарли Чаплин.

Дафна через плечо оглянулась на отца, который все еще был увлечен содержимым металлической коробки.

– Эй, – позвала она.

– Мм?

– Смотри-ка.

Маррити поднял на нее глаза, перевел взгляд на цементную плиту и изменился в лице. Коробку он поставил на полку.

– Что, серьезно? – прошептал он.

Дафна попыталась сострить, но ничего не придумав, просто пожала плечами.

– Не знаю.

Отец не сводил глаз с плиты.

– То есть, разве настоящая не в Китайском театре?

– Не знаю…

Отец взглянул на дочь и улыбнулся.

– Солнышко. А вдруг она настоящая? Может, их сделали две. Она говорила, что была знакома с Чаплином. Она летала в Швейцарию, когда он умер.

– А где он умер?

– В Швейцарии, глупенькая. Я вот думаю, может, эти письма… – отец замолчал, потому что Дафна, опустившись на четвереньки, принялась выворачивать кирпичи по периметру голого квадрата влажной земли.

– Что там? – спросил он. – Золото?

– Она чуть не сожгла сарай, – не поднимая головы, отозвалась Дафна. – Ну как минимум канистру открыла.

– Ну… ты права.

Отец встал рядом с ней на колени – только на кирпичи, а не на землю, с удовольствием отметила Дафна, которой не улыбалось стирать ему брюки, чтобы было в чем завтра пойти на работу, – и тоже вывернул пару кирпичей. Темные волосы падали ему на глаза, а когда отец их откинул, на лбу у него осталось большое грязное пятно. «Отлично, – подумала Дафна. – У него такой вид – у нас такой вид, – будто мы только что прорыли тоннель из тюрьмы». Во влажной земле под одним из кирпичей что-то блеснуло, и девочка очистила ее от грязи – это был кусок проволки толщиной с карандаш. Конец загибался петлей. Дафна просунула в нее палец, чтобы вытянуть целиком, но проволока уходила глубоко под кирпичи.

– Она золотая? – спросила Дафна у отца.

Тот только хмыкнул и продолжил очищать проволоку.

– Похоже на то. Как минимум цвет такой, да и гнется легко.

– Она сказала, чтобы ты достал золото из-под кирпичей, верно? Так что давай…

Снаружи, на улице, трижды прогудела машина, потом мужской голос окликнул:

– Фрэнк?

– Это твой дядя Беннет, – сказал отец, поспешно укладывая кирпичи на место. Дафна принялась помогать ему. Она чуть не захихикала при мысли, что они прячут сокровище от ее тупоумного дядюшки.

Вернув кирпичи на место, отец вскочил на ноги, выгреб из коробки для патронов все бумаги и запихнул их во внутренний карман лежавшей на полке куртки. Потом он вытер руки о рубашку, и Дафна вспомнила, что он говорил про липкие конверты.

– Отойди, – сказал отец, и Дафна отошла за телевизор.

Отец осторожно поставил ногу на черный земляной квадрат и, ухватив плиту за верхний край, потянул ее на себя. Когда плита качнулась вперед, он отскочил, освобождая место. Плита рухнула с тяжелым стуком, разбив один ряд кирпичей. Весь сарай содрогнулся, с подгнившего потолка на них посыпалась черная пыль.

Ближний край плиты, легший на разбитые кирпичи, заметно выдавался над уровнем пола.

– Давай вдвоем, – предложила Дафна, усевшись на кирпичи и упираясь пятками в торчащий край. Отец встал на колени и уперся в плиту руками. – На счет три, – сказал он. – Раз, два, три!

Они с отцом нажали, потом навалились сильнее, и плита наконец сдвинулась, соскользнула на свое изначальное место и легла вровень с кирпичами. Верхняя ее сторона была сухой и гладкой.

Услышав щелчок калитки, ведущей на задний двор, Дафна вскочила, подбежала к видеомагнитофону и нажала кнопку. Механизм зажужжал, а снаружи уже донеслись шаги дядюшки, продиравшегося через бурьян. Потом кассета выскочила, и Дафна, подхватив, бросила ее в сумочку. Отец тем временем поспешно стащил с полки куртку и, просунув руки в рукава, натянул ее на плечи.

– Фрэнк! – голос дядюшки прозвучал прямо возле открытой двери. – Я видел твою машину. Ты где?

– Я внутри, Беннет, – отозвался отец Дафны.

Багровое лицо дядюшки показалось под просевшим косяком. Он отчаянно таращил глаза. Вспотевшие усы стояли торчком, хотя в машине у него должен быть кондиционер.

– Что за хрень? – пронзительно завопил Беннет. – Какого черта тут воняет бензином? – Дафна догадалась, что дядюшке стало неловко за «хрень», и он поспешил загладить ее своим обычным «чертом», хотя и не был британцем. – Ты потащил с собой Дафну!

– Грамотейка оставила открытой канистру, – объяснил отец. – Мы пытались здесь немного проветрить.

– А что это за ужасный грохот был?

Отец через плечо указал большим пальцем на окно.

– Рама вылетела, когда я хотел открыть.

– Тяжеленная, – вставила Дафна.

– Моя бабушка позвонила утром, – ровным голосом рассказывал отец, – и попросила меня съездить проверить сарай. Сказала, что боится пожара, и, учитывая открытую канистру, не без оснований.

От Дафны не ускользнули детали этой полуправды и то, что отец подчеркнул моя бабушка, – Беннет был им родней только через жену.

– Разве что теоретически, – поморщился Беннет, – да и ценного здесь ничего нет, – он присмотрелся к Дафне и ее отцу, только теперь заметив, что их волосы покрыты пылью, а руки перепачканы в грязи. Глаза его округлились. – Что, неужели есть?

Резко рванув руку, он вытащил из сумочки Дафны видеокассету.

– Это что?

Дафна успела прочитать название: «Большое приключение Пи-Ви». Этот фильм она видела в кино два года назад.

– Это моя, – сказала она. – О том, как злые люди украли у Пи-Ви велосипед.

– Моя дочь не воровка, Беннет, – мягко заметил отец. Дафна подумала, что как раз сейчас она и есть воровка.

– Знаю, извини, – Беннет бросил девочке кассету, и Дафна ее поймала. – Но вам не следовало заходить сюда, – продолжал он, пригнувшись и выходя из сарая, – раз уж она умерла, – и уже снаружи он крикнул: – Разве что вместе со мной и Мойрой.

Фрэнк Маррити вышел наружу вслед за ним, не отставала и Дафна.

– Кто умер? – спросил отец.

Беннет нахмурился.

– Твоя бабушка. Ты что, не знал? Умерла полтора часа назад, на горе Шаста. Только что позвонили из больницы, мы с Мойрой летим туда вечером, займемся устройством похорон, – он присмотрелся к зятю. – Ты и вправду не знал?

– На горе Шаста… – Маррити взглянул на часы, – около полудня? Невероятно! Что она могла делать на горе Шаста?

– Общалась с ангелами или что-то вроде того… Ну, так оно и вышло. Она искала там Гармоническое Сближение.

Под слоем грязи и спутанными прядями черных волос лицо Маррити побледнело.

– Где сейчас Мойра?

– Дома, собирается. Так вот, если мы хотим обойтись без судебных постановлений, нам нужно всем договориться…

– Я должен ей позвонить, – отец пошел к дому, и Дафна побежала за ним, сжимая в руке видеокассету про Пи-Ви.

– Там наверняка заперто, – крикнул вслед Беннет.

Отец, не отвечая, достал из кармана брюк связку ключей.

– У тебя ключ? У тебя не должно быть ключа!

Дом Грамотейки был сложен из белого испанского саманного кирпича и покрыт красной черепицей, а задний дворик укрыт под навесом из плюща, переплетенного с виноградом и розами. Над задней дверью висела деревянная табличка с вырезанными вручную буквами: «Здесь всякий живет в безопасности». Дафна удивлялась при виде этой надписи, с тех пор как выучилась читать, и только в прошлом году наткнулась на эту фразу в сказке братьев Гримм «Девушка-безручка». Такая же надпись была на табличке перед домом доброй феи, которая впустила беглянку-королеву с младенцем-сыном.

В тени навеса воздух был прохладнее, а ветерок приносил запах роз. Дафне было любопытно, что чувствует ее отец, узнав о смерти своей бабушки. Они с сестрой остались без родителей еще в раннем детстве – отец сбежал, а мать вскоре после этого погибла в автомобильной аварии – и выросли здесь, у Грамотейки.

Когда отец замер на ступеньках, ведущих к задней двери, девочка заметила, что одно из вертикальных окон рядом с дверью разбито. Сама дверь распахнулась внутрь, едва отец подошел к ней и повернул ручку. От замков здесь никакого проку, подумала Дафна.

– Ты сотрешь отпечатки пальцев! – пропыхтел подоспевший Беннет. – Это, наверное, грабитель разбил окно.

– Грабитель, забравшись через окно, взялся бы за ручку изнутри, – пояснила ему Дафна. – Ее отец трогать не будет.

– Даф, – велел ей отец, – подожди с Беннетом снаружи.

Он вошел в кухню, а дядя остался с девочкой.

– Может, он сам и взломал, – пробормотал Беннет. – Маррити, что с них взять.

– «Дурного слова даже черт о них не скажет!» – отозвалась Дафна. Они с отцом недавно посмотрели «Янки-дудл Денди», и в голове у нее еще крутились слова из песни Джорджа М. Коэна.

Дядя, уже стоя у двери, сердито оглянулся на племянницу.

– С этим Шекспиром ты карьеру не сделаешь. Разве что… – он покачал головой и снова уставился на кухонные двери.

– Я смогу получить место преподавателя литературы, – вежливо ответила девочка, отлично понимавшая, что именно это он имеет в виду, говоря разве что. Ее отец читал курс литературы в Рэдлэндском университете. – Это лучшая работа на свете!

Дядя Беннет был менеджером по выбору натуры для телерекламы и однозначно зарабатывал куда больше денег, чем ее отец.

Дядюшка открыл было рот, но, подумав секунду, захлопнул, решив, как видно, не вступать в спор с девчонкой. Вместо этого он буркнул:

– Ты вся провоняла бензином!

Внутри дома послышались шаги по линолеуму, потом двери широко распахнулись, и показался отец Дафны.

– Если вор тут и побывал, то он уже смылся, – сказал он. – Посмотрим, не осталось ли у нее в холодильнике пива.

– Мы не должны ни к чему прикасаться, – повторил Беннет, однако вместе с Дафной вошел в дом. Внутри было прохладно, в кухне стоял слабый запах бекона, лука и сигарет – как всегда.

Дафна не заметила в комнате никаких перемен с Пасхи – мойка и кухонная стойка без единого пятнышка, посреди стола связка розмарина и сухого чеснока, в углу швабра щетиной вверх – старуха всегда ее так ставила: отпугивала кошмары, если верить отцу.

Беннет поднял с кухонной стойки деловую визитку.

– Видишь? «Такси Белла». Должно быть, вызывала, чтобы доехать до аэропорта, – и он положил карточку на место.

Отец снял трубку желтого телефонного аппарата, висевшего на стене, и пальцем той же руки стал крутить диск. Другой рукой он указал на холодильник.

– Даф, не посмотришь, нет ли там пива?

Дафна потянула ручку огромного зеленого холодильника – он был старше отца, который пошутил как-то, что он похож на «Бьюик» пятидесятых годов, поставленный на попа, – и нашла среди банок с отвратительным черным варевом две банки «Будвайзера».

Одну она сунула в руку отцу, другой помахала дяде.

– Спасибо, «Будвайзер» не пью, – чопорно отказался тот. Дафна пододвинула отцу вторую банку и посмотрела на пробковую доску для записок на стене.

– Ее ключей нет, – заметила она.

– Может быть, у нее в сумочке, – ответил отец и заговорил в трубку:

– Мойра? Что, Грамотейка умерла? Что? Связь плохая. Беннет мне сказал… мы у нее дома. Что? У нее дома, говорю, – он одной рукой вскрыл банку с пивом. – Не знаю. Слушай, а ты уверена? – он сделал большой глоток. – В смысле, звонок не мог быть розыгрышем?

Несколько секунд он молча слушал, потом, отставив банку на кафельную стойку, дотянулся до стоящей на ней электрической кофемолки, щелкнул выключателем, и вертикальный цилиндрик застучал, перемалывая оставшиеся в нем кофейные зерна. Потом снова выключил ее.

– Когда тебе позвонили из больницы? Помедленнее. У-гу. А перезванивала ты им по какому номеру?

Он вытащил из вазочки с карандашами и ручками один карандаш и записал номер на обороте визитки «Такси Белла».

– Еще раз – последние две цифры?.. Так, понял, – он сунул карточку в карман рубашки. – Да, и мне, малышка. Ладно, спасибо, – он передал трубку Беннету. – Хочет поговорить с тобой. Связь плохая – то скрежещет, то глохнет.

Беннет, нетерпеливо покивав, взял трубку и заговорил:

– Просто хотел проверить, вдруг… ты слушаешь?.. вдруг отсюда нужно что-нибудь захватить, свидетельство о рождении…

Тем временем Фрэнк Маррити увел Дафну в темную гостиную.

Скрипка Грамотейки вместе со смычком висела на обычном месте между двумя пергаментами в рамах, испещренными еврейскими письменами, и Дафне, хоть она и побаивалась старухи, вдруг захотелось заплакать при мысли, что Грамотейка никогда уже на ней не сыграет. Девочка вспомнила, как скользил по струнам ее смычок, беря первые четыре ноты одного из ее самых любимых скрипичных концертов Моцарта.

Спустя мгновение следующие шесть нот насвистел ее отец.

Дафна моргнула.

– А, – зашептала она, – ты горюешь по Грамотейке и одновременно злишься на нее… и что-то не так с ее кофемолкой. Я… не понимаю, в чем дело.

Помедлив, отец кивнул.

– Верно, – он поднял бровь, глядя на дочь. – В первый раз с нами такое происходит одновременно.

– Это как включить поворотники на двух машинах. Рано или поздно они начнут мигать синхронно, – тихо проговорила Дафна и посмотрела на отца. – А что не так с ее кофемолкой?

– Потом объясню, – ответил он и заговорил в полный голос поверх ее плеча: – Не думаю, что у бабушки вообще было свидетельство о рождении.

Дафна, обернувшись, увидела входящего в комнату Беннета. Тот нахмурился при виде задернутых штор.

– Да, думаю, в стране Оз не выдают метрик, – согласился дядя. – Окно нам надо бы вставить.

– Можно взять ее «Макиту»[3] и привинтить изнутри кусок фанеры. Думаешь, стоит вызвать полицию? – отец указал рукой на скрипку. – Если здесь и побывал вор, ее Страдивари он не тронул.

Беннет заморгал и уставился на стену.

– Это Страдивари?

– Шучу. Нет. По-моему, здесь все на месте.

– Ужасно смешно! Думаю, полицию можно не вызывать. Но окно вставь – мы уедем все вместе и приезжать будем только вместе, – Беннет пригладил свои усики. – Не знаю, оставила ли она завещание.

– Мы с Мойрой и так наследники. Не верится, что кроме дома, у нее много чего было.

– Ее машина, книги… И кое-что из этих… произведений искусства может представлять для кого-нибудь ценность.

Для каких-нибудь чудиков, подумала Дафна. Она с неожиданной агрессией подумала о кристаллах старушки, о ее медных колокольчиках и картинах с изображением единорогов, глаз на пирамидах, сонных на вид бородачей в балахонах.

– Надо будет все переписать и оценить, – продолжал Беннет. – Она была коллекционеркой, и среди всякого хлама могла случайно наткнуться на что-то ценное. Дважды в день даже сломанные часы показывают точное время.

Дафна почувствовала, как задело ее отца упоминание о сломанных часах в этих стенах. Ей о многом хотелось бы расспросить его, когда они вернутся в свой грузовик.

2

За дребезжащим оконным стеклом, под тонкими стволами пальм, покачивающихся на ослепительном солнце, сверкала река машин, текущая по авеню Ла Бре. Они находились к югу от «Олимпика», к югу от магазинов одежды вокруг «Мелроуза» с их черными и зелеными полотняными козырьками, к югу от старой студии Чарли Чаплина на Сансет, где вы можете лицезреть частные дома на зеленых холмах Голливуда; здесь же, на севере, ютились автомойки и китайские ресторанчики, будочки срочной фотографии и старые многоквартирные дома вроде этого, с огороженными лужайками перед входом. В квартире было душно, все пропахло кофе и сигаретным дымом.

Орен Лепидопт потушил очередную сигарету в кофейной чашке на громоздком столе гостиной и плотнее прижал к уху телефонную трубку.

«Отвечай же! – подумал он. – Звоню по стационарному телефону, понятно же, что разговор секретный». Помимо приглушенной музыки за окнами, в квартире было слышно только тихое щелканье компьютерной клавиатуры на кухне. Наконец в трубке послышался голос Малка:

– Алло?

Лепидопт откинулся на подушки дивана.

– Берт, – заговорил он, – у нас уже рассвело.

После паузы Малк отозвался:

– По-моему, у нас тоже уже день.

– Ну, здесь, сдается мне… как-то посветлее. Сейчас. Мы приняли еще одну сводку из эфира. Думаю, тут происходит кое-что поважнее, чем там, куда ты собирался.

– Вряд ли мне возместят расходы на билет.

– Фиг с ним, с билетом. Ты должен послушать новую запись Сэма.

– Ала баб аллах, – вздохнул Малк.

Лепидопт посмеялся шутке – эта арабская фраза означала приблизительно «будь что будет».

– Так что возвращайся сейчас же. По дороге заедь в автохимчистку, делай остановки и путай следы, остерегайся прицепов, а если вдруг просто заметишь вертолет, гони вперед и бросай машину.

– Ладно. А ты там без меня не разыгрывай Джона Уэйна.

От неожиданности Лепидопт вздрогнул, его локти конвульсивно прижались к ребрам. В трубке стало тихо, и Лепидопт с застывшим лицом положил ее на рычаг.

Не разыгрывай без меня Джона Уэйна. «Берт, Берт, – думал он, – как беззаботно и не осознавая этого ты укорачиваешь мою жизнь! Или, что одно и то же, приближаешь какой-то новый ее рубеж».

Он заставил себя сделать глубокий вдох и выдох.

Тихое щелканье клавиатуры прекратилось.

– Ты смеялся, – заговорил из-за кухонного стола молодой Эрни Боззарис, – а потом будто чёрта увидел. Что он такого сказал?

Лепидопт небрежно махнул левой рукой.

– Не буду я есть борщ на обед, – ворчливо проговорил он. – Он возвращается, никуда не полетит. Будет здесь через полчаса, а то и раньше.

Вдруг смутившись, он спрятал искалеченную правую руку в карман.

Боззарис еще с минуту не сводил с него глаз, потом пожал плечами и снова вернулся к монитору. Эрни еще не исполнилось тридцати, не так давно он закончил академию «Мидраш»; в его черных волосах не было седины, а на узком подбородке, который он брил по несколько раз на дню, все равно просвечивала темная щетина.

– Какой это борщ, – рассеянно заметил он. – Ты же налил в него табаско!

Левой рукой Лепидопт вытряхнул из пачки еще одну «кэмелину» и той же рукой поднес к ней зажигалку. Он глубоко затянулся – теперь у него было еще меньше шансов успеть умереть от рака. Сколько раз он слышал: «Страшно до первого выстрела». И сам убедился в этом двадцать лет назад в Иерусалиме. По крайней мере на какое-то время.

Лепидопт вздохнул.

– Есть изменения? – спросил он, поднимаясь, и понес кофейную чашку на кухню. Его подошвы ступали по кухонному линолеуму так же бесшумно, как по ковру гостиной.

Боззарис повесил свою серую полотняную спортивную куртку на спинку пластикового кресла и закатал рукава рубашки.

– Активность не превышает обычной, – сказал он, не глядя на темно-зеленый экран с проплывающими по нему рядами ярко-зеленого текста. – Правда, мы знаем не всех, кто к этому причастен. Тот, из Нью-Джерси, который пытался проникнуть в тель-авивский процессор «Ханивелл» час назад, использует на VAXе дисковую операционку «Юникс», причем, как и все остальные, он не знает про тройной встроенный аккаунт на этой машине. Я вошел в его комп, залогинившись на «полевом» аккаунте, пароль по дефолту «Сервис».

Он замолчал, сплел длинные тонкие пальцы поверх монитора и потянулся.

– В их мейлах, – продолжил он, – нет ничего, кроме обычной болтовни для отвлечения внимания, при условии, что они действительно что-то скрывают. Серьезные парни, скорее, будут незаметно действовать через реальный бизнес, как мы. Заметного увеличения или сокращения трафика за последние полтора часа не было.

Боззарис добился от института денег на новую модель IBM-80 с 32-битным процессором и смартмодемом Hayes 1200, со скоростью то ли 300, то ли 1200 бод. Лепидопт же привык к стационарным модемам, которые нужно подключать к телефону.

– Подозрительные сообщения поступали?

– Откуда мне знать? Это же турагентство! Куча рейсов отсюда в Лос-Анджелес, которые я скопировал; но для них это, кажется, обычное дело. И, конечно, любой файл может оказаться шифровкой. Однако мне не попадалось ничего типа: «Джонни, это мама, вынь кастрюлю из духовки».

– Шифровкой может оказаться что угодно, – согласился Лепидопт.

– Думаю, им достались разве что помехи от Гармонического Сближения. Сотни тысяч ньюэйджеров, взобравшихся на горные вершины, чтобы взяться за руки и, опустошив сознание, одновременно настроиться на душу планеты.

«Помехи? – размышлял Лепидопт. – Они ведь чем занимаются? Воспроизводят богохульный цимцум! В начале творения Эн-Соф непознаваемый бесконечный Свет сжимается, освобождая пространство для творения конечных миров, поскольку без такого сжатия ни для чего, кроме Него, не нашлось бы места. А теперь эти жалкие хиппи и мистики пытаются все одновременно сжать свое сознание! Что может возникнуть в образовавшемся вакууме?»

Боззарис словно ответил на его мысли.

– Неизвестно, какие твари сунутся сюда с той стороны, – сказал молодой человек, – когда открываются такие двери.

– Целая толпа из Нью-Джерси пыталась взломать Тель-Авив после того, что произошло в полдень.

Боззарис пожал плечами.

– Едва ли они слушали это на нужной… волне, – возразил он. – Полагаю, что это событие должны были зарегистрировать и другие средства коммуникации. Хотя, конечно, взломать Тель-Авив люди пытаются с разными целями.

– Предположим, это не совпадение, – сказал Лепидопт.

Он подошел к кухонной стойке и налил себе чашку кофе, а потом уставился на плавающий в чашке сигаретный окурок.

Левой рукой он выловил окурок и, бросив его в раковину, потряс пальцами. Потом вздохнул и сделал глоток кофе.

Боззарис ввел Н->, чтобы отключить телефонную линию, и сразу после этого набрал DT и новый телефонный номер. На модеме вспыхнули светодиодные индикаторы. Лепидопт похлебывал свой кофе, нервно поглядывая в окно, пока Боззарис щелкал клавишами, прокладывая путь через уже знакомые пароли и каталоги. Телефонная связь осуществлялась через целую цепочку мест, и если бы Агентство национальной безопасности обнаружило вторжения Боззариса, их, вероятнее всего, предупредили бы достаточно быстро, чтобы они успели покинуть эту конспиративную квартиру.

Боззарис, немотря на молодость, очень тщательно подходил к вопросам безопасности и всегда проверял свои компьютеры на скрытые «черные ходы» и вторжения. К машине никто, кроме него, не прикасался, но он часто рассказывал Лепидопту о множестве компьютерных угроз, таких, как программы, притворяющиеся стартовой страницей IBM и запрашивающие пароль пользователя, а после введения пароля сохраняющие его и выдающие: «НЕВЕРНЫЙ ПАРОЛЬ, ПОПЫТАЙТЕСЬ ЕЩЕ РАЗ», чтобы пользователь, решив, будто сделал ошибку, повторил ввод, после чего запускается вход, и пользователь даже не подозревает, что его пароль перехватили. Боззарис остерегался таких подвохов и постоянно менял пароли. Он подозревал даже наличие в доме подслушивающих устройств и потому набирал все знаки пароля в одном темпе, не допуская двойного щелчка на парных буквах, а еще, желая убедить возможных любопытных слушателей, что в его пароле больше букв, чем на самом деле, он всегда нажимал пару случайных клавиш после клавиши «ввод».

Боззарис откинулся в кресле.

– Необычной активности среди «особого арабского» сообщества в АНБ не наблюдаю.

Этим эвфемизмом АНБ называло ивритских лингвистов, мониторивших Израиль. Лепидопт с облегчением увидел, что он опять нажимает H->, прерывая телефонную связь.

Мгновение спустя Боззарис снова застучал по клавишам, а Лепидопт присел на шершавый сейф из серой стали, стоявший у стены рядом с плитой.

Когда затарахтел лепестковый принтер на стойке у него за спиной, он поднялся.

Боззарис отодвинул кресло от монитора и зевнул во весь рот. Потом махнул на принтер.

– Платежные адреса, по которым сегодня заходили парни из Нью-Джерси и Лос-Анджелеса. Вряд ли там что-то есть, пожалуй, пока даже проверять не стоит, но можно подержать их в сейфе и посмотреть, не будет ли продолжения.

– Сравни со всеми списками, которые мы получали по Лос-Анджелесу, а копию отправь в Тель-Авив.

– Кому в Тель-Авив? На кого мы работаем? И кто теперь мы?

– Как обычно, Адмони.

Лепидопт предпочел бы по-прежнему видеть на месте Наума Адмони Иссера Хареля, хотя тот ушел с поста руководителя Моссад в 1963-м, за четыре года до поступления Лепидопта в израильскую секретную службу. Именно Харель учредил нигде не значившийся отдел «Халомот», агенты которого снабжались документами страны-объекта – в данном случае, американскими – и не связывались с израильским посольством. «Халомот» был еще сильнее изолирован от остального Моссада, чем «Кидон» – отдел убийств.

Однако молодой Боззарис не зря спрашивал: «Кто теперь мы?» С 1960 года «Халомот» маскировался под различные анонимные комитеты в ЛАКАМ – Израильском бюро научных патентов, однако ЛАКАМ закрылся полтора года назад после международного скандала, когда ФБР арестовало Джонатана Полларда, платного шпиона ЛАКАМ в военно-морской разведке США. ЛАКАМ не входил в состав Моссада, но глава бюро когда-то был его агентом, и любая активность Моссада в Соединенных Штатах сейчас потенциально грозила дипломатической катастрофой.

«Халомот» остался без прикрытия, и Лепидопт опасался, что Наум Адмони не разделяет убежденность Иссера Хареля в необходимости отдела – а может, и не уверен в его существовании.

Подхватив конец бесконечной простыни, выползавшей дюйм за дюймом из-под сновавшей туда-сюда каретки принтера, он просмотрел адреса: Глендэйл, Санта-Ана, Палм-Спрингс…

Вернувшись в гостиную, Лепидопт подошел к большому окну. Он поставил чашку на подоконник и уставился на поток машин на авеню Ла Бре.

Страшно до первого выстрела.

В начале 1967 года двадцатилетний Лепидопт работал в водопроводной компании в Тель-Авиве. Война казалась тогда почти невозможной. Весь май он следил за новостями: У Тан капитулировал перед требованием Насера вывести миротворцев ООН из Синайской пустыни, служившей буферной зоной между Египтом и Израилем, и египетские войска блокировали залив Акаба, причем все знали, что египтяне в Йемене дерутся за возможность атаковать Израиль.

Автобусное сообщение в Тель-Авиве стало нерегулярным – многих водителей призвали в армию. В конце мая премьер-министр Эшкол обратился к нации со своей знаменитой «заикающейся речью», прозвучавшей робко и нерешительно, и все арабские радиостанции от Каира до Дамаска радостно пророчили, что всех евреев скоро сбросят в море; однако молодой Лепидопт поверил в реальность войны, только когда мобилизовали его резервистскую часть.

Он вспомнил, как привез в кибуц под Тель-Авивом обрезки медных труб и выгружал их с грузовика, потея под утренним солнцем и поглядывая на группу молодежи, собравшуюся под навесом бакалейной лавки на другой стороне улицы. Они обступили маленький транзисторный приемник, включенный на полную громкость; он был настроен на «Голос Израиля», и голос из приемника зачитывал позывные: «Открытое окно… Яичница с ветчиной… Цилиндр…» – и каждые несколько минут кто-то из парней вздрагивал и, выйдя из-под навеса на солнце, спешил прочь. Голос отдавался эхом и в других приемниках, и по всей улице на глазах у Лепидопта из магазинов выходили мужчины и женщины – снимали фартуки, запирали двери; а потом он услышал свой позывной и бросил последнюю охапку труб прямо на улице, чтобы отвести грузовик на армейскую базу Пета Тиква. Он не раз потом вспоминал, как тихо все происходило: ни плача, ни ликующих криков, только голос по радио и удаляющиеся шаги по мостовой.

Теперь, сорок лет спустя, он рассматривал рекламу «Мальборо» над автосервисом по ту сторону Ла Бре и прижимал четыре пальца изувеченной правой руки к согретому солнцем стеклу.

Выяснилось, что Лепидопта, как спортсмена-парашютиста, срочно перевели в «красные береты» – 55-ю парашютную бригаду под командованием полковника Мордехая Гура. Три дня он прожил в одной из многочисленных военных палаток возле аэропорта Лод, на полпути между Тель-Авивом и Иерусалимом, а в воскресенье третьего июня бригаду погрузили в туристические автобусы с кондиционерами и отвезли на летное поле военных реактивных самолетов «Тель-Ноф» под Реховотом.

На следующее утро он увидел, как шесть истребителей «Мираж» французской постройки уходят на запад: голубая звезда Давида блестела на серебристых фюзеляжах, и именно тогда все почему-то поняли, что война действительно началась. Египет и Сирия были теперь их явными врагами, Иордания, возможно, тоже, а ждать помощи от Франции, Британии и США не приходилось.

Большую часть парашютного десанта 55-й выбросили в пустыне на южной оконечности Синая, возле египетской авиабазы Шарм эль-Шейх; а Лепидопт попал в собранный наспех Четвертый батальон, который инструктировали отдельно от трех остальных.

Стоя на асфальте в стороне от грузовых самолетов и автобусов, Лепидопт с товарищами услышали, что Четвертый выбросят позже, над городком Эт-Тур на восточном берегу Суэцкого залива, с тем чтобы они вошли в контакт с танковым дивизионом генерала Иоффе, который к тому времени подойдет по побережью с севера; оттуда им предстояло продвигаться в глубь материка в сторону древнего монастыря Св. Екатерины. Им сообщили, что их конечный пункт – необычное каменное образование среди сухой песчаной и гранитной пустыни. Проводивший инструктаж офицер назвал его Рефидим – Лепидопт знал, что так называлось место, где Моисей посохом выбил воду из сухой скалы, чтобы напоить роптавших израильтян.

Каждый в Четвертом батальоне получил карту, ламинированную целлофаном, и зеленый значок в пластиковой пленке. Кое-кто заподозрил в этих значках измерители радиации: значки оказались тяжелее, чем можно было ожидать, и без всяких надписей, кроме аббревиатуры ORNL. По-видимому, буквы обозначали Оакриджскую Национальную Лабораторию, в штате Теннеси, США. Лепидопт пришпилил значок к рубашке защитного цвета под камуфляжной курткой.

Но среди дня приказ изменился. Лететь вообще не пришлось: Шарм эль-Шейх был уже взят, а вместо этого 55-ю автобусами доставили в Старый город Иерусалима, лежавшего в тридцати пяти милях к юго-востоку.

Это означало, что Иордания тоже вступила в войну и что Лепидопту с товарищами предстоит сражаться с элитным, обученным британцами Арабским легионом. Их снабдили новыми картами, и в шесть часов вечера бойцы, сдав парашюты, погрузились в автобусы.

Автобус уже тронулся, когда Лепидопту рассказали, что какой-то офицер собрал у всех солдат Четвертого батальона покрытые пленкой значки. Значок Лепидопта так и остался приколотым к его рубашке. Покачиваясь на автобусном сиденье в сумерках, опускающихся над древними Иудейскими горами, Лепидопт обнаружил, что страх очень похож на горе: два года назад умер его отец, и сейчас он, как и тогда, не мог удержать или закончить ни одной мысли и впивался глазами в убегающие назад деревья за окном, потому что оставаться на месте было невыносимо, и еще он часто зевал, хотя спать совсем не хотелось.

В ту ночь на улицах на горе Скопус, всего в одном дневном переходе от стен Иерусалима, он увидел холодный пейзаж Иеронима Босха: силуэты куполов и башен, освещенных минометными взрывами, раздававшимися позади них, и скелеты джипов и грузовиков, словно белые кости поблескивавших под израильскими прожекторами. Оглушенный непрерывными очередями 50-миллиметровых пулеметов и танковых орудий, сотрясавших ночной воздух, взглянув на затянутый пеленой дыма полумесяц, он увидел в нем дурное знамение для мусульман.

Гудящая ночь казалась безграничной, и Лепидопт рад был, что рядом, во дворе опустевшего Еврейского университета, вокруг него сгрудились люди.

А ведь он еще был не на фронте. Когда колокол на башне ИМКА пробил час, парашютисты начали продвижение на юг – сквозь тяжелую темноту к стенам Старого города. Вскоре рассвело, и утром они уже перегруппировывались в разбитом вестибюле отеля «Амбассадор». Оттуда видны были стены Иерусалима и ворота Ирода, но только под вечер, миновав отель «Риволи», бойцы увидели за выгоревшим от снаряда иорданским автобусом высокие каменные зубцы Львиных ворот. Парашютисты осторожно приближались к ним.

Сквозь ворота виднелся золотой Купол Скалы, откуда якобы вознесся на небеса Мухаммед – а прямо из-за ворот по их колонне тотчас застрочил 30-миллиметровый пулемет. Капитана парашютистов, ехавшего на джипе, разорвало пулями, и все вокруг Лепидопта разворачивались и падали под их ударами.

Лепидопт нырнул в канаву и принялся стрелять из своего «узи», целясь во вспышки, отмечавшие пулеметное дуло. Спустя несколько секунд десятки его товарищей поднялись и бросились в ворота.

Они вскоре отступили, чтобы дождаться подкрепления и войти в город на следующий день, но в ту ночь, завернувшись в одеяло на полу вестибюля «Риволи», Лепидопт понял, как это верно сказано: «Страшно до первого выстрела». С той минуты, когда позади Львиных ворот застрочил пулемет, он просто ловил каждое мгновенье, как брошенный в игре мяч, не заглядывая наперед. Некогда страшиться будущего, пока ум занят схваткой с новыми и новыми клочками настоящего.

На следующее утро он узнал, что и будущее способно порвать тебя в клочья, и что способа совсем избавиться от страха не существует.


– Сигнал входной двери, – крикнул из кухни Боззарис. – Это либо Малк, либо ФБР.

Отвернувшись от окна, Лепидопт поспешил по коричневому ковру в кухню и оторвал собравшуюся складками простыню распечатки; бумага могла вспыхнуть и обратиться в пепел от одного прикосновения горящей сигареты. Лепидопт нашел взглядом шпильку, торчащую сбоку из компьютера: дернув ее, он воспламенил бы термитный заряд над жестким диском. Быстро закуривая сигарету, он мысленно представил, как, в случае необходимости, он проделает два эти действия.

По гостиной разнесся негромкий стук в дверь.

Стук был условный: два и еще два раза, однако Лепидопт спрятался за кухонной стеной, укрепленной выкрашенным в белый цвет стальным листом, и нашел глазами миску сухих макарон на полке по левую руку от него. Но когда Боззарис открыл дверь, в комнату вошел Берт Малк: куртка намотана на кулак, галстук распущен, воротник расстегнут, песочные волосы взмокли от пота.

– Матцав месукан? – тихо спросил он.

Это означало: ситуация опасная?

– Нет, – ответил, выглянув из-за стены, Лепидопт, – просто новые данные поступили.

Малк выпростал из-под смятой куртки маленький автоматический пистолет и сунул его в пристроенную сзади на бедре кобуру.

– Здесь еще хуже, чем на улице, – пожаловался он. – Я готов войти в долю, только купите кондиционер!

Когда Боззарис закрыл дверь и задвинул все засовы, Лепидопт бросил груду распечаток на кухонную стойку и наконец вышел из-за стены кухни.

– Дело не в цене, он сушит воздух.

– Сэму нужно научиться игнорировать фазовые переходы, – проворчал Малк. – Почему ему должен мешать сигаретный дым?

Малк и сам знал почему: дыма совсем мало, его никто не заметит при пожаре. Так что Лепидопт сказал только:

– Иди, послушай, что нового он записал.

Он подвел Малка к закрытой двери из кухни и постучал.

Скрипучий голос по ту сторону произнес:

– Погодите минуту, сейчас оденусь!

– Прости, Сэм, – ответил Лепидопт, не выпуская из зубов сигареты и приоткрывая дверь. – Время никого не ждет.

Он пропустил Малка в захламленную комнату.

Тощий старик, Сэм Глатцер, сидел на кровати. Пряди седых волос прилипли к его вспотевшему лбу, лицо под лампочкой без абажура, свисавшей с потолка, казалось совсем осунувшимся. Окно здесь было затянуто алюминиевой фольгой, но Лепидопт расслышал снаружи звучавшие из динамика скрипки и оркестр. Начиная с 1970 года он не любил классическую музыку, а вот Сэм, чем слушать то, что крутили по радио, привез с собой записи «Немецкого Граммофона», но при условии, что не будет никаких Римских-Корсаковых. В спертом воздухе пахло ружейной смазкой и лосьоном после бритья.

Сэм был одет в боксерские трусы и майку, но пристроил на нос очки, хмуро глянул на Лепидопта, потом поднялся с кровати и принялся натягивать мешковатые шерстяные брюки. Вентилятор медленно поворачивался над одним из захламленных столов, ероша волосинки на ермолке-парике Лепидопта, насаженной на пластиковую голову на соседнем столе.

– Берт должен прослушать запись, – сказал Лепидопт.

– Ладно-ладно, – старик отвернулся, застегивая молнию и затягивая ремень. – После того прорыва я ничего не ловил. Подожду в гостиной – не люблю слушать собственный голос.

Старик поймал болтавшийся на нитке вокруг шеи «голографический» медальон – необходимое оснащение каждого дальновидца «Халомота», – спрятал его под рубашку и застегнулся. Когда Сэм вышел и закрыл за собой дверь, Лепидопт, сев на кровать, отмотал назад пленку маленького магнитофона. Малк, привалившись к ближайшему столу, внимательно склонил голову.

Перемотка кончилась, и Лепидопт включил воспроизведение.

– …ладно, – услышали они голос Сэма, – выключи свет, не хочу, чтоб потом в глазах рябило.

Пауза продолжалась около полуминуты. Лепидопт стряхнул пепел на ковер.

– Так, – продолжал голос Сэма, – это, видимо, «Америка онлайн» подсовывает мне домик швейцарских Робинзонов в Диснейленде, не думаю, что это он и есть, АОЛ дает накладку по результатам анализа, дай-ка вернусь на линию сигнала… голоса, мужчина произносит: «Так, решено!», а следом кто-то другой говорит: «Решись – и нам удастся все!» – это Шекспир, «Макбет», возможно, тоже помехи. Мужской голос: «Сейчас ей, наверное, восемьдесят семь». Дом стоит на земле, а не на дереве. Маленький домик, да это сарай. Совсем прогнивший сарай. «Она не пьет виски», – говорит мужчина. Теперь они внутри домика – мужчина и маленькая девочка, внутри пахнет бензином… Я вижу окно, потом оно пропадает, остается пустой проем… И телевизор. «Коробка из-под патронов, – говорит мужчина. – Хотя вряд ли у нее было ружье».

В этот момент голос Сэма прервался кашлем, и голос Лепидопта на записи проговорил:

– Ты видишь какие-нибудь детали, чтобы узнать место? Где они находятся?

Через несколько секунд, откашлявшись, заговорил Сэм.

– Никаких деталей. Вижу могильный камень, надгробную плиту. На ней барельеф и надпись, но прочитать я даже не буду пытаться. Плита в грязи, свежая влажная грязь. Мужчина говорит: «Пачка старых писем, штемпели Нью-Джерси. 1933-й, 39-й, 55-й. Ух ты, Лиза Маррити!» А теперь он говорит: «Что, серьезно?.. А вдруг она настоящая? Может, таких сделали две. Она говорила, что была знакома с Чаплином. Летала в Швейцарию, когда он умер…» Теперь там еще кто-то. «Это твой дядя Беннет». Э… «Раз, два, три» и… страшный грохот. Они опустили на место могильную плиту… и снова солнечный свет… трое людей идут к дому, к задней двери под навесом… разбитое окно… что-то про отпечатки пальцев и грабителя. «Маррити, что с них взять», – говорит третий, а девочка отвечает: «Дурного слова даже черт о них не скажет!» Первый мужчина у задней двери говорит: «Если тут и побывал, то он уже смылся».

Лепидопт протянул руку и выключил запись.

– Здесь Сэм потерял связь, – мрачно произнес он.

– Ого! – проговорил Берт Малк, усевшись на край стола так, чтобы его обдувало вентилятором. – Он сказал Марити. И Лиза. А это уже довольно близко. Сэму знакомо это имя?

– Нет.

– Можно позвонить коронеру в Шаста, теперь, когда мы знаем имя, можно спросить, не умирала ли сегодня некая Лиза Маррити.

– На данный момент, можно предположить, что она умерла. Попросим потом кого-нибудь из детективов Эрни позвонить и проверить.

– Это была не надгробная плита, – задумчиво произнес Малк.

– Нет, очевидно, это плита с отпечатками ног Чарли Чаплина из Китайского театра Граумана, а этой плиты, кстати, во дворе перед театром больше нет, ее убрали в пятидесятых, когда пошли разговоры, что Чаплин был коммунистом, а потом она потерялась. Мы уже выяснили, что пара саяним[4] пытались ее отыскать.

Малк тяжело вздохнул.

– На самом деле ей в этом году должно было исполниться восемьдесят пять. Родилась в 1902-м. – Он отлепил от груди пропотевшую рубашку и подставил ткань под вентилятор. – Почему Сэм не попытался прочитать надпись на камне?

– По сути, это все равно что читать во сне – задействуя часть мозга, ответственную за чтение, ты выпадаешь из проекции. В идеале нам нужны совершенно неграмотные наблюдатели, которые могли бы просто перерисовывать увиденные буквы и цифры, даже не думая их прочитать. Но, по-моему, и так ясно: там что-то вроде «Сиду Грауману от Чарли Чаплина».

– Мне кажется, они находятся в Лос-Анджелесе, а не в Шаста, – заметил Малк. – Тот парень не сказал «Китайский театр в Голливуде», а сказал просто Китайский театр, словно соседний ресторан упомянул.

– Возможно, – Лепидопт взглянул на часы. – Этой перезаписи всего… пятьдесят пять минут. Давай бегом проверь, не появлялись ли в Китайском театре мужчина с девочкой, которые искали отпечатки ног Чаплина или расспрашивали о них.

– Может, покричать «Марити» и посмотреть, кто оглянется?

Лепидопт на секунду замер, не донеся сигареты до губ.

– М-м, нет. Там могут оказаться другие люди, которым знакомо это имя. И смотри, чтобы тебя самого не выследили. Вперед! Поторопись!

Малк поспешил мимо него ко входной двери и отпер ее. Когда он вышел, прикрыв дверь за собой, Лепидопт прошел следом и заблокировал все защелки.

– Одну минуту, – сказал он Глатцеру и Боззарису и, пройдя мимо них в свободную спальню, запер дверь. Алюминиевая фольга на окне слегка вибрировала от музыки. Лепидопт присел на корточки возле прикроватного столика, вынул последнюю кассету и вставил запись, сделанную ими в полдень, – ту самую, из-за которой он отправил Малка в несостоявшуюся поездку на гору Шаста. Затем нажал кнопку «play».

– …Чертова машина, – зазвучал голос Глатцера. – Я вижу старуху в длинной коричневой юбке, седую, босую, она только что появилась на одеяле в стиле навахо, расстеленном на зеленой траве под деревом. Она лежит на спине, глаза закрыты; холодно, она высоко в горах. Вокруг нее люди – хиппи, некоторые из них одеты в балахоны, лица загримированы, бороды, бусы – какая-то мистическая сцена. Все удивлены, задают ей вопросы; она только что появилась на поляне – а не пришла. Ее спрашивают, не упала ли она с дерева. Она… лежит на свастике!.. сделанной из золотой проволоки; свастика была под одеялом, но они ее сдвинули и увидели свастику. Вот один из хиппи достает из рюкзака сотовый телефон… ничего себе хиппи… и звонит, наверное, в 911. Ага… говорит: «Без сознания». На Скво-мидоу, на горе Шаста. Скорую. Теперь говорит она – два слова? «Войу, войу!» – произносит она, не открывая глаз. Ох! У нее останавливается сердце. Она мертва, я выхожу. Все исчезло.

Лепидопт нажал кнопку «стоп» и медленно встал. Да, думал он, это была она. Мы ее наконец нашли, как раз в момент смерти.

Он вернулся в гостиную.

– Можно, я тоже пойду? – спросил старый Сэм Глатцер, вставая с дивана. – Я еще не обедал.

Лепидопт остановился и взглянул на него через плечо. Глатцер напоминал ему усталого старика из анекдота, для которого друзья заказали на день рождения ослепительную проститутку. «Я пришла, чтобы подарить вам суп-пер-секс!» – восклицает та, когда он открывает дверь, а старик сварливо отвечает: «Возьму только суп».

Но дальновидцем он был хорошим и одним из самых надежных саяним – евреев, которые, не числясь в службе, успешно и без шума помогали в операциях Моссада на благо Израиля. Сэм ушел на пенсию из спонсировавшегося ЦРУ аналитического центра при Стэнфордском исследовательском институте в Менло-Парке под Сан-Франциско, он был вдовцом, детей у него не было; и Лепидопт уверял себя, что старику приятно снова вернуться к технике ясновидения, первопроходцем которой он сам был в 1972 году. К тому же за последние несколько лет Глатцер с Лепидоптом, сидя на таких вот явочных квартирах, сыграли немало шахматных партий, и Лепидопт полагал, что старику они в радость, помогая ему развеяться после напряжения или скуки его нынешней жизни.

– Простите, Сэм, – ответил он, разводя руками, – но я все же думаю, нам следует промониторить «голографическую» линию 24 часа подряд. До завтрашнего полудня. Я пошлю за едой Эрни, он принесет вам все, что захотите. «Я возьму суп», – подумал он.

– Хорошая мысль, – вставил Боззарис, оторвавшись от клавиатуры. – Пиццу?

Боззарис не соблюдал пищевых запретов и не ограничивал себя в трефной еде.

– Все что он захочет, – сказал ему Лепидопт. – И бери на троих – Берт должен скоро вернуться.

Берт Малк тоже не утруждал себя выбором кошерной пищи.

Остановились на тако и энчилада, и Боззарис пошел за провизией. Глатцер снова уснул на диване, а Лепидопт сел в кресло у стены рядом с дверью, потому что низкое солнце било в окно с фасада, и почти завистливо посмотрел на Глатцера.

Вдовец, детей нет. Ему пришло в голову, что если Глатцер испустит дух на этом самом диване, ни один человек не будет убит горем, разве что сам Лепидопт лишится друга и шахматного партнера. Ему вспомнились строчки из стихотворения Айвора Уинтерса: «На миг прельстился я, и вот есть у меня жена и дети…»

У Лепидопта в Тель-Авиве остались жена и одиннадцатилетний сын. Скажи кто его сыну, Луису, что его отец работает в Голливуде, мальчишка умер бы от зависти. А Дебора стала бы переживать, что его соблазнит какая-нибудь старлетка.

Все катса, сотрудники Моссада, которые собирают данные, были женаты, и жены их оставались в Израиле; теоретически предполагалось, что женатый мужчина не попадется в ловушку секса за границей. Широко расставлены секс-ловушки, подумал он. Как говорил Псалмопевец, «чтобы остерегать тебя от негодной женщины, от льстивого языка чужой».

«Не разыгрывай без меня Джона Уэйна», – с содроганием припомнил Лепидопт.

На той войне тридцатилетней давности его батальон повторно штурмовал Львиные ворота следующим утром в 8.30. Израильская артиллерия и реактивные бомбардировщики обрушились на иорданцев, защищавших город, но Лепидопту и его сослуживцам приходилось драться за каждую узенькую улочку, и бесконечное утро было заполнено пылью, выбитой из древних стен, горячими патронными лентами, вылетающими из «узи» в обожженные ладони, кровью, забрызгавшей ветровые стекла джипов и растекающейся между камнями мостовой, и неуклюжими стараниями сменить магазин, скорчившись в какой-нибудь сточной канаве.

Я вижу могильный камень, надгробную плиту.

Лепидопт вспомнил, как обратил внимание на то, что мостики через узкие сточные канавы сделаны из еврейских надгробий, а позже узнал, что все они – с разграбленного кладбища на горе Сион. Ему стало интересно, додумался ли кто-нибудь из собиравших и хоронивших потом израильских и иорданских солдат восстановить те камни на старых могилах.

К середине утра город сдался израильским войскам: выстрелы снайперов еще отдавались между древними зданиями, но иорданцев с поднятыми руками выстроили у ворот, и израильские солдаты скрупулезно проверяли их документы, отыскивая переодевшихся в штатское военных; мертвецов уже выносили на носилках, прикрыв им лица носовыми платками, чтобы врачи не путали их с бесчисленными ранеными.

Лепидопт пробивался через квартал Мограби и одним из первых вышел к западной стене Храмовой горы – Ха-котел ха-ма’арви.

Он не сразу понял, что это, увидев просто очень древнюю стену по левой стороне переулка; пучки травы проросли так высоко, что не выдернешь, между рядами выветренной каменной кладки. Только увидев, как другие солдаты-израильтяне робко касаются выщербленных камней, он догадался.

Эта стена – все, что осталось от Второго Храма, выстроенного на месте храма Соломона: строительство завершил Ирод примерно во времена Христа, а уничтожили его римляне в 70-м году. Это было место шехина – присутствия Бога, сюда почти две тысячи лет шли иудейские паломники, пока Иордания не положила этому конец, закрыв границы в 1948 году.

Солдаты опускались на колени и плакали, забыв о пулях снайперов, и Лепидопт, прошаркав к растрескавшейся, выветренной белой стене, рассеянно отстегнул ремень каски и, сняв ее, ощутил ветер на вспотевших волосах. Он вытер дрожащую руку о камуфляжную куртку и, протянув ее, коснулся стены.

Он отвел руку – и почему-то с полной уверенностью осознал, что больше никогда не коснется этих камней.

В замешательстве от этой внезапной непоколебимой уверенности он даже сделал шаг назад, а потом наперекор ей снова протянул руку к стене – и удар, нанесенный ему, казалось, из ниоткуда, оттолкнул его руку и развернул всем телом, бросив на колени; он молча смотрел, как из рваной раны на правой руке струится кровь: ему отсекло мизинец вместе с суставом у основания.

Несколько солдат короткими очередями обстреливали место, откуда пришел выстрел, а двое утаскивали Лепидопта. Рана для такого дня была легкой, но через час его увезли в больницу Хадасса, и Шестидневная война для него закончилась.

Через четыре дня она закончилась и для Израиля – Израиль отбросил неприятеля к северу, востоку и югу, захватив Голанские высоты, Западный берег Иордана и Синайскую пустыню.

И еще одиннадцать раз – теперь уже двенадцать, спасибо тебе, Берт! – за прошедшие двадцать лет Лепидопт испытывал такую же уверенность относительно какого-то своего действия. «Больше ты этого никогда не сделаешь». В 1970-м, через три года после того как он в первый и последний раз коснулся Западной стены, он побывал на представлении «Шехерезады» Римского-Корсакова в концертном зале имени Манна, и с последними нотами allegro molto вдруг проникся уверенностью, что никогда больше ее не услышит.

Еще через два года он в последний раз побывал в Париже, а вскоре после этого узнал, что никогда больше не искупается в океане. Лишившись части кисти за попытку проверить истинность предчувствия относительно Западной стены, в дальнейшем Лепидопт уже не рвался их проверять.

Только за последний год он в последний раз сменил шину, съел сэндвич с тунцом, приласкал кота и посмотрел кино в кинотеатре – а теперь узнал, что никогда больше не услышит имя Джона Уэйна. Скоро ли, равнодушно размышлял Лепидопт, я в последний раз заведу машину, закрою дверь, почищу зубы, кашляну?

На рассвете Лепидопт побывал в синагоге «Анше Эмес» в Пико-Робертсоне, чтобы как обычно повторить «Шахрит Тефила» и «Шма Исраэль», но на дневное богослужение явно не попадал, равно как и на вечернее. Он вполне мог, уединившись, повторить дневную молитву «Минха» здесь. Лепидопт поднялся и направился в другую спальню, где хранил бархатный мешочек с покрывалом таллит и маленькие кожаные ящички с тефиллинами. Он каждый день выбривал себе макушку под кипу, и та кипа, которую он надевал для молитвы, тоже хранилась в спальне. В ванной он свою ермолку-парик никогда не держал.

Рабби Хия бар Аши писал, что человек, чей ум в смятении, не должен молиться. Лепидопт надеялся, что Бог простит ему и этот грех.

3

В кабине грузовика пахло книгами и табаком.

– Как только решимся, – весело щебетала Дафна, – сможем снова заехать в дом Грамотейки и посмотреть под кирпичами. А-зу-са, – насмешливо ввернула она, увидев за ветровым стеклом указатель на выезде из Азусы. Следующими были Клермонт и Монтклер.

Раньше она считала, что Азуса – интересное название для города, но недавно услышала, что оно означает «От А до Зет USA» и причислила его к другим нелепым словечкам, типа «бру-ха-ха» и «тянучка».

Не одобряла она и название Клермонта, расположившегося сразу за Монтклером. Не хватает только третьего – Мерн-Клота, подумала она.

На восточном направлении Десятая трасса была перегружена; прошел уже час, как они проехали Пасадену, а их шестилетний «Форд» все еще пробирался к западу от Пятнадцатой, а до их дома в Сан-Бернардино оставалось двадцать миль. Вечернее солнце яростно сверкало на хромированных деталях машин, тормозные огни тлели угольками. Увидев, как забита дорога, Дафна поняла, что отец был прав, отказавшись сегодня же ехать в Китайский театр, и больше не ныла.

– Нам придется поделиться с Беннетом и Мойрой, – рассеянно напомнил отец, вдавливая педаль газа правой ногой, а левой каждые несколько секунд плавно отпуская сцепление. Рычаг переключения передач располагался на рулевой колонке, однако им, похоже, всю дорогу придется ехать на первой передаче. – Если под кирпичами и вправду золото, – добавил он.

– Конечно, – кивнула Дафна. – Если ты не хочешь поступить с ним так, как того хотела Грамотейка.

– В смысле, она рассказала мне, но не рассказала им? И почему это воскресным вечером все валят из Лос-Анджелеса на восток?

Дафна кивнула.

– Она знала, что у них и так полно денег, поэтому и рассказала тебе. Это ее последняя воля.

Последняя воля – очень красивая фраза.

– Я об этом подумаю. Может, там и нет золота. Хотя… ух ты, смотри-ка! – отец постучал пальцем по ветровому стеклу. Впереди поперек шоссе, завывая поршневыми двигателями, шел на север старый бомбардировщик «Локхид Нептун». Его тень скользила по машинам в миле от них.

– Наверное, в горах пожар, – сказала Дафна.

– В это время года всегда так. Мы, пожалуй… – отец замолчал и покосился на дочку. – Ты за меня беспокоишься, – сказал он, – и не из-за денег. Я… никак не могу понять почему, я просто вижу себя как будто со стороны, а твоя тревога – словно постоянный музыкальный фон. – Он снова взглянул на Дафну. – В чем дело?

Девочка пожала плечами и отвернулась, смущенная тем, что отец прочитал ее мысли.

– Просто… все от тебя уходят. Твой папа сбежал, потом твоя мама погибла в аварии, а два года назад умерла наша мама, а теперь вот и Грамотейка. – Дафна взглянула на отца, но тот уже снова сосредоточился на дороге. – Я тебя не брошу.

– Спасибо, Даф. Я не… – он осекся. – Но сейчас ты чем-то потрясена. Что ты увидела?

– Ты думаешь, что твоя мама покончила с собой.

– О… – отец выдохнул, и Дафна почувствовала, что он, наконец, готов расплакаться, поэтому она отвернулась, уставившись в окно на железнодорожный мост через сухое русло.

– Ну, да, – заговорил отец, явно сдерживаясь, – я… раз уж ты об этом заговорила… думаю, что да. Извини, я не должен был… думаю, она просто не вынесла – дом под арестом, задержание за пьянство в общественном месте… после того как мой отец…

Дафна перебила его, чтобы самой не расплакаться.

– Почему ты так насторожился, – заговорила она, – когда дядя Беннет, а до этого я упомянули о сломанных часах? – голос ее дрожал, но она продолжала: – Я сказала, что часы на видеомагнитофоне показывают неправильное время, а он что-то говорил о сломавшихся часах, и оба раза у тебя мелькала мысль, что мы имеем в виду нечто другое.

Отец глубоко вздохнул и выдавил из себя смешок.

– Трудно объяснить. Расспроси как-нибудь тетю Мойру, она тоже выросла в этом доме.

Дафна знала, что, если она будет молчать, отец расскажет больше, поэтому стала смотреть вперед через лобовое стекло поверх машин. Здесь, намного восточнее Лос-Анджелеса, не было никаких признаков жилья, только два ряда высоких эвкалиптов вдоль автострады. Параллельно шла южная ветка железной дороги, а дальше, на север, глаз изредка натыкался на фермерские дома у подножия холмов. Горные вершины над ними казались бурыми в летнем смоге.

– Ну, ладно, – заговорил наконец отец. – Грамотейка – она плевала на время. Сама знаешь, как она себя иногда вела – словно все еще была подростком, поэтому и в Вудсток отправилась. Она могла посадить примулы среди лета, а они зацветали как весной; еда у нее иногда сразу остывала, даже взятая прямо со сковородки, а порой оставалась горячей часами – ну, во всяком случае, очень долго. Ее это вовсе не удивляло. Может, она так нас разыгрывала, но нам казалось, что время вокруг нее идет как-то не так.

Большой голубой чартерный автобус без предупредительного сигнала вывернул в их ряд прямо перед носом. Отец ударил по тормозам и раздраженно посигналил. Он не сердился, если его подрезали, пусть даже грубо, главное, чтобы при этом включали поворотники. – Недоумок, – буркнул он.

– Недоумок, – согласилась Дафна.

– Понимаю, звучит это дико, – продолжал отец. – Может, мы, маленькие, все просто придумали.

– Ты это помнишь. Взрослые почти всегда забывают свои детские выдумки.

– Так или иначе, – продолжил рассказывать отец, – сарай Калейдоскоп… однажды мы с Мойрой, когда мне было лет восемь, а ей десять, нашли на одной из его досок вырезанные инициалы, но мы их не вырезали, а потом, через год примерно, заметили, что они пропали – на доске ни царапинки не осталось, а мы к ним так привыкли, что вырезали заново. И, когда отступили на шаг и посмотрели, что получилось, клянусь – наши буквы были в точности как прежние. Не копия, а точь-в-точь такие же, вокруг тех же неровностей на дереве. А еще через год или около того они снова исчезли.

– А сегодня они там были?

– Честно говоря, забыл посмотреть. Точно посмотрел бы, когда ты сказала, что время не то, но тут явился Беннет.

Дафна смотрела на задник голубого автобуса: он разогнался, потом затормозил. Под задним окном огромными буквами было написано «Хеликс».

– Почему вы назвали сарай Калейдоскопом? – спросила она.

– Надо оторваться от этого Феликса, он, по-моему, пьяный, – пробормотал отец. – Понимаешь, иногда там, по углам, на границе поля зрения, вроде бы… шла рябь. И сарай в эти минуты издавал какой-то звук – вроде звона множества деревянных колокольчиков или маракаса. А иногда он на время переставал выглядеть такой развалиной.

Он нажал на тормоза и, включив сигнал перехода в правый ряд, покачал головой.

– Она не перенесла ухода моего отца – в полиции сказали, она была пьяная, когда ее машина вылетела с шоссе, и я ее за это не виню. Не виню за самоубийство – ее довел до этого отец, бросив с двумя детьми, без копейки денег.

Дафна чувствовала, что отец все так же погружен в воспоминания о своей матери, даже когда он резко сменил тему. Она пыталась ни о чем не думать, но он все равно уловил ее ответную мысль.

– Верно, – кивнул он, – она нас тоже бросила. Но оставила записку для Грамотейки, просила ее взять нас с Мойрой, вырастить, если с ней что-то случится. Видишь, она, по крайней мере, доверила нас свекрови, хоть как-то позаботилась – не то, что он.

Ее отец так редко рассказывал об этом, что она не смогла удержаться и спросила: – Что с ним стало?

– Кажется, он посылал Грамотейке какие-то деньги вскоре после своего ухода. Это было в 1955 году. Так или иначе, она что-то получила. Значит, он должен был знать, где мы, но деньгами все и ограничилось. Сейчас ему под шестьдесят, – хриплый голос отца звучал спокойно. – Он… я бы с ним как-нибудь встретился.

У Дафны голова шла кругом от чужих чувств, и она с трудом расцепила зубы. Гнев был кислым, как уксус, но Дафна знала, что в уксус превращается вино, если слишком надолго его оставить, и знала, даже если отец этого не сознавал, что его гнев – это обескураженная, униженная любовь, взывающая о справедливости.

– Я всегда… – заговорил он снова. – Грамотейка словно бы никогда не интересовалась, что с ним сталось, поэтому я всегда думал, что она знает. Он был ее сыном и… о нас с Мойрой она заботилась, как о своих собственных детях, когда мать бросила нас на нее. – Он выдавил сцепление и перешел на вторую передачу, хотя почти сразу же пришлось вернуть рычаг на первую. – Трудно понять, почему люди кончают с собой, – тихо продолжал он, словно говорил сам с собой. – Посмотришь, какие способы они выбирают: выпрыгнуть из окна, выстрелить себе в рот, накачать в машину угарный газ из выхлопной трубы – как ужасны их последние мгновенья! Сам бы я просто наелся снотворных таблеток и выпил бутылку бурбона – и, наверное, это доказывает, что я не подходящий кандидат.

– Порция глотала горячие угли, – заговорила Дафна, испытывая облегчение, что болезненный приступ гнева прошел. – Жена Цезаря. Это полный идиотизм – я всегда удивлялась, что в честь такой дуры назвали машину.

Отец рассмеялся, и она обрадовалась, что он догадался, что она шутит.

– Но ты видишь в этом убийство себя, – добавила девочка. – А по-настоящему самоубийцы, судя по тому, как они это делают, убивают кого-то другого. Выбросить из окна высотки себя – это мерзко, а убить так другого – нормально.

Несколько секунд отец не отвечал. С тех пор как два года назад умерла мать Дафны, он всегда разговаривал с дочерью как со взрослой, и та не раз чувствовала, что слишком мала́ для таких разговоров. Не хотелось, чтобы ее слова показались ему глупыми или эгоистичными. Как-никак, речь шла и о его матери тоже.

Однако…

– Толковая мысль, Дафна, – произнес он наконец, и девочка не сомневалась, что похвала искренняя.

– А что не так с Грамотейкиной кофемолкой? – спросила она.

– Мне дадут повернуть? И кто этот чернявый пацан в очках? Я вижу его от самой Пасадены!

– Я не… – Дафна почувствовала, как горят щеки. – Просто мальчик из моей школы. Так что с кофемолкой?

По тому, как покосился на нее отец, было ясно, что он не собирается ей отвечать. Дафна не нахмурила брови и не отвела взгляда.

– Ладно, – наконец решился отец, снова переведя взгляд на дорогу впереди. – Этот идиотский автобус тоже сменил полосу. Посмотрим, может, сумею наконец обогнать его.

Дафна смотрела на дорогу поверх приборной доски и покрытого пятнышками ржавчины белого капота. И хотя между ними и автобусом было две машины, ей почудилось, что за тонированным задним стеклом маячит чье-то лицо, но лицо, усеянное серебристыми заплатками на лбу, щеках и подбородке.

Она откинулась на спинку сиденья и быстро проговорила:

– Лучше сбавь скорость, а если нужно, то и сверни с трассы. Отец, может, и не видел лица, но скорость сбросил.

– Почему бы не проехать по Хэйвен, – тихо предложил он. Съезд на Хэйвен-авеню был уже рядом, и он бросил машину на правую полосу и тут же съехал с основной дороги, с ревом переключившись на первую передачу.

– Ее кофемолка, – заговорил он, когда они свернули по Хэйвен налево. Вокруг было безлюдно, по заброшенным полям тянулись ряды виноградников – все, что осталось от тех времен, когда здесь был край виноделия. – Понимаешь, в этой истории кто-то что-то перепутал, – продолжал он. – Смотри, когда сегодня мне позвонила Грамотейка – в котором часу? В полдвенадцатого?

– Да, примерно.

– Так вот, когда она мне звонила, у нее работала кофемолка. Я ее включил на секунду на кухне, и безошибочно узнал звук. Грамотейка была у себя на кухне… ну, самое раннее в одиннадцать утра.

– А из больницы в Маунт-Шаста тете Мойре когда позвонили?

– Примерно в половине первого.

– А до Маунт-Шаста далеко?

– Миль пятьсот, не меньше. Это почти на границе с Орегоном, – отец покачал головой. – Должно быть, Мойра перепутала время. Если только Грамотейка сразу после разговора со мной не ринулась в Лос-Анджелесский аэропорт, где вскочила прямо в самолет, долетела без задержки и умерла, едва сойдя с трапа.

Дафна поняла одно: ее прабабушка никак не могла добраться до Шаста, однако каким-то образом старушке это удалось. Отец, она уверена, тоже это прекрасно понимал.

– Это она построила Калейдоскоп? – спросила Дафна.

– А, да. Не думаю, что она нанимала помощников. Но чертежи, как она рассказывала, рисовал ее отец. Я никогда его не видел, она называла его Просперо – так его прозвали.

– Просперо из «Бури»? Кем он был? В смысле, кем работал?

– У меня сложилось впечатление, что он был скрипачом.

– Как там в «Буре»? Про музыку, которая подкралась?

Отец вздохнул и процитировал: «Я, смерть отца оплакивая горько, сидел на берегу. Вдруг по волнам ко мне подкрались сладостные звуки».

Дафна знала, что ночью в постели ей станет страшно, но это будет потом, а сейчас, среди знакомых полей и дорог, когда на часах всего 3.30, она просто перевозбудилась, словно выпила одну за другой несколько порций кока-колы.

– Я же говорила, она была ведьмой!

– Нам она была хорошей матерью, – возразил отец. – Хотя, – добавил он, жестом остановив ее извинения, – похоже, что могла быть и немножко ведьмой.

Он свернул направо на улицу Футхилл, которая прежде называлась Шоссе 66 и где еще сохранилось множество мотелей пятидесятых годов. Сколько займет дорога по городу, нетрудно было предугадать, и Дафна уже знала, что дома они будут самое позднее в половине пятого. Отец добавил:

– Мне кажется, Грамотейка тоже покончила с собой.

Дафна не стала отвечать: он наверняка знал, что она тоже так думает.

Над головами прогрохотал еще один бомбардировщик времен Второй мировой войны. Должно быть, и здесь в горах что-то горело.


Завтра отец должен был вести занятие в летней школе Университета штата Калифорния в Сан-Бернардино по теме: «От Твена до современности», а еще его ждала стопка работ, которые нужно проверить. Поэтому когда он открыл банку пива и прошаркал через холл к себе в кабинет, Дафна достала из холодильника колу и пошла с ней в гостиную. Две или три кошки бросились от нее врассыпную: они каждый раз притворялись, будто видят ее впервые.

Самыми старыми частями дома были кухня и гостиная, их построили в 1929-м, когда на месте Сан-Бернандино в основном росли апельсиновые рощи. Дом стоял на склоне, так что более новые пристройки располагались выше: две спальни с двумя ванными комнатами появились в пятидесятых, а над холлом находились вторая большая гостиная и отцовский кабинет, построенные в семидесятых. В нижней части дома стены возводились из камня, покрытого гипсокартоном, поэтому прохладнее всего бывало именно в этой гостиной и в кухне.

Дафна вставила кассету с «Большим приключением Пи-Ви» в гнездо видеомагнитофона и села на диван перед телевизором. Если отец захочет, она посмотрит вместе с ним еще раз, но обычно он засиживался до ночи, готовясь к лекциям.

Плывущие по экрану титры сопровождались знакомой цирковой музыкой, фильм начался с нарисованной на плакате Эйфелевой башни. Дафна помнила, что Пи-Ви это снится – сейчас его должен был разбудить звон будильника. Во сне сквозь плакат прорывалась толпа велосипедистов, а Пи-Ви на своем безумном красном велике, в сером костюме в обтяжку, взвизгивая, как попугай, выигрывал гонку Тур де Франс. Он пересекал финишную черту, разрывая желтую ленточку, и толпа зрителей, подхватив с велосипеда, несла его к стоящему на лугу пьедесталу – а потом какая-то женщина надевала ему на голову корону и вместе с другими зрителями спешила прочь, оставив победителя одного посреди поля…

А потом пошел другой фильм.

Он был черно-белый и начался внезапно, без титров. Зазвучала джазовая атональная мелодия на фортепьяно, но когда в кадре появился океан, шума волн слышно не было, и Дафна еще до первого диалога поняла, что это немое кино.

Это была история двух сестер, Джоан и Магдалины, живущих в доме на калифорнийском побережье. У одной сестры был жених – простодушный рыбак Питер, а у другой жениха не было, но актрисы от эпизода к эпизоду менялись ролями, и Дафна могла только догадываться, кто из сестер повстречал лощеного «плейбоя-романиста» и сбежал с ним в роскошный большой город, возможно Сан-Франциско. Так или иначе, Питера это расстроило. Мимика у актеров была преувеличенной даже для немого фильма – нелепой, почти идиотской, и двигались они как-то странно.

Музыку, выбранную для саундтрека, Дафна никогда раньше не слышала, и ни одну мелодию не узнала. Ее все время раздражало отсутствие определенных нот, которых требовала мелодия, как будто ее подталкивали к кромке дороги, которой нет. И вдруг ей подумалось, что эти подразумевающиеся ноты складываются в неслышную мелодию, почему-то она в этом не сомневалась – и даже была уверена, что могла бы вспомнить и напеть ее, если бы захотела. Но ей не хотелось.

Дафну прошиб пот, и она порадовалась, что сидит. Ей показалась, что диван и вся гостиная начали вращаться. Однажды, когда ее мама и папа устроили вечеринку, Дафна пробралась на кухню и налила себе по капле каждого найденного напитка в пустую баночку из-под арахисового масла «Скиппи» – бренди, джина, бурбона, водки – и утащила к себе в комнату. Когда она допила «коктейль» и улеглась в постель, ее кровать начала вращаться точно так же. Хотя нет, она, скорее, покачивалась: словно дом балансировал на шесте над ямой без стен и дна.

Она увидела руки отца: в одной лист бумаги, в другой каранадаш, царапающий что-то на полях, и вдруг пишущая рука замерла – он почувствовал ее вторжение. Где-то внутри черепа, сквозь рваные звуки фортепьяно, она услышала его голос:

– Что случилось, Даф?

Ей пришлось пошевелить пальцами правой руки, чтобы разогнать ощущение, будто ее держит другая рука, теплая и влажная, но не отцовская. Кто-то стоял у нее за спиной.

Может быть, сбежала все-таки не невеста Питера, потому что на экране он как раз женился на оставшейся сестре. Но бракосочетание проходило в каком-то элегантном викторианском отеле – вместо алтаря был застеленный белой скатертью стол, а за ним, воздев руки, стоял мужчина в черной мантии, голову его венчала белая шляпа без тульи, открывавшая лысую макушку, а поля шляпы были вырезаны треугольниками: так ребенок вырезает звездочку. Мужчина наклонился, прижавшись лбом к скатерти, и лысая макушка в кольце треугольников превратилась в символ солнца, а потом невеста взошла на алтарь с ножом – в кадре на миг мелькнула другая сестра, которая на берегу моря втыкала нож в центр морской звезды…

И внезапно Дафна поняла, что с самого начала это была одна и та же женщина, каким-то образом раздвоившаяся так, что одна сумела уйти, а другая – остаться дома. Женщина находилась сразу в двух местах, как и Дафна, которая сейчас возвышалась над письменным столом отца, сбрасывала на пол бумаги и говорила отцовским голосом: «Дафна, кто у нас в доме?»

А потом дом потерял равновесие и начал опрокидываться в яму – на миг Дафна перестала чувствовать под собой диван, она падала, и в панике ухватилась всем сознанием…

Дом, яростно рванувшись, снова встал на место, хотя занавески на окне даже не шевельнулись. Из вентиляционных щелей видика повалил черный дым.

Дафна разрыдалась, но сквозь звон в ушах все же расслышала крик отца из холла:

– Огнетушитель, Дафна, скорее!

Она встала, пошатнувшись, на ощупь добрела до кухни, с трудом подняла тяжеленный красный цилиндр, укрепленный рядом с ящиком с инструментами. Потом рядом оказался отец, с коротким «Спасибо!» выхватил у нее из рук огнетушитель и побежал назад – но не прямо, в гостиную, а налево по коридору.

Вслед за ним завернув за угол, девочка увидела, что коридор заполнен дымом, выползавшим из дальней двери справа – из ее спальни.

Отец там справится сам. Дафна поспешила обратно в гостиную. Кашляя и моргая от испарений горящей пластмассы, она выдернула из стены шнур видеомагнитофона и сбросила дымящуюся коробку с телевизора; еще в несколько рывков отсоединила все остальные провода и потащила его, нещадно чадящий, через кухню на улицу, на траву. Прежде чем вернуться обратно, она сделала несколько глотков чистого воздуха.

Она пробежала через кухню, потом вверх по коридору и далеко обогнула свою дверь, опасаясь столкнуться с выбегающим оттуда отцом; дым серыми пластами собирался под потолком, в коридоре пахло горелой тканью.

Отец выпускал на ее почерневшую постель короткие порции белой пыли из огнетушителя, а с пожаром, как видно, уже справился. Ее подушка обуглилась, а голубая стена над кроватью была покрыта сажей.

Дафна заломила руки.

– Что загорелось?

– Рамбольд, – пропыхтел отец. Так звали плюшевого мишку, которого мать подарила ей много лет назад. – Кто-то был в доме? Подходил к дверям?

– О нет, я и не думала поджигать Рамбольда! Нет, это все фильм Грамотейки. Это оказался не «Пи-Ви», а фильм ужасов. Извини, папа!

– Матрас не сильно пострадал. Но простыни, одеяла и подушку лучше вынести на улицу. И Рамбольда – то, что от него осталось.

Мишка не столько обгорел, сколько оплавился, и Дафна вынесла его на подушке, потому что он все еще обжигал руки.

– Видеомагнитофон тоже? – спросил отец, перешагивая обгоревший аппарат по пути к мусорным бакам.

Дафна рысцой бежала следом.

– Да, он тоже. Пап, фильм был очень страшный!

Глаза застилали слезы – она оплакивала не только Рамбольда, но и все сразу. Вечерний бриз ледяными пальцами тронул ее вспотевшие волосы.

Отец, обогнув грузовик, свалил еще дымящееся постельное белье в бак.

– Рамбольда я хочу похоронить, – сказала Дафна.

Отец присел рядом с ней, вытирая руки о рубаху.

– Хорошо. Что это было?

– Кино… это был не «Пи-Ви» – после первых двух минут пошел черно-белый фильм, немой. И я почувствовала, что падаю – падаю вместе со всем домом! И я ухватилась… ухватилась за Рамбольда и видик сразу, – девочка сморгнула слезы, глядя на него. – Я никогда еще так не пугалась. Но как я могла их поджечь?

Отец обнял ее.

– Может быть, это не ты. Так или иначе, фильму конец.

Дафна ждала, что отец отругает ее, и от добрых слов расплакалась снова, выдавив сквозь слезы:

– Все-таки она была ведьмой!

– Она умерла, ее больше нет. Не…

Сквозь ткань его рубашки Дафна почувствовала, что отец дрожит, и, подняв глаза, увидела: он смотрит мимо нее, на подъездную дорожку к дому. Она тоже обернулась.

Старый зеленый Грамотейкин универсал «Рамблер» покатился, раскачиваясь, и остановился в тридцати футах от них, на грязной дороге к дому, под нависающими ветвями райского дерева.

Дафна ойкнула и бросилась в объятия отца, а потом услышала его голос:

– Это не она! Даф! Это какой-то старик, а не она! Она умерла, ее нет, и фильм ее сгорел! Посмотри, это просто какой-то мужчина.

Дафна, цепляясь за плечи отца и испуганно моргая, взглянула на машину.

В салоне был виден только один человек – седой мужчина с отечным хмурым лицом; видимо, он только сейчас заметил девочку и присевшего на корточки мужчину рядом с грузовым «фордом». Под ее взглядом «универсал» выкатился задним ходом на улицу и быстро понесся на восток. Дафна потеряла его из виду за изгородями и стволами соседских эвкалиптов.

– Это была машина Грамотейки, – проскулила Дафна.

– Да, ее, – мрачно отозвался отец и выпрямился. – Возможно, это тот самый грабитель, который вломился к ней в дом. А сейчас, готов поспорить, он присматривался и к нашему дому.

– Пропали ее ключи, – вспомнила Дафна. Она дрожала и шмыгала носом. – Он, наверно, дождался, пока мы все уедем, и взял ее машину.

«И проследил за нами», – мысленно добавила она.

– Я позвоню в полицию. Мы, Дафна, имеем дело с вором, а не с ведьмой.

«И с девочкой, которая умудряется поджечь вещи в комнате, даже не заходя в нее, – с сожалением подумала Дафна. – И даже не собираясь ничего поджигать. А что если после этого фильма у меня будут кошмары? Не устрою ли я пожар во сне?»

Пронзительный скрежет за спиной заставил ее подпрыгнуть и вцепиться в отца.

Тот погладил ее по голове.

– Это пожарная сигнализация, дурашка. Она только сейчас заметила, что был пожар.

В четырех кварталах от них зеленый «Рамблер» свернул на грязную обочину Хайленд-авеню, и пара мальчишек на велосипедах расхохоталась, увидев седого старика, который открыл дверцу и перегнулся на тротуар в приступе рвоты.

4

Когда Лепидопт отпер задвижку и открыл дверь, Малка потряс его измученный вид. Малк знал, что Лепидопту сорок, но сейчас, с запавшими щеками, с морщинами вокруг глаз, с прилипшими ко лбу выбившимися прядками ермолки-парика, он выглядел старше лет на двадцать. В руке он держал лист белой бумаги – явно недописанный рапорт, с подчеркнутым адресом и именем отправителя, согласно строгим правилам Моссада.

Малк знал, что у Лепидопта нет начальника, которому он подавал рапорты, значит, речь может идти только о сохранении информации на всякий случай, чтобы прикрыть чью-то задницу.

– Я что-то пропустил? – настороженно осведомился Малк, пока Лепидопт закрывал и запирал на задвижки дверь. Занавески в комнате были задернуты, у окна горела лампа. – Никакого приметного мужчины с девочкой в Китайском театре не было.

Молодой Боззарис стоял в дверях кухни, на этот раз с миской макарон. Люминесцентная лампа под потолком очерчивала его темный силуэт. Сэм Глатцер спал, сидя на диване. В комнате пахло сальсой и кукурузными лепешками.

Лепидопт кивнул.

– Да, они сразу отправились домой. Глатцер принял еще одну передачу.

Малк заметил на кофейном столике, среди промасленных салфеток и картонных стаканчиков, магнитофон; очевидно, передача началась так внезапно, что проще было принести магнитофон к Глатцеру, чем перетащить Глатцера к магнитофону.

– Место не определили?

Лепидопт прислонился спиной к задернутому занавесками окну и потер глаза.

– Нет, координаты еще не засекли, – он опустил руки. – С Глатцера уже хватит.

Малк снова взглянул на старика. Глатцер сидел совершенно неподвижно, уронив подбородок на грудь. Голографический талисман лежал на пряжке ремня, обвисшая веревочка тянулась поверх рубашки.

– Ничего себе, – тихо проговорил Малк. – Это было так… тяжело?

– Дам послушать. Когда стемнеет, отвезем его на Першинг-сквер, посадим за шахматный столик. А потом сообщим в полицию, что нашли там тело. На Першинг-сквер. Бедняга Сэм. Садись.

Малк сел на стул у двери, напротив дивана.

Лепидопт, как видно, заранее отмотал пленку до нужного места, потому что, когда он нажал кнопку, после короткой паузы сразу пошла запись.

Началась она с голоса Лепидопта, несколько невнятных слогов и в конце «…есть!». Потом Малк услышал слабый голос Глатцера:

– Девочка в доме, с кошками. Теперь Эйфелева башня – нет, это только ее изображение… велосипедные гонки во Франции… какой-то хихикающий придурок в сером костюме участвует в них и всех обходит… он едет на красном велосипеде, даже близко не гоночном… он выиграл, порвал ленту…

Голос Боззариса вмешался:

– Это «Большое приключение Пи-Ви».

– Толпа несет его на луг…

Голос Лепидопта:

– Что?

– Это фильм, – объяснил Боззарис. – Кто-то его смотрит.

– Это фильм по телевизору, – продолжал голос Глатцера. – А теперь начался другой фильм, одна женщина исполняет две роли… нет-нет, две женщины играют одну роль… – несколько секунд старик на записи был так же молчалив, как сейчас на диване. Малк пожалел, что перед прослушиванием не попросил закурить. Он никак не мог отделаться от мысли, что на пленке Глатцер подает голос оттуда, куда уходят люди после смерти.

Из магнитофона долетел хриплый крик, а потом раздался задыхающийся голос Глатцера:

– Я за ней не успеваю, она выпадает из здесь и сейчас. Я чуть не выпал вместе с ней… постой, она вернулась… все горит, пожар в коридоре наверху, и телевизор… бежит сквозь дым… я в порядке, не мешай принимать… мужской голос говорит: «Кто-то был в доме? Подходил к дверям?»

Малк все глядел на мертвого Глатцера в рубашке с галстуком, словно ожидая, что тот подкрепит жестом эти короткие обрывочные впечатления.

Голос Глатцера из магнитофона произнес:

– Я и не думала поджигать Рамбольда, – говорит маленькая девочка.

Потом магнитофон опять замолчал, впрочем, Малк расслышал на записи тяжелое дыхание. Он заставил себя оторвать взгляд от мертвеца.

Наконец голос Глатцера зазвучал снова.

– «Рамбольда я хочу похоронить, – говорит девочка. – Кино… это был не „Пи-Ви“ – после первых двух минут пошел черно-белый фильм, немой… э… Все-таки она была ведьмой». Теперь… на подъездную дорожку въезжает машина, в ней старик, это зеленый «универсал»… он… девочка цепляется за отца… я вижу старика, он…

Потом послышался резкий вздох и невнятные восклицания Лепидопта и Боззариса.

Лепидопт протянул руку и выключил магнитофон.

– На этом месте он умер.

«И мы лишились нашего дальновидца, – подумал Лепидопт. – Лишились ясновидящих глаз. Старика мы убили, а что получили за это? Даже места не узнали».

Сквозь занавеску до него долетала тихая музыка из прикрепленного к окну гостиной динамика – песня Мадонны «Кто эта девушка?».

Лепидопт не помнил, чтобы когда-нибудь так уставал. Хорошо бы, чтобы Малку с Боззарисом не понадобилась помощь, когда они понесут мертвое тело из машины к одному из тех цементных столиков с изразцовыми шахматными досками на Першинг-сквер. И не забыли бы они снять с тела талисман.

Он представил, как старик будет сидеть один в ночи, без партнера по ту сторону доски, и чуть было не спросил, кто играл Рустера Когберна в «Железной хватке»[5].

Вместо этого он отвернулся от окна и обратился к Боззарису:

– Что у нас есть на данный момент?

– Из записи, сделанной в 12, – ответил Малк, – мы знаем про старуху, которая умерла на горе Шаста и, возможно, носила фамилию Марити. Сэм говорил, что она там просто появилась, и видел он ее, конечно, через голографический талисман, который указывал на нее. Что там она сказала перед смертью?

– Звучало как «войу, войу», – напомнил Боззарис. – По-французски voyou – разбойник, если это имеет значение. А полутора часами позже, – продолжал он, усаживаясь в белое пластмассовое кресло перед компьютером, – у нас появляется мужчина с маленькой девочкой, которая цитирует Шекспира. И они явно хорошо знают старуху Марити: мужчина сказал, что она не пьет и не держит в доме ружья.

– И возраст ее он знает с точностью до двух лет, – вставил Малк. – И в курсе, что в 77-м, после смерти Чаплина, она ездила в Швейцарию, и что в сарае у нее отпечатки подошв Чаплина из Китайского театра.

Лепидопт, довольный тем, что они работают головой, позволил им продолжать.

– Я по-прежнему думаю, что они местные, этот мужчина с девочкой, – рассуждал Малк. – По мне, это похоже на Лос-Анджелес.

– Но старухе писали на имя Лизы Марити, – напомнил ему Боззарис, – а мы уже обыскали весь Лос-Анджелес, настоящий и минувший, чтобы найти Марити.

Малк покивал.

– И нет никаких указаний на то, что этот мужчина и эта девчонка что-то знают. Плита из Китайского театра их удивила, и когда тот парень сказал «пачка старых писем», он явно ни о чем не догадывался, и в дом забрался, по их мнению, обычный вор, а никак не разведывательная группа. Очевидно, они не…

– Ха! – перебил его Боззарис, легко вскочив со стула. Он схватил с кухонной полки тяжелый телефонный справочник и принялся его листать.

– Что такое? – спросил Лепидопт.

– Девчонка цитировала: «Дурного слова даже черт о них не скажет!» – возбужденно проговорил Боззарис. – Это из песни Коэна. В песне упоминается Харриган, но в Марити тоже может быть удвоенное «р» – Мар-рити, понимаешь? Мы, – продолжал он, пролистывая белые страницы, – искали либо сербскую Марич, либо переделанную на венгерский лад Марити, с одной «р», а если старуха добавила второе «р», чтобы имя выглядело как ирландское? В Лос-Анджелесе ничего нет. Берт, дай мне Лонг-Бич, а сам займись Помоной и прочим.

Лепидопт, протиснувшись мимо них в тесную кухню, тоже взял с полки телефонный справочник, нашел страницу «Марридж-Мартинес» и, прищурившись, просматривал столбцы.

– Есть Маррити Л., с двумя «р», – сказал он и перевернул обложку. – В Пасадене.

Других Маррити в Лос-Анджелесе и окрестностях не обнаружилось.

– Бьюсь об заклад, это она, – заявил Малк. – Так и знал, что это где-то рядом.

Лепидопт не отрывал глаз от раскрытого справочника.

– Мы должны были найти ее много лет назад, – печально проговорил он.

– Естественная оплошность, – пожал плечами Боззарис. – Когда ищешь М-А-Р-И, ни за что не обратишь внимания на единственную Маррити на совсем другой странице. Между ними целая толпа Маркесов и Марриотов. Да и кто ожидал, что она числится в справочнике.

– Однако числилась, – вздохнул Лепидопт, – все это время.

– Э, – утешил Боззарис, – никто не человек.

Эта старая поговорка моссадовцев скрестила «Никто не совершенен» и «Я всего лишь человек».

Лепидопт устало кивнул.

– Давай за телефон, – велел он Боззарису, – и скажи своим саяним, пусть ищут Лизу Маррити с двумя «р». Твой детектив из Сан-Диего пусть проверит Лос-Анджелес и Шасту.

Он сел на диван лицом к Сэму и отмахнулся, когда к нему подошел Малк.


Вернувшись в Тель-Авив в середине июня 1967-го, он еще не мог работать, так как носил на руке бандаж; помаявшись без дела, он зарылся в библиотечные книги по иудейскому мистицизму и в конце концов навестил друга – фотографа-любителя.

Ему приходило в голову, что это шехина – присутствие Бога – внушило ему предчувствие, что он никогда больше не прикоснется к Западной Стене, предчувствие, которое он сдуру решил проверить, за что и лишился пальца и части кисти. Он помнил, как Господь в книге Исхода остерегал Моисея кого-либо не подпускать к горе Синайской: «И проведи для народа черту со всех сторон, и скажи: берегитесь восходить на гору и прикасаться к подошве ее; всякий, кто прикоснется к горе, предан будет смерти; рука да не прикоснется к нему, а пусть побьют камнями или застрелят стрелою: скот ли то, или человек, да не останется в живых».

Лепидопту представлялось, что так могла выглядеть попытка предостеречь от воздействия радиации, изложенная в терминах, понятных примитивному народу, особенно требование издалека убивать тех, кто пытается подойти слишком близко. Поэтому он отдал приятелю-фотографу значок, затянутый в пленку, который ему выдали, когда его Четвертый батальон получил задание найти скалы Рефидим в южной части Синайской пустыни. Он хотел проверить, не остались ли на пленке следы излучения божественной радиации.

Когда фотограф вскрыл значок в темной комнате и проявил запечатанный в нем кусочек пленки, они получили не прозрачный обрезок незасвеченной ленты и не туманные полосы радиации, а белые линии на черном фоне негатива: звезду Давида в двух концентрических кругах со множеством слов на иврите, покрывавших все внутри, и четырьмя словами, выведенными за внешним кругом. Слова по углам оказались названиями четырех рек Эдема: Пишон, Гихон, Прат и Хиддекель, а в середине звезды можно было прочитать: «Жизнь твоя будет священна, как и всех, кто пойдет за тобой». Между кругами были вписаны такие имена, как Адам, Ева, Лилит, а из букв в ромбовидных сегментах складывалось слово, означавшее на иврите «неизменившийся» или «неотредактированный».

К своему собственному удивлению, Лепидопт не увидел в этом божественного вмешательства. Как выяснилось, он даже не сомневается, что этот рисунок был нанесен на пленку и вложен в значок еще до того, как он взял его в руки.

Возможно, фотограф проболтался о странной «фотографии» друзьям, а может, за всеми, кто числился в Четвертом батальоне, велось наблюдение, – так или иначе, но Лепидопт получил предписание явиться на армейскую базу Шалишкут под Тель-Авивом. Там в пустом, не считая его самого и полудюжины лаборантов в белых халатах, гараже он прошел серию странных тестов: его просили описать фотографии, запечатанные в картонных конвертах, опознать игральные карты по рубашке и нагреть кофе в чашке, помещенной в стеклянный ящик. Он и по сей день понятия не имел, верно ли угадывал карты и фотографии и нагрелся ли кофе хоть самую малость.

В течение еще нескольких месяцев его вызывали на разные обследования, но те были более рутинными: он не раз проходил полный медосмотр и проверку рефлексов; медики назначили ему строгую диету, запретив консервы, крепкие напитки и почти все сорта мяса.

Спустя три месяца программа стала скорее обучающей, чем тестирующей. Лепидопт отказался бы ее проходить, если бы за потраченное время не платили так щедро, хотя, как он понимал, все это было в рамках обязанностей резервиста. Все это было «пазам» в обоих смыслах слова: служебные обязанности и нудная рутина. Хорошо, что у него тогда не было девушки.

Инструктаж чаще всего проходил в трейлере без окон, машину целый день перегоняли с места на место, вероятно, наугад; остальные пятеро студентов, мужчины примерно такого же возраста, вместе с ним сидели в ряд за привинченным к полу раздвижным столом, занимающим всю длину трейлера, и вскоре Лепидопт в свои двадцать один научился довольно разборчиво писать левой рукой, даже когда машина резко тормозила или поворачивала. Они редко видели дважды одного инструктора, но, что особенно удивляло Лепидопта, все инструктора были загорелыми, подтянутыми мужчинами, а их военную выправку не скрывали даже безликие деловые костюмы с галстуками.

Он скорее ожидал увидеть здесь согбенных старостью ученых мужей или всклокоченных фанатиков, потому что тексты, которые они изучали, представляли собой сшитые проволочными спиральками фотокопии старинных книг по еврейской мистике. Попадались книги с названиями, вроде «Сефер Ецира» или «Раца Рабба», а на других стояли пометки вроде «Британский музей, манускрипт 784», «Ashesegnen xvii» или «Leipzig Ms. 40d».

Тексты на иврите студенты часто должны были переписывать от руки, а потом уже читать вслух. В таких случаях им приходилось сутки поститься перед занятием, а затем следить, чтобы буквы в тексте не соприкасались. Нередко лекции велись шепотом – хотя не было ни малейшего риска, что их кто-то подслушает.

Большая часть текстов представляла собой древние труды по естественной истории и любопытные, но невероятные теории, вроде парадоксов Зенона, доказывавших невозможность физического движения; однако для Лепидопта стало сюрпризом, что каббалист Моисей Кордоверо в четырнадцатом веке, описывая Бога в своей книге «Гранатовый сад», дал определение лазера и усиленного света, связующего Его с десятью Его эманациями; и что последовательность этих эманаций, или сефирот, выглядит стилизованным, но узнаваемым описанием теории Большого Взрыва; и что эти средневековые мистики, по-видимому, знали, что материя представляет собой концентрированную форму энергии.

Молодому Лепидопту казалось, что инструктора подчеркивают такие вещи отчасти из самозащиты, чтобы придать видимость правдоподобия самым диким утверждениям, содержащимся в этих книгах.

В жестокой правдивости этих диких утверждений он убедился своими глазами, когда однажды студентов привезли на нескольких джипах к каким-то руинам в пустынной северной части Рами – той ночью, задернув занавески своей комнаты, чтобы отгородиться от ночного неба, Лепидопт гадал, с чем столкнулся бы Четвертый батальон в Синайской пустыне, у камня в Рефидиме, если бы им не дали другой приказ.

В тот день инструктаж проводил загорелый дочерна седой мужчина с бледными как плевок глазами. Он вывез их в безлюдную местность, чтобы показать, по его словам, одного из Эонов – а именно, вавилонского демона ветров Пазузу.

Далеко в пустыне, после получаса крутого подъема от места, где им пришлось оставить джипы, в полдень студенты с инструктором оказались на залитой солнцем прощадке, в тесном, шириной в несколько ярдов, кольце обтесанных выветренных камней под голым небом. Старик-инструктор после короткой медитации прижал правую ладонь к углублению в одном из камней – и головы у всех пошли кругом от взметнувшегося вокруг лязгающего вихря. Но этот вихрь был осязаемо живым, чувствующим, и юный Лепидопт всем своим нутром и хребтом чуял, что это мир вокруг вращается, а диковинное существо, Эон Пазазу, остается неподвижным. Подобной неподвижности он не встречал никогда в жизни.

В их обучении таких эффектных моментов больше не случалось, хотя некоторые вещи гораздо сильнее выводили из равновесия, например курс астральной проекции. Несколько раз, когда сознание Лепидопта зависало в воздухе, взирая на его собственное обмякшее на кушетке тело, он всегда опасался, что, запутавшись в перекрученных ячейках мира, не найдет обратной дороги в свою телесную оболочку. Всякий раз, затаскивая себя в тело, втягиваясь в него как в узкий спальный мешок, он с огромным облегчением вздыхал, полный решимости никогда больше его не покидать.

В трейлере неизменно читали дневную молитву, а если урок затягивался, то и вечернюю, и Лепидопту казалось, что из псалмов отбирают самые покаянные или мстительные.


Лепидопт спохватился, что сидит, уставившись через стол на бездыханное тело Глатцера. Встав, он прошел к широкому окну и сквозь занавеску прижался лбом к стеклу, лениво прислушиваясь к тихой музыке – из динамика на оконной раме звучала новая песня U2 «Я все еще не нашел того, что искал».

Я тоже, подумал Лепидопт. Мы подобрались достаточно близко, но хотелось бы знать, доживу ли я… техника, технология, прорыв, к которому стремился Иссер Харель с тех пор, как узнал о безвестном мальчугане, появившемся в Англии в 1935 году только для того, чтобы успеть оставить невероятные отпечатки своих пальцев на стакане.

Открылось абсолютно новое направление научных исследований. Иссер Харель строго соблюдал секретность, но, вероятно, не все причастные к делу были так же осторожны. Иракцы начали вести исследования в этом же направлении в конце 1970-х; Лепидопт, работавший с группой «Халомота» в 79-м году в Персидском заливе на резервном военном эсминце, засек иракскую научную станцию в Аль-Тувейте, несколькими милями юго-западнее Багдада. Весь мир считал, что в июне 1981-го израильские F-16 разбомбили подчистую иракский атомный реактор. Только Менахем Бегин и несколько агентов «Халомота» – да еще Саддам Хуссейн вместе с ближайшими советниками – знали, что за устройство иракцы пытались создать в Таммузе под прикрытием установки французского реактора.

Странно, подумалось ему, что мусульмане сумели подобраться так близко. Неужели и они изучали еврейскую Каббалу?

Разведки нескольких стран, по всей видимости, догадывались о такой возможности – так же, как в сороковых предположительно знали об «урановой бомбе»; в 1975 году советский премьер Брежнев предлагал ввести международный запрет на оружие, «более ужасное», чем все, что мир уже знал.

Но именно еврей открыл его – за двадцать лет до основания государства Израиль в 1948 году, а в тексте «Зогара» второго века был такой фрагмент: «В настоящее время эта дверь остается неизвестной, так как Израиль в изгнании, и потому все остальные двери удалены от него, поэтому не могут быть познаны и соединиться. Но когда Израиль возвратится из изгнания, всем высшим ступеням предопределено покоиться в мире и согласии на этой одной. Тогда получат люди сокровище высшей мудрости, которым они не обладают и по сей день».

Израиль больше не в изгнании.

«Для меня все это – одна война», – подумал Лепидопт и сжал в узкий кулак четыре пальца своей изуродованной правой руки.

Боззарис что-то ему говорил. Лепидопт поднял глаза.

– Что?

– Я говорю, женщина, которая умерла на горе Шаста, это однозначно Лиза Маррити. Я связался по телефону со своим саян и попросил его позвонить в полицию Лос-Анджелеса и Шаста, расспросить о Лизе Маррити с двумя «р». Он только что перезвонил: больница в Шаста зафиксировала ее смерть сегодня в 12.20. Согласно водительским правам, год рождения – 1902, проживала в Пасадене на Бэтсфорд-стрит, 204. Шериф округа Сискию хочет заняться ее смертью – подозревает самоубийство, поскольку при старухе практически ничего не было, кроме записки с телефонами ближайших родственников – да, их мой человек раздобыл и передал нам, – а свидетели показывают, что под ее телом на траве обнаружилась большая свастика из золотой проволоки, как раз такая, какую увидел утром Сэм. Они утверждают, что золото настоящее, хотя к моменту прибытия копов от него ничего не осталось.

– Ничего себе хиппи, – сказал Лепидопт, эхом повторив слова бедняги Сэма, и поднялся с дивана. – Билет на самолет, чеки за бензин?

– Ничего такого, никаких ключей, ни наличных, ни банковских карт вообще. И еще она была босиком, Сэм не ошибся, и поблизости обуви не обнаружилось. Туда подъем неблизкий по пешеходной тропе, а на ногах у нее ни царапинки.

– Хм. И кто же у нее ближайшие родственники?

– Некий Фрэнк Маррити – с двумя «р» – и Мойра Брэдли. У Фрэнка код 909, это час езды на восток от Пасадены, а у Мойры 818, Пасадена.

Боззарис уже листал на кухне пасаденский телефонный справочник.

– Брэдли, – зачитал он. – Беннет и Мойра – помните «дядю Беннета»? Улица Альмараз, 106. По 909 в адресной книге ничего нет.

– Да, наверняка это тот «дядя Беннет», упоминание которого поймал Сэм, – кивнул Лепидопт. – Как раз перед тем, как «опустили могильную плиту». Пусть твой саян ищет Фрэнка Маррити. А потом увезите Сэма на Першинг-сквер. И не забудь снять голографический талисман.

– Не забуду. А ты бы связался с Тель-Авивом, чтобы нам прислали нового дальновидца.

– Свяжусь. Но я уверен, что такого, как бедняга Сэм, больше не будет. Сегодня же вечером пошлю е-мэйл Адмони.

Он не ждал ничего хорошего от передачи рапорта – в Моссаде жестко осуждали, когда саяним причинялся ущерб, не говоря уже о доведении до смерти. Однако Глатцеру было за семьдесят, а в таком возрасте сердечный приступ дело обычное.

– Как у нас обстоит с явочными квартирами в районе 909?

– Есть две оборудованные и оплаченные квартиры – в Сан-Бернардино и в Риверсайде, – ответил Малк. – Но, поверь, для дела такого рода лучше…

– Знаю, – перебил Лепидопт, – лучше вигвам.

– Именно. Мотель «Вигвам» на Шоссе 66.

– Начну с Фрэнка Маррити, – думал Лепидот. – Почти наверняка Глатцер «считывал» сегодня именно его: мужчина с маленькой девочкой.

5

«Историю Гека Финна рассказывает сам Гек Финн со своей точки зрения».

Ему вдруг стало лень читать следующее предложение, и Фрэнк Маррити уронил синюю тетрадку с сочинением на колени. Стопка таких же тетрадей лежала на столе рядом, но ровно в это мгновение Фрэнк решил сказаться завтра больным, поэтому они уже не угнетали его как раньше, когда он садился за проверку.

Он сидел в верхней гостиной, в кресле у холодного камина, а Дафна спала на диване перед подвешенным на стену телевизором. Она задремала под «Мэри Поппинс», и отец выключил телевизор. Девочка спала как будто спокойно, будить ее не хотелось.

Он набил трубку и выпустил облачко дыма в сторону томиков Диккенса на каминной полке. Руки уже не дрожали, но он все еще чувствовал тошноту.

Полтергейст? – размышлял Фрэнк, снова выпуская на поверхность мрачные, полубредовые мысли. Да, наверняка полтергейст. Девочка-подросток – ну, почти подросток – и когда она испытывает эмоциональный стресс, в доме что-то ломается или загорается. Интересно, кто-нибудь из детских психологов специализируется на… полтергейсте? Может, это одноразовое явление, и к утру все пройдет? И мы сможем обо всем этом забыть.

Один из котов, бесхвостый, серый с черным, драл когтями спинку дивана, уже изодранную в клочья его предшественниками, облюбовавшими диван.

– Нет-нет, Шац, – рассеянно проговорил Маррити, повторяя обычную фразу Дафны, – мы так не делаем. Мы об этом уже говорили, помнишь?

Что же это, черт возьми, за фильм завалялся у Грамотейки, если ребенок от него сходит с ума? Впрочем, Грамотейка, как видно, действительно собиралась сжечь кассету. Она бы никогда намеренно не причинила ребенку вреда. Никогда.

Маррити не хотелось произносить слово «полтергейст» при Дафне, потому что та уже смотрела фильм Стивена Спилберга с таким названием. В фильме духи контактировали с маленькой девочкой через телеэкран, а ему не хотелось, чтобы у Дафны развилась фобия телевизоров.

Его «Британская энциклопедия» – правда, 1951 года издания – кажется, подходила к феномену полтергейста серьезно. От статьи о психических исследованиях Фрэнк перешел к телепатии и ясновидению, но автор статьи, веривший, кажется, и в эти явления, не упоминал ни о чем похожем на психическую связь, установившуюся у Фрэнка с дочерью.

Эта связь, возникшая за последние два года уже после смерти Люси, до сегодняшнего дня проявлялась у них попеременно: примерно неделю отец улавливал кое-какие мысли Дафны, потом эта способность ослабевала, а через месяц Дафна на протяжении шести-десяти дней ловила некоторые из его мыслей. Пожалуй, нетелепатические периоды сокращались, а телепатические повторялись все чаще, пока сегодня не наложились один на другой. Прекратятся ли они теперь, после того как начались у них одновременно? Хотелось бы верить, хотя он был рад, что сегодня днем они с Дафной оказались на связи, когда начался пожар.

За ужином Дафна не доела свое мясо под соусом чили. Раза два она давилась, как будто ей тяжело было глотать, но Фрэнк поймал в ее мыслях картинку, где мелькнула ложка, зачерпывающая мозг из расколотого бритого черепа, черно-белая, а значит, не иначе как из того проклятого фильма, который она смотрела, и он не стал спрашивать, что с ней. Хотя, наверное, следовало.

Он давно так остро не жалел, что Люси умерла, оставив их с Дафной на произвол судьбы. Даже вдвоем родителям не просто растить ребенка. Ему вспомнились слова Честертона: «Ребенок лучше меня, однако я должен его учить; его страсти намного чище моих, однако я должен их контролировать».

Так или иначе, ногти у Дафны всегда были обкусаны до мяса, по крайней мере, в эти два года.

«Я делаю все, что могу», – подумал Маррити, примеряясь к этой фразе, и усомнился, часто ли он действительно делал все, что мог, и как надолго его хватало.

Завтра можно было вставать не по будильнику, поэтому Фрэнк налил себе еще виски, хотя лед в стакане давно растаял. Денег за завтрашнюю лекцию он тоже не получит.

Зато под кирпичами в Грамотейкином сарае лежит золото, подумал он. Возможно…

По замыслу Грамотейки, золото должно было пережить пожар, который уничтожит сарай, а заодно и некий фильм вместе с письмами – уж они-то точно не уцелели бы. Ну и вот, фильм все-таки сгорел.

Дома их с Дафной ждало сообщение на автоответчике из медицинского центра Шаста «Милосердие». Когда он перезвонил, им подтвердили, что Грамотейка скончалась в Маунт-Шаста около полудня.

Фрэнк отпил глоток тепловатого виски, насладился тем, как он обжигает горло, и полез во внутренний карман куртки. Бережно достал письма, найденные в коробке из-под патронов в сарае старушки. Несколько хлопьев ветхой оберточной бумаги опустилось на синюю тетрадку, лежавшую у него на коленях, и он смахнул их вместе с тетрадью на ковер. Конверты пропахли бензином, и Фрэнк предусмотрительно отложил трубку на пепельницу.

Первый осмотренный им конверт, судя по штемпелю, был отправлен 10 июня 1933 года из Оксфорда, но письмо внутри было написано по-немецки, так что Маррити разобрал только приветствие: «Meine liebe Tochter», что, очевидно, означало: «Моя дорогая дочь», и подпись «Peccavit» – в переводе с латыни, если Фрэнк не ошибался, «Я согрешил».

Он пролистал всю пачку, пальцами приоткрывая каждый конверт в поисках одного из тех английских писем, которое видел в сарае, и первое же попавшееся вытащил наружу.

Штемпель Принстона – Нью-Джерси, 2 августа 1939, обратный адрес на конверте напечатан: «Фалд-Холл, Принстонский институт перспективных исследований», а под ним кто-то карандашом подписал: «Эйнштейн, ком. 215».

Маррити замер. Неужели Эйнштейн писал Грамотейке? Его письмо должно стоить немалых денег!

Он бережно развернул желтоватый конверт, в надежде найти в нем письмо Эйнштейна и с надеждой, что таких в пачке найдется еще парочка. Письмо было отпечатано на машинке и адресовано «Миранде», хотя на конверте адресатом была указана Лиза Маррити.

«Дорогая моя Миранда, – прочел Маррити, – сегодня я отправил письмо королю неаполитанскому, предостерегая его от злоумышлений Антонио и советуя заблаговременно укрепить свою власть над Неаполем, к каковой рвется Антонио».

Имена были знакомы Фрэнку – Мирандой звали дочь волшебника Просперо в шекспировской «Буре». Брат Просперо, вероломный Антонио, обманом захватил власть, став герцогом Миланским, и изгнал Просперо с дочерью.

Грамотейка называла своего отца Просперо.

«Я не упомянул о других силах, – продолжал автор письма, – как и о Калибане, что стал теперь твоим целомудренным Инкубом. (И чья в том Вина?) С первым я могу помочь Неаполю, но лишь для того, чтобы скрыть и уничтожить все Упоминания о Другом. Я сломаю свой Жезл и схороню его в земле на нужной глубине, и там, куда не опускался лот, я Книгу утоплю».

Калибаном звали ужасное чудовище из шекспировской пьесы, а фраза о жезле и книге почти дословно повторяла слова Просперо.

Письмо заканчивалось так:

«Тебе лучше поступить так же. Прости себя году к 1933, а потом забудь о том, что ты это делала. Замори Калибана невниманием. Напрасно я приютил его – я запомню этот урок: никогда не препятствуй Самоубийцам! Дважды Вмешательство привело к Катастрофе, и поэтому я должен найти способ уничтожить сингулярность в Палм-Стринг. А ты сожги verdammter[6] сарай Калейдоскоп!»

Опустив пожелтевшее от старости письмо, Маррити оглядел полутемные углы комнаты, словно искал того, кто сыграл с ним эту шутку.

И снова перевел взгляд на ветхий лист бумаги. Письмо было подписано Peccavit, той же рукой, что и первое из прочитанных им.

Был ли этот Peccavit отцом Грамотейки? Или Альбертом Эйнштейном? Неужели все эти письма – от него?

Моррити угрюмо подумал, что не может в это поверить. Неоткуда было Альберту Эйнштейну узнать о сарае, где они с Мойрой играли в детстве. Существует множество более правдоподобных объяснений того, как имя Эйнштейна оказалось на конверте.

Но ведь Эйнштейн преподавал в Принстоне?

Маррити еще раз перебрал пачку, заглядывая в конверты, и нашел еще одно письмо по-английски. Он аккуратно извлек его из конверта – из простого конверта со штемпелем Принстона от 15 апреля 1955 года. Письмо было написано от руки, тем же неразборчивым почерком, что и подписанное Согрешившим.

«Дорогая моя дочь, – разобрал Маррити. – Сюда приезжал Дерек – ты знала?»

И тут Маррити снова прервал чтение. Лицо его словно обдало холодом. «Дерек, – соображал он. – Так звали моего отца. Он нас бросил в 55-м – раньше мая, потому что в мае мать покончила с собой. Что же, он просто поехал навестить деда? Если так, почему больше не вернулся? Умер? Если умер, почему Грамотейка не рассказала нам с Мойрой?»

Он быстро просмотрел письмо до конца.

«Надеюсь, ты не наговорила ему лишнего! Я велел ему ехать Домой, за мной постоянно следят, я не могу Ничего рассказать ему. К тому же, Дерек не знает своего Происхождения, не знает, что Статус его не линейный. Н.Б., когда тот был здесь в октябре, я рассказал ровно столько, чтобы у него не зародилось никаких подозрений касаемо машинхен. Он ничего и не подозревает. Я сейчас в больнице с аневризмой аорты, и знаю, что умру. Мне хотелось бы повидать тебя еще Раз. Мы сделаны из вещества того же, что и наши сны, и сном окружена вся наша маленькая жизнь».

Подписано было просто: «Твой отец».

Последняя фраза была, конечно, тоже из «Бури».

Маррити дрожащей рукой отложил письмо и на цыпочках прошел в холл, где на полке высоко над головой стояли тома Британской энциклопедии. Он вытянул том от EDWA до EXTRACT, сдул пыль и нашел статью об Эйнштейне.

Год рождения указан 1879-й, а года смерти в издании 1951 года не было. Список заслуг Маррити просмотрел бегло, зато отметил, что Эйнштейн стал профессором математики в Принстонском институте перспективных исследований в 1933 году.

Перед глазами, заслонив текст на странице, встала картина – это Дафне снился сон. Во сне молодой человек с длинными волосами лежал на спине, связанный и с кляпом во рту, в углублении металлического настила между мягкими сиденьями, привинченными к полу, а над его горлом нависла рука с ножом. А потом уже Дафна оказалась лежащей на спине на черно-красном линолеумном полу, а Маррити сидел над ней на корточках, сжимая одной рукой открытый складной нож, а другой задирая ей подбородок…

– Даф! – позвал он, поспешно вбегая в гостиную. Надо было разбудить дочь, пока сон не зашел еще дальше. – Эй, Даф, кино твое кончилось. Вставай-вставай-вставай! Сегодня можешь спать у меня, раз уж твоя кровать пропахла дымом. Идет?

Девочка сидела на кровати, моргая.

– Хорошо, – ответила она, явно удивленная его наигранным оживлением. Сон, очевидно, был забыт.

– И еще, я сегодня не успел проверить работы, – продолжал Фрэнк, – так что завтра позвоню, скажу, что заболел. Мы сможем пообедать в «Альфредо».

– Отлично. А ты прибрал у меня в спальне?

– Да. Ну давай поднимайся!

– Ну и как она там?

– Раньхужбыло! – это семейное словечко означало: «Плохо, но далеко не так плохо, как было раньше».

Дафна улыбнулась.

– Завтра выбьем матрас и сменим белье?

– Непременно. И ты спала головой на восток, а теперь развернем тебя на север. Коты, запрыгивая через окно, все равно будут приземляться на тебя.

Дафна согласно кивнула и пошла за отцом по коридору.


Водителям, двигавшимся в тот вечер по Десятой трассе, автобус казался черным – его яркая синева становилась видна, только когда он проезжал под высокими уличными фонарями, а чтобы разобрать надпись «Хеликс» на заднем борту, обгоняющему водителю пришлось бы прищуриться.

В глубине почти всех боковых окон автобуса мерцала тьма, только два или три окна прямо за водительским креслом сияли желтым светом, и водитель, проезжающий мимо по скоростной полосе, мог заметить сквозь стекло седого мужчину, словно сидевшего за столом.

В салоне позади водителя в одном из двух капитанских кресел устроился Денис Раскасс. Он катал ладонью по развернутой перед ним газете ручку «Бик».

– Лизерль Марити выбралась из тайного логова, чтобы умереть, – сухо, словно зачитывая подпись под газетным снимком, произнес он.

– Действительно, – согласился Пауль Гольц, вздохнул и шумно поерзал массивным задом на втором капитанском кресле, видимо перекладывая к другому уху телефон, подключенный к модифицированному скрамблеру CCS. – В двенадцать сорок пять в больницу звонила некая Мойра Брэдли – это одна из ближайших родственниц. А еще в шесть десять позвонил коп из Сан-Диего, детектив, спрашивал про Лизу Маррити. Больше никто, никакой прессы.

Раскасс при свете лампочек, горевших над креслами и складными столиками в передней части автобуса, разгадывал кроссворд в «Лос-Анджелес Таймс». Он отозвался, не поднимая головы:

– Думаю, того копа надо отыскать.

С его французским акцентом «коп» он произнес почти как «куп» или «ко-уп».

Радарная антенна Весперса на Пирамид-пик у невадской границы тайно мониторила все телефонные сообщения АНБ, отраженные от Луны. В число двух сотен слов с высокой конкретизацией, на которые компьютер запрограммирован был реагировать, входили «свастика» и «Марити». Сегодня вечером оба эти слова упоминались в одном разговоре, и один из техников в комплексе под Амбоем, как и все остальные находившиеся в полной готовности начиная с полудня, установив и расшифровав корреляцию, немедленно позвонил в штаб-квартиру в Нью-Джерси, а оттуда вызвали Раскасса.

Пауль Гольц сказал в трубку:

– Зачитайте мне весь разговор, медленно.

И начал записывать на желтой линованной страничке блокнота.

Шарлотта Синклер, растянувшись на диванчике рядом с неосвещенной кухней в хвосте автобуса, украдкой наблюдала за парой мужчин, сидящих через десять рядов от нее.

Лишившись глаз из-за несчастного случая, она научилась видеть глазами любого оказавшегося поблизости человека.

Взгляды, которыми обменивались мужчины, вызывали у Шарлотты нервную усмешку. Они были так не похожи: высокий прямой Раскасс с короткой белой щетиной на голове и мягкотелый толстяк Гольц с бородой и тонкими длинными черными волосами, которые он то и дело отбрасывал со стекол очков.

Шарлотта гадала, удастся ли ей заснуть.

Она закурила, чтобы заглушить резкий запах предмета, который они называли головой Бафомета, но от дыма защипало веки, и она затушила сигарету в пепельнице на подлокотнике.

Вместо сигареты женщина нашарила под сиденьем свою сумку, вытащила бутылку бурбона «Уайлд Тёрки», все еще обнадеживающе тяжелую, и отвинтила колпачок. Глоток тепловатого напитка легко рассеял запах ладана и мирры, но ей пришлось сделать еще один, чтобы прогнать даже воспоминание об источнике запаха, а потом уже, закупорив бутылку, спрятать ее под пальто у себя за спиной.

Три года, с тех пор как Раскасс подобрал ее в лос-анджелесском покерном клубе, Шарлотта работала на Весперс, но до сих пор мало что знала об организации и ее истории.

То, что они сейчас искали, было, по-видимому, изобретено в 1928 году, однако предполагалось, что Весперс охотился за тем же, только в других обличьях, уже не одно столетие. До двадцатого века, когда физика сделала рывок вперед, это считали колдовством – как, впрочем, и гипноз, трансмутацию элементов и экстрасенсорную перцепцию.

По словам Раскасса, Весперс основали настоящие выжившие альбигойцы – лангедокские натурфилософы двенадцатого века, так напугавшие католическую церковь своими открытиями в области природы времени и так называемой «реинкарнации», что Папа Инокентий III приказал стереть всех их с лица земли. «Папа знал, что мы обрели истинный Святой Грааль», – сказал ей однажды Раскасс, кивнув на медные ручки секретера из черного дерева, установленного за водительским сиденьем, – они были изготовлены в форме чаши. – «Мы лишились его во время альбигойского крестового похода, когда Арнольд из Сито уничтожил в Каркассоне все наше имущество».

Когда Шарлотта из вежливости высказала несколько осуждающих слов в адрес католической церкви, Раскасс пожал плечами.

– Эйнштейн, повторно открыв его в 1928, тоже пытался утаить свою находку.

В другой раз Раскасс рассказал ей, что в двадцатых годах Веспрес, называвшийся тогда Аненербе, сотрудничал с Адольфом Гитлером, который у них и позаимствовал свастику в качестве эмблемы; правда, Раскасс уточнил, что ядро группы вовсе не интересовалось бредовой расовой теорией нацистов, а рассчитывало просто добиться от гитлеровского правительства финансирования своих исследований. Кажется, сотрудничество не сложилось, и задолго до того, как Аненербе включили в состав СС, основная группа, прихватив архивы, покинула Германию, после чего приняла – или, возможно, вернула – название Весперс. Гольц уверял, что Весперс – это искаженное «Веспен», по-немецки – осы, но Шарлотте нравилось думать, что слово отсылает к французскому названию вечерней молитвы. Раскасс и сам был французом и, пожалуй, по возрасту мог успеть повоевать, но когда он вступил в Весперс, Шарлотте так и не удалось выяснить.

Занимались они исследованием природы времени, и ее работу оплачивали из того же источника.

Впрочем, «исследование», пожалуй, было не самым подходящим словом, разве что в исторически-детективном смысле; они не искали способа управлять временем, а разыскивали уже сделанные в этом направлении открытия, которые впоследствии были утеряны, утаены или засекречены.

За эти три года на глазах у Шарлотты они обнаружили множество зацепок – подсказок, которые вели в частные европейские библиотеки, в необычные древние храмы Индии и Непала, в далекие руины среди ближневосточных пустынь – и каждый раз приводили в тупик. Овеянные слухами свитки и манускрипты оказывались давно утраченными или лживо описанными, алхимические опыты – слишком запутанными, чтобы их воспроизвести, или не дававшими результата, а бесплотные Наставники – бесплотными кретинами, а то и просто выдумкой.

Именно Шарлотта вывела их на серьезный след: она получила доступ к секретному архиву Нью-Джерси и выкрала несколько папок со сведениями о женщине, проживавшей под чужим именем в Южной Калифорнии, еще совсем недавно, в 1955 году. Эта женщина хранила у себя какой-то мощный артефакт. Подробностей Шарлотта не узнала, но это открытие привело группу Раскасса в Лос-Анджелес и положило начало сотрудничеству с калифорнийским отделением Весперса.

Глоток бурбона опять согрел ей горло – теперь, чтобы отогнать воспоминание о том, каким образом она получила доступ к архиву.

Раскасс и Гольц, полагала Шарлотта, наверняка не думали, что устройство еще хранится у старухи, они, конечно, считали, что она давным-давно умерла. Но в полдень все электронные спиритические дощечки Весперса пришли в движение – духи добивались внимания к себе – и Раскасс, тщательно изучив сейсмические карты за день, пришел к выводу, что устройство было активировано и использовано.

Он немедленно задействовал дальновидцев Весперса для триангуляции его местоположения, и через час они сузили место поиска до Лос-Анджелеса и окрестностей.

Затем пришло сообщение о перемещении старухиного устройства на восток – случилось это около половины второго, точнее наблюдатели определить не сумели, поскольку до этого времени устройство не работало – и тогда Раскасс, захватив Гольца и Шарлотту, выехал автобусом в Палм-Спрингс.

В какой-то момент их долгого пути из секретера за водительским местом прозвенел гонг, а курсор на электронной спиритической доске запрыгал, как виртуальный мячик для пинг-понга, высвечивая случайные буквы и цифры. До Шарлотты донеся слабый стон из шкафчика секретера.

Коротко пошептавшись с Раскассом, Гольц с заметной неохотой открыл дверцу.

Шарлотта с трудом сдержала внезапную тошноту. Ей всегда казалось, что голова начинает хуже пахнуть – как ром, смешанный с «кровью, медом и стружкой старых церковных колоколов», как написал когда-то Тербер, – когда возбуждена. И, хотя она была безглазой, Шарлотте всегда казалось, что она чувствует на себе ее взгляд.

Гольц бережно извлек из секретера черную как смоль голову на деревянном основании и двинулся вдоль окон, держа ее на отлете, чтобы, как он сказал, «дать обзор движения», но, хотя поднесенная к заднему окну голова задрожала еще сильнее, ни в автомобильном потоке, ни в небе они не увидели ничего необычного.

Раскасс коротко велел Шарлотте проверить окрестности, но и она не поймала ничего более интересного, чем вид на приборную доску какой-то машины и покрытый пятнышками ржавчины белый капот. Никаких признаков противодействия.

Шарлотта старалась не замечать жуткую черную голову, но в какой-то момент воспользовалась глазами Раскасса, а тот смотрел прямо на нее.

Блестящая черная кожа туго обтягивала безглазый череп, каплевидные пластинки из серебряной филиграни облепляли его лоб, щеки, нос и подбородок, подобно металлическим татуировкам маори – возможно, прикрывали следы червей, нервно подумала Шарлотта, а небрежно обернутая вокруг шеи ленточка болталась ниже деревянной подставки.

«Шляпа Чарли Чаплина» – так называли эту ленту Гольц и Раскасс. Если верить Гольцу, ее срезали со шляпы, которая некогда принадлежала Чаплину, и снабдили пуговицей и петелькой.

Шарлотта поспешно переключилась на то, что видел в эти минуты водитель.

Гольц наконец убрал голову в секретер и закрыл дверцы, после чего вытер руки. Только тогда Шарлотта задышала свободно.

В 4.10 дня голова снова застонала за дверцами, а электронная спиритическая доска торопливо выбрасывала бессмысленные буквы и цифры, но открыть шкафчик, к счастью, не успели – Раскассу дозвонился перепуганный наблюдатель из комплекса в Амбое и сообщил, что старухино устройство пропало – никто из дальновидцев больше его не улавливал.

Раскасс тут же позвонил в сейсмическую лабораторию Калифорнийского Технологического, однако за последние полчаса ни одного землетрясения зарегистрировано не было. Очевидно, устройство вновь ненадолго активировали – засечь место времени не хватило – а потом оно исчезло, так и не использованное.

Теперь они возвращались в свою контору в Лос-Анджелесе, и у Шарлотты нашлось время успокоить нервы бурбоном. Конечно, Раскасс скоро доберется до этого устройства, чем бы оно ни было, а она сейчас ничем помочь не могла.

Шарлотта знала, что могла бы увидеть впереди вдоль шоссе огни окон в темноте – далекие кухни, спальни, гостиные, но она не утруждала себя этим. Сейчас ей не хотелось бы испытать heimweh: тоску по дому, по чужой жизни. Слишком мучительно ей хотелось устроить собственную жизнь.

Гольц уверял, что в автобусе он никогда не спит, но Шарлотте обычно удавалось уснуть – шум мотора и качка убаюкивали ее, переносили в детство.

С восьми до девятнадцати лет, до почетной отставки по инвалидности, Шарлотта Синклер в числе нескольких других детей работала на военную авиацию США на удаленной базе «Минитменов», где находится серия шахтных пусковых установок МБР, в пустыне Мохаве, к югу от Панаминт-Спрингс. Большую часть дней и ночей она с другими детьми проводила в подземных центрах управления и запуска – компактных трехэтажных зданиях, подвешенных внутри бетонных полостей на «противоударных изоляторах», поглощавших толчки. Пол там постоянно раскачивался из стороны в сторону, пока воздушные компрессоры «Боинг» пытались компенсировать перепады давления в противоударных изоляторах. Иногда пол, пока не включался компрессор, оставался под углом на несколько часов, к чему она и другие сотрудники успевали привыкнуть, а потом были сбиты с толку, когда замечали, что стационарная противовзрывная дверь качается туда-сюда.

Гольц убрал телефон в гнездо футляра и стал перечитывать свои записи в блокноте.

– В больницу звонили ближайшие родственники: Мойра Брэдли и некий Фрэнк Маррити, с удвоенной «р». Телефонные коды Пасадены и Сан-Бернардино. Маррити из Сан-Бернардино мы могли бы навестить сегодня же. Это на востоке, а та штука двигалась на восток.

– Не будем мы его навещать, – возразил Раскасс, – тем более ночью. Мы не собираемся никого пугать. Позвоним Маррити завтра, если устройство у него, предложим продать. Пятьдесят тысяч долларов должны… возыметь эффект. А если сорвется, наносить визиты будет Шарлотта.

Шарлотта в темной глубине автобуса кивнула. Визиты – это я могу, подумала она, и смотреть хорошо умею. Когда меня просят о таких вещах, я не против.

Тогда, в начале шестидесятых, армейскую разведку Форт-Мида беспокоило, как бы советские физики не вычислили расположение американских ракетных шахт. Тогда и были спроектированы эти секретные комплексы шахт, которые должны были сбить с толку любого дальновидца. Взлетные полосы из дегтебетона скрывались за рядами кричаще-ярких ярмарочных павильонов, ларьков, тележек; серые стены подземных центров управления и запуска были увешаны плакатами с клоуном Бозо, механиком Билом и Гамби; панели управления разрисовывались такими пестрыми кругами и полосами, что среди них почти терялись сигнальные лампочки и кнопки; а к ручке главного пускового ключа эпоксидкой приклеили голову клоуна. От Шарлотты и других детей требовалось играть в конструкторы «Тинкертой» и «Линкольн Логс» в центрах управления запуском, а также сопровождать ремонтников в тоннели и шахты, расписанные огромными фресками из книг доктора Сьюз. Расчет был на то, что если кто-то из советских медиумов и увидит место запуска ракет, то примет его за парк развлечений или ультрасовременную начальную школу и спишет прием на ошибку.

Шарлотта в Шахте Негодяев была королевой: она могла ощущать вторжение, когда далекий медиум смотрел ее глазами: такое случалось по два-три раза в год. Ее научили в подобных случаях во весь голос запевать «До свиданья, черный дрозд», и по этому сигналу весь персонал базы бросал свою основную работу; одни принимались танцевать, другие напяливали на руку тряпичных кукол, третьи трубили в дешевые жестяные трубы. Случалось – когда ее любимый офицер получал разнос, или когда девочку ранним зимним утром заставляли сопровождать группу контроля коррозии ниже Седьмого уровня, или просто от скуки – что она запевала песенку, вовсе не чувствуя чужого наблюдения. Шарлотта уже тогда не сомневалась: начальство иногда подозревает, что она дает ложный сигнал тревоги, но, как видно, имелся строгий приказ не выспрашивать, что ее встревожило.

Со временем Шарлотта научилась фиксировать внимание на дальновидце, смотревшем ее глазами, и, проследив связь в обратную сторону, получать представление о том, что его окружает. Обычно это была какая-то безликая темная комната, хотя пару раз она видела перед собой приборную доску движущейся машины.

Она никогда не упоминала в присутствии сотрудников Форт-Мида об этой формирующейся способности ориентироваться, потому что и девочкой уже понимала, что ее тотчас переведут на участок, наверняка отслеженный иностранными эсперами, чтобы она шпионила за их шпионами. А ей не хотелось покидать тайное подземное царство Шахты Негодяев.

Центр управления и запуска был ее домом, вместе с лестницами и переходами между защитно-улавливающими дверьми, вместе с кабельным каналом длиной двести футов, где полно потайных уголков между опорными балками, вместе с самой гигантской стартовой шахтой, уходившей на десять этажей вглубь, и с блестящим корпусом ракеты «Минитмен», заполняющим ее огромную полость.

Взорвавшийся при зарядке аккумулятор лишил ее зрения в девятнадцать лет.

В следующие кошмарные месяцы – после госпиталей и терапии, после интенсивного инструктажа о сохранении тайны и наконец почетной отставки – Шарлотта открыла для себя две вещи, которые помогли вынести слепоту и изгнание. Она узнала, что может видеть глазами любого человека, находящегося в пределах ста футов от нее – это расстояние немного менялось в зависимости от времени года, – и свела знакомство с алкоголем.

Между тем Гольц встал с места и спустился по узкой лесенке в крошечный туалет за передней дверью; Шарлотта от скуки проследила за ним и улыбнулась тому, как он старается сделать свои дела исключительно ощупью, устремив взгляд на низкий пластиковый потолок. Гольца никто не назвал бы джентльменом, так что дело, вероятно, было в застенчивости. Все мужчины, знавшие о ее способностях, перед писсуаром неизменно смотрели либо скромно – вверх, либо нагло – вниз. Раскасс всегда смотрел вниз, но в Раскассе ее это почему-то каждый раз удивляло.

Шарлотта переключилась на Раскасса и увидела, что тот уставился на строку кроссворда – слово из четырех букв, означающее подземное ограждение.

– Хаха! – крикнула Шарлотта через весь качающийся автобус.

– Что там у тебя смешного? – откликнулся он.

– Подземное ограждение называется «хаха» – объяснила Шарлотта.

Он написал на полях газеты: «Ты б допивала бтлк и засыпала. Завтра мн. дел».

– Ха-ха! – сказала Шарлотта и последовала его совету.

6

Когда в восемь утра Фрэнк Маррити прошел по гравийной дорожке, чтобы забрать «Лос-Анджелес Таймс», сразу за цепной оградкой стоял зеленый «Рамблер-универсал».

Фрэнк проснулся раньше Дафны и выбрался из-под одеяла, не потревожив дочь. В пижаме и шлепанцах он прокрался на кухню – позвонить в колледж и приготовить завтрак.

Объяснив секретарю факультета английского языка, что сегодня не приедет, он вскипятил на плите молоко и налил его в две тарелки с растворимыми овсяными хлопьями, после чего замешал в каждую по столовой ложке взбитых сливок и по чайной – ликера «Южный комфорт». Он как раз нес миски на кухонный стол, когда показалась Дафна.

– Я только что заглянула к себе в комнату, – сказала она, пододвигая стул.

– Сегодня наведем порядок, – заверил ее Маррити.

– Сумасшедший вчера был день, – только и ответила дочь, принимаясь за овсянку.

– Самый сумасшедший, – согласился он.

Хорошо, что Дафна промолчала насчет «завтрака для больной дочки», который он приготовил вместо обычных мюсли или яичницы с ветчиной, – Фрэнк, помнивший, как она давилась за ужином вчера вечером, решил пока что не давать ей ничего, что нужно жевать.

Зазвонил телефон, но он решил не вставать – пусть отвечает автоответчик.

«Вы позвонили Маррити, – произнес его записанный голос, – но мы сейчас не можем подойти к телефону. Оставьте сообщение и ваш номер, мы вам перезвоним». После сигнала и двухсекундной паузы послышался длинный гудок, который вскоре оборвался.

Фрэнк взглянул на Дафну. Девочка хмурилась, и ему на миг почудилось, что дочку встревожил не оставшийся без ответа звонок, а его голос, прозвучавший с дальнего конца комнаты.

Черно-белый кот вскочил на стол, задев вчерашнюю газету, Дафна согнала его и стала рассеянно просматривать заголовки.

– Вчера было десять лет со смерти Элвиса, – сообщила она. – Интересно, духи возвращаются на годовщину?

– Пойду оденусь и схожу за свежей газетой, – сказал Маррити, отодвигая свой стул.

В лучах восходящего солнца на дорожку ложились длинные тени лимонного и персикового деревьев, а на юге небо светилось глубокой прохладной синевой. Крошечные белые хлопья пепла, медленно кружа в воздухе, взблескивали на солнце, а на севере над горами клубился белый дым.

Газета лежала на гравии у самых ворот, но Маррити уже заметил зеленый «Рамблер» и, медленно пройдя мимо газеты, не сводя взгляда с машины, отпер замок. За рулем сидел, тоже уставившись на Фрэнка, тот самый седой старик, который вчера заехал к ним на дорожку, но тут же дал задний ход и скрылся.

Маррити толкнул ворота и вышел на улицу, направляясь к водительскому окну. Оно было опущено.

Фрэнк не успел и рта раскрыть, как заговорил старик:

– Она позвонила мне вчера рано утром. Разрешила взять ее машину.

Маррити уставился на морщинистое дряблое лицо под причесанными седыми волосами, соображая, где мог его видеть.

– И вы разбили окно в кухне и влезли к ней, чтобы взять ключи, – догадался он. – Кто вы? И зачем приехали сюда?

– Приехал, чтобы… – старик вроде бы тронул дверную ручку, но сразу передумал выходить. Откинулся на спинку сиденья. – Это не так просто объяснить.

Голос у него был хриплым, как у застарелого курильщика и пьяницы.

– Я Дерек Маррити.

У Маррити закружилась голова, в желудке похолодело. Он отступил назад, чтобы не потерять равновесие, но ответил ровным голосом:

– Вы – мой отец?

– Да, я. Твоя бабушка… моя мать… послушай, парень… она сказала, мне лучше… сказала, что для всех будет лучше, если я уйду. Тогда, в 55-м. Теперь она умерла и не сможет больше меня шантажировать. Я мог бы убить ее и остаться – может, так и надо было, но как убить собственную мать?

– Ты убил мою мать.

Старик выдохнул сквозь стиснутые зубы.

– Черт возьми, мальчик, разве я знал? Я высылал твоей бабке деньги, чтобы она передавала Веронике. И письма. Думаю, твоя бабка оставляла деньги себе, а письма выбрасывала. На нее похоже.

– Ты оставил с ней своих детей.

– А ты бы предпочел приемную семью? Разве Грамотейка плохо о вас заботилась? Не забывай, она не предвидела, что Вероника покончит с собой.

Фрэнку захотелось рассказать этому старику о пьяных, безнадежных последних днях Вероники – и захотелось, очень захотелось выслушать его ответ, но здесь, на улице, было не место. Вместо этого он спросил:

– Кем был отец Грамотейки? Как на самом деле звали Просперо?

Старик покачал седой головой.

– Тебя это не касается, мальчик. Пусть будет Проспер О.

– Альберт Эйнштейн, – подсказала из тени за приоткрытой калиткой Дафна.

– Даф! – прикрикнул испуганный Маррити, шагнув к ней, – Тебе здесь нечего делать. Это…

– Твой отец, – закончила за него Дафна. Она была еще в пижаме, стояла на гравии босыми ногами. – Ты представил себе Альберта Эйнштейна, скажешь, нет, пап? Старого ученого со всклокоченными волосами.

Она вышла за ворота в холодный косой луч и, подойдя к отцу, взяла его за руку.

– Почему Грамотейка вас шантажировала? – обратилась она к старику.

– Даф, – взмолился Маррити, – мы ведь не знаем, кто этот человек. Иди, подожди меня в доме!

– Хорошо. Но он наверняка твой отец – очень на тебя похож.

Дафна выпустила руку Фрэнка и, миновав ворота, побежала обратно, вверх по дорожке.

Маррити невольно покосился в сторону человека за рулем, хотя по его взгляду тот мог заметить, что Фрэнку замечание Дафны не польстило.

Однако его отец сидел, зажмурив глаза и нахмурившись, словно у него вдруг схватило живот.

– Ты в порядке? – окликнул его Маррити.

Старик открыл глаза и промокнул их рукавом нейлоновой куртки. Потом глубоко вдохнул и выдохнул.

– Надеюсь, надеюсь. Что она сказала?

– Сказала, что ты на меня похож.

– Подбородок Маррити, – сказал его отец с горькой улыбкой, – и в глазах, мне кажется, что-то есть, и в переносице. Посмотри на фотографии Эйнштейна тридцатых годов.

– Я думал, мы ирландцы.

– Мой отец, может, и был – или кем там Фердинанд приходился Миранде, моей матери. А вот звали его не Маррити – это девичья фамилия твоей бабки, только она добавила второе «р», чтобы звучало по-ирландски. Фамилия венгерская, сербского происхождения. Кажется, я не первый никудышный отец в нашей семье. Правда, у меня – я в этом абсолютно уверен – не было выбора. – Он открыл и снова закрыл рот, а потом добавил: – Мне жаль. Не могу выразить, как мне жаль.

Маррити ответил колкой улыбкой.

– Может, и жаль. Только жалостью уже не поможешь.

Помолчав, его отец кивнул.

– Наверно, не поможешь. Пустишь меня в дом?

Маррити даже удивился.

– Нет, конечно! Можем как-нибудь встретиться – оставь мне свой телефон. Между прочим, отсюда тебе лучше уйти пешком, я запомнил номер машины и намерен сообщить об угоне.

– Пустишь меня? – повторил старик. – Вчера умерла моя мать… твоя бабушка.

Маррити насупился. Ему не хотелось бы задавать больные вопросы при Дафне, но, может быть, для начала они смогут обойтись и без больных вопросов. А если прогнать старика сейчас, он может больше и не вернуться, и ему будет нестерпимо больно – опять.

Маррити тяжело вздохнул.

– Конечно, ты можешь зайти. Но обещай мне, что как только я скажу, что тебе пора, ты не будешь устраивать сцен и просто уйдешь.

– Согласен.


Берт Малк, пригнувшись под откинутой крышкой капота арендованного «Форда LTD» на противоположной стороне улицы через несколько домов, не рискнул выпрямиться, чтобы взглянуть вслед Маррити и старику из зеленого универсала; впрочем, он заметил, что старик хромает, и логично предположил, что идут они в дом к Маррити. Девочку, выбежавшую из дома в пижаме и после короткого разговора вернувшуюся обратно, Малк успел рассмотреть.

Он положил на радиатор ящик с инструментами и сделал вид, что возится с клеммами на аккумуляторной батарее. Малк простоял так уже десять минут, то склоняясь над мотором, то садясь за руль, словно пытаясь завести машину. Вскоре придется уехать.

Поселок располагался за пределами Сан-Бернардино: здесь не было ни светофоров, ни тротуаров. Малк стоял на клочке травы, примятой и изрытой колесами. В доме, перед которым он припарковался, окна и дверь были забиты фанерой, а на дорожке громоздился коричневый мусорный бак едва ли не больше самого дома.

С восточного конца улицы к нему медленно приближался синий BMW. Малк склонился над аккумулятором, словно высматривая на устройстве ржавчину.

BMW проехал мимо, моргнул тормозными огнями у дома Маррити, но миновал и его. В заднем окне тускло отражался солнечный свет. Машина притормозила у знака остановки на западном конце квартала и свернула направо.

С бесстрастным лицом он принялся швырять инструменты обратно в ящик. Пора убираться, подумал он.

Женщину, сидевшую рядом с водителем, он четыре минуты назад видел на пассажирском месте в «Хонде Прелюд», медленно проехавшей, между прочим, в том же направлении, с востока на запад. Он взял себе на заметку: волосы темные, до плеч, стройная, за тридцать, в темных очках и голубой блузке с короткими рукавами. Настоящая пцаца[7], подумал он, красотка-брюнетка. Оба раза, проезжая, она смотрела прямо перед собой, не оборачиваясь на дом Маррити, и вполне могла сойти за местную жительницу, если бы не оказалась два раза подряд в разных машинах с разными шоферами.

Малк защелкнул ящик с инструментами и убрал рычаг, поддерживающий капот. Пора было убираться.


– Я помню эти пожары, – сказал Маррити-отец, глядя поверх крыши на белое небо на севере.

– Нежно высокую синюю урну небо наполнит огнем, – проговорил Маррити, вольно цитируя Эмерсона. Он спешил в дом и злился, что приходится поджидать хромающего отца.

Фрэнк уже открывал кухонную дверь, когда отец кивнул на валявшийся на траве видеомагнитофон.

– А вот это мне незнакомо, – сказал он.

– Сгорел, – коротко пояснил Маррити. – Вероятно, что-то с проводкой.

Когда старик неуклюже прохромал внутрь, он прикрыл за собой дверь.

– Даф! У нас… гости.

В дверях кухни появилась Дафна, она успела сменить пижаму на зеленый комбинезон поверх белой футболки – она явно ожидала, что отец приведет старика домой.

– Я тут объясняю, – продолжал Маррити, – что у нас вчера видеомагнитофон сгорел от короткого замыкания. Ты дверь в спальню закрыла, коты не выберутся?

Девочка кивнула и обратилась к деду:

– Сгорел вместе с фильмом внутри.

– Да? – отозвался Маррити-отец. – Какой фильм?

Он расстегнул молнию на оливково-зеленой куртке «Мемберз онли», и Маррити отметил, что на ней еще не разгладились складки, и рубашка с длинным рукавом в красно-белую полоску тоже была еще ненадеванной, помятой в местах сгибов. Маррити стало интересно, не оставалось ли в доме Грамотейки наличных.

– «Большое приключение Пи-Ви», – ответила Дафна.

Отец Маррити никак не мог пристроить свою куртку на спинку стула.

– Я… – начал он хрипло и, откашлявшись, продолжал, – надеюсь, не из видеотеки?

– Нет, наш, – сказал ему Маррити. – Кофе сварить?

– Кофе, – рассеянно отозвался старик. – Кофе… – он, моргая, смотрел на сына. – Нет, я так давно на ногах, что мне обедать пора. Рюмочка «Южного комфорта» со льдом меня бы подкрепила.

Маррити отметил, что вокруг старика витал странный запах – смесь жвачки «Джуси фрут», сигаретного дыма и водки. Водка в восьмом часу утра, подумал он, и ликер на закуску? Если старика по пути отсюда остановит полиция и предъявит пятьсот вторую, сочтут ли меня виновным в том, что я наливал ему спиртное? Поняв, что ему все равно, Маррити щедро плеснул в стакан янтарного ликера.

– Лед в холодильнике, – сказал он, протягивая выпивку, – возьми сам.

– А мне можно подкрепиться? – спросила Дафна.

– Нет! – сказал старик.

– Нет, – улыбнулся дочке Маррити. – Садись, но чтоб тебя было видно, но не слышно.

– Ладно-ладно.

Дафна уселась за стол, как и Маррити; его отец, бросив в стакан пару кубиков льда, занял стул, на котором висела его новенькая куртка.

Старик, откинувшись на спинку, осматривал кухню, и Маррити поймал себя на странном желании: запретить ему разглядывать вещи, которые они с Люси и Дафной собирали годами: кофейные чашки и посудные полотенца с котами Клибана, календарь с кошками на двери кладовки, набор солонок и перечниц с картинками из мультфильмов на верхних полках. Впрочем, может быть, старик завидовал такому обжитому дому – выглядел он совсем бесприютным.

Наконец он перевел взгляд на Фрэнка.

– Не дело – давать ребенку спиртное, – со всей серьезностью заметил он.

– Что у вас с ногой? – спросила его Дафна.

– Под машину попал, – ответил старик, как будто рассердившись на вопрос.

– Грамотейка звонила тебе вчера? – спросил Маррити. – Как ты узнал, что она умерла?

Старик поднял глаза на Маррити.

– Я начал беспокоиться и позвонил в полицию Шаста. Когда она звонила мне оттуда, то говорила, что ей кажется, она скоро умрет, а машину и все остальное отдает мне. Да и одно то, что позвонила…

Маррити понял, что не верит отцу. Может быть, – подумалось ему, – это он ее и убил! Хотя нет, он никак не успел бы вернуться из Шаста, разбить ее окно и забрать ключи.

– Ты, – обратился старик, очевидно к Дафне, хотя смотрел он в свой стакан, – спросила, чем она меня шантажировала. Умер один человек, и вместе с ним пропала некая сумма, а у нее имелись улики, указывающие на меня. Может быть, она даже верила в мою вину. Но она шантажировала меня не ради денег, она хотела только одного – чтобы я уехал и ни с кем из вас больше не контактировал. Я бы почти наверняка попал в тюрьму – меня очень ловко подставили. Мне приходило даже в голову, не она ли… – старик не договорил и неловко ухватил свой стакан, его пальцы несколько раз ловили воздух, не дотягиваясь на пару дюймов. Все же он дотянулся до ликера и сделал большой глоток.

Маррити заметил, что Дафне не терпится задать вопрос, и спросил за нее:

– Почему она хотела, чтобы ты уехал, исчез?

– Это… при девочке нехорошо говорить, – с запинкой проговорил Маррити-отец. – Ну… я женился на твоей матери отчасти, самую малость, чтобы доказать самому себе, что… способен любить женщину. В пятидесятых годах другого выхода и не было. Получилось… не очень удачно.

Старческое лицо покраснело, он сделал несколько жадных глотков и, почти присвистнув, выдохнул сквозь зубы.

– Так твоим отцом был Альберт Эйнштейн? – быстро спросил Фрэнк. – И моим дедом?

– Ты, кажется, уже сам знаешь, – осторожно отозвался старый Маррити.

– А зачем из этого делали такой секрет? Я до вчерашнего дня даже намека никогда не слышал. В Британской энциклопедии Грамотейка не упоминается, и сама она ни словом не обмолвилась.

– Грамотейка родилась в 1902, до того как Эйнштейн женился на ее матери. Видишь ли… слишком скандальная история. Он хотел стать профессором, а это ведь была Швейцария девятнадцатого века. А спустя какое-то время к этой лжи и к новому имени девочки все так привыкли, что не имело смысла ничего менять.

– Так-так. А зачем ты ездил к нему в 55-м, сразу после того как бросил мою мать?

Ответный взгляд отца ничего не выражал.

– По-моему, ты что-то путаешь, – сказал он. – Все эти старые дела можно будет обсудить позже.

– Ты собирался шантажировать Эйнштейна его дочерью? – поинтересовался Маррити.

– Можно закурить? – спросил вместо ответа его отец и полез к себе за спину, в карман куртки.

– Конечно. Дафна, ты не принесешь пепельницу?

Девочка кивнула и выбралась из-за стола.

– Ты меня совсем не знаешь, – продолжал старик, – так что я не буду обижаться на твои слова. Но – нет, я не пытался его шантажировать. А мать, может, и пыталась.

– И чего добивалась? – спросил Фрэнк.

Дафна поставила стеклянную пепельницу на стол возле локтя старика, но тот и не взглянул на нее, вытягивая из кармана пиджака початую пачку «Мальборо» и вытряхивая из нее сигарету.

– Может быть, того же, чего добилась от меня. Отсутствия. Он ни разу не возвращался в Калифорнию после 1933 года. – Старик наконец взглянул на Дафну. – Ручаюсь, твоя кассета уцелела. Ты ее вытащила?

– Ну, она точно закоптилась, – осторожно возразила девочка. – И на улице всю ночь пролежала. Ее, наверное, съели улитки.

Старик оторвал от пластинки две спички сразу и обе выронил, после чего очень старательно отделил одну и сумел зажечь и поднести к кончику сигареты.

– У меня, – заявил он, выпустив клуб дыма и задув горящую спичку, – есть друг, он восстанавливает самые разные электромагнитные носители: компьютерные диски, видеокассеты. Дай кассету мне, я ему покажу.

– Нет, – вмешался Маррити, – я отремонтирую ее сам.

– Правильно, – поддержала Дафна.

Отец уставился на Маррити:

– Ты что, в этом разбираешься?

– К твоему сведению, я этим на жизнь зарабатываю, – огрызнулся Маррити.

Старик нахмурился, явно озадаченный.

– И то верно. Мне надо бежать по делам, но я хотел бы пригласить вас обоих пообедать, – он бросил в пепельницу обгорелую спичку и добавил: – За мой счет!

– Мне уже есть с кем пойти на обед, – ответил Маррити.

Его отец кивнул, будто другого ответа и не ждал.

– А… завтра?

– Работаю, – сказал Маррити и неохотно добавил: – Может, поужинаем завтра?

– Хорошо, поужинаем. В семь?

– Годится. У тебя телефон есть?

– Нет, сейчас нет. Твой есть в справочнике, я позвоню в шесть, удостовериться, все ли осталось в силе. Пусть будет итальянское меню – вы сегодня итальянского не ешьте, ладно?

– Хорошо.

– Обещаешь? – с беспокойством переспросил старик.

– Да, обещаю. – Маррити встал. – Ну, знакомство было… не самым приятным.

Руки он не протянул.

– Поначалу иначе и быть не могло, – согласился старик, отодвинув свой стул. – Может быть, мы еще подружимся. Я на это очень надеюсь. Дафна… приятно было познакомиться. Всего тебе хорошего.

– Спасибо, – буркнула Дафна, не поднимая глаз от стола.

– Не забудьте, сегодня ничего итальянского, – повторил старший Маррити, с трудом поднимаясь на ноги. – Все завтра вечером – лазанья, пицца, антипасто…

Провожая отца на улицу, Маррити встал между ним и вышедшим из строя видеомагнитофоном, а когда старик заковылял по дорожке к воротам, нагнулся и поднял аппарат.

– Даф, – крикнул он в кухню, – ты не принесешь канистру с бензином для газонокосилки? Я хочу просто сжечь эту штуку.

А письма Грамотейки, подумал он, я, пожалуй, буду держать при себе, в портфеле.


– Старикан идет, – сообщил Гольц, в четвертый раз проехав мимо дома Маррити, на сей раз в белой «Тойоте». – Точнее сказать, хромает. Тот тип, что чинил машину напротив, уехал.

– Наш человек на звонок не ответил, – прозвучал из рации, прикрепленной к панели, голос Раскасса. – Предоставил разговаривать автоответчику. Шарлотта, у тебя есть что-нибудь? Ты никогда не даёшь мне свои деньги, – добавил он.

Гольц, дотянувшись, щелкнул переключателем каналов на следующую частоту, согласно договоренности. Сигналом служили названия песен из альбома Beatles «Эбби роуд».

– Дом ужасно далеко от дороги, – ответила Шарлотта. – Кое-что удалось увидеть детскими глазами – должно быть, той маленькой девочки. Двое мужчин за кухонным столом. Один точно ее отец: тридцать пять лет, темноволосый, шесть футов, худой; второй – тот старик, который сейчас садится в… О, милая! – когда Гольц снова переключил канал, она продолжала: – …садится в зеленый «рамблер». Мужчины явно родственники, очень похожи. Старик курил сигарету и пил виски или бренди – что-то коричневое. Вот и все.

Гольц медленно, поглядывая в зеркала, повернул направо. Все дворы вдоль дороги были заняты поломанными машинами или живыми козами.

– С планом этажа не поможешь? – спросил по рации Раскасс.

– Не слишком. Кухня примерно десять на двенадцать, вытянута с севера на юг; дверь на северной стороне восточной стены, перед порогом ступенька. Что за дверью, не знаю.

– Ну, что ж. Ты не видела… Скупой мистер Мастард… – Гольц снова щелкнул переключателем каналов, – …видеокассету или, скажем, круглую плоскую катушку с пленкой?

– Нет, я ведь, кроме кухни, разглядела только дальнюю половину дорожки.

Итак, подумала Шарлотта, старухино волшебное устройство – это кинофильм?

Она подавила нервную усмешку – ей-то представлялось что-то вроде канделябра, сделанного из руки мумии как минимум.

– Шарлотта, – проговорил голос из динамика, – я, наверное, попрошу тебя подобраться к отцу девочки. Серебряный молоток Максвелла… щелк… если, конечно, нам удастся проникнуть в дом и составить на него досье. В качестве первого шага просто завязать отношения, а вопросы отложим на потом. Соберемся вместе… щелк… Совершенно случайное знакомство, понимаешь, из тех, о которых задним числом ни за что не подумаешь, что они могли быть спланированы. Включи обаяние, договорились?

– Договорились, – сказала она.

Весперс, впервые услышавший о Маррити прошлой ночью, успел выяснить, что Фрэнсис Томас Маррити вдовец, живет с двенадцатилетней дочерью Дафной; его жена Люси скончалась в 85-м от рака поджелудочной железы, когда ребенку было десять лет. Маррити преподавал литературу в колледже, выплачивал ипотеку тридцать тысяч долларов, застраховался через «Автомобильный клуб», криминального досье не имел.

Шарлотта не собиралась говорить ни Раскассу, ни Гольцу, что, глядя глазами девочки, она на миг поймала зыбкий образ ее самой, хотя зеркала рядом не было, – казалось, будто девчонка на миг посмотрела глазами одного из мужчин по ту сторону стола. Между прочим, симпатичная малышка: большеглазая, с темными кудряшками.

Шарлотта еще во времена ракетной шахты научилась не углубляться в детали, чтобы не осложнять себе жизнь. Делай так, как лучше для крошки Шарлотты, решила она.

Сейчас, глядя глазами Гольца, она увидела в одном из двориков развешивавшую рубашку и джинсы женщину, которая отвлеклась от своего занятия, рассматривая белую «Тойоту». На миг Шарлотта переключилась на ее зрение – и критически оценила свой силуэт в окне машины. Все еще хорошенькая, как чирлидер, подумала она. Как всегда. При идеальном раскладе, скоро ей это все будет безразлично.


– Опус все время ищет свою маму, – сообщила Дафна. Девочка засиделась за кухонным столом, просматривая комиксы и, видимо, добралась до полосы с «Блум каунти». – Думаю, она тоже пингвин.

– Скорей всего, – согласился стоявший у раковины Маррити.

Дафна отодвинула газету.

– Это, наверное, очень странно, – сказала она, – когда у тебя на кухне вдруг появляется настоящий отец с сигаретой во рту.

– Странно, – признал Фрэнк, отмывая руки средством для посуды. – И он все так хорошо объяснил, да?

Вытерев руки бумажным полотенцем, он понюхал ладони – запах бензина еще чувствовался. В последнее время вся моя жизнь провоняла бензином, подумал он.

– Он намекал, что он гей? – спросила Дафна.

– Гм… да.

– Он не гей, – заявила девочка.

Маррити вернулся к столу и сел.

– Откуда ты знаешь?

– Геи – Пол и Вебстер из твоего колледжа. И кое-кто из друзей дяди Беннета. Они… не то что вечно шутят, или все время грустят, но… они не похожи на твоего отца.

– Ну, выборка маловата, да и этот якобы отец не так уж свободно себя чувствовал.

Дафна, явно не убежденная, пожала плечами.

– Нам нельзя будет поехать к «Альфредо»?

– Почему? Можно.

– Ты же обещал не ездить.

– Вообще-то я… – Маррити запнулся и неуверенно рассмеялся. – Думаю, мне приятно будет нарушить данное ему слово. Он это заслужил, и не один раз. – Фрэнк пожал плечами. – Можем сказать ему, что брали мексиканские блюда.

– Так и скажем. Но сначала давай наведем порядок в моей комнате? Можно, я покрашу стены?

– Конечно, если ты не против кофейного цвета, которым мы красили холл. Кстати, и на потолке холла надо бы закрасить пятна копоти. – Маррити взял в руки стакан, из которого пил его отец, и поболтал подтаявшими кубиками льда. – Что ты о нем думаешь? Конечно, мы знакомы всего ничего…

– Он чего-то хочет. От нас.

– Ту видеокассету?

– Я уверена! Но даже если ее уже нет, то что-то еще. – Дафна оттолкнула от себя тарелку с остывшей овсянкой. – А что ты о нем думаешь?

– Я в замешательстве. Мне его жаль. По-моему, он алкоголик. Но просто объяснить, почему он бросил Мойру, меня и нашу мать, недостаточно, чтобы изменить все расклады. – Фрэнк покачал головой. – Мне кажется, он навсегда останется для меня чужим.

У Дафны в глазах стояли слезы.

– Стало еще хуже, чем было, да?

Маррити глубоко вдохнул, чтобы ответить, помедлил и выдохнул.

– Наверное, да, – сказал он наконец. – Раньше были сотни вариантов, а теперь остался только старый пьянчуга, разъезжающий в машине Грамотейки.

7

Пока Маррити придерживал перед Дафной тонированную стеклянную дверь «У Альфредо», она спросила:

– Ты себе что возьмешь – кроме пива?

В темном ресторанчике было прохладно, пахло чесноком и фенхелем.

– Столик на двоих, пожалуйста. Все равно, для курящих или некурящих, – обратился Маррити к женщине за стойкой с кассовым аппаратом. Они пропустили обеденный час пик, пока красили комнату Дафны и потолок в холле, так что сейчас Фрэнк заметил несколько свободных столиков с чистыми приборами и красно-белыми бумажными подстилками.

– Жарко сегодня, – обратился он к Дафне, когда официантка повела их к столику у западной стены. – Про пиво я подумал, потому что с него хотел начать. Не понимаю, почему ты в такой день соблазнилась сосисками с болгарским перцем!

– Я еще не выбрала!

– Ничего другого я не вижу, – улыбнулся Фрэнк, усаживаясь напротив дочери, и обратился к официантке:

– Для юной дамы… не подсказывай! – там лимон, значит, чай со льдом. А мне, пожалуйста, кружку «Курс».

– Ты представил себе две кружки, – заметила Дафна, когда официантка отошла.

– Я и возьму две, – кивнул Маррити, – но не сразу.

– Возьми курицу с брокколи. Ты ешь мало овощей.

– Лук и картошка – овощи.

– Но не зелень. Ты неправильно питаешься. Страшно подумать, как выглядит твой желудок!

– А у тебя краска в волосах.

Дафна расстроилась и оглянулась на кассу, приглаживая кудряшки.

– Много?

– Нет. Вот здесь, – Фрэнк потянулся через стол, взял прядь ее каштановых волос и, проведя до самых кончиков, снял комочек краски. – Я только потому заметил, что сижу напротив и под лампой.

– Ну, слава богу.


Шарлотта Синклер шла через стоянку ко входу «У Альфредо», для равновесия придерживаясь пальцами правой руки за кирпичную стену. Она переоделась в черные джинсы и бордовую блузку с коротким рукавом, а темно-каштановые волосы стянула в конский хвост, только солнцезащитные очки остались те же. В левой руке она держала сумочку, ремешок свободно свисал вниз. В одном месте Шарлотта задержалась у стены на целых тридцать секунд, потом двинулась дальше, обогнув северо-западный угол здания и осторожно миновав входную дверь. Прохлада подсказала, что она зашла в тень. У северо-восточного угла Шарлотта опять повернула и, все так же ведя пальцами по кирпичу, прошла вдоль восточной стены.

Еще раз повернув, она сошла с тротуара и, когда, судя по звуку, перед ней остановилась, скрипнув тормозами, машина, она посмотрела на себя глазами водителя: женщина на солнце рядом с открытым пассажирским окном. Руководствуясь этой картинкой, она сумела нащупать пальцами дверную ручку и, склонившись к человеку за рулем, произнесла:

– Зеркало!

– Вечно я забываю, – водитель подался влево, чтобы посмотреть на себя в зеркало заднего вида, и Шарлотта узнала узкое, седоусое лицо Роджера Канино, шефа службы безопасности Весперса в Амбое. Открыв дверцу, она села в машину.

– Как поживает моя любимица?

– Нормально, Роджер.

Когда машина тронулась, Шарлотта пошарила в сумочке – не стоило просить Канино заглядывать туда вместо нее – ощупью нашла и включила рацию. И тут же услышала голос Раскасса:

– Первый слушает.

Он выговаривал «первслушт».

Склонившись над сумочкой и не отпуская кнопку передачи, Шарлотта заговорила:

– Говорит второй. Старик из зеленого «Рамблера», Сад осьминога… – она на одно деление передвинула настройку частот – …сидит в глубине зала, с восточной стороны, у туалета. Это зал для курящих, на столах пепельницы. Перед ним пара пустых бутылок из-под пива и недоеденные спагетти в белом соусе, но он больше не ест и, по-моему, спагетти совсем остыли, Полиэтиленовая Пэм… – она снова щелкнула переключателем. – Наш мужчина со своей дочерью за столиком у западной стены, ближе к выходу, по другую сторону от кухни. Они как раз делают заказ.

– Понял, спасибо, – отозвался Раскасс.

– А можно и мне принять участие? – спросила Шарлотта. – Я проголодалась.

На самом деле ей хотелось понаблюдать за Маррити и его дочкой поближе, с более выгодной позиции, без разделяющей их стены ресторана, потому что, рассматривая Дафну глазами Маррити, она вдруг увидела его лицо и вспомнила, что такой же скачок перспективы произошел сегодня утром, когда она следила за Дафной из машины.

«Я никогда еще случайно не перескакивала с одной точки обзора на другую, – подумала она. – Теряю хватку? Или скоро стану видеть всеми глазами сразу?»

– Нельзя, Шарлотта, – прозвучало из динамика. – Потому что…

Рация замолчала.

– Кодовое слово, милая, – подсказал Канино, не отвлекаясь от дороги.

– Что? – не поняла Шарлотта. – «Потому что»? Черт!

Она снова переключила частоту.

– …маячок на бампер его «Форда», – говорил Раскасс.

– Еще раз, после перехода, – попросила она.

– О… – отозвался голос Раскасса, – хорошо. Входить тебе нельзя, потому что позже вам предстоит случайная встреча, ты забыла? Если артефакт не найдется у него дома или в машине. Мы осматриваем дом прямо сейчас, о результатах тебе сообщим. И на бампер его «Форда» ему подсадили маячок. Если ты нам понадобишься, мы сумеем подстроить встречу сегодня вечером.

– Поняла.

– Есть версии, кто этот старикан? Она вошла через окно ванной…

– На этот раз заметила, – пробормотала Шарлотта, опять переключая частоту. – Нет, только сильное фамильное сходство с нашим мужчиной, как ты и сам видел. Может быть, отец.

– Мог приехать на похороны, – согласился Раскасс. – Очевидно, назначил им встречу в ресторане.

Шарлотта не стала возражать, хотя, на ее взгляд, ни Маррити, ни старик не ожидали встречи.


– Это еще кто? – прошептал себе под нос Берт Малк, проезжая обратно мимо «У Альфредо». У него на глазах темноволосая девица в солнцезащитных очках забралась в машину, которая умчала ее прочь. Она могла быть наблюдателем – возможно, ее место займет другой. Причем это определенно была та самая девица, которая сегодня утром дважды прокатилась мимо дома Маррити.

Боззарис, наверно, был уже в ресторане. Малк останавливался на парковке возле «7-11», чтобы с уличного телефона позвонить саяну-связнику, который передал сообщение от Лепидопта: «Три человека вошли в дом М., как только отец с дочкой уехали. Вы вдвоем проследите, чтобы без похищений. Дневной свет».

«Дневной свет» означал высший уровень готовности.

Там уже разворачивалась полномасштабная операция.

Малк ощущал на бедре угловатые очертания «Беретты 70S». Девять винтовочных патронов калибра 22 – мелкий калибр, но таковы были стандарты Моссада. Теоретически считалось, что глушитель к «Беретте» не требуется: выстрел звучал хоть и громко, но был мало похож на ружейный выстрел. Скорее громкий щелчок, чем оглушительный грохот более тяжелого оружия. Да и длинный винтовочный 22-й представляет угрозу для жизни, если знать, куда его всадить.

Малк вырулил налево, на И-стрит, проверяя другие выезды с парковки и задние двери ресторана.

Когда он наконец припарковался и вошел внутрь, Боззарис был уже там: дожидался на виниловом диванчике возле зала для некурящих в западном углу. Поднявшись, он указал подбородком:

– А, Стив! Столик ждет.

Любое имя на «С» означало: «Не успел проверить и убедиться, что нет слежки».

Отлично, подумал Малк, проходя за младшим напарником к столику всего в нескольких шагах от стола, где сидела девочка не старше двенадцати лет и темноволосый мужчина, примерно его ровесник, лет тридцати пяти. Добыча на месте, мысленно отметил он, не позволяя себе глазеть прямо на Фрэнка и Дафну Маррити. Он заметил, что Фрэнк заказал лазанью, а девочка ест пасту с сосисками и болгарским перцем.

Малк с Боззарисом сели на углу квадратного стола, стул к стулу, постаравшись отгородить обоих Маррити от остальных посетителей. Малк мысленно вспоминал, как его учили кода-то опрокидываться вместе со стулом и стрелять под столом.

Усевшись, он вытащил из кармана гигиеническую помаду и принялся нервно откручивать колпачок; потом, спохватившись, что пользоваться помадой в ресторане, пожалуй, неприлично, резко вернул его на место. И внимательно присмотрелся к тюбику.

– Зараза, – рассеянно обратился он к Боззарису. – Это и не помада вовсе, это… средство от насморка. На этикетке красный нос. А я ею губы мазал.

– Ой-ой-ой! – ужаснулся Боззарис. – Знаешь, эти штуки испытывают на фабрике такие типы, которым другой работы и не найти.

– Заткнись, – огрызнулся Малк и сунул флакончик обратно в карман.

– Эту штуку пихал к себе в нос какой-нибудь здоровенный старый дебил. – Боззарис посмотрел на часы, потом на дверь, словно они ждали кого-то еще, и только потом обвел взглядом столики и кабинки. – Бейли ведь сказал – в час?

– Так записал автоответчик, – подтвердил Малк, оглядываясь вокруг. Под тем предлогом, что с нетерпением ждешь воображаемого третьего, можно было рассматривать окружающих. Он запоминал всех посетителей: мужчину и женщину в кабинке к югу от Маррити, трех женщин постарше в северном конце зала и трех парней в футболках, по виду студентов, у внутренней стены под полкой, уставленной коробками из-под макарон и банками из-под итальянского печенья. Как минимум одна из этих компаний, сказал он себе, наверняка тайные агенты неизвестной третьей силы, и сейчас они гадают, кто такие мы с Боззарисом. Хорошо хоть разговор у нас непринужденный, про это средство от насморка и прочую чушь.

– Что будешь заказывать? – спросил Малк.

– Не знаю. Пиво, бутерброд.

Малк, обращавший внимание на такие вещи, заметил, что Боззарис пытается скрыть свой израильский акцент, произнося «р» в передней части рта и сглаживая ударения. Для него интонации американского английского звучали чуждо по сравнению израильским выговором.

– Я, наверное, тоже, – сказал Малк.

– Я для начала в гальюн, – предупредил, вставая, Боззарис. – Если девушка подойдет, возьми мне «Будвайзер».

Малк кивнул, а когда Боззарис отошел, достал из кармана шариковую ручку и стал чертить каракули на бумажной салфетке-подстилке – расфокусированный взгляд позволял краем глаза следить за окружающими. Он и сам не заметил, как нарисовал собаку в шляпе-котелке и усатую улитку в пенсне.

– Нет, – заговорил в шести футах от него Маррити, – похороны, наверное, будут здесь. Думаю, Беннет с Мойрой устроят, чтобы тело самолетом отправили из Шаста. Надо было мне утром им позвонить.

Малк отметил, что Маррити явно не видит причин таиться. Как он и говорил вчера Боззарису, Фрэнк явно не в курсе истории своей бабки.

Краем зрения он увидел, как девочка кивнула.

Вернулся Боззарис.

– Ты бы тоже сходил, – очень тихо посоветовал он. – Обрати внимание на старичка за крайним столиком у восточной стены.

Малк кивнул, догадавшись, что речь идет о старикане, побывавшем у Маррити пять часов назад. Что, черт возьми, все это значит?

– Придет Бейли или не придет, – сказал он в полный голос, – нам-то что? – и отодвинул стул.

– Даф? – встревоженно позвал Маррити, и Малк оглянулся.

Девочка схватилась рукой за горло, лицо ее побледнело.

– Даф, ты говорить можешь?

Она покачала головой, в глазах появился испуг, и Маррити выскользнул из-за стола, вскочил и поднял дочь на ноги. Развернув ее за плечи, он наклонился и сцепил кулаки у нее на животе.

– Расслабься, Даф, – сказал он. – Прием Геймлиха!

Он толкнул кулаки назад и вверх, вгоняя нижний ей в желудок прямо под ребра. Девочка вцепилась руками в бедра, но застрявший кусок, очевидно, остался на месте.

– Держись, – хрипло проговорил Маррити. – Еще разок, посильнее.

Он снова вдавил кулак ей в живот, и опять безрезультатно.

Малк напрягся, у него чесались руки, хотя он понимал, что не справился бы лучше, чем отец девочки.

– Кто-нибудь, позвоните 911 крикнул Маррити и еще раз с силой вдавил кулак в живот Дафны. Рубашка у него взмокла от пота.

Седой мужчина в зеленой куртке «Мемберз онли» прохромал из другого конца зала и остановился у столика Малка. В глазах у него застыл ужас. Это в самом деле был тот самый старик, который сидел за рулем зеленого «рамблера» и утром разговаривал с Маррити.

Малк снова перевел взгляд на девочку и отца и впился руками в столешницу. Он поймал себя на том, что бормочет молитву.

Двое в кабинке позади Маррити поднялись, но эти просто смотрели на мужчину и девочку, а три пожилых женщины отложили вилки и моргали, явно растерянные. Профессионализм Малка взял верх над завораживающим ужасом, и агент сообразил, что этот привселюдный инцидент наверняка перечеркнул любые планы похищения.

Дафна открыла рот, Малк заметил, как напрягся у нее живот – она тщетно пыталась вытолкнуть застрявший кусок.

Один студент уже достал сотовый, а кассирша, тревожно поглядывая в их сторону, говорила за стойкой по телефону.

– И еще раз, Даф, – проговорил или, скорее, всхлипнул Маррити. После нового мощного толчка вверх у девочки подогнулись колени, и Маррити осел на линолеумный пол вместе с ней.

Он в отчаянии огляделся, явно заметил старика в зеленой куртке, открыл рот, словно хотел что-то сказать, но лишь закрыл глаза и предпринял еще одну попытку. Малк слышал, как у девочки щелкнули зубы, когда голова ее запрокинулась от толчка.

Через четыре минуты начинает страдать мозг, вспомнил он. Успеет ли скорая?

Весь ресторан уже столпился в проходе, глядя в их сторону. Не теряй времени даром, подумал он. Пользуйся случаем, пока все отвлеклись.

Фрэнк думал только о том, как унизительна для Дафны эта публичная сцена. Мысли, что дочь умрет, он даже не допускал.

Расцепив сведенные руки, он чуть наклонился и запрокинул девочке голову; она была уже без сознания, лицо побелело, губы и полуприкрытые веки наливались синевой. И, естественно, она не дышала.

Прием Геймлиха не сработал и не сработает – до Фрэнка наконец дошло, что очень скоро он будет без толку толкать в живот обмякший труп.

– Черт побери, Дафна, – прошептал он, – почему же ты не прожевала?

Он поднял взгляд на отца. Старик с состраданием кивал.

Маррити поднял с колен обмякшее тело Дафны и положил дочь лицом вверх на черно-красный линолеум.

– Острый нож, – потребовал он, протянув вверх правую руку. – Скорее!

Старший из двоих мужчин, занимавших ближайший столик, щелчком открыл складной нож из нержавеющей стали и сунул рукоятку Маррити в руку.

Его отец шагнул вперед.

– Нет, Фрэнк! – выкрикнул он. – Ты ее убьешь! Кто-нибудь, остановите его!

Мужчина, который дал Маррити нож, встав с места, обхватил старика одной рукой, а один из студентов поймал его за плечо.

– Ничего другого не остается, – сказал парень.

– Держите его, – велел мужчина, давший нож, и растолкав толпу, направился к выходу.

Одна из пожилых женщин у северной стены выкрикивала что-то по-немецки, спутницы успокаивали ее шепотом; краем глаза Маррити видел, что его отец рвется из рук студентов, удерживавших его. Но его внимание было приковано к Дафне.

Запрокинув дочери голову, он ощупал горло. Мышцы гортани слабо сокращались под его пальцами, а под ними прощупывались кольца горловых хрящей.

Младший из двоих за ближайшим столиком присел рядом на корточки и держал в поле зрения Маррити какой-то предмет – прозрачную ручку «Бик» без колпачка и чернильного стержня. Маррити кивнул. Пот капал с его лица на блузку Дафны.

Сердце колотилось так, что его трясло.

Взяв нож за лезвие, как карандаш, оставив торчать между пальцами всего три четверти дюйма стали, Маррити воткнул кончик в горло Дафны ниже щитовидного хряща, надавил на кожу, и, решившись, проткнул.

Кровь брызнула, как только он выдернул нож, и Маррити, выхватив ручку из протянутой руки, протолкнул ее в надрез. Воздух со свистом вышел через прозрачную пластмассовую трубочку, торчавшую в горле Дафны как дротик. Маррити удерживал ее на месте двумя дрожащими пальцами.

– Господи боже, остановите же его! – взвыл его отец.

– Угомонись, дружище, – посоветовал кто-то, – у него получилось.

Теперь воздух всасывался в трубочку. Спустя пару мгновений Дафна шевельнула ногами, руки ее разжались.

Мужчина, сидевший на корточках рядом с Фрэнком, нервно хохотнул.

– Ты ее спас, – сказал он.

Веки Дафны вздрогнули и открылись.

– Не шевелись, Даф, – предупредил Маррити, чувствуя, как улыбка растягивает ему губы. – Все хорошо, просто полежи спокойно.

Он поудобнее устроился рядом с ней на полу.

Девочка смогла слабо кивнуть в ответ. Руки ее потянулись к горлу, но Фрэнк придержал их свободной рукой.

– Не двигайся, малышка. Лежи смирно. Доверься мне.

Дафна снова кивнула, даже выдавила робкую, неуверенную улыбку и расслабилась. Ее лицо розовело у него на глазах – так солнечный свет оттесняет тень.

Маррити оглянулся на сидящего рядом мужчину, на вид ему было до тридати, ежик темных волос, легкая небритость. Под серым полотняным спортивным пиджаком не было галстука.

– С-спасибо, – проговорил Маррити. Руки у него дрожали, в ушах звенело. Он осторожно привалился спиной к ножке стола.

– Рад помочь, – отозвался молодой человек. – Ручку оставь себе.

Маррити кивнул и одной рукой вытер о рубашку лезвие ножа. Мужчина осторожно вынул нож из дрожащих рук Фрэнка.

– Верните своему другу, – попросил Маррити.

– Непременно.

Фрэнк поднял глаза на отца, все так же в ужасе уставившегося на Дафну.

– Она дышит, – сказал ему Маррити и кивнул на трубочку, торчавшую из ее горла. – Это… трахеотомия.

– Знаю, – отозвался старик. – Я один раз делал. Получилось плохо, – он часто заморгал. – Я же говорил вам не есть итальянских блюд?

– Да.

Кажется, он даже больше не в себе, чем Дафна, отметил Маррити.

– Зря мы тебя не послушались.

Трое парамедиков в белой униформе пробирались в зал через толпу у входной двери. Один катил сложенные носилки, а двое несли алюминиевые чемоданчики и зеленый кислородный баллон. Оценив ситуацию, они заметно расслабились, но один все же присел рядом с Дафной и, подбадривая ее, посветил узким фонариком ей в правый и левый глаз, а другой тем временем уже достал из чемоданчика систему капельницы. Третий что-то говорил по рации.

Медик, сидевший на полу, бережно открыл Дафне рот и посветил фонариком в горло, потом покачал головой.

– Пусть лучше в больнице вынимают, – он перевел взгляд на Маррити. – Вы в порядке?

– Конечно, – ответил тот, глубоко вдохнул и выдохнул. – Устал только.

– Сколько она была без сознания?

– Не больше минуты, – ответил Маррити.

– Возраст?

– Двенадцать.

– Лекарства принимает, аллергия есть?

– Нет, нет.

– Хорошо. Мы поставим капельницу – просто поддержим ее глюкозой и доставим в госпиталь Святого Бернардина, чтобы там удалили блокировку и наложили швы ей на горло. Скорее всего, оставят в больнице на ночь: наблюдение, антибиотики. Но выглядит она хорошо. Кто делал трахеотомию?

– Я, – сказал Маррити.

– Хорошо получилось.

– Мне тоже так говорили, – пробормотал Маррити-отец.

– Думаю, завтрашний ужин отменяется, – обернулся к нему Фрэнк.


Старый Дерек Маррити стоял на тротуаре под козырьком ресторана и смотрел, как парамедики осторожно помещают носилки с Дафной в задние дверцы своего красно-белого фургона, а Фрэнк Маррити забирается в салон следом. Дверцы тут же захлопнулись и скорая со включенной мигалкой вывернула на солнце, уносясь по Бэйс-лейн на восток.

У старика еще кружилась голова, звенело в ушах. Он так пристально вглядывался в осунувшееся лицо Фрэнка, что перед глазами до сих пор стоял его квадратный подбородок, прищуренные глаза, стиснутые губы.

«Он похож на тебя», – сказала Дафна.

– Что вы ему дали, когда он вскрыл ей горло? – спросила у него за спиной полная пожилая женщина. Обернувшись, старик увидел, что она обращается к молодому человеку, сидевшему ближе всех к столику Маррити. С ним тогда был второй, но тот куда-то подевался, пока Дафна задыхалась.

– Ручку «Бик», – ответил молодой человек, – только чернильный стержень вынул.

– Не слишком стерильно, – заметил Дерек Маррити.

– Об этом в таких случаях беспокоишься в последнюю очередь, – коротко пояснил мужчина. – Он ее отец?

– Да.

Да, думал Дерек Маррити, он – ее отец. А я здесь чужой и скоро исчезну со сцены. Бесполезный, ненужный чужак, вот кем я оказался.

Молодой человек молчал, глядя на него, но Маррити не поддался на этот старый полицейский трюк – изображая заинтересованность, подталкивать собеседника к разговору. Этот парень как нарочно оказался рядом, нервно соображал он. Они с приятелем из какой-нибудь секретной службы, Моссад или АНБ, не важно. Но что бы я сейчас мог им сказать? Совершенно не представляю.

Может быть, они следили за мной. Может, уже пристроили к «Рамблеру» какое-нибудь дурацкое чудо современных технологий.

Губы Дерека скривились в усмешке, когда он представил большую металлическую коробку, мигающую огоньками и ощетинившуюся антеннами, словно полированными прутьями арматуры. Типа как в «Агентах А.Н.К.Л.».

Он только теперь заметил, что торопливо хромает на восток по солнечной стороне Бэйс-лейн, мимо большой желтой оштукатуренной арки ремонтной мастерской, мимо двух выцветших домиков в стиле бунгало, словно закованных в кандалы – за проволочной оградой и с чугунными решетками на окнах. Он не помнил, когда ушел от молодого шпиона и старой толстухи. «Рамблер» ждал его впереди на боковой улице, Дерек заныкал под сиденьем бутылку водки. Без привычной витаминной добавки ему не сообразить, что делать дальше. День сложился ужасно неудачно. Фрэнк с Дафной, должно быть, считают меня психом, подумал он.

И еще подумал: я скоро исчезну со сцены.

Вчера, выйдя босиком из двери Калейдоскопа – за добрый час до приезда Фрэнка и Дафны, – он увидел среди высокого бурьяна голых младенцев, сучивших розовыми ручками и ножками на фоне черной земли и зеленых стеблей. Дюжина? Полдюжины? Маленькие крикуны растворились в воздухе, едва он изумленно моргнул.

Белая горячка, подумал тогда Дерек, пока что легкая стадия. Хотя на самом деле все мы – просто искры, плавающие в пустоте, покинутой Богом, когда он умыл руки, не более материальные, чем эти алкогольные призраки младенцев. На что мы тратим жизнь?

Он ее отец. Да. Не я, черт меня побери, не я. У меня когда-то была дочь, но она умерла. Она не вернется к жизни. Не вернется, и нечего больше об этом мечтать.

У меня есть… другая дочь. Она вырастет. Господи, помоги ей и мне помоги, Господи.

В памяти промелькнул, быстро растаяв, образ темноволосой девчушки, сосредоточенно нахмурившейся над книжкой, потом возник и так же быстро растаял другой образ: пьяная женщина решительно садится за руль «Форда LTD» и захлопывает дверцу.

На следующем перекрестке он повернул направо. Больная нога ныла, а впереди он уже видел припаркованный в тени перечного дерева «рамблер», но видел смутно, сквозь слезы.

«На реках вавилонских, – думал Дерек, – я сидел, смерть отца оплакивая горько».

Но он знал, что оплакивает Дафну.


Глядя вслед ковыляющему прочь старику, Боззарис подумал, что тот, похоже, не в своем уме. Впрочем, Лепидопт велел саяним за ним проследить: любой человек на улице мог оказаться одним из них.

Боззарис повернулся к пожилой женщине.

– Вы в ресторане говорили по-немецки. Вы немка?

Вопрос ей явно не понравился.

– Моя мать была немкой, – объяснила женщина. – Это слова молитвы, которую она часто повторяла.

Боззарис собирался спросить, как она переводится, но тут из ресторана, болтая без умолку, появились две ее подруги, а через минуту к обочине подкатил белый квадратный автобус по вызову, с шипением раздвинулись двери, и все три женщины забрались в салон.

Боззарис весело помахал в непрозрачные тонированные стекла и направился обратно в ресторан, когда из дверей вышел Малк.

– Обеденный перерыв кончился, а Бейли так и нет. Ну и черт с ним, – проговорил он.

– И то верно, – согласился Боззарис, пристраиваясь в ногу со старшим партнером, который, обогнув западный угол, зашагал к парковке. Оба щурились против солнца.

Малк тихо заговорил:

– Прихвати пакет рядом с мусорным баком у задней двери, даже если придется прыгать через забор, прыгай. Я утащил пивные бутылки со столика старика, заменил их другими, с соседнего стола. Отпечатки пальцев.

– Понял.


Пауль Гольц сидел за рулем автобуса по вызову, а Шарлотта Синклер устроилась на гофрированном резиновом полу в конце салона.

– Тот парень встретился с тем, с кем раньше сидел, – сказала она, пока машина набирала скорость, – они идут к парковке, говорят… нет, уже слишком далеко.

– Ладно, – успокоил Гольц, – скоро прослушаем записи. Но, Тина, – продолжал он, бросив сердитый взгляд в зеркало заднего вида, – с какой стати ты заговорила по-немецки?

Тина Яна-Куртиц прикрыла глаза и покачала головой.

– Откуда мне знать? Я и немецкого-то не знаю.

– Schneid mal die Kehle auf, – повторила сидевшая рядом сухопарая женщина, неотрывно глядевшая в окно.

– Это фраза означает «Разрежь ей горло», – перевел Гольц. – Стало быть, непреднамеренно?

– Да. Намеренно я бы не стала вмешиваться в область измерений.

Гольц был почти доволен. Он опустил глаза и сжал кулак перед грудью, там где увидеть его могла только Шарлотта, если бы случайно переключилась на его взгляд.

8

Пока Дафной занимался хирург, Маррити поковылял на улицу – ему давно нужно было покурить. Он был очень доволен собой – он спас жизнь дочери, но радость уже начинала угасать, омраченная беспокойством. А если это повторится? – спрашивал он себя, устало бредя по блестящему коричневому кафелю больничного вестибюля к дверям на фотоэлементе. Что же мне теперь, всегда носить с собой нож и ручку «Бик»? И, оставляя ее с кем-то, проводить инструктаж по трахеотомии?

Он заметил, как прохладно в больничном здании, только когда двери разъехались и он шагнул навстречу сухому, пахнущему шалфеем ветру. Вряд ли я смогу завтра выйти на работу, подумал Фрэнк. Завтра у меня современный роман, вечером надо бы подготовиться. Портфель остался в машине на парковке возле «У Альфредо» – доеду туда на такси, вернусь на машине и скомпоную лекцию тут, в вестибюле.

Стройная темноволосая женщина в темных очках стояла у цветочного горшка слева от двери. Когда Фрэнк выудил пачку «Данхилла» из кармана пиджака, она бросила на землю окурок и примяла его подошвой, после чего вытащила пачку «Данхилла» из черной кожаной сумочки.

– Раз уж они нас все равно убивают, мы можем курить самые лучшие? – сказал он, показывая ей свою пачку.

Она в ответ нахмурилась, спрятала свои сигареты обратно в сумочку и быстро прошла мимо него в вестибюль.

– Молодец, Фрэнк, молодец, – пробормотал себе под нос Маррити, чувствуя, как горит лицо. – Лучший способ сломать лед – напомнить о смерти. Особенно человеку, стоящему у дверей больницы.

А может быть, женщина не говорила по-английски. Он заметил на тротуаре, где она стояла, дюжину таких же растоптанных окурков.

Он зажег сигарету и глубоко затянулся, выдохнул дым и прислонился к деревцу, растущему на гальке. Сразу за металлической оградкой больничной лужайки поблескивали в лучах вечернего солнца автомобили, проезжавшие по 21-й улице, и он позавидовал водителям с их ежедневными заботами. Ей просто нужно очень тщательно прожевывать любую пищу, размышлял он. Каждый глоток делать осторожно, максимально осознанно. Может быть, после всего этого ей и напоминать не придется. Хорошо, что мы сегодня покрасили ее спальню. Хотел бы я знать, что это за проклятый фильм такой и почему мой отец так им интересуется.

И с чего это он оказался сегодня «У Альфредо»? Должно быть, следил за нами. Приятного мало. Лучше, наверно, больше с ним не общаться. Ну, побывал он зачем-то у Эйнштейна в 55-м, ну и черт с ним. Может быть, разгадка найдется в письмах, пока я их еще не продал.

– Извините, – прозвучал за спиной женский голос. Обернувшись, Фрэнк увидел перед собой женщину в солнцезащитных очках.

– Я была очень расстроена, – продолжала Шарлотта Синклер. – Вы говорили о сигаретах. Вы правы, мы вполне можем себе позволить, чтобы нас убивали самые лучшие.

Пока все хорошо, подумала она, осматривая себя глазами Фрэнка Маррити: черные джинсы, свободная бордовая блузка с коротким рукавом и стянутые в хвост темно-каштановые волосы. Заметив, что одна прядь выбилась и свисает на бровь, Шарлотта ее подобрала.

Они одни стояли на затененном пятачке тротуара, продуваемого ветром, и, к сожалению, она не могла видеть лицо Маррити.

– Вообще-то у меня это была последняя, – добавила она с грустной улыбкой.

– Могу предложить свою, – сказал он, протягивая ей пачку.

– Спасибо, – отслеживая его глазами движение своих пальцев, чтобы не промахнуться, она вытащила одну сигарету. – За мной должок.

Узнав из подготовленного для Весперса доклада разведгруппы Дениса Раскасса, что Маррити курит «Данхилл», они отыскали винный магазин, где продавали британские сигареты. Приехав на место, один из сотрудников Весперса сломал и прикурил несколько штук, сразу потушив их, чтобы потом Шарлотта могла разбросать окурки вокруг того места, где стояла.

Маррити перевел взгляд с нее на лужайку, поэтому Шарлотта заговорила:

– Вы кого-то навещали?

И снова увидела себя его глазами.

– Да, дочке зашивают горло. Э… трахеотомия, – помедлив, он повернул к ней бумажник, который держал в левой руке. – Дафна. Ей двенадцать.

Очевидно, он показывал фотографию дочери. Шарлотта сняла очки и опустила взгляд, чтобы со стороны казалось, будто она рассматривает снимок.

– Очень хорошенькая девочка, – сказала Шарлотта.

– Да.

Прежде чем убрать бумажник, Маррити тоже взглянул на фото.

Она похожа на меня в детстве, подумала Шарлотта и отогнала эту мысль подальше.

Маррити помолчал – наверное, он улыбался – и продолжил:

– А вы тоже?.. В смысле, конечно, не к дочке с трахеотомией…

– У меня здесь соседка. Меня к ней не пропустили, но… «Может быть, не меньше служит тот высокой воле, кто стоит и ждет».

– «Когда подумаю, что свет погас в моих глазах среди пути земного…» – подхватил Маррити, цитируя начало стихотворения.

Этого они по дороге сюда не репетировали. Это был сонет Мильтона «О слепоте», который Шарлотта много лет назад попросила кого-то начитать на пленку, а потом выучила наизусть.

– «И что талант, скрывающийся в нас, дарован мне напрасно…» – продолжила она, стараясь, чтобы в голосе не звучала привычная горечь. – В Сан-Бернардино не часто встретишь поклонника Мильтона.

– Это объясняется просто – я преподаю английскую литературу в Рэдлендсе.

– А! А у меня английский был основной специальностью. Я цитирую стихи, как христиане Библию.

А теперь самое время вставить заготовленный отрывок из Хаусмана:

– «И нашу глупость скрыла от друзей и от меня та звездная тьма, что легла на дорогу от моря до моря».

Шарлотта решила, что цитата здесь к месту, тем более, что Маррити, по словам Раскасса, подчеркнул эти строки в своем сборнике.

– Хаусман! – услышала Шарлотта его возглас. – Мой любимый! Меня зовут Фрэнк Маррити. А вы?..

– Либра Носамало Моррисон, – она протянула ему правую руку. – Родители были католиками и отличались странным чувством юмора.

– Libera nos a malo, избавь нас от зла, – она увидела, как он протягивает ей руку. – Ну, такое не забывается.

Она улыбнулась, полюбовавшись белизной своих зубов.

– Теперь мне полагается сказать, – заговорила она, – что я готова выпить с вами на закате.

Шарлотта прислонилась к деревцу и прикрыла веки, проверяя глазами Маррити, не размазались ли тени. Все было в порядке, и она, подняв веки, развернула синтетические глаза так, чтобы Маррити видел обращенные прямо на него зрачки. – Скотч со льдом, лучше всего «Лафройг».

Маррити выпустил ее руку, а в его голосе, когда он заговорил, появилась настороженность:

– Да, хороший виски. Рад бы составить вам компанию, но не смогу.

Шарлотта пожалела, что никто не идет мимо и она не может увидеть лицо Маррити – подняты ли в удивлении его брови? или подозрительно нахмурены? – потому что внезапно поняла, что перегнула палку. Мы бы прекрасно обошлись и без «Лафройга», корила она себя. Если люди Раскасса и нашли у него в шкафу несколько бутылок, это не значит, что нужно было тут же об этом объявлять. Что должен подумать Раскасс, слушающий сейчас их разговор?

Она поймала себя на том, что в голове вертится песня «До свиданья, черный дрозд!» – никто не сможет ни понять, ни полюбить меня – и вспомнила, что в детстве, во времена работы на пусковой шахте, это был условный сигнал, когда их подслушивали. Только Маррити, конечно, понятия не имеет о том, что это сигнал, подумала она, да и с какой бы стати мне его предупреждать?

И Шарлотта снова надела темные очки.

– В другой раз? – спросила она, его глазами следя за своим лицом и старательно придавая ему жизнерадстное выражение. – Человеку, который знает Мильтона и Хаусмана, я могу доверить свой номер телефона.

– Да, спасибо. Просто я сейчас ни о чем не могу думать, кроме дочери.

– Это понятно.

Она ощупью нашла в сумочке визитку и протянула ему. Прочитала его глазами: «Либра Носамало Моррисон, ветеринар, (909) ДЖКЛ-ХАЙД.

– Стивенсона вы тоже любите, – услышала она его голос.

Наспех отпечатанная визитка вдруг показалась ужасно глупой шуткой. Шарлотта, запинаясь, принялась объяснять:

– Ну, это Гекилл и Джекилл – знаете, вороны из мультика, а Хайд…

– Бьюсь о заклад, вы специализируетесь на кошках?

Карточка исчезла из его поля зрения, и Шарлотта надеялась, что он положил ее в карман, а не выбросил.

– Пойду-ка я посмотрю, может, ее уже вывезли из операционной, – сказал Маррити. – Рад был познакомиться, Либра.

– И я, Фрэнк. Позвони мне!

И вот у него перед глазами замелькали открытые двери, стойка рецепции, сувенирный магазин в вестибюле. Шарлотта отвернулась, чтобы, оглянувшись назад, он не задерживал на ней взгляд, но Маррити смотрел прямо перед собой – больничный коридор вел к лифтам.

Когда он свернул за угол и вызвал лифт, Шарлотта подняла правую руку, распрямив ладонь, и услышала звук подъезжающей к обочине машины.

– Я дальновидец, а не шпионка, – буркнула она в прикрепленный у горла микрофон.

Машина остановилась перед ней, и водитель, высунув шею, заглянул в зеркало заднего вида – за рулем оказался сам Раскасс.

Шарлотта ощупью нашарила дверь, потом ручку и открыла.

– Ты и день рождения его знала, – начал Раскасс. – Почему было не сказать ему, что вы родились в один день? Могла бы прокричать ему вслед, когда он уходил.

Когда он злился, французский акцент делался заметнее, а голос тоньше. Если не знать, Шарлотта могла бы принять его за женский.

– И что теперь будем делать? – уныло спросила она, захлопнув дверцу.

– Если из-за этого… ляпа он догадается, что кто-то пытается незаметно подобраться к нему, возможно, нам придется его убить, а потом подослать кого-нибудь посообразительней к Мойре и Беннету, а заодно и к его дочери.

Она похожа на меня в детстве, снова подумала Шарлотта.

Откинувшись на сиденье, она пристегнула ремень. Приятно было с тобой познакомиться, Фрэнк, думала она, а тем временем Раскасс, вырулив с дорожки госпиталя, включил правый поворот, чтобы выехать на Уотермана. Хороший ты человек, вдовец, который делает все, что в его силах, для своей маленькой дочурки – сегодня ты даже спас ей жизнь! – и на моей памяти ты первый человек, который узнаёт стихотворение Мильтона по одной строке. Но боюсь, я убила тебя, упомянув твой любимый скотч.

И я не стану этому мешать. Я, понимаешь ли, не хороший человек. Была когда-то, и скоро – если у Раскасса все получится и он сдержит слово – у меня опять появится шанс стать хорошей, начав все с начала.

Я проживу более счастливую жизнь, вернее, она проживет: девочка, которой я была когда-то, моя «маленькая дочурка», так похожая на твою Дафну. «Я все устроил, заботясь о тебе, мое дитя». Она и не узнает, какие ужасные вещи я ради нее делала. И слепой она не будет. Слепой она не будет.


Орен Лепидопт стоял на ковре в темной сейчас гостиной Фрэнка Маррити, осматривая силуэты стола, телевизора и полок, уставленных книгами с нечитаемыми в темноте названиями. Впрочем, он ознакомился с ними при дневном свете – в этой комнате много Стивенсона, Бронте и Троллопа, в то время как поэзия, драма и энциклопедии выстроились на полках, висящих над головой в коридоре, а история, философия и современные романы собраны в верхней гостиной. Поэзия, книги по истории и философии расставлены в хронологическом порядке, а романы по алфавиту.

Комнату девочки сегодня покрасили – кровать выдвинули на середину, маленький письменный стол и пару книжных стеллажей прислонили к ней, скатанный коврик и пару плетеных корзин свалили прямо на кровать и прикрыли все коричневым чехлом из бумажной ткани. Заглянув под него, Лепидопт разглядел среди книг на одном из стеллажей «Ветер в ивах» и «Обитателей холмов»; корзины были заполнены кассетами с новинками рока и альбомами, в большинстве своем – записи «Квин». В черной лаковой шкатулке для драгоценностей, с разделителями из голубого бархата и прорезями для колец, хранились два золотых браслета, несколько серег и обручальное кольцо – надо полагать, материнское.

Лепидопт припомнил хаос в комнате своего сына, в их квартире на улице Дизенгофа в Тель-Авиве. Луис был всего на год младше Дафны и тоже любил «Квин». Жену Лепидопта, Дебору, беспокоил тот факт, что вокалист группы оказался гомосексуалистом, однако юный Луис уже засматривался на девочек. Лепидопту стало интересно, могли бы эти двое детей подружиться, если бы, вопреки вероятности, они встретились. Наверняка подружились бы, наверняка Дафне понравился бы курчавый еврейский мальчик с пронзительными, как у отца, карими глазами.

Здесь, в этой темной гостиной, у Лепидопта возникло подозрение, что дом физически напрягся из-за его присутствия, его неуместности здесь. Он явственно ощущал эту неприязнь – стоя тут в своих латексных перчатках, с поляроидной камерой вокруг шеи, с автоматической «Береттой», засунутой в задний карман брюк. Дважды за годы службы ему приходилось проникать в чужие дома в отсутствие хозяев, и он снова ощутил это шаткое равновесие, как бывает у теннисиста, который только что послал мяч за сетку и балансирует, ожидая ответного удара. Лепидопту казалось, что он слышит отголоски последнего прозвучавшего здесь разговора и почти улавливает тональность последующего.

Чужой дом не столько знакомил с отсутствующим хозяином, сколько давал некий широкоугольный снимок. Маррити курил «Балканское собрание», трубочный табак номер 759, а не обычную душистую смесь, однако Лепидопт не знал, из тех ли он курильщиков, что не вынимают трубку изо рта даже во время разговора, или из тех, что вечно крутят ее в руках, то набивая, то раскуривая, то елозя в ней ершиком для чистки, – это были два разных типа людей. Маррити, очевидно, пил односолодовый виски и ликер «Южный комфорт», но догадки, к какому сорту пьющих он принадлежит, можно было строить в очень широком диапазоне.

«Кто ты, Фрэнк Маррити? – подумал он. – Кто ты, Дафна Маррити?»

Снимок создавал впечатление счастливых отца и дочери, которым хорошо друг с другом. Всюду книги, груда одежды на стиральной машине, в холле свободно шныряют коты. Маррити поддерживал в доме температуру 20 градусов по Цельсию, или 70 по Фаренгейту: Лепидопт уже дважды слышал шепоток заработавшего кондиционера. Он покопался в себе в поисках привычной зависти к нормальной жизни, и нашел ее там же, где и всегда.

Лепидопт радовался, что кот, или коты, не показываются ему на глаза, потому что, погладив кошку год назад, он тут же проникся уверенностью, что это в последний раз.

Сфотографировав на поляроид мусорную корзину Маррити, он принялся перебирать ее содержимое – без особой надежды, поскольку те, кто побывал здесь раньше, наверняка проделали то же самое, а после всего, сверяясь с фотографией, сложили мусор точно как было. Он обнаружил коробку, в которой Маррити хранил оплаченные счета, и сфотографировал квитанции за телефон, еще раз убедившись, что он уже второй человек, который проделал это за последние шесть часов.

Если фильм и аппарат можно было найти, они их уже нашли. Но может быть, их найти невозможно. Будем исходить из того, что мяч еще в игре, подумал Лепидопт.

Он старался передвигаться по дому тихо, допуская, что предыдущая группа, кем бы они ни были, могла оставить микрофоны; сам он тоже оставил несколько.

Он держался подальше от телефонов – один был в комнате Маррити, один в нижней гостиной и один в кабинете наверху – потому что к их проводам вторая группа наверняка прикрепила вечные передатчики или вспомогательные схемы, которые легко превращают телефонную трубку в микрофон, даже когда она явно лежит на рычаге.

Три оставленные Лепидоптом электретных микрофона были замаскированы под пустые зажигалки «Бик»: один он положил на верхнюю полку в кухне, один между книгами в гостиной и один сунул в пыльный угол на подоконнике в кабинете. Настроены они были на частоту от 100 до 120 мегагерц – от верхней границы коммерческой FM до нижнего предела полосы частот, используемых в авиации для речевой связи. Однако диапазон их действия не превышал пятисот ярдов, поэтому Лепидопту пришлось снять дом в западном конце квартала и установить в нем приемники и записывающую аппаратуру. Передатчики на щелочных батарейках АА проработают как минимум неделю-две.

Еще Лепидопт оставил в глубине кухонного ящика, забитого пыльными палочками для еды и деталями кофемолки, две статуэтки терафим, сделанные из обожженной темной глины, – на подставке каждой из них были тщательно выведены названия четырех рек Эдема. А на холодильник он прилепил сверху кусочек кожи величиной с почтовую марку, на одной стороне которой чернилами была начерчена звезда Давида, а на другой надпись на иврите, гласившая: «И утих огонь», – строка из «Книги Чисел», 11:2, когда огонь охватил шатры израильтян и унялся после молитвы Моисея.

Но, прежде чем уйти, он все-таки попытался понять, что могли упустить те, кто опередил его.

Здесь, в темной комнате, ощущался запашок горелого пластика, пробивающийся сквозь запах табака, книг и кошачьего туалета; наверху в воздухе стоял густой, как глазурь на пироге, запах свежей краски.

Вчерашняя газета так и осталась лежать на кухонном столе, вспомнил Лепидопт. Кто-то ел на завтрак овсяные хлопья с ликером «Южный комфорт». В доме должен быть по меньшей мере один кот, но я, слава Богу, так его и не увидел. Два телевизора, один в северной гостиной, второй здесь, и оба без следов пожара. Но Сэм Глатцер за несколько секунд до смерти сказал: «Все горит, наверху в коридоре, и телевизор…»

Спальня девочки выходит в коридор наверху, и сегодня Маррити ее красили.

Лепидопт шагнул к телевизору, хотя для этого пришлось приблизиться к незанавешенному окну, и достал из кармана фонарик-карандаш. Включив его, он нагнулся и стал водить узким лучом по верхней панели телевизора. На ней не было ни пылинки, хотя до этого он обратил внимание, что стол и все книжные полки припорошены пылью. Он выключил фонарик и спрятал его обратно.

Достав из кармана белый носовой платок, он обернул им обтянутый латексной перчаткой указательный палец и провел по панели телевизора – рассмотреть можно будет позже, при свете, но уже сейчас, принюхавшись, он учуял горелый пластик.

Лепидопт отступил от окна. Будь здесь вчера мои амулеты, подумалось ему, маленькие статуэтки терафим и противопожарная звезда Давида, ручаюсь, на этом телевизоре сейчас стоял бы работающий видеомагнитофон. Да и в будущем они обеспечат защиту.

Впрочем, он понимал, что все это софистика. Это неправильно – прибегать к магии, неправильно – пытаться повлиять на Божью волю.

В будущем месяце – время молитв селихот, начинающееся в первую субботнюю ночь перед Рош Хашаной. Лепидопт, если будет жив, станет молить Господа о прощении две недели подряд, пока не восстановит праведность к третьему октября – к Йом-Киппуру. Из года в год главное, за что ему приходится вымаливать прощение, это исполнение служебных обязанностей.

Пора было уходить. Маррити мог вернуться в любую минуту. Адмони в короткой радиограмме сообщил, что из Праги присылают старшего катса[8]. Завтра утром тот будет в аэропорту Лос-Анджелеса и примет руководство операцией, а до тех пор Лепидопту предписывалось оставить Маррити и Брэдли в покое, а конкурентов, кем бы они ни были, игнорировать.

Однако Лепидопт задержался, еще раз обозначил тремя монетками углы открытой книги в бумажной обложке, лежавшей переплетом вверх на столе гостиной, а потом осторожно поднял книгу. Когда он брал ее в руки полтора часа назад, в гостиной еще было достаточно светло для чтения, а теперь пришлось вынести ее в освещенный коридор.

Это была шекспировская «Буря», в которой Лепидопт при первом осмотре заметил множество подчеркиваний и пометок на полях, что было естественно для преподавателя литературы. Лепидопт сфотографировал тот разворот, на котором была раскрыта книга, но не догадался сфотографировать все страницы с пометками. Другая группа тоже вряд ли это сделала.

Сейчас, стоя под лампочкой на верхней площадке, он пролистал текст. Пьеса была открыта на последней странице, с жирно подчеркнутой репликой Калибана: «Тройной осел! Дурного пьяницу считал я богом! И дураку тупому поклонялся!» Теперь же Лепидопт вернулся на предыдущую, а затем пересмотрел каждую страницу.

Все чернильные пометки Маррити были сделаны четким почерком: явно не торопливые мимолетные мысли, а важные моменты, на которые он обращал внимание каждый раз, обсуждая пьесу в классе.

Поэтому Лепидопт задержался, наткнувшись на два почти нечитаемых слова, записанных вертикально на полях страницы 110, сразу после подчеркнутых двойной чертой слов Просперо: «Сломаю свой волшебный жезл и схороню его в земле. А книгу я утоплю на дне морской пучины, куда еще не опускался лот».

Фраза на полях была накарябана в такой очевидной спешке, что перо ни разу не оторвалось от бумаги, но все же Лепидопт, сощурившись, сперва догадался, а потом с уверенностью разобрал: «Peccavit к ЛМ».

Пеккавит. Сердце у него в груди ёкнуло.

Сломаю жезл, утоплю книгу… Пеккавит… Маррити наверняка знал, кто его прадед, и о его работе должен был кое-что знать. Не о его общеизвестных трудах – теории относительности, фотоэлектрическом эффекте и письме 1939 года Рузвельту относительно атомной бомбы, а о секретных разработках, об оружии, о котором Эйнштейн не рассказал Рузвельту.

ЛМ – наверняка Лиза Маррити, или Лизерль Марити. И Фрэнк Маррити наверняка что-то об этом знал.

Лепидопт быстро долистал книгу до конца, но торопливые каракули Peccavit к ЛМ нашел еще только в одном месте, на странице 104, рядом с фразой, тоже подчеркнутой дважды: «Мы созданы из вещества того же, что наши сны, и сном окружена вся наша маленькая жизнь…»

Обливаясь потом, Лепидопт поспешил обратно в гостиную, чтобы вернуть книгу в прежнее положение и забрать свои пенсы. У него не хватило бы ни времени, ни пленки переснять всю книгу, и оставалось только молиться, чтобы Маррити не засунул ее куда подальше, прежде чем кто-нибудь вернется сюда и перефотографирует весь текст.

И что бы ни приказывал Адмони, Лепидопт не мог подпустить к Маррити команду конкурентов.

Он крался по коридору к двери постирочной, удачно выходившей на деревья и пустующий соседний двор, когда в спальне Маррити зазвонил телефон – очень громко в пустом доме. Лепидопт замер, всего три звонка – и тишина. Автоответчик включиться не успел.

А Лепидопту пришлось усилием воли заставлять ноги нести его дальше, не позволяя рухнуть прямо у стены, потому что в тот миг, когда звонки стихли, он со всей убежденностью понял, что никогда больше не услышит телефонного звонка.

И, конечно, я никогда больше не увижу Дебору, подумал он, и Луиса никогда не увижу.

Он сжал свою узкую, покалеченную правую ладонь и всего один раз очень тихо ударил уродливым кулаком в стену.


Беннет Брэдли выдвинул ящик письменного стола и, прожигая взглядом белый пластик автоответчика, достал бутылку бренди «Кристиан Бразерс».

Кабинет он устроил в бывшем гараже, где настелил деревянный пол и обил стены светлыми панелями, а в белом пластиковом потолке мерцали лампы дневного света. Серые металлические шкафы для хранения документов, полные контрактов и фотографий, стояли у западной стены, а длинный стол из светлого дерева протянулся через середину комнаты. Сейчас на нем лежали десятки цветных снимков шесть на четыре дюйма, скрепленных между собой в длинные полосы, но все это теперь можно выбросить, причем без всякой компенсации.


Сейчас это были лишь снятые на авось образцы, которые лягут в папку «Холмы Голливуда, панорамный вид, знак Голливуда и подъезды», чтобы храниться вместе со всеми остальными: «Горы и море Лагуны, удобная парковка», «Типичный дом для среднего класса середины 1960-х, Иглрок», а также «Французское шато за 15 000 ф. в Брентвуде, охотничьи угодья». Среди тысяч таких же, из которых к настоящему времени не меньше четверти уже устарело: снесенные, перестроенные дома, купленные совершенно чужими людьми или с маячащими на заднем плане неуместными автострадами.

Беннет отвернул пробку и глотнул из горлышка, поморщившись от жгучего вкуса тепловатого бренди, потом отставил бутылку и встал, чтобы собрать фотографии.

Агент «Субару» изначально вел разговор о тридцатисекундном рекламном ролике в духе «старого Голливуда».

На прошлой неделе Беннет раз шесть прокатился на предложенный им участок, начав с севера Бичвуд-драйв – с авеню Франклина, всего в одном квартале от современного Голливудского бульвара, зато на пятьдесят лет в прошлое по архитектуре и атмосфере – неоклассические жилые дома здесь прятались в тени пышных рожковых деревьев, растущих на покосившемся и растрескавшемся тротуаре. Поднявшись на холм, он останавливался, чтобы сфотографировать Ворота Бичвуда – две высокие каменные колонны по сторонам улицы, а также медную табличку на восточной колонне с выпуклыми буквами «Холливудлэнд, 1923».

По Бичвуд-драйв он сворачивал налево – улица вилась по Бичвудскому каньону между испанскими домиками под красными черепичными крышами, с коричневыми деревянными балконами и раздвижными дверями старых гаражей, теснившимися по правой стороне. Там не было ровных участков: крыша одного дома загораживала вид на фундамент другого, а между деревьев повсюду просвечивали лестницы и арки окон.

Проезд был узковат для грузовиков, а на вершине холма дорога резко сворачивала направо к Холлиридж-драйв, где даже легковушкам, чтобы разминуться, приходилось выезжать на тротуар; зато прямо на вершине стояли железные ворота, за которыми слева начинался просторный заброшенный участок.

Это была земля Гриффит-парка, отсюда открывался прекрасный вид на северные склоны, где раскинулся «Мемориальный парк Форест лаун», на шоссе Вентура и дальше, на Бербанк и Глендэйл, а шоссе Малхолланд обеспечивало доступ любым грузовым машинам с этой стороны. Беннет начертил карту грунтового участка на вершине и указал, где можно парковать грузовики, а где расставлять столики для ланча.

На Холлиридж-драйв он нашел пустующий дом с широкой верандой, откуда открывался вид на Бичвудский каньон и – на уровне веранды, так близко, что ясно видны были поперечные балки, – просматривались все буквы знака «Голливуд», установленного на холме за каньоном. Он быстро связался с Лос-анджелесским департаментом парков и зон отдыха, а также с владельцем пустого дома и уже начал оформлять все разрешения и страховки.

Теперь Беннет сложил кипу фотографий в вертикальную стопку и подровнял края, постучав о полированную столешницу.

Участок он фотографировал новеньким «Никоном RF». Сделал с веранды серию панорамных снимков, снял линию горизонта и дорогу внизу, а потом с верхней точки Бичвуд-драйва, медленно поворачиваясь на каблуках на 180 градусов, сделал еще четырнадцать фотографий – надо было доказать представителям «Субару», что ни рекламных растяжек, ни прочих неуместных построек в камеру не попадет и не отразится в блестящем боку проезжающей мимо машины. В том месте, где Бичвуд-драйв, изогнувшись, вливался в Холлиридж, в склон каньона было вмонтировано большое зеркало, но его можно было завесить камуфляжной тканью. Он не поленился даже опуститься на четвереньки, чтобы сфотографировать мостовую и показать, как сможет двигаться операторская тележка.

И вот сегодня днем, когда Беннет как раз возвращался самолетом из Шаста, позвонил агент «Субару» и оставил сообщение: они решили снимать автомобиль на шоссе Антилоп-вэлли к востоку от Агуа Дульче, в северной части пустыни, а идею «старого Голливуда» послали к черту. Беннету пообещали оплатить дни, потраченные на работу над проектом, но больше в его услугах не нуждались. Со всеми чрезвычайными ситуациями на месте, с непредвиденными пятнами тени и солнечными бликами, с подъездными путями и сложностями парковки, с перебоями напряжения и силы тока будет разбираться другой менеджер по подбору натуры. И он же получит гонорар за съемки.

Несколько тысяч долларов, которые Беннет уже считал лежащими у себя в кармане. К концу месяца, прикинул он, нам придется туго.

Зазвонил телефон, и он торопливо потянулся к письменному столу, чтобы ответить: а вдруг в «субару» передумали?

– Дом Брэдли, – сказал он.

Мужской голос произнес:

– Я хотел бы поговорить с Беннетом или Мойрой Брэдли.

Звонили не из «Субару».

– Беннет Брэдли слушает.

– Мистер Брэдли, я представляю компанию, которая активно расширяет базу данных. Сейчас мы ведем переговоры с Фрэнсисом Маррити относительно некоторых вещей, принадлежавших его бабушке, миссис Лизе Маррити. Речь идет, по всей видимости, о крупной сумме, а наш отдел исследований только что обнаружил, что мистер Маррити не единственный наследник миссис Маррити.

– Верно, моя жена – тоже наследница!

«Вот сукин сын!» – подумал Беннет.

– А что за вещи? Гм… конкретнее.

– Я, к сожалению, не участвую в переговорах. Вероятно, какие-то бумаги, гибкие диски или фильмы. И даже, возможно, электроприборы или драгоценные металлы.

Беннет, схватив ручку, принялся вычерчивать на листке блокнота бессмысленные спирали.

– Какую компанию вы представляете?

– Вознаграждение окажется больше, если я ее не назову. Мы предпочитаем анонимность.

– Каким образом… Маррити связался с вами? И когда?

– Мы уже некоторое время вели переговоры с Лизой Маррити. Вчера мы узнали о ее смерти, а она давала нам только номер Фрэнсиса Маррити. Мы ему позвонили, и он выразил заинтересованность в завершении распродажи, которую мы оговаривали с Лизой Маррити.

– Тогда вам обязательно нужно поговорить и с моей женой. Она тоже наследница. Как я уже сказал. Как вам известно, – Беннет тяжело дышал. – Немедленно.

– Вам известно, о каких предметах идет речь?

– Конечно! – заявил Беннет.

«Что бы это могло быть? – соображал он. – Какие бумаги, что за драгоценные металлы? И что за электроприборы

– Мы с женой вчера и сегодня были в Шаста – занимались похоронами… гм… мисс Маррити, и всего полчаса назад приехали из аэропорта. Я уверен, что Фрэнк собирался связаться с моей женой до заключения каких-либо сделок, – продолжал он. – С женой и со мной. Поскольку без нашего согласия никакая сделка не состоится.

– У кого сейчас на руках предметы, о которых идет речь?

– Ну, они… разделены. Что-то там, что-то здесь. Мне нужно посмотреть список, о каких конкретно… вещах мы говорим. У нее… – подумав, Беннет отказался от мысли сделать еще глоток из бутылки, – у старушки было много ценных вещей. По какому номеру вам перезвонить?

– Мы с вами свяжемся. Возможно, завтра. Доброй ночи.

Беннет услышал щелчок и гудки.

Повесив трубку, он глотнул бренди и вывалился в дверь, которая вела на кухню, с воплем:

– Мойра! Твой треклятый братец!..

9

– Он не знает, о чем идет речь, – заявил Раскасс, отталкивая стул от складного столика с телефоном и вставая. Ему пришлось схватиться за поручень над головой, когда автобус накренился, резко выворачивая в ночной темноте к дому. Раскасс обратился к молодому человеку, сидевшему за рулем:

– Но перед его домом все-таки притормозим, пусть Шарлотта глянет.

– Он действительно только что из Шаста, – с надеждой вставил Гольц.

Шарлотта Синклер глазами Раскасса смотрела на себя и пухлую фигуру Гольца на переднем сиденье, над чисто выметенным резиновым полом. Оба они подались вперед, чтобы расслышать голос из динамика. Подняв голову, Шарлотта откинула с лица широкую прядь темных волос.

Из динамика неразборчиво долетал голос Брэдли, оравшего на жену.

– Сигнал паршивый, – заметил Раскасс.

– Они, наверно, в коридоре, – оправдался Гольц. – Я в коридоре жучка не ставил.

Автобус уже подъехал к дому Брэдли достаточно близко, чтобы Шарлотта могла смотреть глазами людей, находившихся внутри, – и увидела загорелую блондинку в джинсах, стоящую в освещенном коридоре. За ней возле двери просматривались чемоданы. Переключившись на зрение женщины, она увидела кричавшего мужчину: уложенные рыжеватые волосы, встопорщенные усы, рукава белой рубахи закатаны до локтя.

Шарлотта ощутила толчок, вероятно, когда автобус остановился на тротуаре перед домом Брэдли, но все ее внимание занимало то, что видела Мойра Брэдли.

Мужчина направлялся в ярко освещенную кухню, и женщина провожала его взглядом, а потом звук из автобусного динамика стал более отчетливым, и в такт движению губ мужчины Шарлотта услышала слова.

– …не в том, что он не любит тебя, а в том, что он не любит меня, – говорил Беннет Брэдли. – Он всегда мне завидовал.

– Завидовал? Ему нравится преподавать, – ответила женщина, которую мониторила Шарлотта: картинка перед ее глазами чуть дергалась на каждом слоге.

– В этой глухомани? – спросил Беннет. Шарлотта увидела его махнувшую в воздухе ладонь. – Жена умерла, дочь проказничает. И миллион кошек! Он прекрасно понимает, что пропадает там – он мигом перебрался бы в Лос-Анджелес или на юг, в Орандж-каунти, если бы мог, да беда в том, что за его халупу не дадут и сотни долларов. А что за колымагу он водит, посмешище! А у меня «мерседес», и с Ричардом Дрейфуссом я на ты!

– Фрэнк не стал бы присваивать наши деньги, – сказала Мойра. – Я уверена, что он…

– На автоответчике от него сообщений не было, только этот чертов агент из «субару». Думаешь, твой братец не попытался бы зажать кое-что для себя? «Значительная сумма», – сказал этот тип.

Картинка перед Шарлоттой качнулась, когда голос Мойры из динамика произнес:

– За что? Какая еще техника? Понятия не имею…

– Или бумаги, или золото. Она была знакома с Чарли Чаплином! Твоя бабка… – Беннет, пятясь, налетел спиной на декоративные стеклянные подсвечники на стойке рядом с мойкой, и в динамике завибрировало.

– Это что за мусор?

Он запустил в стену те подставки, что не свалились в раковину, разбив как минимум еще одну.

Беннет пропал из вида: Мойра смотрела в раковину, а не на мужа, но из динамика продолжал звучать его голос:

– У твоей бабки могли остаться письма, рукописи, даже неизвестные фильмы Чаплина.

– Ну, теперь это точно мусор, – проговорила Мойра, и в поле зрения Шарлотты снова всплыл Беннет. – Я про подсвечники. То есть теперь ты уже веришь, что она была знакома с Чаплином.

– Ну, что-то, очевидно, у нее было. Может, та скрипка – и вправду Страдивари.

– Фрэнк бы нам сказал. Мне бы точно сказал. Если только этот звонок не розыгрыш. «Предпочитаем анонимность»! Хлопот у нас теперь точно прибавилось.

– Позвони. Спроси его. Или я сам.

Взгляд Шарлотты сместился с Беннета на календарь над телефонным аппаратом на стене и обратно.

– Мы с ним в четверг увидимся.

Беннет покачал головой.

– Этот финансовый агент хочет встретиться со мной завтра. А Фрэнк не станет вести разговоров на похоронах бабушки, да еще когда Даффи болтается под ногами. Звони ему.

– Хорошо.

Телефон рывком придвинулся к Шарлотте, потом она увидела руку Мойры, снимающую трубку, и другую, набирающую номер. Наблюдая за вращением диска, Шарлотта повторяла номер вслух – из динамика в это время слышались щелчки поворачивающегося диска и шорох, когда он возвращался обратно. Гольц поерзал на сиденье рядом с ней:

– Номер Маррити, точно.

Шарлотта почувствовала запах табачного дыма – видимо, Гольц закурил.

Телефонная трубка придвинулась к самому лицу и скрылась справа, выпав из поля зрения. Голоса по телефону она, разумеется, не услышала. Примерно через двадцать секунд трубка появилась снова; когда Мойра водрузила ее на место, в динамике раздался громкий стук. Должно быть, микрофон совсем рядом с телефоном, подумала Шарлотта.

– «Вы позвонили Маррити, – процитировала Мойра, – но мы сейчас не можем подойти к телефону».

– Надо было оставить сообщение, – буркнул Беннерт. – «Мы в курсе твоих грязных махинаций».

Перед Шарлоттой появилось хмурое лицо Беннета. Мойра рассмеялась.

– Или «Нас не проведешь».

Беннет тоже рассмеялся, но по-прежнему хмурил брови.

– Измени голос, – посоветовал он и с бронксским акцентом прорычал: – Мы знаем, что ты затеял. Лучше брось это дело!

– Он запрется в доме, – сказала Мойра, – и ни за что не возьмет больше трубку.

– Вот-вот, а потом окажется, что звонок был розыгрышем, что у твоей чокнутой бабки ни черта не было, кроме старых записей «Криденс». Зато… он больше никогда в жизни не решится посмотреть фильм для взрослых.

– Он их и не смотрит, на фильмы для взрослых ходишь ты.

– Иногда приходится, мне по работе нужно. Вот поэтому он мне и завидует.

– Поезжай дальше, – велел Раскасс молодому шоферу. – Ради этого не стоит светить автобус.

Мойра что-то отвечала, но тут заговорил Гольц:

– Он упомянул неизвестные фильмы Чаплина.

Тронувшись с места, автобус зашумел не громче легковой машины: Весперс заменил дизель на мотор «Шевроле 454 V-8» и поставил дисковые тормоза вместо шумных воздушных.

– Он просто перебирал все варианты наугад, – возразил Раскасс. – Понятно, почему он вспомнил о них – я ведь говорил ему о записях, когда позвонил. Ничего он о них не знает. И она, вероятно, тоже.

Из динамика теперь звучал голос Беннета Брэдли, рассказывавшего о заказе «субару», отнятом у него стараниями Раскасса, но видеть с такого большого расстояния Шарлотта уже ничего не могла. Она переключилась на Раскасса, который стоя смотрел сверху вниз на них с Гольцем. Заодно она проверила помаду – пока все в порядке.

– Вчера артефакт переместился на восток, – продолжал Раскасс, – и теперь Фрэнк Маррити и его дочь переживают… кризис. Наверняка это Маррити его забрал. Нам следовало остаться в больнице, а не терять время здесь.

Это я не сумела найти подход к Фрэнку Маррити, подумала Шарлотта, уже готовая к тому, что ей об этом напомнят. Но вдруг из шкафчика за креслом водителя тихо прозвенел гонг, и взгляд испуганной Шарлотты несколько раз перескочил от водителя к Гольцу и Раскассу и обратно. Перед ее глазами быстро сменялись припаркованные у обочины пустые машины, разливы уличных фонарей впереди и два ракурса ее собственного лица: губы поджаты, карие глаза широко распахнуты – в профиль и анфас.

– Посмотри, чего он хочет, – велел Раскасс Гольцу.

Шарлотте уже чудилось, что из шкафчика доносится щелканье челюсти, подвешенной на филигранных серебряных петлях.

– Сейчас, – кивнул Гольц.

Поднявшись с места рядом с Шарлоттой, он подался к шкафчику, а Раскасс уставился ему в спину, поэтому Шарлотта переключила внимание на водителя – угрюмого студента-физика из Калифорнийского университета в Беркли – и стала его глазами следить за машинами впереди. Отъехав от дома, они двигались по бульвару Ист-Орандж-гроу, мимо пиццерии «Пицца-хат» и заправки «Шелл».

Щелкнул замок шкафчика, а потом она в самом деле услышала, как стучат челюсти Бафомета, и, хотя она неотрывно смотрела сквозь лобовое стекло на задние фары машин, сразу ощутила пряную вонь шеллака.

Раздался шепот нескольких голосов – Шарлотта впервые слышала, чтобы эта штука произносила слова. Через силу она вернулась к тому, что видел Раскасс.

За распахнутой дверцей в желтом свете, лившемся с потолка, поблескивала голова. Черная нижняя челюсть с подбородком, окованным серебром, как носок ковбойского сапога, часто двигалась вверх-вниз, но не синхронно шепоту.

Гольц включил спиритическую доску, лежавшую на шкафчике. Курсор на ее экране застыл неподвижно, зато сквозь кривые, цвета слоновой кости зубы Бафомета с шипением вырывалось несколько голосов.

– Зови меня летней мушкой! – выдыхал один.

– Восемьдесят центов, – шептал другой. – Дай хоть затянуться.

Шарлотта сглотнула.

– Что?.. Что за черт? – ей удалось произнести это спокойно.

– Духи, – с отвращением ответил Раскасс. – Они слетаются на Гармоническое Сближение как… мухи в летний день, и голова, когда ничем не занята, их притягивает. Думаю, наше движение только усугубляет дело – голова превращается в психический заряд, движущийся в поле Гармонического Сближения. Не кури мы сейчас сигареты, здесь были бы их сотни – и возможно, достаточно плотные, чтобы мы их увидели.

Шарлотта, вздрогнув, полезла в сумочку за пачкой «Данхилла».

Зыбкие, как пух, призрачные голоса стали сменяться чаще, накладывались друг на друга.

– Зачем ты это делаешь?

– Один, девятнадцать, двадцать четыре, двадцать семь, тридцать восемь, девятнадцать.

– Если я угадаю, сколько у тебя в кармане денег, покажешь свои сиськи?

– Целых два дня.

– Почему бы не попробовать с реальным мужчиной?

– Привет, красотка. Могу подсказать, какой номер выиграет в лотерее!

Шарлотта прочистила горло.

– Может, надо поздороваться? Это как-то невежливо – пренебрегать призраками.

Она все еще держала незажженную сигарету – ни Гольц, ни Раскасс на нее не смотрели, а нащупывать кончик дрожащими пальцами не хотелось.

Ответил ей Гольц:

– Ты его уже задела. Они движутся против потока времени. Но если ты скажешь: «Привет, дух!», его реплика будет ответом тебе, а не спонтанным приветствием.

– Привет, дух! – сказала Шарлотта.

Гольц покосился на нее, и Шарлотта его глазами увидела свою нервную улыбку. Она поспешила воспользоваться моментом, чтобы поднести огонек к кончику сигареты.

– И он назовет нам выигрышные номера лотереи? – спросила она, выдохнув дым.

– Уже назвал, – сказал Гольц. – И угадал, сколько центов у тебя в кармане. Не стоит показывать ему сиськи – он еще не просил. К тому же, я думаю, они все равно ничего не видят.

– Девятнадцать… двадцать четыре, – поспешно повторила Шарлотта. – Надо было записать цифры!

– Они врут, – фыркнул Гольц. – Не знают они выигрышных номеров.

– Если они движутся назад во времени, – размышляла Шарлотта, – как же они говорят в правильном порядке? Должно получаться, как на пущенной задом наперед записи.

– Молодец, – похвалил ее Гольц. – Они несутся мимо, всего на несколько секунд застревая тут с нами. В эти секунды поток относит их в том же направлении, что и нас. Так что каждая фраза начинается с начала и заканчивается концом, но для нас следующая реплика оказывается их предыдущей.

– Запри его, – велел Раскасс Гольцу, – но монитор не выключай.

– Два дня, – шепнул последний призрак, – я сидел рядом со своим телом, глядя на дыры в своей груди.

Шарлотта, переключившись на Гольца, наблюдала, как его пухлые руки закрывают дверцу. Медные ручки на них были миниатюрными копиями эмблемы Весперса – чаши Грааля: два простых гладких конуса, соединенные вершинами, один расширяется кверху, другой книзу, как двойная мерка для коктейлей в барах, выполненных в стиле Баухаус.

Воспользовавшись мимолетным взглядом Гольца, Шарлотта с жадностью сосредоточилась на этих маленьких медных кубках. Потом Гольц выпрямился и перевел взгляд на нее.

– Каким образом Гармоническое Сближение вызывает духов? – спросила она. Гольц услужливо оглянулся на Раскасса.

– Как Гаргамелла, – ответил тот.

– В смысле – мать Гаргантюа у Рабле?

– Нет… хотя, может быть, название и дали в честь этой… как ты говоришь? Матери Гигантора? Нет, это название большой пузырьковой камеры в швейцарской лаборатории ЦЕРН. Десять тонн жидкости сжимают под высоким давлением при температуре, близкой к точке кипения, а потом давление резко падает, и все невидимые частицы, которые носятся в жидкости, образуют цепочки пузырьков. Они становятся явными, фактически существующими, а не невидимыми и потенциально возможными.

Раскасс махнул рукой в ночь за окном.

– Все эти мистики, забираясь на вершины гор, опустошают все вместе свои сознания, вроде как внезапно сбрасывают давление в водяном баке общей психики, и сущности, которым положено оставаться низковероятностными потенциалами, вдруг актуализируются.

Шарлотта выгребла мелочь из кармана джинсов и показала ладонь. Гольц посмотрел, и она тоже увидела три четвертака и пятицентовую монетку.

– И правда, восемьдесят центов, – сказала она.

– Окажись там пять монет, они бы зависли, – усмехнулся Гольц. – Они, как некоторые примитивные культуры, знают только пять чисел: один, два, три, четыре, много.

Раскасс, облокотившись на складной столик, выглядывал в окно по правому борту. Шарлотта переключилась на его зрение и увидела точки оранжевых огоньков в горах.

– Пожары отсюда до Гумбольдта, Тринити и Сискию, – тихо проговорил Раскасс. – И все загорелись от молнии, ударившей вчера около полудня.

– Ну, – заметил Гольц, – пуля пятидесятого калибра на лету зарядит немало пылинок. А Лизерль Марити двигалась намного быстрее.


– Да уж, здесь отдохнешь! – проворчал Маррити.

Он плотно закрыл тяжелую дверь, но снаружи все равно пробивались голоса и скрип каталок. Больничный коридор пах хлорофилловыми опилками, как пол в клетке хомячка, а в палате еще держался запах лимонного крема и говядины с подливой, хотя сиделка уже забрала поднос, на котором полчаса назад Дафне принесли желто-бело-бурое пюре. На стене над ее кроватью висел листок с отпечатанной на машинке инструкцией «Как правильно глотать». Что-то около дюжины важных пунктов. Лежа в кровати, Дафна всего этого не видела.

Горло ей перевязали марлевой повязкой. Безуспешно пытаясь применить прием Геймлиха, он сломал ей два ребра, но они не требовали ни жгута, ни бандажа. Дафна взяла карандаш со столика на колесах, стоявшего возле кровати, и написала на верхней странице принесенного Фрэнком блокнотика: «Снотворн. бы? И себе попроси». От ее движений закачался прозрачный мешок капельницы на штативе; к счастью, игла, воткнутая в запястье, была закреплена пластырем, так что выскочить ей не грозило.

Маррити оглянулся на синюю брезентовую раскладушку для сна, которую принесла сиделка, когда он отказался от «кардиокресла»: оно выглядело как уполовиненная больничная кровать, снабженная прикрепленным снизу электромоторчиком.

– Мне и так хорошо, – сказал Фрэнк Дафне. Он занял один из двух простых деревянных стульев, стоявших в этой половине палаты; сиденье второго было застелено полотняным квадратиком вроде пеленки, и ему даже не хотелось спрашивать зачем.

Больница Святого Бернардина после экстренной операции перевела Дафну сюда, в педиатрическую больницу Эрроухед. Маррити успокоили, сказав, что сделанный впопыхах разрез потребовал наложения всего четырех швов. Хирург сделал «подкоп» – наложил несколько стежков изнутри, так что снаружи шрама почти не будет видно, хотя края раны он стягивает надежно.

Завтрашнюю его лекцию о современном романе в университете Сан-Бернардино придется отменить, о чем Маррити сообщил по телефону, поэтому на следующий день, как только Дафну отпустят, он планировал выспаться в собственной постели. Проспать целый день.

В палате стояла еще одна кровать, чуть дальше от двери, но пока она пустовала, и Фрэнк надеялся, что ее никто не займет. В приемном покое больницы Святого Бернардина было полно бродяг, которым просто требовались обезболивающие, и ему не хотелось, чтобы рядом с его беспомощной дочерью находился какой-то чужой человек. На этой больничной кровати с приподнятым изголовьем, на тоненькой простыне, накрытая потертым одеялом, она выглядела такой слабой. Маррити привез бы ей Рамбольда, если бы сгоревшего мишку не похоронили во дворе.

Девочка от нечего делать теребила спирали блокнота, и при виде ее привычно обкусанных ногтей Фрэнку стало еще тоскливее – но тут он увидел, что она опять пишет.

«Твой отец был „У Альфредо“?»

– Да, – сказал Маррити и, чтобы не заставлять ее снова писать, добавил: – Думаю, он за нами следил.

Дафна нарисовала две точки и поставила между ними галочку V – нахмуренные брови.

– Согласен, – Маррити поерзал на стуле. – Его, кажется, очень расстроило… все это.

Дафна опять стала писать: «Ты спас мне жизнь». Она не поднимала глаз от бумаги.

– Гм… да. Я рад, что смог это сделать.

«Трудно, наверно, было… меня резать».

Маррити кивнул, хотя Дафна сидела, опустив голову и пряча лицо под каштановыми кудряшками.

– Да, – сказал он, – да, это было очень трудно.

На бумаге появился кружок, рядом другой. «Я тебя люблю».

– И я тебя люблю, Дафна, – сказал Фрэнк. Ему захотелось вскочить со стула и обнять ее, но он знал, что дочку это смутит: обычно они о таких вещах не говорили. Раньше Маррити считал, что их нелюбовь к сантиментам – ирландская черта, но сегодня выяснилось, что они не ирландцы. Стало быть, сербская черта.

– Я… горжусь тобой, – прошептала Дафна, все так же не поднимая глаз. – И надеюсь, что шрам останется – прости, но я буду хвастаться, какой ты.

– Не напрягай гортань. Сказали, что шрама совсем не будет видно. Но… спасибо.

Она кивнула и, откинувшись на наклонный матрас, улыбнулась отцу, а потом закрыла глаза и больше не открывала. Подождав немного, Маррити достал из кармана куртки потрепанный томик «Тристрама Шенди» в мягкой обложке, который всегда возил с собой в пикапе. В кабине лежал и его портфель, но у него не было настроения читать студенческие работы, а просматривать старые письма от Пеккавита, найденные у Грамотейки, ему здесь не хотелось.

Поднявшись, он выключил лампу дневного света над кроватью дочери, заметив при этом в штукатурке ряд щербин на высоте кроватной рамы – они что, с разгона врезались в стену? – а потом задернул занавеску со стороны коридора и сел на стул, углубившись в чтение при свете коридорных ламп.

Главы в этой книге были короткие, и, добравшись до черной страницы в конце седьмой главы, он поймал себя на том, что тупо пялится в черноту, которую его усталые глаза очертили зеленоватым свечением. Фрэнк рассеянно гадал, какие слова могло скрывать черное поле. Он понял, что задремал сидя, только когда понемногу начал просыпаться. Он слышал голоса из телевизора – знал, что это телевизор, потому что вспомнил шоу, которое как раз шло. Это был… один мультфильм, который обычно показывали поздним вечером в те времена, когда они с Мойрой ходили в начальную школу. Раздражающая анимация в стиле пятидесятых годов, персонажи-крепыши с большими квадратными головами, бочкообразными телами и крошечными остроконечными ножками. И оба глаза по одну строну носа, как на идиотских старых картинах Пикассо.

Один персонаж по имени Мэтт всегда возвращался домой пьяным, волосы дыбом, рубашка не заправлена. Ломясь в собственную запертую дверь, он орал: «Можно войти? Эй, позвольте войти!»

Однажды Грамотейка поймала их за просмотром этого мультфильма, когда им давно пора было в постель, и запретила впредь его смотреть. Фрэнк решил тогда, что запрет вызван поздним часом, а не самим мультиком.

Сейчас Мэтт как раз и твердил: «Можно войти? Позволь мне войти, Дафна!»

Тут Маррити открыл глаза. Разве жену Мэтта звали Дафной?

Дафна не спала, Фрэнк видел блеск ее глаз, в которых отражался установленный высоко на дальней стене мерцающий экран. Маррити и сам в удивлении уставился на него – шла та самая программа, о которой он вспоминал, схематичные черно-белые фигурки совершали только простые однообразные движения. Наверно, чтобы избавить аниматоров от лишней работы.

Маррити заметил, что занавеска вокруг кровати Дафны раздвинута до упора, хотя он не слышал звука роликов, катящихся по направляющим на потолке.

Услышав позади себя мужской голос: «Не позволяй, Дафна!» – Маррити вздрогнул и окончательно проснулся.

В дверном проеме был виден мужской силуэт: одной рукой человек держался за дверной косяк, другой вынимал что-то из уха.

Маррити вскочил на ноги, книжка шлепнулась на линолеум.

– Почему нет? – хрипло спросила Дафна, и Фрэнк понял, что она говорит в полусне. В тусклом свете телеэкрана он не видел выражения ее лица.

«Позволь мне войти, Дафна! – повторил мультяшный голос из телевизора. – Горы горят».

– Почему ему нельзя войти? – обратилась девочка к силуэту в дверях. Потом снова повернулась к телевизору, и Маррити, увидев, как блеснули ее зубы, понял, что рот у нее открыт.

– Нет, Даф! – громко проговорил Фрэнк. Он вдруг понял, что Грамотейка запрещала им это шоу не из-за позднего часа, и проникся необъяснимой уверенностью, что ни по одному телевизору, кроме бабушкиного, этот мультфильм не шел. – Ничего не говори! Не… не напрягай гортань.

Дафна смотрела на отца, не произнося ни слова.

«Дафна! – упорствовал голос из телевизора. – Просто кивни, что мне можно войти. Когда пожары погаснут, будет поздно».

– Дафна, не шевелись, – приказал Маррити, шагнув к экрану. Он не мог точно сказать, верит ли он, что этот мультипликационный персонаж обращается к его дочери, и все же волосы у него на руках встали дыбом.

– Выключить не получится, – торопливо заговорил человек в дверях. – Он не выключается. Прикажите Мэтту уйти.

Маррити покачнулся, у него закружилась голова, и, хотя слова незнакомца сбивали с толку, его настойчивость завораживала.

– Уходи… Мэтт, – хрипло проговорил он грубо очерченному лицу на экране.

На миг черные кружки глаз на безликом лице, казалось, уперлись в него с экрана, и Маррити, чувствуя, как лоб заливает по́том, не мог отвести от него взгляд. Потом черточка рта стала открываться и закрываться, а несинхронизированный с движениями голос произнес: «Сперва со мной ты ласков был и добр…»

Строчка из «Бури» – опять «Буря»! И Маррити машинально ответил на слова Калибана репликой Просперо:

– Отродье ведьмы, сгинь!

Угловатая фигурка на экране дернулась, и Маррити, словно в умопомрачении, продолжил:

– Ступай же, раб!

«Schneid mal die Kehle auf» – произнесло существо, и уже съежившаяся рожица распалась на беспорядочные штрихи.

Экран потемнел – и Маррити торопливо попятился от него. Он подозревал, что если встать на стул, дотянуться и пощупать коробку телевизора, она окажется холодной.

Или наоборот, очень горячей.

– Калибан уходит, – восторженным шепотом проговорил он и повернулся лицом к человеку в дверях. – Что это было? – Голос его дрожал. – И кто вы?

Подойдя к кровати, Фрэнк включил лампу дневного света над головой Дафны.

Незнакомец шагнул в палату. Темный костюм с галстуком, серые кожаные перчатки, на вид лет сорок с небольшим.

– Меня зовут Юджин Джексон, – представился он. – Агентство национальной безопасности.

Он в явном нетерпении переминался с ноги на ногу. Маррити прищурился.

– Так что это за мультфильм? Он… он говорил с моей дочерью! И что он там сказал про пожары? Как он мог разговаривать с ней?

Фрэнк усилием воли собрал разбегающиеся мысли.

– Агентство… У вас удостоверение есть?

Дафна уже полностью проснулась и теперь, плотно укутав плечи выбеленным хлоркой одеялом, жалобно моргала, глядя на незнакомца.

– Да, он разговаривал с вашей дочерью, – Лепидопт вытащил из внутреннего кармана пиджака и протянул Маррити чехол для карточек и показал пластиковое удостоверение АНБ. Это была новейшая модификация – хотя откуда Маррити знать? – с синей полосой по верхнему краю, как положено полевому агенту, и пробитыми компьютером отверстиями по левому краю – сканирование выдало бы имя «Юджин Джексон» и нулевой идентификационный номер.

Лепидопт вышел далеко, очень далеко за рамки привычной предосторожности. Не так и не здесь предпочел бы он налаживать контакт с Маррити – но, увидев эту фигурку на телеэкране, он выдернул из ушей наушники и вмешался. Сейчас Лепидопт сжимал резиновые вкладыши в узком правом кулаке, руки чесались снова сунуть их в ушные каналы, но важнее было уделить максимум внимания этому мужчине и девочке.

Маррити явно не ждал увидеть в телевизоре злого демона диббука, даже близко ничего такого. Это было и хорошо, и плохо: это означало, что Маррити не замешан в деле, но одновременно – что он плохо понимает, с чем играет.

– Что… что это было? – снова спросил Маррити.

Лепидопт прикрыл тяжелую дверь и встал перед ней так, чтобы его не видно было из коридора. Ему хотелось как можно плотнее ее закрыть, чтобы до него не долетали звуки с ближайшего сестринского поста. Что с ним будет, когда сюда донесется телефонный звонок? Он просто упадет замертво с обширным инсультом?

– Мы надеемся, – заговорил он, – что вы поможете нам разобраться, что это было. Мы знаем, что это связано с Пеккавитом.

– С Эйнштейном, – уверенно поправил Маррити.

– Да, с Эйнштейном. И с вашей бабушкой, и с Чарли Чаплином.

Маррити глубоко вдохнул и выдохнул.

– Как же… это ведь правительственное агентство, да? Вроде ФБР? Как вы оказались в это замешаны?

Вытащи из него все, что можно, здесь и сейчас, подумал Лепидопт. И поторапливайся. Маррити не оставит дочь одну, чтобы поговорить в другом месте, зато, к счастью, он еще не совсем проснулся.

– Эйнштейн, – начал Лепидопт, сдерживаясь, чтобы не частить, – принимал участие в паранормальных исследованиях, касающихся контактов с умершими. Понимаю, в это трудно поверить, но вспомните это рисованное существо, которое только что видели в телевизоре. Он, Эйнштейн, держал все в большой тайне, но нас интересуют его открытия, – Лепидопт взмахнул свободной рукой. – Есть умершие, с которыми мы хотели бы побеседовать. Первооткрыватели бывают неосторожны: Хэмфри Дэви отравился флюором, мадам Кюри убила себя, работая с радием. О необходимых мерах предосторожности люди узнавали намного позже. Эйнштейн подвергал себя и своих детей… – Лепидопт бросил взгляд на жадно слушавшую Дафну, – опасности. Ваша бабушка была гораздо более осторожна, и все же, вероятно, вчера ее настигли последствия отцовских опытов. А мы умеем обнаруживать паранормальные события: в частности, нам известно, что одно из них произошло вчера в четверть пятого в Сан-Бернардино, где-то в районе вашего дома. Вы в это время не чувствовали каких-либо, – он махнул кулаком в перчатке в сторону темного телевизора в углу, – вторжений?

– Паранормальное – это значит ведьминское? – уточнила Дафна.

– Да, – ответил Лепидопт. Он то и дело поглядывал на девочку, но та смотрела только на отца.

– А вы, – спросил Маррити, – можете это прекратить?

– Если сумеем воспроизвести работу Эйнштейна, думаю, да, сможем. Мы успеем спасти… прекратить эти вторжения, пока… они не зашли слишком далеко.

Маррити не сомневался: этот человек говорит обиняками, чтобы не пугать Дафну. «Мы можем спасти жизнь вашей дочери», – по всей видимости, подразумевал он или, по крайней мере, «ее рассудок». И «пока еще не поздно».

– Возможно, мне придется… неожиданно уйти, – говорил между тем Джексон, доставая визитку из кармана брюк. – Возьмите и позвоните нам, если что-нибудь надумаете или… вам что-то понадобится.

Маррити взял: на визитке был только телефонный номер, начинающийся на 800. Он спрятал визитку в нагрудный карман и спросил:

– Вы говорите по-немецки?

– Да.

– Что этот рисованный сказал по-немецки – в конце?

Агенту, видимо, не хотелось отвечать, но он все же сказал:

– Это значит: «Режь ей горло».

Дафна потрогала шов под подбородком и шепнула:

– Еще раз?

– Нет, – возразил Джексон. – Это было эхо слов, сказанных днем, когда ты задыхалась.

– Это говорила старуха в ресторане, – вспомнил Маррити. – Вы там были? Что же это такое? Та старуха и есть эта тварь в телевизоре? Объясните, что происходит!

– Не могу, пока не узнаю, что произошло. У вас накануне происходили какие-то вторжения?

– Да, – прошептала Дафна.

– Да, – эхом повторил Маррити и потер глаза. – Это ваша женщина заговорила со мной несколько часов назад? Ее подготовили… она знала, что я читаю, что курю – чтобы выспросить у меня?

– Нет, – ответил агент АНБ. – Где это произошло?

– У входа в больницу Святого Бернардина, куда нас сначала привезли. Она даже сигареты курила те же, что и я.

– Как она выглядела?

– Как Одри Хэпберн, – Фрэнк поймал себя на том, что рассказывает скорее Дафне, чем Джексону; они не так давно посмотрели «Завтрак у Тиффани». – То есть стройная, темно-каштановые волосы собраны в хвост. Солнцезащитные очки. Бордовая рубашка, черные джинсы. Около тридцати.

– У вас есть ручка и бумага, – заметил Джексон. – Давайте продолжим разговор письменно?

– То есть… не вслух? – понял Маррити.

– Совершенно верно. На мой взгляд, так легче не отклоняться от темы.

Маррити с удивлением следил, как Джексон поспешно вставляет в уши наушники. Наверное, от миниатюрной шпионской рации, сказал он себе.

Он прошел к столику Дафны, оторвал верхнюю страничку блокнота и сунул ее в карман.

10

Раскасс, прищелкивая пальцами свободной руки, слушал телефонный скрэмблер. Прервавшись, он прикрыл ладонью трубку и гаркнул шоферу:

– Ползешь как черепаха, мы опаздываем!

Рев мотора огласил темноту.

Вернув трубку в ящик, он обратился к Гольцу:

– Надо было внедрить Шарлотту и во вторую больницу, хотя она и скомпрометировала себя. Обреем ей голову, приклеим фальшивые усы. Она только зря теряет время с этим идиотом Брэдли.

– Что случилось?

– С Маррити и его доверью в больнице говорил агент АНБ – или кто-то, выдающий себя за агента.

Раскасс вздохнул и провел пальцами по черепу, взъерошив и без того непослушные короткостриженые седые волосы.

– Диббук появился в телевизоре, установленном в палате девочки, в ее комнате, – продолжал он. – Пытался проникнуть в ее сознание. Агент и отец помешали ей дать согласие. Агент АНБ, который знает о диббуках! Факс с расшифровкой их разговора нам передадут. Маррити упомянул Эйнштейна, а агент наговорил ему кучу чепухи: мол, работа Эйнштейна нужна им для общения с мертвыми. Намекнул, что если Маррити не будет с ними сотрудничать, его дочь окажется в большой опасности.

– Ну, – заметил Гольц, – это как раз правда.

– Он в любом случае на что-то такое намекнул бы, чтобы расколоть парня. И еще, Маррити сказал, что они с дочерью столкнулись с неким «вторжением» вчера в четверть пятого – именно тогда, когда мы зарегистрировали активацию устройства Чаплина.

До сих пор Раскасс смотрел на Гольца, а теперь Шарлотта увидела в его поле зрения свое лицо.

– А еще Маррити спрашивал, не АНБ ли подослало к нему женщину, прекрасно проинформированную о том, что он любит читать и что предпочитает пить! – он сделал паузу – наверняка его лицо перекосилось. – И заодно отлично описал тебя. После чего агент предложил продолжить беседу письменно! И нам достался только скрип ручки по бумаге! К счастью, через пять минут Маррити его выпроводил. Надо будет поместить тебя где-нибудь в соседней палате.

– Хорошо, – спокойно произнесла Шарлотта. Она принадлежала к тем немногим дальновидцам, которые умели читать чужими глазами письменный текст – возможно, потому, что для нее это вообще был единственный способ что-нибудь читать.

Зажужжал сигнал скрэмблера, и Раскасс, снова открыв ящик, поднял трубку. Прослушал тридцать секунд, бросил: «Кэй», – повесил трубку и закрыл ящик.

– Детектив из Сан-Диего, звонивший вчера в больницу Шаста, умер, – сообщил он Гольцу и Шарлотте. – Перед смертью наши люди спрашивали его, по чьей просьбе он искал Лизу Маррити. Детектив – он из евреев – ответил, что это была дружеская услуга. Но под давлением признался, что подозревает своего друга в связях с Моссадом.

Гольц шумно сглотнул рядом с Шарлоттой.

– Значит, к девочке в больницу приходили не из АНБ – вряд ли агенты АНБ разбираются в диббуках и тому подобном, – очки Гольца поблескивали в свете лампы сквозь спутанные пряди его черных волос. – Может, моссадовцы вышли на нас после того, как в субботу наш отдел в Нью-Джерси взломал их главный компьютер в Тель-Авиве?

– Они здесь по той же причине, что и мы, – сказал Раскасс. – Им нужно то, что хранилось у Лизерль Марич.

После минутного замешательства Шарлотта припомнила, что Лизерль Марич – это настоящее, сербское, имя Лизы Маррити.

– Мы должны заполучить эту штуку, обе части, и покончить с этим, – продолжал Раскасс. – Это чужая территория, все наши силы в Европе. А здесь – хорошо защищенный остров, куда был изгнан Эйнштейн. Завтра, – обернулся он к Шарлотте, предоставив ей прекрасный ракурс собственного лица, – рано утром ты убьешь Маррити. Застрелишь.

Шарлотта следила за своими губами и бровями, не позволяя им даже дрогнуть.

– Он – источник сведений для Моссада, – продолжал Раскасс, – и Моссад не должен вытянуть из него больше, чем успел сегодня. Этим мы изолируем его дочь и сможем с ней работать, прибегнув к помощи диббука и нашей милой tête из шкафчика.

Ее лицо ушло в сторону – Раскасс отвернулся к окну, за которым виднелись машины на соседних полосах.

– Рано или поздно тебе, Шарлотта, пришлось бы кого-нибудь убить, – не без сочувствия продолжал Раскасс. – Если принимаешь услуги от дьявола, без ответной услуги не обойтись.

– Хорошо, – равнодушно проговорила она. И подумала о себе прежней, о той Шарлотте, какой она была до 1978 года, когда еще могла видеть. «Я все устроил, заботясь о тебе», – потерянно повторила она про себя.

– Пауль, – обратился к Гольцу Раскасс, – передай нашему человеку, чтобы захватил старика из зеленого «Рамблера». Пока за ним не заметили ничего, стоящего внимания, но нельзя, чтобы Моссад добрался и до него. И думаю, нам надо еще раз взглянуть на эйнштейновский кластер на автостраде.

Шарлотта пыталась просчитать, сколько шагов ей надо сделать, чтобы добраться до оставленных в конце автобуса сумочки и пальто и до бутылки «Уайлд Теки».

«Автострадой» в Весперсе называли пятимерное пространство вне времени, область обитания духов, где жизнь человека представлялась чем-то вроде длинной веревки, изгибающейся в бездне вакуума. Впрочем, иногда они описывали людскую жизнь, как искру, которая пролетает по дуге над огромной пропастью, или как стоячую волну, взявшую в кольцо некое непостижимое ядро.

Из любой точки человеческой жизни, воспринимаемой как «сейчас», будущее представлялось невидимым конусом, расширяющимся вперед во времени. Люди Весперса, как и любой человек, в значительной степени могли влиять на свое будущее, но рассчитывали, насколько понимала Шарлотта, двигаться и в обратном направлении, превратив свое прошлое в расширяющийся назад конус изменяемых возможностей.

Шарлотте было необходимо, чтобы их расчеты оправдались.

Вероятно, и до Весперса существовали естествоиспытатели, стремившиеся к той же цели, недаром символом их притязаний был священный Грааль – чаша, составленная из двух разнонаправленных конусов, один из которых расширялся вверх, а другой вниз.

Люди Весперса уже научились проецировать свое астральное восприятие на «автостраду», в расширенное пятимерное пространство, но в нем могли только зависать на одном месте и оглядываться вокруг. Ничего, аналогичного движению, произвести не удавалось. Да и этого они сумели добиться, лишь привлекая существ, обитающих в этой области, и… расплачиваясь с ними.

Предполагалось, что устройство, хранившееся у Лизерль Марич, даст им возможность путешествовать в пятом измерении в прошлое и будущее – и, вероятно, обходиться без демонических спутников.

А еще – возможность менять прошлое с хирургической точностью.

На данный момент сотрудники Весперса были абсолютно уверены, что знают, как «сокращать» жизненный путь человека, делать так, словно человека никогда не существовало. Эйнштейн якобы оставил в одной из башен в Палм-Спрингс устройство, которое могло стереть человеческую жизнь с картины вселенной, но большинство в Весперсе полагало, что с момента создания Эйнштейном в 1932 году это устройство никогда не использовалось.

Полной уверенности в этом быть не могло, потому что в измененном мире – мире, где «сокращенной» личности не существовало, – память о стертом человеке и мире, в котором он жил, сохранял только тот, кто произвел операцию. Но до сих пор еще никто не признавался, что проделывал это.

Шарлотта слышала шуточки Гольца о некоем человеке, известном как Ничей-папа, – мифическом основателе Весперса. Рассказывали, что в какой-то момент Весперс сократил жизнь основателя, заставив весь мир, кроме самого стиравшего, забыть о нем и превратив Весперс в организацию, которую никто не основывал.

– Говорили бы, как есть – платная дорога, а не автострада, – процедил сквозь зубы Раскасс и окликнул водителя: – Фред, притормози и спроси у какого-нибудь одинокого прохожего, как проехать на 210-ю. Пусть он поднимется в автобус, чтобы показать тебе на карте. Шарлотта просканирует округу, и, если лишних глаз не окажется, мы его усмирим.

Свое лицо Шарлотта видела в центре поля зрения Гольца, возможно, он улыбался ей.

– В чужую машину сядут не многие, а вот в автобус – пожалуйста, – заметил он. – Водителям автобусов все доверяют.

11

Какое вторжение?

вчера моя дочь смотрела видео, старое ч/б, я был в другой комнате, читал ее мысли – и видео ее так напугало, что она подожгла видеомагнитофон и свою спальню. Просто силой мысли, не спичками.

откуда это видео?

из дома моей бабки, называется «Большое прикл. Пи-ви», но «Пи-ви» идет только первые 5 мин, потом этот ч/б. Очень старый фильм, немой – там женщина ела мозг из лысой мужской головы.

на берегу океана?

Не знаю, спросить у нее?

потом. Где теперь видео?

сгорело

Бабка – Лиза Маррити?

да

что она знала про Эйнштейна?

он был ее отцом. Она хранила его письма

где сейчас письма?

спрятал, могу сделать копии

они нужны сейчас

завтра. Банковский сейф

Что вам извест. об Эйншт. и ваш. бабке? и Чаплине?

Эйнштейн – ничего, она никогда не рассказ. о нем. Говорила, что в 30-х знала Чап., в 77-м после его смерти ездила в Швейцарию.

Не говорила об электроаппарате, котор. делала с Эйнштейном?

Нет.

Где в последний раз была ваша баб. в Калиф?

? Аэропорт, я думаю?

Есть причины так думать?

Она брала такси. Есть визитка. Что за женщина со мной говорила – книги, алк., сиг-ты?

Не знаю. Не говорите с ней. Встретимся завтра – здесь, в 12? Пропуск работы компенсируем.


– Так, – Малк хлопнул по исписанному листку на столе, – никаких писем ни в какой банковский сейф он не клал. Банки вчера не работали, а сегодня мы весь день за ним следили.

– Мы следили вчера, – поправил Боззарис. – Уже вторник.

Он сгорбился на полу в дальнем затененном углу тесного двенадцатигранного номера и крутил диск телефона, висевшего на низком вертикальном участке белой стены. На высоте локтя стена загибалась и под тупым углом соединялась с потолком.

Из телефона вытащили катушку и молоточек звонка, а латунные колокольчики аккуратно завернули в папиросную бумагу и разложили отдельно друг от друга. Сотовый, на который мог позвонить Маррити, Лепидопта не волновал – его предчувствие относилось к звонку телефонного аппарата, а не к электронному сигналу мобильной «Моторолы».

– Письма наверняка у него дома, – сказал Малк. – Можно прямо сейчас поискать.

– Нет, – возразил сидевший на кровати Лепидопт. – В его доме тысяча мест, где можно спрятать письма, а он охотно пошел на сотрудничество – учитывая неудачную вербовку. Кстати, Берт, хочу, чтобы до рассвета ты перебрал его мусорные баки и отыскал сгоревший видеомагнитофон и кассету.

– Хорошо. Он поверил, что дочь в большой опасности, а ты можешь ее спасти?

– Отчасти. Скорее, да.

– Странно тогда, что он сразу не отдал письма. И зачем он собирается снимать с них копии?

– Думаю, чтобы продать оригиналы, – сказал Лепидопт.

Будь в опасности мой сын, пришло ему в голову, я бы не думал в первую очередь о том, как сделать деньги на продаже писем Эйнштейна.

В Тель-Авиве сейчас день, думал он. Луис, наверно, с Деборой. Может, они обедают. Будь я с ними, мы бы пошли в «Бургер-ранч», он бы съел этот отвратительный испанский бургер, политый водянистым томатным соусом.

Лепидопт вспомнил, как тихим вечером ехал вместе с Луисом на стареньком скутере «Веспа» по улицам Тель-Авива. Они останавливались покормить бродячих кошек и посмотреть, как загораются огни за ставнями, тентами и цветочными ящиками, которыми жильцы увешивали коробки жилых домов в стиле Баухаус, построенных в 1920-е годы, сломав и смягчив когда-то строгие линии.

Он выбросил из головы эти мучительные воспоминания.

Лепидопт с Малком и Боззарисом заняли номер-вигвам в сан-бернардинском мотеле «Вигвам» – когда-то улица называлась Шоссе 66, пока два года назад ее не переименовали в бульвар Футхилл. Квартал, располагавшийся через дорогу от станционного парка и высоких дымовых труб Санта-Фе, уже начал ветшать. К счастью, мотель «Вигвам» еще работал. Девятнадцать конических цементных вигвамов были беспорядочно разбросаны на трех заросших сорняками акрах земли: каждый по двадцать футов в высоту, выкрашен в белый цвет, с пастельной зигзагообразной линией, опоясывающей конус по кругу. Чтобы взглянуть на свою машину, Лепидопту пришлось бы встать на четвереньки и выглянуть в одно из двух ромбовидных окошек, имевшихся в номере.

Конспиративные квартиры были расположены удобнее, при них имелись гаражи и кладовые, и места было заметно больше. Но эти бетонные вигвамы со стальными «рудничными стойками», скрещивающимися на узенькой верхушке, обладали важным преимуществом: в них почти не было прямых углов, что затрудняло ориентировку дальновидцам противника.

И еще, здесь Лепидопту не грозило услышать телефон из соседнего номера!

– Мой саян погиб, – хрипло проговорил Боззарис, повесив трубку. – Детектив из Сан-Диего. Час назад полиция обнаружила тело. По-видимому, его пытали.

У Лепидопта похолодело лицо. Еще один саян мертв.

– Как наши… противники могли о нем узнать? – спросил он.

– Он вчера звонил в лос-анджелесскую полицию по поводу Лизы Маррити, – ответил Боззарис, – а потом позвонил в больницу Шаста. Очевидно, наши противники отслеживали звонки в больницу. Черт! – он так и сидел, сгорбившись над телефоном и опустив голову, и пряди черных волос закрывали его лицо.

Малк, сидевший возле маленького столика, заерзал на стуле.

– Как считаешь, эти «противники» из той же компании, что и темноволосая девица в солнцезащитных очках?

– Теперь я именно так и думаю.

Лепидопт встал с кровати и прислонился к наклонной стене у входной двери. Откопал в кармане пачку «Кэмел» и вытряхнул сигарету.

– И уже ясно, что это не просто последователи Эйнштейна или поклонники Чарли Чаплина. Надо было заарканить старика из «рамблера», когда была возможность. Следующим они возьмут его – кем бы он ни был.

Лепидопт чиркнул спичкой и резко затянулся.

Погибли двое саяним, думал он. Сэм Глатцер умер от сердечного приступа, но второй, судя по всему, убит. Тель-Авив будет недоволен – саяним неприкосновенны. Мы за это поплатимся.

– Берт, – позвал Боззарис, отходя от стены, чтобы выпрямиться, – там, в итальянском ресторане, ты ведь взял две бутылки со стола того старика?

– Да, – сказал Малк.

– Значит, Фрэнк Маррити с дочкой подходили к нему, как только вошли в ресторан. Все отпечатки пальцев на бутылках принадлежат Фрэнку Маррити.

Лепидопт чувствовал, как кожа натянулась на лице. Он выдохнул струйку дыма и переспросил:

– Точно?

Голос его прозвучал так натянуто, что Боззарис удивленно посмотрел на него. – Да.

– Берт, – заговорил Лепидопт, чувствуя такое же волнение, какое испытывал в разрушенном вестибюле отеля «Амбассадор» в Иерусалиме, в ночь перед штурмом Львиных ворот, в июне 1967 года, двадцать лет назад. – Ты свою половину приказа получил?

Малк уставился на него.

– Да.

– Выкладывай.

Достав из кармана ключи от машин, он бросил их Боззарису:

– Эрни, принеси, пожалуйста, из моей машины коробку «Плэй-до».

Боззарис тоже был сбит с толку, но покорно кивнул.

– Сейчас, Орен.

– Тель-Авив приказал нам ничего не предпринимать, – заговорил Малк, когда Боззарис, отперев дверь, шагнул наружу, впустив в комнату прохладный ночной воздух, пахнущий полынью и дизельными выхлопами. На мгновенье перед Лепидоптом мелькнуло ромбовидное пятно света в одном из вигвамов неподалеку. – Это относится и к чтению приказов.

– Это важнее распоряжения из Тель-Авива.

И это хорошо, подумал Лепидопт. Мне нужно знать, что от нас требовалось до того, как из Праги прибудет катса более выского ранга, чем я.

– Что «это»? То, что все наши саяним погибли?

– В том числе.

– А в Тель-Авиве знают о твоих предчувствиях «никогда больше»?

Малк с Боззарисом точно ничего не знали, пока им не объяснили, почему Лепидопту нельзя слышать телефонных звонков.

И я не должен слышать имени актера, игравшего главную роль в «Настоящем мужестве». Не называйте его!

Для сотрудников «Халомота» оба восприняли его объяснения слишком скептически.

– Да, – ответил Лепидот.

В Тель-Авиве к этому отнеслись серьезно, подумал он. Поэтому Адмони и прочит нового катса на мое место – если замена не была задумана раньше.

Он услышал, как захлопнулась крышка багажника, потом в номер поспешно вошел Боззарис, закрыл за собой дверь и запер на замок. В руке он держал желтую коробку пластилина «Плэй-До» с синей пластмассовой крышкой.

– Не открывай пока, – попросил Лепидопт, – он быстро засыхает.

Запустив руку себе за пазуху, он вытащил наружу стальной цилиндр в дюйм толщиной, который всегда носил на шнурке на шее. Малк сделал то же самое. Поперечные борозды на боковых стенках цилиндров делали их похожими на стопки дисков, с промежутками такой же толщины, что и сами диски, по краям которых виднелись выгравированные крошечные фигурки.

Лепидопт протянул руку за цилиндром Малка, и тот, стянув цепочку через голову, поднялся, чтобы передать ему.

– Торопишься, – сказал он.

Лепидопт решительно тряхнул головой.

– Надо было это сделать еще в воскресенье.

Он соединил цилиндры боками так, чтобы нижние и верхние грани были точно параллельны – диски одного совпали с прорезями другого, и казалось, слегка нажав, можно состыковать их как зубцы двух расчесок.

– С точностью обработки в техническом отделе все в порядке, – заметил Лепидопт. – Будем надеяться, что они не забыли сделать текст в зеркальном отражении.

Стянув через голову шнурок, он распутал узел и вытянул бечевку из колечка на вершине цилиндра.

Малк сел и дрожащими пальцами зажег сигарету.

– Если и забыли, – нетерпеливо произнес он, – в ванной есть зеркало.

– Верно, верно. Так, Эрни, – обратился Лепидопт к Боззарису, расстегнув цепочку на цилиндре Малка и вытянув ее из кольца, – теперь открой банку и раскатай мне кусок пластилина в ровный пласт.

Пока Боззарис возился с крышкой, Малк спросил:

– А что это за фильм девочка смотрела? Из-за которого она сожгла видеомагнитофон?

– Это почти наверняка была «Женщина моря», – ответил Лепидопт. – Фильм снят в 1926 году Джозефом фон Штернбергом. Существовало две версии, и эта, должно быть, та, которую отредактировал Чарли Чаплин, добавив отснятые лично сцены. Эпизод с поеданием мозга только косвенно подразумевался. Эта Дафна, очевидно, восприимчивая девочка, да еще и упрямая – я бы такого смотреть не стал, – он взглянул на Малка и пожал плечами. – Да и вряд ли выпадет случай. В кинотеатрах фильм никогда не шел, а все пленки вместе с негативами Чаплин сжег в 33-м, 21 июня, в первый день лета[9]. Три года назад еще были живы двое людей, которые видели этот фильм, но Пол Ивэно умер в 84-м, а Джорджия Хейл в 85-м.

– Очевидно, Чаплин сжег не все копии, – сказал Малк.

– Верно. Это наверняка была его собственная копия, сохраненная вопреки совету Эйнштейна.

Боззарис удивленно уставился на него:

– Эйнштейн советовал сжечь все?

– Да, – кивнул Лепидопт. – Эту похоронили вместе с Чаплином, но Лизерль ее как-то заполучила. Помните, Маррити сказал, что после смерти Чаплина она ездила в Швейцарию? Теперь, я уверен, не осталось ни одной копии фильма – оригинальную пленку Чаплин наверняка уничтожил после того, как перегнал его на видеокассету.

– Опасно оставлять такие вещи где попало, – заметил Малк.

– Очень.

Малк развел руками.

– А для чего… это нужно? Для чего это было нужно?

Лепидопт перевел взгляд с сорокалетнего Малка на Боззариса, которому не исполнилось и тридцати.

Люди двадцатого века, думал он, но все же евреи, а значит, больше знают о прошлых столетиях, перспективах на будущее и разных мировоззрениях, чем обычные люди из их окружения, и тем не менее росли они, окруженные теми же самодовольными умолчаниями двадцатого века.

– Вы же члены «Халомота», – напомнил он. – Вспомните свои тренировки, вспомните кое-что из того, что видели.

– Мы готовы к тому, что это будет нечто сверхъестественное, – ухмыльнулся Боззарис.

Лепидопт хмуро кивнул.

– Чаплин надеялся, что фильм поможет ему перемещаться в пространстве-времени. Правда, не сам по себе, а как полезный – гипотетически – компонент соответствующего устройства. Так катапульта придает реактивному самолету начальное ускорение при взлете с авианосца. Фильм может придать вам ускорение, но не заменит вам самолета. Он…

– Вроде машины времени? – перебил Боззарис.

– Установка, хранившаяся у Лизерль, способна была на большее. Но и машиной времени тоже могла быть.

Лицо Боззариса не дрогнуло.

– То есть человек может перемещаться в прошлое и будущее?

– Да, – спокойно ответил Лепидопт, – и менять их. В 1928-м Эйнштейн собрал прототип, обеспечивавший только движение туда-обратно – в прошлое и будущее оператора, но без малейших отклонений конкретно от этого прошлого и будущего. Устройство было примитивным – кажется, Эйнштейн чуть не погиб при его испытании в 1928, но с тех пор Лизерль расширила его возможности и усовершенствовала, в том числе дополнив просмотром фильмов. Плита из Китайского театра тоже могла быть дополнительным компонентом устройства.

Малк кивнул и жестом предложил Лепидопту продолжать.

– Чаплин, – рассказывал Лепидопт, – по-видимому, задумывал фильм как действующую машину времени, которая работает автономно, то же самое касается и более поздней его ленты «Огни большого города». Он заметил, что его фильмы пробуждают в зрителях осязаемые потоки психической энергии, и этими двумя фильмами пытался их направлять. С Эйнштейном он познакомился в январе 1931-го, они вместе побывали на нескольких сеансах, а когда через несколько месяцев Чаплин вернулся в Лондон, он отказался от встречи с премьер-министром – обед в его честь должен был состояться в Палате Общин – и помчался в Берлин, чтобы снова встретиться с Эйнштейном. Кажется, Эйнштейн считал, что эта идея не столько нереализуема, сколько в принципе нежелательна.

– Зачем Чаплину понадобилась машина времени? – спросил Боззарис.

Лепидопт поджал губы.

– Его первый сын, родившийся в 1919 году, прожил всего три дня. Через две недели Чаплин начал съемки «Малыша», в котором бродяга, персонаж Трампа, усыновляет мальчика-сироту, а власти пытаются отобрать у него ребенка. По-видимому, этого… замещающего киношного воскрешения ему было недостаточно. Чаплин хотел вернуться и каким-то образом спасти своего реального сына.

Боззарис с помощью стакана ровно раскатал по столу брусок голубого пластилина.

– Ну вот, готово.

Он поднял голову и хмуро свел брови:

– Помнится, тело Чаплина вырыли и требовали за него выкуп?

– Да, – согласился Лепидопт, отступая от стены. – Два придурка, которым просто нужны были деньги на гаражную мастерскую. Их поймали, и гроб с телом Чаплина вернули на кладбище Веве, но вот женщину, которая подбила этих двоих на кражу, полиция не нашла, а она, конечно, забрала из гроба видеокассету.

Малк хмуро смотрел на пластилиновый блин на столе.

– Если фильм и плита с отпечатками – это те усовершенствования, которые привнесла Лизерль, – спросил он, – что же тогда – основной двигатель?

Боззарис отошел от стола, а Лепидопт сел на его стул напротив Малка.

– Машинка, – рассеянно объяснил он, примеривая цилиндры. – Такая маленькая, что умещалась в портфеле. Эйнштейн называл ее «машинхен» – маленькой машиной, а из его записей нам известно, что одной из ее функций – Бог знает зачем – было измерение очень слабого напряжения. Так или иначе, я подозреваю, что она сейчас в Ньюпорт-Бич – или была там в воскресенье. Завтра на рассвете мы с Эрни поедем ее искать.

– Такси, – вспомнил Малк. – И карточка.

Лепидопт улыбнулся и кивнул.

– Правильно. Я позвонил в фирму такси, представился сотрудником полиции, якобы выясняющим, каким рейсом и из какого аэропорта улетала Лизерль. Однако таксист сказал, что возил старуху в одно место в Ньюпорт-Бич, а вовсе не в аэропорт. На углу Бальбоа и Двадцать первой, прямо у Ньюпортской пристани. Может быть, устройство или какие-то его части до сих пор там, через тридцать шесть часов.

– То есть едем уже сегодня утром, – проворчал Боззарис.

– Молодым людям вредно много спать, – рассеянно бросил Лепидопт.

Он осторожно вдавил один из цилиндров в мягкий голубой слой пластилина и, равномерно надавливая, покатил от себя. Прокатив на четыре дюйма, он поднял цилиндр – на голубой поверхности отпечатались пять вдавленных бороздок с различимыми выпуклыми фрагментами букв на них. Второй цилиндр Лепидопт выровнял на том же месте и покатил его по выпуклым линиям, не тронутым первым цилиндром.

Когда он поднял второй цилиндр, на пластилине остался прямоугольный отпечаток размером один дюйм на четыре с крошечными выпуклыми значками; верхний их ряд повторялся в конце – Лепидопт для надежности прокатил цилиндры больше чем на один оборот. Значки были буквами еврейского алфавита. – Лупа нужна? – спросил Боззарис.

– Да, – ответил Лепидопт, хотя сразу же, сощурившись, сумел разобрать из значков надписи «1967», «камень Рефидим» и «изменить прошлое».

Опять Рефидим, подумал он. Место в Синайской пустыне, где Моисей добыл воду из скалы. Место, куда изначально должна была направиться 55-я парашютная бригада во время Шестидневной войны в 1967-м, для чего нам выдали значки, обтянутые радиационной пленкой, которые на самом деле были амулетами.

Вздохнув, он пошевелил пальцами искалеченной руки.

– Принесешь мне лупу, Эрни?


Действие второе
Нет, вы точно не умрете


Он ходил во всех грехах отца своего,

которые тот делал прежде него…

Третья Книга царств, 15:3

12

Дерек Маррити не собирался и близко подходить к педиатрической больнице Эрроухед – нет уж, спасибо! – хотя и знал, что Фрэнк сейчас там.

Ему нужно было еще раз увидеться с Фрэнком Маррити, сказать ему, что делать, – и если Фрэнк прислушается и выполнит хотя бы часть советов Дерека, ему не доведется сменить уютный дом на жизнь в трейлере размером 24 фута за сетчатой оградой трейлерного парка. Но сегодня был не самый подходящий вечер для такого разговора.

Он развернул к себе левую руку, лежавшую на руле, чтобы взглянуть на часы, а правой рукой надавил на головку, включая подсветку циферблата. Почти половина второго ночи. Неподходящее время для пьяного вождения, да еще когда на руках нет убедительных документов, а ехать придется мимо освещенных пустырей, полных бродячих собак, и темных авторемонтных мастерских на бульваре Бэйс-лейн в Сан-Бернардино.

Разговор Фрэнка с Дафной должен был закончиться по меньшей мере час назад, и Фрэнк наверняка спал сейчас в своем грузовичке на больничной парковке.

Дерек прекрасно знал, что произошло в больнице. Фрэнк Маррити задремал над «Тристрамом Шенди», сидя на стуле в палате Дафны, но проснулся, когда кто-то заглянул в дверь. Человек извинился и пошел дальше по коридору, но к тому времени проснулась и Дафна.

Перед сном она почти не разговаривала, может быть, сказывались последствия анестезии, но сейчас она была полна сил и явно не рада видеть рядом отца.

Дерек знал, что на наклонном столике у ее кровати лежал блокнот, и Дафна написала в нем: «Ты разрезал мне горло», – прорвав в двух местах бумагу.

Фрэнк Маррити, бедняга, ответил что-то вроде: «Мне пришлось, ты задыхалась». «Кашляла», – написала она.

«Дафна, – возразил Маррити, – ты не кашляла, ты задыхалась! Ты могла умереть. Я люблю тебя, я спас тебе жизнь».

Девочке пришлось вырвать испорченный листок, после чего она написала: «Все было ОК… ты разрезал мне горло… не хочу, чтобы ты тут сидел». И, когда он, конечно же, стал уверять, что все сделал, чтобы ее спасти, что любит ее, она написала: «Я тебя ненавижу».

Дерек знал, что на этом месте Фрэнк Маррити слепо побрел к своему грузовичку и в конце концов заснул на сиденье, пообещав себе при первой же возможности напиться.

Возможно, одна из группировок успела разместить в палате микрофоны и записать все реплики Фрэнка Маррити. Но Дереку запись была не нужна.

В сотне ярдов впереди на темном шоссе вспыхнули два габаритных фонаря, а в зеркале заднего вида его быстро нагоняли две фары. Не похоже на полицейскую машину – скорее, пьяный за рулем. Это хорошо, решил Дерек, съезжая на медленную правую полосу, все копы в округе погонятся за ним и не обратят внимания на чинный старый «рамблер». Если он старый. Я забыл…

В это время из темной улицы справа быстро вывернула новенькая белая «хонда», оказавшись прямо перед Дереком. Он крутанул руль влево, но тут машина, ехавшая в сотне футов впереди, резко затормозила, перегородив ему левую полосу, а та, что настигала сзади, вильнула влево, словно обгоняя, но, вместо того чтобы проскочить мимо на свободную полосу, подалась капотом вперед, внезапно замедляясь.

Дерек ударил по тормозам, шины заскрипели, он уперся руками в баранку. Старенький «рамблер» качнулся, останавливаясь, и затрясся на подвеске. Бутылка водки выкатилась из-под сиденья и ударила его в левую пятку.

На лице у него проступила холодная испарина. «Зажали в коробочку, – лихорадочно соображал Дерек. – Можно дать задний ход, но на этой старой развалине не уйти. Можно с ними поговорить, можно договориться – они не должны быть жестокими, незачем им обижать старика…»

«Рамблер» все еще вздрагивал – он так часто вибрировал, что дрожь сопровождалась громким грохочущим треском, словно на крышу, на капот и даже на пепельницу сыпался мелкий град, хотя за ветровым стеклом разливалась лишь ночная чертота. А потом стрелка указателя температуры дернулась вправо так резко, что привлекла его внимание.

И пластмассовое рулевое колесо почему-то било током.

Сердце Дерека колотилось, он продолжал так отчаянно давить на тормоз, как цепляются за ствол дерева во время урагана.

Внезапно дрожь, грохот и электрические разряды прекратились, и он чуть не упал грудью на руль, словно лишился вдруг опоры.

«Рамблер» встал, хотя мотор продолжал работать. Дерек, заставив себя разжать сведенные на руле руки и вглядываясь за ветровое стекло, увидел, что машина развернулась наискось, пересекая центральную разделительную линию шоссе.

Ни одной машины вокруг не было, ни впереди, ни позади на широких полосах трассы, залитых светом фонарей; не было и светящихся указателей, только вдали светилась безликая полоска голубого неона. Глухая ночь окружала его, ворчал лишь работающий вхолостую мотор. Дерек неверной рукой потянулся к ключу, чтобы выключить зажигание, и тут заметил, что стрелка термометра вернулась к обычному положению на десять часов.

«Может, я отключился? – недоумевал он, чувствуя, что испарина все еще холодит лоб. – А эти парни в машинах просто взяли и уехали

Он запустил мотор и, осторожно сняв ногу с педали тормоза, перенес ее на газ. Машина рванулась вперед. Он было подумал, что толчок вернул в правильную позицию какой-то клапан или гидравлику, отчего машина двигалась с несвойственной ей плавностью, но скоро понял, что слишком свободно двигалась его правая нога.

Сердце все еще колотилось в груди, и Дерек старался глубоко дышать. Вырулив в левый ряд и набрав тридцать миль в час, он опустил руку и с силой вдавил кулак в правое бедро.

И совершенно не ощутил боли.

Через правую полосу он направил «рамблер» к обочине перед неосвещенным шлакобетонным магазином секонд-хенда, щелчком перевел рычаг передач в положение «паркинг» и, не заглушив мотора, осторожно выбрался из машины.

Он сделал два шага по ночному тротуару вперед, потом два шага назад. Потом поднял левую ногу и попрыгал по кругу на правой ноге. Зубам стало холодно – его рот был разинут. Он подумал, что скалится, как идиот.

Он сделал три глубоких приседания, сложил руки на груди и попытался изобразить русскую присядку. Опрокинулся спиной на холодный асфальт и захохотал, молотя по воздуху обеими ногами, как на велосипеде.

Наконец он легко вскочил на ноги и скользнул обратно за руль.

«Я так весел, словно пьян!» – процитировал он Эбенезера Скруджа.

Глубоко вдохнув и выдохнув, старик уставился на темные приземистые здания, на окаймляющие дорогу перечные деревья, уходившие в ночь и укорачивавшиеся в дальней перспективе.

На самом деле он не был пьян. Это была трезвость: не сомнительная, раздраженная трезвость нескольких часов или дней, а полная ясность после месяцев без выпивки.

В конце концов она все-таки умерла, пришло ему в голову. Теперь мне можно в больницу. И… у меня больше нет ни одной причины ненавидеть больницы! И я так много всего должен сказать Фрэнку Маррити – отныне он будет очень богат, здоров и благополучен.


К северу от городской черты Сан-Бернардино Уотерман-авеню переходила в трассу «Край света» и круто заворачивала в горы, огибая озеро Эрроухед. Резкие повороты, почти отвесные обрывы за ограждениями, крутые склоны гор усеяны высокими соснами, но в три часа ночи далеко на юге видны были только огни Сан-Бернардино, приглушенные и красноватые сквозь дымовую завесу. Лесные пожары по обе стороны хребта подсвечивали дымное небо, как на картинах ада Иеронима Босха. «Аврора инферналис», – подумалось Денису Раскассу.

Автобус свернул с трассы на Панорама-Пойнт, широкую, присыпанную песком площадку для отдыха, и Раскасс с Гольцем остановились в пропитанном дымом мраке, в ярде от ограды высотой по колено. Бездна за крепкой оградкой называлась каньон Дьявола, его Восточное ответвление.

Гольц оглянулся на автобус.

– Как наш мальчик, Фред? – крикнул он.

Из темноты за открытым окном ему ответил голос водителя:

– Дышит, только носом.

– Сумеешь закрыть крышку, если кто-то подъедет?

– Легко, – отозвался Фред. – Он целиком в ящике, закрою без звука.

Они подобрали паренька на углу Футхилла и Эвклида час назад. Студент одного из Клермонтских колледжей, не задумываясь, поднялся в автобус, когда Фред попросил показать в автомобильном атласе выезд на 210-ю автостраду. Парня связали и заклеили рот скотчем.

Гольц кивнул и всмотрелся в пунктирные линии фонарей на улицах Сан-Бернардино.

– Где у тебя фокус? – спросил он Раскасса.

Тот указал чуть западнее южного направления, на почти не освещенный участок в кампусе Калифорнийского университета.

– Прямо за библиотекой.

Полчаса назад он старательно уложил там на траву квадратик смазанного жиром стекла с отпечатками своих рук и несколькими седыми волосинами, придавленными к гладкой поверхности.

Сейчас он опустится на колени у перил, выйдет из тела и позволит своей астральной проекции частично слиться с чувствительным центром в фокусе Раскасса за библиотекой колледжа. При этом он не перестанет ощущать свое оставшееся возле автобуса тело – словно луч света, расщепленный наклонным полупосеребренным зеркалом.

При этом Раскасс будет занимать две абсолютно разных временных полости – чуть замедленное время в трех тысячах футах внизу, и другое, неощутимо ускорившееся, – на половине высоты горного склона. На краткий срок он выйдет за пределы четырехмерного континуума.

В это время Гольц перережет горло лежащему в автобусе юноше, и свежая кровь – конечная точка в одной из линий жизни на автостраде – высвободив накопленную молодым человеком энергию массы, на мгновение привлечет голодное внимание одного из Эонов, обитающих в пятимерном континууме; и это существо заметит Раскасса, который на протяжении секунды или двух будет торчать из «плоского» четырехмерного полотна, как нитка, выбившаяся из отреза ткани.

А Раскасс, рванувшись вперед, вцепится в бестелесный дух, сольет свой разум с непостижимым чуждым сознанием и всмотрится в нефизический ландшафт, который начнет ощущать вокруг себя. А поскольку пространства и объема там не существует, с тем же успехом можно сказать, что это он окружит этот пейзаж собой. Пейзаж жизни. Пейзаж судьбы.

Он пробудит вне тела не больше секунды по своим часам, но на автостраде время не движется – ни за час, ни за день, ни за год он не получил бы более полного представления об этом не-пространстве.

На этот миг вне времени взгляду Раскасса ничто не будет мешать: с точки зрения того, большего, пространства, ничто в привычном четырехмерном континууме не может располагаться ни перед чем-то другим, ни под ним, ни внутри него. Так что, если он видит человека или машину в какой-то момент времени, для него нет ничего невозможного в том, чтобы одновременно увидеть их в любой другой момент. Однажды Гольц, вернувшись обратно в последовательное время, сказал, что это похоже на божественную перспективу. И когда он произносил это «похоже», в его голосе слышались тоска и злость. Холодный ветер, дувший с вершин в спину Раскассу, пахнул сосновой смолой и древесным дымом. Он чуть вздрогнул, когда у него на поясе тихонько загудела рация. Отстегнув ее, Раскасс ответил:

– Здесь первый.

– Здесь четвертый, – ответил из рации едва слышный жестяной голос под огромным темным небом. – Вы говорили, что это может показаться сюрреалистичным и чтобы я без колебаний рассказывал о самых невероятных вещах. Э-э, человек и сверхчеловек.

Раскасс переключил частотный селектор на новую частоту.

– Верно, – сказал он в микрофон. – Так что случилось?

– Я ехал впереди, – ответил голос, – и когда с юга вывернула машина номер три, второй номер заблокировал его сзади. И тогда я увидел в зеркало заднего вида Ра… то есть…

– Машину объекта, жертву, продолжайте.

– Да. Он вдруг ускорился и стал догонять меня быстрее, чем… такая машина в принципе могла бы. Но он в меня не врезался – должен был, но не врезался, однако я услышал страшный грохот, как М-80. Э… Цезарь и Клеопатра.

Раскасс нетерпеливо сдвинул переключатель и велел:

– Дальше.

– Ну, потом он скрылся. То есть машина просто пропала, ее не видно было на шоссе – ни впереди, ни сзади, ни по сторонам дороги. Судя по маячку, машина объекта сейчас в трех милях к северо-востоку от нас. Но самое странное то, что когда парни из второй и третьей машин встретились, выяснилось, что каждому казалось, будто машина объекта внезапно рванула к нему! Как будто разделилась на три машины, и каждая из них полетела на одного из нас.

– Человек и оружие, – спокойно, почти рассеянно проговорил Раскасс и, уже на новой частоте, продолжил: – Отыщите его, но в этот раз дождитесь, чтобы из машины сначала вышел он, а потом Привидения.

Раскасс еще раз сменил частоту, но спустя несколько секунд понял, что его полевой агент не уловил кодового слова.

– Черт! – прошептал он, переключаясь обратно.

– …попробуем, – закончил агент, и сигнал прервался.

– Зараза!

Раскасс перевел переключатель в предыдущее положение, мужской голос спрашивал:

– Вы слушаете? Это был код? В списке нет Привидений.

– Не важно, – отрезал Раскасс. – Теперь слышу. Стреляйте дротиком со снотворным, не показываясь на глаза.

– Слушаюсь. А что это за привидения?

– Это пьеса Шоу, которой нет в списке. Не бери в голову. Просто доставьте его мне. Все.

– Хорошо. До связи.

И сигнал снова пропал. Раскасс вернул рацию на пояс и глубоко втянул прохладный, сдобренный дымком воздух.

– «Привидения» – это Ибсен, – вмешался Гольц.

– Знаю, знаю. Заткнись.

– Похоже, что старикан из «рамблера» – не просто какой-то родственник, приехавший на похороны.

– Заткнись, сказано! – Раскасс вдохнул чуть ли не с присвистом. – Что это было? Когда наши парни пытались его взять, а машина пропала?

– Это была не билокация, – ответил Гольц. – Это трилокация – поскольку машина тоже двигалась в трех направлениях, а не только человек в ней, если, конечно, он оставался в машине. Он мог и телепортироваться за миг до того. Я бы на его месте так и сделал, будь у меня такая возможность. Но это не объясняет, откуда взялись три машины.

– Похоже на применение артефакта Эйнштейна-Марич?

– Это тоже не объясняет появления нескольких машин, по крайней мере, я объяснения не нахожу. Может быть, лучше Шарлотте не убивать Маррити. Парень может что-то знать.

– Принятое решение – неоплаченный долг, – напомнил Раскасс. – К тому же моссадовец, надавив на него, проинструктировал – научил, что отвечать другим агентам. А дочь в изоляции от него будет нам полезнее. К тому же он, – Раскасс махнул рукой на темнеющий за спиной автобус, – хочет такой же жертвы от каждого из нас – мы все его должники, а Шарлотта уже ушла в минус.

– Наши души.

Раскасс пожал плечами.

– Годится все, что нарушит избранную нами полярность.

– А разве платеж будет засчитан, если ты оплачиваешь его пьяным? – спросил Гольц. – Никто из нас не пьет спиртного. Пьет только Шарлотта.

– Для некоторых людей, а Шарлотта именно такая, выпивка – важный фактор демонтажа. Но когда алкоголь демонтирует ее, ей тоже придется от него отказаться.

– Держи карман шире. А ведь когда-то ты был в нее влюблен?

– Это не имеет значения.

Гольц вытащил из кармана складной нож с предохранителем и открыл лезвие.

– Она думает, ей позволят вернуться назад, переделать свою жизнь.

– Тебе какое дело, что она думает?

Гольц добродушно усмехнулся.

– Дело? Никакого. Заметь себе, – он махнул ножом в сторону автобуса, – я свои долги плачу, – и уже громче позвал: – Фред!

– Йо! – откликнулся из открытого окна Фред.

– Спроси мальчика, христианин ли он.

– Кивает, – после паузы ответил Фред.

– Ох, какая жалость. Скажи ему, что он станет красиво упакованным подарком дьяволу.

– Жестокость – тоже неплохой фактор демонтажа, – заметил Раскасс, – но и от нее, в конце концов, придется отказаться.

– Не пытайся меня очеловечить, – рассмеялся Гольц. – Придется отказаться? Человек не волен решать, чего ему желать. Я – шарик на колесе рулетки.

Раскасс покачал головой.

– Шопенгауэр. Философия там тоже не понадобится. Как и рациональное мышление в целом.

– Жду не дождусь.

– Далеко пойдешь. А сейчас пора тебе возвращаться в автобус.

Гольц тихонько рассмеялся, поплелся назад по утрамбованному песку и скрылся, обойдя неосвещенный автобус спереди. Чуть погодя автобус заметно качнулся – Гольц вошел в дверь с дальнего конца.

Нам нужно как можно скорее добиться успеха, подумал Раскасс, начиная дышать глубже в предвкушении выхода из тела. Мне нужен доступ к нижней половине чаши.

Он придвинулся к ограде и встал перед ней на колени. Это был горизонтальный деревянный шест, через каждые десять футов поддерживаемый стальной подпоркой. Раскасс навалился на него грудью, обхватив руками с внешней стороны.

Впервые он вышел из тела в двенадцать лет: просто однажды утром встал с кровати, оглянулся и увидел, что его тело еще лежит в постели. Ужас заставил его броситься обратно, и он впервые пережил вхождение в тело: словно натягиваешь через голову тесный мешок, протискиваешь в него руки и ноги и он наконец смыкается на пальцах ног. Несколько лет спустя история повторилась – тогда он дышал через эфирную маску во время стоматологической операции. А к двадцати годам он научился покидать тело по желанию, и даже голова при этом почти не кружилась.

Сейчас он ощутил всплеск холода и оказался стоящим рядом со своим коленопреклоненным телом. Заботливо убедившись, что тело не потеряет равновесия и надежно опирается о перила ограждения, он шевельнул пальцами правой руки и увидел, как растопырилась ладонь оставшегося на коленях тела.

Он прыгнул в пустоту и сразу, продолжая ощущать грудью перила, почувствовал в то же время запах травы на лужайке перед колледжем и ощутил под пальцами маслянистое стекло, а потом энергетический взрыв бросил его сквозь высшие измерения – в этот миг юноша в автобусе испустил дух, и Раскасс очутился на автостраде.

Время здесь было расстоянием, и управлять он мог только своим вниманием.

Восприятием, не нуждавшимся в освещении, он увидел автобус, Гольца, Фреда и мертвого парня в нем – причем видел он их со всех сторон сразу. Вплоть до их органов, артерий и клапанов и даже коленчатого вала автобуса, а тайные соки и кора окружающих деревьев изнутри были видны так же отчетливо, как и гора. Гору он тоже видел со всех сторон, как и пожары на северных склонах, и утрамбованный гравий под асфальтом дороги.

Он изменил точку обзора, отстранившись от ближней перспективы, и увидел людей в виде зигзагообразных линий – их недавние действия и будущие поступки лежали в ряд, как опрокинутые костяшки домино, расплываясь по мере удаления; луна стала длинным белым клинком в небе. Гольц стоял у тела Раскасса, говоря ему: «Ибсен», и в то же время Гольц входил в автобус, и перерезал глотку юноши, и выходил из автобуса, и снова заговаривал с Раскассом, и сам автобус уезжал с площадки для отдыха на Панорама-Пойнт, замыкая петлю со своими ранними версиями, въезжающими на нее.

Он видел все так же, как три ворона в сказке братьев Гримм «Верный Иоганн» – парил высоко над фигурками, прикованными к поверхности земли, видел вещи, которые раньше ему встречались, и те, с которыми еще предстояло столкнуться.

Молодой человек в автобусе выглядел чередой накладывающихся бледных фигурок, как на «Обнаженной, спускающейся по лестнице» Марселя Дюшана, и череда эта обрывалась в точке, где астральное тело юноши образовывало размазанный по небу вихрь.

Это была застывшая ударная волна, и Раскасс внимательно проследил ее до самого предела – туда, где она выходила за грань точного времени и места его смерти.

Раскасс был тут не один. Живое существо, состоящее, казалось, из жужжания или морщин, находилось внутри него, и его мысли были так же очевидны для Раскасса, как внутреннее устройство автобуса, но гораздо более чужды, чем траектории звезд или повторяющиеся узоры трещин на горных камнях.

Но, по крайней мере, Раскасс точно знал, что существо было вызвано человеческим жертвоприношением.

Это создание занимало область, далеко простиравшуюся сразу в десятках разных направлений от этих утренних часов 18 августа 1987 года, а бесплотная сущность Раскасса нахлестывалась на его сущность.

Линии, подобные электрическим искрам или нитям ткани, протягивались в безграничной пустоте, и он мог различить нить своей временной линии с несколькими растрепанными отрезками. Сейчас он располагался в облачке, окружавшем такой отрезок, – другие он занимал или будет занимать во время других вылазок на автостраду.

Точно так же, как на фотографии глаз может видеть вместо лунных кратеров купола и хребты, пока сдвинувшаяся перспектива не позволит различить кратеры и трещины, так и эти искры или нити представлялись ему крошечными, плотно скрученными спиралями, вроде узелков в груде ковров бесконечной высоты и ширины.

В коротковолновой области его внимания выделялась линия Альберта Эйнштейна – она тянулась от полосы, включавшей немецкий Ульм около 1879 года, до полосы, охватывающей Нью-Джерси в 1955-м.

Раскасс и раньше обращал внимание на линию жизни Эйнштейна и знал, что увидит. Даже если рассматривать ее как вытянутую дугу, а не спираль, она выглядела ужасно запутанной. Пересекалась с множеством других линий, одна из которых ветвилась рядом с точками пересечения – увиденные в другом ракурсе, эти ответвления представились бы двумя линиями, сливающимися в одну, но Раскасс наложил на восприятие вектор, направленный в будущее, поэтому развилки предстали рождением детей, потомством.

Вторая жена Эйнштейна приходилась ему двоюродной сестрой, ее девичья фамилия была Эйнштейн, и линии их жизней начиная с 1919 года вплоть до ее смерти в 1936-м были безнадежно запутанным зеркальным лабиринтом, а из середины этой путаницы в 1928 году, в районе Швейцарских Альп, возникала третья нить, хотя она, кажется, исходила не из тех ответвлений, которые означали рождение детей.

Раскасс направил свое внимание на эту спонтанно возникшую нить. Она в нескольких местах пересекалась с другой и давала два отростка – при ближайшем рассмотрении они оказались линиями жизней Фрэнка Маррити и Мойры Брэдли, а оканчивалась эта странная нить в 1955 году в Нью-Джерси, так близко к окончанию нити Эйнштейна, что они выглядели слившимися. И были, строго говоря, необыкновенно похожи.

Раскасс сместил внимание вперед, в сторону возрастания энтропии, к взрослой жизни Фрэнка Маррити.

Нить Маррити в 1974 году пересеклась с другой, и на расстояние в двенадцать лет отчетливо протянулось ответвление их дочери, но в 1987 и в их узле появилась новая нить, а откуда она взялась, от внимания Раскасса ускользнуло. Нить эта, кем бы и чем бы она ни была, запутала линию жизни Маррити – так же как линия кузины-жены запутала нить Эйнштейна. В 1987-м на нити Маррити наметился разрыв – или этот разрыв был на новой внедрившейся нити, они были так близки и так похожи, что Раскасс не взялся бы сказать точно.

Более жестко сфокусированным краем своего внимания Раскасс увидел новоприбывшего в жизнь Маррити как зигзагообразную линию на узком участке Сан-Бернардино 1987 года; зафиксированная в нескольких местах, она сливалась с чередой машин, каждая из которых была зеленым «Рамблером-универсалом». Но и в машине за новоприбывшим трудно было уследить – по крайней мере, однажды линия «Рамблера» как будто заканчивалась, а потом начиналась заново с другого места.

Разобраться во всем этом было непросто. Область 1987 года представляла собой хаос, тысячи линий жизни размывались в облачный клубок – особенно на полосах, которые соответствовали горам Шаста и Таос в Нью-Мексико. Эту дымку создавало Гармоническое Сближение, взвихренное виртуальными личностями, проявлявшимися как точки в психическом тумане, но дальше во времени она не простиралась.

Жизнь Лизерль Маррити невероятно изгибалась внутри этого облака: вместо того чтобы двигаться вперед во времени, она круто заворачивала вбок, перпендикулярно, и занимала одномоментно мили и акры пространства, после чего оканчивалась смерчем, застывшим над горой Шаста. Лизерль попросту выпрыгнула из четырехмерной ткани, но двигалась в пространстве, а не во времени.

Почему-то казалось, что она оседлала золотую спираль между Пасаденой и горой Шаста, а в поперечном сечении, сообразил Раскасс, спираль должна выглядеть как свастика.

Сосредоточившись на вихре 1987 года, Раскасс стал погружаться в прошлое, в гущу того времени, чувствуя, как поле его зрения сужается, теряет обзор. Петляющий след автобуса проходил через область позднего лета, как частица пыли, участвующая в броуновском движении в стакане воды, и на его траектории Раскасс разглядел крошечную петельку – остановку на середине горного подъема, на высоте Панорама-Пойнт.

Он направил себя обратно в эту конкретную пространственную локальность, на конвейерную ленту последовательного времени. Раскасс стоял на коленях, вцепившись руками в шест ограды. Он простоял так совсем недолго, и колени, вдавленные в жесткий утоптанный песок, не успели заболеть.

Он уже встал на ноги и рассматривал огоньки Сан-Бернардино, когда сзади тяжело подошел Гольц.

– Видел мою татуировку? – спросил он.

– Я видел нашего человека из зеленого «Рамблера», – резко ответил Раскасс. – Он, похоже, не рождался – просто возник здесь и сейчас в последние несколько дней.

Гольц присвистнул, его легкомыслие как ветром сдуло.

– А вот это похоже на работу старухиной установки. Я-то думал, он отец Фрэнка Маррити.

– Нет, не отец. Я даже не представляю, кто это. Но, кстати, об отце Маррити – у него тоже не видно ни матери, ни момента рождения – просто появляется в 1928 году в Швейцарских Альпах, но умер он в Нью-Джерси в 1955-м. Это я помню, его убили мы.

– Значит, Дерек Маррити мертв. Уже тридцать два года как мертв.

– Да.

– И он не рождался, и матери у него нет? Я думал, он сын Лизерль Маррити. Лизерль Марич. Внук Эйнштейна.

– Нет. Лизерль его… усыновила.

– А зачем вы его убивали в 55-м? Сколько вы поубивали интересных людей, вместо того чтобы поговорить с ними. Уверен, что не хочешь отозвать Шарлотту?

– Уверен. Мы с ним уже поговорили. И пришли к выводу, что мертвый он нам полезнее, чем живой, – хотя пока от него было не много пользы.

– И какой пользы мы ждем от него мертвого?

– Будет проводником, оракулом – происхождение позволяет. В этом качестве он еще пригодится, – Раскасс, развернувшись, зашагал к автобусу, но задержался перед открытой дверью. – Думаю, мы должны выбросить тело… которым мы заплатили, прямо здесь.

– Конечно, – ухмыльнулся Гольц. – Мы оставляем за собой след из мертвецов. Как Гензель и Гретель, чтобы найти дорогу обратно.

13

Фрэнк Маррити проснулся на больничном стуле, когда окно в алюминиевой раме чуть посветлело. Дафна спала под тонким одеялом, трубка капельницы была все так же прикреплена к ее локтю, и ему не терпелось поскорее забрать отсюда дочь.

Фрэнк полез в карман рубашки за визиткой агента АНБ, а вытащил сразу две: карточку агента – с одним телефонным номером на 800, и визитку Либры Носамало Моррисон. Врач-ветеринар.

Надо было отдать ее Джексону, подумал Фрэнк, вместе с визиткой такси. А может, следует отдать ей карточку Джексона? Кто эти люди? Либра Носамало – избавь нас от зла…

Он встал, потянулся и, подойдя к столику Дафны, написал на верхней страничке ее блокнота: «Вышел покурить – вернусь через 5 минут». Блокнот он положил ей на одеяло.

Миновав сестринский пост и лифтовый холл, уже ступив на ковровое покрытие вестибюля, уже с пачкой «Данхилла» и зажигалкой «Бик» в руках, он кивнул скучающей за стойкой дежурной – и с удивлением увидел за окном Либру Носамало Моррисон, стоящую рядом с блочной бетонной скамьей, опять с сигаретой. Она смотрела не на него, а на все еще темную парковку.

Фрэнк помедлил и остановился.

Вчера днем она была в Сан-Бернардино, подумал он. Что она делает в этой больнице – в детской больнице? Ну… «Данхилл», Мильтон, Хаусман, виски «Лафройг» – она явно здесь, чтобы поговорить со мной. В пять утра.

«Не разговаривайте с ней», – сказал Джексон.

Маррити попятился, сделал два шага назад и развернулся к лифтам.

Но голос сзади окликнул: «Фрэнк!» – и он остановился, а потом обернулся.

Она вошла в вестибюль и, едва Фрэнк взглянул прямо на нее, повернулась к нему, помахала с улыбкой. На ней и теперь были темные очки – и, кстати, она была в тех же черных джинсах и бордовой блузке. Правая рука ее скрылась в сумочке – возможно, нащупывала сигаретную пачку. Она что, собирается позвать его покурить за компанию?

Кто-то толкнул дверь за спиной женщины, но Маррити смотрел только на нее, на большой стальной револьвер, появившийся из сумочки.

Маррити следил за дулом – оно поднималось и нацеливалось ему в лицо.

– Фрэнк! – выкрикнул вошедший и, рванувшись вперед, всем телом толкнул женщину в спину – ее рука резко взлетела, и в тот же миг уши Маррити разорвал громогласный хлопок выстрела. Позади него разбилось и с грохотом обрушилось стекло.

За спиной женщины стоял его отец, не отрывая взгляда от голубого ковролина.

– Не смотри на нее, Фрэнк! – почти так же громко, как и в первый раз, выкрикнул он. – Она слепая, пока ты на нее не смотришь!

Дерек Маррити повернулся к женщине за стойкой регистрации: – Ложись!

Маррити, пригнувшись, смотрел в коридор, уходивший к лифтам.

– Фрэнк! – позвала женщина в темных очках. – Взгляни на меня!

Это напомнило Маррити того рисованного человечка, который несколько часов назад просил Дафну: «Позволь мне войти, Дафна!» – и вместо этого он посмотрел на один из дюжины голубых диванчиков и нырнул за него.

Женщина все-таки сделала еще два выстрела – и одна пуля заставила диванчик подпрыгнуть.

– Посмотрите на меня, кто-нибудь! – взвизгнула она.

– Ты стоишь лицом к лифтам! – выкрикнул Дерек, обращаясь, видимо, к Либре Носамало. – Мы у тебя за спиной.

– Врешь! – сказала она и еще два выстрела потрясли вестибюль.

Если она обойдет эту кушетку, то расстреляет меня в упор, подумал Маррити. Он изготовился к рывку через вестибюль в коридор, но тут услышал, как распахнулись двери, и голос отца произнес:

– Она ушла. Она не смогла ничего увидеть. Иди к лифтам, не оглядываясь назад.

Маррити поднялся на ноги и поспешил к лифтовой двери, заставив себя смотреть только на нее. Отец, тяжело дыша, пристроился рядом. Выглядел он совсем не таким больным, как вчера.

– И выходим через заднюю дверь, – сказал старик. У него еще и загар появился.

Маррити нажал кнопку «два».

– Нет, я к Дафне.

– Фрэнк, она умерла, ты ей уже ничем не поможешь. Тебе нужно отсюда выбираться.

она умерла

У Маррити замерло сердце и, не успев опомниться, он уже прыгал через две ступеньки по лестнице. Позади внизу отец ударился о створку лестничной двери, которая не успела закрыться.

Маррити пинком распахнул дверь второго этажа и помчался мимо поста к палате Дафны. Он чуть не упал от облегчения, увидев, что она сидит на кровати, испуганно моргая.

– Ты… в порядке? – спросил он, затаив дыхание. – Здесь никого не было?

– Все хорошо, – хрипло ответила она и перешла на шепот: – Женщина стреляла в тебя или мне приснилось? Нет, здесь никого не было.

– Даф, – заговорил Фрэнк, – пора тебе выписываться.

Развернувшись к шкафу, он сорвал с вешалок ее джинсы и блузку. Лицо у него было холодным от пота.

– Так сразу? – прошептала Дафна. – У меня же капельница.

– Позовем сестру снять. Или я сниму. Если уж справился с трахеотомией, сумею… но нам не…

Из коридора донесся звук шагов по линолеуму, и Маррити поспешно заслонил собой Дафну, но в палату вошел его отец.

– Они ее перенесут… – начал он и осекся при виде девочки. – Не понимаю, – отчетливо произнес он.

И тут Маррити повернулся и бросился на дочь, прикрывая ее, потому что в уши ударил оглушительный грохот, и отец, стукнувшись о дверной косяк, стал оседать на пол.

Грохот не повторился, но сквозь звон в ушах Маррити почудился глухое потрескивание, как бывает, когда звук на пустом канале телевизора увеличен до отказа.

Он со страхом оглянулся через плечо – но никого не увидел в дверях, только отец лежал на линолеумном полу, видимо без сознания. Треск прекратился – если этот звук и вправду доносился извне. Обмякшее лицо отца было бледным и старым.

Фрэнк дрожащими пальцами отодрал с локтя Дафны полоску пластыря и вытянул иглу капельницы из запястья. Подозревая, что девочку тоже оглушило, он молча сунул одежду ей в руки.

Она попыталась приподняться, но тут же сморщилась:

– Ребра! Помоги сесть.

Маррити обхватил дочь за плечи и помог ей сесть. Она быстро сорвала с себя больничную рубашку и влезла в джинсы и блузку. Больные ребра ее больше не беспокоили. Присев у шкафа, девочка одной рукой достала обувь и кивнула отцу.

Под крики сестер, выяснявших, что происходит, Маррити взял дочь за локоть и направил ее к выходу на дальнюю лестницу.

– Подгоню машину, – громко заговорил он, спускаясь по бетонной лестнице со стальными уголками. – Жди у двери и сразу запрыгивай, когда я подъеду.

Дафна, ловко переступая босыми ногами, обогнала отца. Почти нормальным голосом спросила:

– А твоему отцу мы разве не поможем?

– Чем? Отвезем его в больницу?

Внизу Маррити приоткрыл дверь и выглянул: в ярко освещенном, застеленном ковролином коридоре никого не было видно. Он подвел Дафну к ближайшей наружной двери.

– Одну минуту.

Снаружи он огляделся, но не увидел ни женщины в солнцезащитных очках, ни – пока – полиции или охраны. Еще не наступили утренние сумерки, хотя небо над хребтом на востоке стало ярко-синим. Набрав в грудь холодного воздуха, Фрэнк бросился через парковку к своему пикапу «Форд».

Грузовичок завелся с одного оборота, и Фрэнк, не давая ему прогреться, задним ходом вывернул с площадки; потом перевел рычаг на первую передачу и рванул по свободному проезду к двери. Только когда Дафна вылетела из дверей и запрыгнула на пассажирское место, он заметил, что все это время не дышал.

– Что происходит? – спросила Дафна, захлопнув дверцу.

– Несколько минут назад меня пытались застрелить, – Маррити вывернул с больничной стоянки направо. Руки опять тряслись, он крепко вцепился в баранку и тяжело дышал. – Тебе не приснилось. Пристегни ремень, только чтобы он шею не задевал. Женщина в темных очках…

– О которой ты рассказывал мистеру Джексону, – вставила Дафна, перекидывая туго пружинящий ремень поперек груди и нашаривая под собой пряжку. – Он велел с ней не разговаривать. Фары?

Маррити включил фары, хотя видимость от этого не улучшилась.

– Та самая. Я слова не успел сказать, она сразу начала стрелять. А потом мой отец сказал, что ты умерла, и он… ты сама видела, действительно удивился, увидев, что ты жива. Он спас мне жизнь, – добавил Фрэнк. – Отбросил ее руку с пистолетом.

– Надеюсь, он жив.

– Пожалуй, я тоже надеюсь.

– Куда едем? – Дафна помычала про себя, повышая и понижая голос. – Голос у меня в норме.

– Не знаю, – Маррити, в третий раз поворачивая направо, на запад по Хайленд-авеню, посмотрел в зеркало заднего вида и не увидел на сумеречных дорогах под светлеющим небом ни одной машины, только впереди, удаляясь, ехали два больших фургона с бакалейными товарами. – Погони за нами нет. Да, ты разговариваешь как обычно.

– Может, домой?

– Может быть. Хотя… я сейчас поверну на юг и проверю, свернет ли налево та машина, что появилась сзади.

На повороте на Д-стрит горел красный, но Фрэнк свернул налево, проехал по диагонали через парковку у магазина донатов и выехал налево на Д-стрит. Грузовичок качнулся на рессорах.

Дафна, развернувшись под ремнем безопасности, встала на своем сиденье на колени и смотрела на дорогу через заднее стекло пикапа.

– Он тоже свернул на юг, пап, – сказала она, садясь на место. – В машине, по-моему, двое.

– Да, – согласился Маррити, заставляя себя говорить спокойно. И пассажир, подумалось ему, носит темные очки.

Отец сказал: «Она слепа, пока ты на нее не смотришь».

– Не смотри на них, Даф, – сдавленно попросил он.

Помнится, через пять или шесть кварталов на этой улице должен быть полицейский участок.

Фрэнк уже рассмотрел, что за ними движется желто-коричневая «хонда» – она приближалась, как будто шла на обгон. Маррити готов был поверить, что на сей раз у человека на пассажирском месте окажется в руках автомат. Он ударил по газам, рванув грузовичок вперед, но «хонда» все приближалась, забирая влево.

Уходить от нее до полицейского участка Маррити не надеялся.

– Даф, – быстро проговорил он, – ты можешь себе представить радиатор машины?

Мотор грузовика ревел, но переключаться на третью Фрэнк не хотел, потому что при переключении скоростей его машина на несколько секунд замедляла ход.

– Конечно. Они будут в нас стрелять?

– Да. Ты смогла бы «ухватить» радиатор из машины, не глядя на нее, как в воскресенье ухватила Рамбольда?

Дафна нахмурилась и зажмурила глаза, а немного погодя открыла и нерешительно глянула через плечо.

«Хонда» почти поравнялась с ними, хотя огибала по широкой дуге, выехав на пустую встречку – очевидно, там опасались, что Маррити ударит их бортом, и хотели держать его на мушке, даже если Фрэнк резко затормозит.

Что он и сделал. Но, едва он распрямил колено, до упора утапливая педаль, из-под капота «хонды» вырвался клуб белого пара.

Маррити было не до того – его занимала собственная машина. Грузовичок дрожал, его заносило, шины визжали по асфальту, но Фрэнк все же вспомнил, что надо переключить рычаг на первую, чтобы, отпустив тормоз, быстро вырулить сквозь чад горелых покрышек в переулок справа и рвануть по нему, застилая выхлопным чадом ряд запертых гаражей.

Он покосился на Дафну: к счастью, ремень, натянувшийся при рывке, не травмировал ей ребра и не задел швы на горле.

– У них ствол, – звенящим голосом проговорила девочка. – Мне пришлось посмотреть. Целили прямо в нас.

Под лобовым стеклом вился дымок – горела пепельница.

– Просто закрой ее, – сказал Маррити. – Сама погаснет. И не ори так своим залатанным горлом.

На И-стрит он, скрипнув покрышками, свернул налево и прибавил газу.

– Мне надо было вцепиться во что-то здесь, чтобы ухватить их мотор, – уже тише объяснила Дафна, отталкивая пепельницу, которую захлопнула ногой. Маррити порадовался, что дочь улучила момент и надела кроссовки.

– По-моему, пепельница немножко оплавилась, – добавила девочка.

– Ничего. Молодец, что догадалась вцепиться в пепельницу.

– Извини, что я посмотрела, ты ведь говорил не смотреть.

– Я даже рад, что ты выглянула. Машину нам придется бросить.

Маррити свернул направо, на обсаженную деревьями улочку с тихими старыми домиками-бунгало. Во рту у него пересохло, и краем глаза он видел, как воротник его рубашки вздрагивает в такт учащенному сердцебиению.

– Думаю, они прилепили к ней радиомаяк, поэтому и нашли так быстро.

– Ладно, – кивнула Дафна. – Что-то забираем с собой?

– Только мой портфель, – Маррити остановился у обочины перед жилым домом и поставил машину на ручной тормоз. Глубоко вдохнув и выдохнув, он разжал сведенные на руле руки и выключил зажигание. Во внезапно наступившей тишине проговорил: – У меня там, вместе со студенческими работами по Твену, пачка писем Альберта Эйнштейна.

– Ничего себе! – Дафна открыла дверцу со своей стороны и выскочила на тротуар. – Это ты здорово придумал!

Маррити открыл свою дверь и вздрогнул, когда холодный рассветный ветер тронул влажную рубашку.

– Поищем-ка автобусную остановку.

– У тебя карта «Версатель» с собой?

– Угу, – спустившись на асфальт, Фрэнк обошел машину спереди и встал рядом с дочерью. – Но на счету всего сотни две долларов. И восемьдесят с чем-то в кармане.

– Деньги нам нужны, только чтобы добраться туда. Потом будем купаться в золоте.

– Я оставлю тебе сотню, – сказал Маррити, беря Дафну за руку и направляясь на запад, – и, пожалуй, отвезу тебя к Карле и Джоэль. Заберу после того, как наведаюсь в дом Грамотейки. Потом мы…

– Нет, я должна поехать с тобой.

Фрэнк посмотрел на обращенное к нему личико дочери и покачал головой.

– Эти люди охотятся за мной, Даф. Я не смогу уходить от них, одновременно оберегая тебя и беспокоясь о тебе.

– Они… – она явно очень быстро соображала. – Они охотятся и за мной, и за тобой. Ведь тому типу из мультика нужна была я, верно?

– Да, – признал Фрэнк, нервно посматривая на машины, сновавшие туда-сюда по И-стрит, и надеясь не увидеть среди них коричневой «хонды».

– А дом Карлы и Джоэль они могут найти. По твоей телефонной книге, запросто. Будут следить за всеми нашими знакомыми, – Дафна почесала нос. – А что, если тот, из мультика, может определить, где я, точно так же, как они отыскали наш грузовик?

По тому, как она сжала его руку, Маррити понял, что она сама испугалась этой мысли.

И его напугала. «Я бы не поручился, что это невозможно», – подумал он.

– И еще… – продолжала Дафна, храбрясь изо всех сил, – Карла и Джоэль во все добавляют сыр «Вельвита».

– Для тебя они приготовят сырное суфле, – в тон дочери ответил Маррити. – Перейдем на ту сторону, а потом в тот переулок.

Держась за руки, они перебежали улицу и перешли на шаг, взяв курс на юг, между заборами задних дворов и деревянными будками старых гаражей.

– Но назовут его не суфле, – подхватила Дафна.

– А сырной лужей!

– В которой плавают рисовые хрустики! – продолжала дурачиться девочка, произнося «рисовый» как «ризовый».

– Ладно, – вздохнул Маррити, – это серьезный аргумент. Чем такое, лучше уж поедешь со мной.

14

– Если ты надеешься на радио, – спросил Эрни Боззарис, – почему не припас приемник для нас?

– Не стала бы она заниматься этим прямо здесь, пока мы тут стоим, – объяснил Лепидопт. – К тому же, единственное, что мы сможем улышать по радио, – во всяком случае, по одному-двум приемникам, – это зашумленные частоты, чередующиеся полосы шума и тишины.

Утреннее солнце уже ярко играло на пастельных нейлоновых куртках рыбаков, взобравшихся на Ньюпортский пирс, а Лепидопт и Боззарис оставались в прохладной тени у закрытого ресторана тайской кухни, на влажной, присыпанной песком мостовой. Лепидопт с завистью поглядывал на немногочисленных серфингистов, поплавками скачущих по темно-синим волнам за линией прибоя, – однажды у него было предчувствие, что он никогда уже не будет купаться в океане, и с тех пор он не осмеливался даже подняться на пирс. Они с Боззарисом оба были одеты в джинсы, свитера и теннисные туфли.

Здесь Лепидопт наконец почувствовал, что может обойтись без наушников. Вокруг не видно было даже платных телефонов.

– Ужасно людное место, – сказал Боззарис. – С какой стати Лизерль пришла бы именно сюда, чтобы запустить свою машину?

Они остановились по ту сторону бульвара Бальбоа, на парковке у переправы. По дороге сюда Боззарис затащил Лепидопта в булочную, и теперь выуживал из бумажного мешка присыпанный сахарной пудрой пончик с джемом.

– А раньше она проделывала это здесь? В 1933-м? – он беспокойно оглядывался вокруг. – Я так понимаю, пончика ты не хочешь? – добавил он, помахивая пакетом.

– Угомонись, юноша, – ответил Лепидопт. – В 33-м она бы ее здесь не установила, нет, но два дня назад вполне могла посчитать это место подходящим, потому что, мне кажется, она не надеялась пережить этот прыжок. Понимаешь, в этом месте пространство и время основательно перекручены. – Он повел бровью в сторону пончиков. – Нет, спасибо.

– Перекручены… – повторил Боззарис с набитым ртом, наверняка полным свиного жира. Лепидопт, кивнув, махнул на пустую парковочную площадку и пирс.

– Здесь, именно здесь, находился эпицентр землетрясения 1933 года. Десятого марта, пять пятьдесят четыре пополудни. Обрати внимание, все здания здесь современные! Эйнштейн в этот момент находился в Калифорнийском технологическом и, кстати, как раз обсуждал сейсмографы! Мы полагаем, он боялся, что накануне Лизерль испытала машинхен – машину времени. Девятого был зарегистрирован предварительный толчок, возможно, действительно вызванный пробным пуском.

– Но ее тогда здесь не было, – продолжал Лепидопт. – По крайней мере ее физического тела не было. Насколько я понял, перемещаться во времени – именно двигаться, а не просто попасть и оглядеться вокруг в мире Йецира – так вот, реально путешествовать во времени человеку безопаснее всего в двух разделенных астральных проекциях: одна располагается на горе, вторая в низине, а физическое тело находится где-то посредине.

В качестве низины уровень моря в районе Лос-Анджелеса подходит идеально, разве что ты захочешь выбрать для второй проекции Долину Смерти.

Лепидопт взглянул на уходящий в обе стороны от них ряд скамеек и сдающихся в аренду домов. Даже сейчас, несмотря на утреннюю прохладу, молодежь в символических купальниках уже разъезжала на велосипедах по набережной, залитой пятнами света и тени.

– Но позавчера, – продолжал он, – Лизерль Марич – наша Лиза Маррити – о безопасности, судя по всему, не думала. Она собиралась покончить с собой. В таком случае прыжок с уровня моря прекрасно ей подходил, и она могла установить машинхен прямо здесь. Не думаю, что это какой-то очень сложный аппарат – как-никак, она, видимо, привезла его на такси, в чемодане.

Боззарис скользнул взглядом по парковке и отдаленной зеленой лужайке у подножия пирса.

– А фильм ей разве не нужен был? – спросил он. – Кассету она оставила дома.

Перед самым рассветом Малк пробрался во двор к Маррити и бесшумно перебрал содержимое мусорных баков. Он отыскал и унес с собой видеомагнтофон с остатками кассеты внутри. Чтобы точно быть уверенным, что все будет уничтожено, Маррити полил его бензином и поджег. Но он никак не мог проверить, уничтожена ли запись.

Лепидопт пожал плечами.

– Она все эти годы продолжала усовершенствовать прибор – добавила фильм, плиту с отпечатками. Могла придумать и что-нибудь другое, более портативное.

– А как она может выглядеть, эта машинхен?

– Прежде всего, это свастика из золотой проволоки, – ответил Лепидопт, – примерно три фута в поперечнике. Ее надо положить плашмя и встать на нее – такую свастику нашли в месте ее прибытия на гору Шаста. Ее старуха должна была спрятать – хорошо, если где-то закопала и никто ее еще не откопал. Мы должны искать проволоку, а в идеале – целую конструкцию.

– Но ведь тут не было никаких… два дня назад никаких виртуальных младенчиков тут ведь не появлялось, да?

– Не появлялось. Да они, по-видимому, держатся всего несколько секунд, так что если что и было, то уже не осталось. Можешь больше не переживать, что из-под пирса торчит бездомный младенец. – А на той поляне, на горе Шаста, никто в воскресенье не видел… виртуальных младенцев?

– Нет, но в воскресенье она использовала машинхен не для путешествия во времени, а просто для мгновенного скачка сквозь пространство, в сторону от конуса своего вероятного будущего. Это совсем не такой скачок, как в 1933-м. Мне думается, в воскресенье она пыталась что-то с себя соскрести, что-то вроде наросших на душу рачков, – и прыгнуть туда, куда они не смогут за ней последовать, чтобы умереть очищенной, без них.

Боззарис рассмеялся, но при этом его, кажется, трясло.

– Рачки на душе… ничего так поскребла, все горы в огне, – оглянувшись на волны, он спросил: – А когда она прыгнула и вернулась в 1933 год, она изменила прошлое?

Лепидопт развел руками.

– Откуда нам знать? Если и изменила, то мы живем в переделанном ею мире. Изменил ли Эйнштейн прошлое, когда прыгнул в 1928 году? Ответить на эти вопросы могли только Эйнштейн и Лизерль Марич.

Ответ, похоже, не обрадовал Боззариса.

– Их обоих нет в живых, – заметил он. – Но ведь даже в 33-м, когда она вернулась из прошлого, эти кошмарные младенчики здесь не появлялись, да? – он покачал головой. – Жуть какая, с этими младенцами.

– Нет, здесь они и не могли появиться – можешь больше не трястись. Левин из хайфовского Техниона считает, что виртуальные младенцы появляются там, куда прибывает физическое тело, да и то совсем ненадолго. Когда, путешествуя во времени, ты теряешь скорость, набранную в пятимерном пространстве, и замедляешься до скорости последовательного времени, возвращаясь в наш ограниченный мир Асия из более масштабного мира Йецира, избыток энергии сбрасывается в виде виртуальных копий тебя самого, причем для вселенной экономнее выбросить множество совсем юных копий, чем несколько зрелых; точь-в-точь как раскаленный кирпич излучает низкоэнергетические инфракрасные волны, а не высокочастотные волны в видимом диапазоне.

Боззарис, не в силах разобраться в этой метафизике, только головой покачал.

– Но все же это настоящие дети? Когда это происходит? Или они просто… миражи?

Светловолосая девушка на велосипеде, замедлив ход, бросила Лепидопту красный транзисторный приемничек, тот поймал его левой рукой.

– Прием нормальный и скучный, – сообщила она и погнала дальше, мелькая загорелыми коленками и выворачивая из тени на пляж.

– Саяним становятся все симпатичнее, – отметил Боззарис.

– Скотина ты! – Лепидопт выкинул пластиковый пакет «Сирс», в который был упакован приемник, и, глянув на шкалу настройки и проверив частоту, засунул радио в карман свитера.

– На что он настроен? – поинтересовался Боззарис.

– Сто восемьдесят мегагерц, – ответил Лепидопт. – Самая высокая из доступных FM частот. Кажется, христианское вещание, – он вздохнул. – Если Лизерль и правда прыгнула отсюда меньше двух суток назад, ткань пространства-времени должна быть так перекручена, что на высоких частотах остались складки. Сигнал должен интерферировать сам с собой.

Нетерпеливо скользнув взглядом по пляжу и парковке, он продолжил:

– Однажды такого младенца выхватили из поля обратного выхода, пока поле не исчезло. Он прожил по меньшей мере семь лет. Так что, да, похоже, они настоящие.

– И мне можно об этом знать?

– Это касается нашего дела. В 1928 году отец брал Лизерль с собой в Цуоц, в Швейцарские Альпы. Ей тогда было двадцать шесть, а Эйнштейну сорок девять. Он потом говорил ей, что ездил в Цуоц исправить грех, совершенный несколько лет назад, – а вышло, что совершил другой, еще страшнее. В общем, когда его таинственная машина была готова и он поднялся на вершину над Цуоцем и… вероятно, померцав какой-то миг, он тут же потерял сознание, поскольку использовал только одну свою астральную проекцию, оставшуюся в долине под Пиц Кешем, и удар при возвращении оказался слишком концентрированным и ничем не сбалансированным. А Лизерль оказалась лицом к лицу не только с отцом, который лежал в обмороке, но и в окружении… сколько их там было? несколько дюжин?.. голеньких младенцев, лежащих на снегу. Она схватила одного и кинулась к ближайшему дому, где жил друг Эйнштейна, Вилли Майнхард, и позвала людей на помощь, но, добравшись до места, они нашли там одного Эйнштейна. Остальные младенцы пропали, хотя тот, которого спасла Лизерль, вполне себе присутствовал в доме Майнхарда. До этого Эйнштейн любил горы – ходил в походы по Альпам с женой и Марией Кюри. А потом даже видеть их не мог.

Мальчишка-подросток, прокатив мимо на скейтборде, крикнул: «Станция кретинская, но прием хороший!»

Он бросил зеленый пластиковый приемник, и Лепидопт, поймав его, помахал рукой.

– Все это мы узнали, – продолжал он, обращаясь к Боззарису, – от Греты Маркштейн, старой подруги Эйнштейна, которая взяла к себе и растила невероятного младенца – это, разумеется, был мальчик – еще семь лет. Вот, держи свое радио, оставь себе. По-видимому, денег на ребенка Эйнштейн не давал, поэтому в 1935-м Грета отправилась к нескольким его коллегам в Берлине и Оксфорде с просьбой передать Эйнштейну, что она его дочь, а семилетний мальчик – его внук, и ей нужна финансовая помощь. Нам она говорила, что не сомневалась: Эйнштейн поймет, кто она на самом деле и кто или что такое этот малыш. Фредерик Линдерманн из Оксфорда, принимая женщину с ребенком у себя в кабинете, дал им попить воды и после их ухода сохранил оба стакана с отпечатками пальцев.

Лепидопт помолчал, следя глазами за парившими в солнечном сиянии чайками – ярко-белыми на фоне все еще темно-голубого неба.

– Иссер Харель, – продолжал он, – заполучил эти стаканы в 1944-м, за четыре года до того, как возглавил Шин-Бета, и за шесть лет до того, как стал руководителем Моссада. Он убедился, что женские отпечатки действительно принадлежали Маркштейн, а вот отпечатки мальчика его, естественно, заинтриговали. Секретное хранилище, которое он устроил за фальшивой стеной в своей квартире на улице Дов Хоз в Тель-Авиве, во времена Британского мандата, предназначалось в первую очередь для хранения этого стакана.

Лепидопт пожал плечами.

– Понятно, что это ничего не доказывало – просто старый стакан с детскими отпечатками Эйнштейна, причем никак нельзя было подтвердить, что отпечатки не датируются 1880-ми. Однако при всей сомнительности происхождения, это указывало, что у Эйнштейна имелось нечто такое, о чем Израилю следует знать. Харель пришел к выводу, что речь идет о путешествии во времени, что маленького Эйнштейна каким-то образом доставили в 1935 год. Это действительно было путешествие во времени, однако мальчик был всего лишь квантовым побочным продуктом, а не настоящим Эйнштейном.

– Интересно, почему отпечатки Фрэнка Маррити идентичны отпечаткам того старика, который ездил на «рамблере»? Что, Фрэнк Маррити – выживший дубликат старика?

Малк утром обнаружил «рамблер» на стоянке у детской больницы Эрроухеда, хотя старика, который в нем приехал, нигде не было видно. В больничном вестибюле стреляли, потом Маррити с дочерью, на вид невредимые, сбежали.

– Это возможно, – ответил Боззарису Лепидопт, – если старик в какой-то момент перескочил в 1952 год. Хотя у Маррити есть с виду вполне легальное свидетельство о рождении в больнице Буффало штата Нью-Йорк. А у такого виртуального младенца законного свидетельства быть не может. Но более вероятно… – Лепидопт в упор взглянул на напарника, – что этот старикан и есть Фрэнк Маррити, запрыгнувший сюда, в 1987-й, из будущего.

– Ого! – заморгал Боззарис.

– Возможно, это и убило Сэма Глатцера, – добавил Лепидопт. – Когда старый Фрэнк Маррити в воскресенье днем подъехал на «рамблере» к дому своего более молодого двойника, Сэм увидел одного человека в двух местах. Дальновидцы словно по канату ходят, когда работают, они очень рискуют, а такое невероятное зрелище могло дезориентировать и слишком потрясти его.

Молодой полицейский в синих шортах и рубашке с коротким рукавом подкатил к ним на велосипеде и притормозил перед Лепидоптом.

– Никаких помех в радиусе сотни ярдов от пирса, – сказал он. – Я уронил приемник.

Лепидопт великодушно махнул рукой.

– Пустяки. Спасибо.

Когда полицейский, кивнув, нажал на педали, Лепидопт взглянул на Боззариса и тоже пожал плечами.

– Надо было просто схватить старикана, – сказал Боззарис, – эту более старую версию Маррити, и выведать, что он знает о будущем. Ему на вид около шестидесяти – он, должно быть, прибыл из 2012-го!

Лепидопт направился к северу по сырой, хрустящей песком мостовой, не отрывая взгляда от носков своих теннисных туфель. Боззарис последовал за ним.

– Взять мы его возьмем, – тихо проговорил Лепидопт. – И убьем, если понадобится, чтобы те, другие, не узнали, что ему известно. Но будущее, в котором он жил, не обязательно окажется актуальным для нас, если я выполню приказы, отпечатавшиеся вчера ночью на пластилине.

– Ах, да! – нахмурился Боззарис. – И не только будущее – чуть ли не вся моя жизнь, если ты вернешься и изменишь события 67-го. Я родился в шестьдесят первом.

– Вряд ли это хоть как-то изменит твою жизнь, – пробормотал Лепидопт, но, еще не договорив, понял, что солгал.

Что если перемены, вызванные им, изменят или предотвратят войну Йом-Киппур 1973 года, когда Египет и Сирия неожиданно напали на Израиль в Судный день, когда почти все резервисты страны были в синагогах или молились дома? А возможно ли, чтобы преднамеренные изменения не коснулись этой войны?

Те две военные недели Лепидопт провел в штаб-квартире Моссада – в здании Адар Дафна на бульваре Царя Саула в Тель-Авиве, двадцать четыре часа в сутки наблюдая за моссадовскими дальновидцами, отчаянно пытавшимися отследить египетские танковые дивизии в Синайской пустыне. Израилю удалось разбить сирийские и египетские войска, как и некоторые действовавшие на свой страх и риск иракские и иорданские части, но в первую неделю войны дела Израиля шли из рук вон плохо. Много, много жизней было безвозвратно утеряно. Изменение хода той ужасной войны неизбежно изменило бы жизнь Боззариса – самыми разными способами. Насколько Лепидопт знал, отец его напарника погиб во время войны Йом-Киппур вместе со многими другими убитыми в Синае, на Голанских высотах, в небе и на море. А может быть, не погиб, но погибнет в новой реальности той войны.

Боззарис к тому времени успел хотя бы родиться. Сын Лепидопта, Луис, появился на свет только в 1976-м.

Ему вспомнился амулет, который ему выдали в 1967-м: значок в виде дозиметра, обернутый в кусочек пленки. Жизнь твоя будет священна, как и всех, кто пойдет за тобой. Неизменна, неотредактирована… Он жалел, что у него тогда не отобрали значок и что он подарил амулет маленькому Луису.

– Чушь собачья, – бросил Боззарис, с улыбкой выуживая из пакета очередной пончик. – В крайнем – в самом крайнем случае – этот наш разговор не состоится. И я никогда не съем этот пончик, – и он быстро откусил кусок, словно вселенная даже сейчас могла помешать ему в этом.

Лепидопт вспомнил о приказах, которые они втроем прочитали этой ночью на влажном пластилине в мотеле «Вигвам».

«Используйте машинхен Эйнштейна для возвращения в 1967 посредством потерянного пальца. Скажите Харелю: „Измени прошлое“ – он готов к этому условному сигналу с 1944 года. Дайте ему полный – повторяю, полный – отчет. Доберитесь до камня Рефидим и скопируйте надпись (к настоящему моменту уничтоженную (в 1970 году) израильским ученым, который сразу же после этого покончил с собой). Доставьте надпись Харелю вместе с полным рассказом о себе. Вы вернетесь в Лос-Анджелес в истекающем 1987 году, если захотите».

Когда все это прочитали, Лепидопт скатал голубой «Плэй-до» в шарик и спилил все вырезанные на стальных цилиндрах знаки. А час назад Боззарис, дойдя до конца пирса, выбросил стертые цилиндры в море.

Хотел бы я знать, размышлял Лепидопт, что было написано на камне Рефидим… или что я прочитаю, если смогу вернуться в 1967 год. Интересно, не проникнусь ли я симпатией к человеку, который отдал жизнь, чтобы быть уверенным, что надпись уничтожена? Ему вспомнился отрывок из книги Зогар второго века: «Но когда Израиль возвратится из рассеяния, все высшие ступени удостоены будут покоиться в мире и согласии на этой одной. Тогда получат люди сокровище высшей мудрости, которым они не обладают и по сей день».

– Верно, – вздохнул Лепидопт, – чушь собачья.

Боззарис ухмыльнулся.

– Как ты рассчитываешь вернуться в прошлое?

– Понятия не имею. В идеале об этом мне расскажет старший Фрэнк Маррити. А если нет, то, может быть, узнаем из писем Эйнштейна; или вызовем духов и спросим у них; а может, тридцатипятилетний Фрэнк Маррити знает и расскажет мне.

– Не расскажет, если девица в темных очках снова к нему подберется.

– Скорее всего, я вообще не найду способ, как это сделать.

И это будет очень хорошо, думал он. Ведь мы добились решительной победы в войне Судного дня, так что Сирия и Египет, как обычно, вздохнули с облегчением, когда ООН обязала всех прекратить огонь.

Но, если сумею, я должен вернуться и спасти как можно больше израильтян и израильтянок, погибших в той войне.

– А как понять «посредством потерянного пальца»?

– Даже не представляю. Наверно, у моей ауры по-прежнему десять пальцев, для одного из которых теперь нет материального соответствия. У астральной проекции до сих пор должно быть десять пальцев.

Посредством потерянного пальца.

Лепидопта осенила грандиозная мысль: «А что, если все мои „больше никогда“ – никогда больше не потрогаешь кота, никогда не услышишь имени Джона Уэйна или телефонного звонка – относятся только к этой временной линии? Если я вернусь в 1967 год и всего-навсего помешаю двадцатилетнему Лепидопту коснуться Западной стены, тогда у меня не будет того первого предчувствия. И может быть… наверняка! – в той временной линии не будет и других!»

Он ухватился за эту мысль. Конечно, тогда все объясняется, пылко рассуждал он. Предчувствия пророчили, что это не та временная линия, которая должна возобладать. Это не та жизнь, которая предначертана мне судьбой.

Все это, включая первое предчувствие у Стены, было только предварительно, подлежит возможному пересмотру. Вернувшись сюда, в 1987 год, сохранив надпись на Рефидим в 1967-м и дав полный отчет Харелю, я попаду в свою настоящую временную линию, где мою жизнь не ограничивают слишком узкие рамки.

Он вспомнил вывороченные из земли еврейские надгробия, из которых в Иерусалиме сделали мостики через канавы. Может быть, и надгробие, мерещившееся ему в последние дни – с выбитым именем «Лепидопт» и второй датой 1987 – тоже удастся выворотить.

Он холодно покосился на Боззариса. Ничего с тобой не случится. Ты благополучно родишься до того, как я переведу стрелку перед локомотивом истории.

…а Луис не успеет.

Он вспомнил, о чем подумал прошлой ночью в мотеле «Вигвам», узнав, что Маррити собирается скопировать письма Эйнштейна, с тем чтобы продать оригиналы. «Будь мой сын в опасности, я бы первым делом думал не о том, как сделать деньги на письмах Эйнштейна».

Нет, не о деньгах я думал бы, размышлял он сейчас. Но о жизни, которая продолжится после очередного телефонного звонка, раздавшегося поблизости. Однако Луис все же родится в 1976-м, как это случилось в нынешней временной линии, если только двадцатипятилетний Орен Лепидопт женится на Деборе Альтман в 1972 году, но нет оснований думать, что он этого не сделает. Это было за год до войны Судного дня, так что ничто не сможет этого отменить. Он постарается, чтобы ничто не повлияло на эту часть истории.

А если сын молодых Лепидопта и Деборы будет зачат в другую ночь 1975 года – будет ли это тот мальчик, которого знал Лепидопт? Да и вообще, будет ли зачат мальчик? Какой биологический механизм решает, что эмбрион будет мальчиком или девочкой?

А если война Йом-Киппур после выполнения задания пойдет иначе и молодого Лепидопта не назначат в штаб-квартиру Моссада, а пошлют в бой и убьют, прежде чем он станет отцом? Конечно, это очень маловероятно! Лепидопт помнил: кроме него, практически некому было заниматься дальновидцами.

Только потребуются ли им дальновидцы на этот раз, если рапорт вернувшегося из будущего сорокалетнего Лепидопта отменит или прекратит войну?

Ну, я могу позаботиться, чтобы молодой я не шел в бой, пока не зачнет Луиса в 1976-м… и вообще не брался до тех пор за опасную работу. Или не попал по неосторожности под машину, или не забыл пристегнуть ремень? Или чтобы вообще не садился за руль? Сумею ли я убедить молодого Лепидопта, что все это необходимо ради сына, которого он никогда не видел?

Лепидопт обливался потом, хотя в тени выстроившихся на набережной домов было еще прохладно.

Загорелый босой мальчуган в плавках, с белой цинковой мазью от солнца на носу, сломя голову подбежал к ним и проговорил:

– Понимаете, чуть не забыл.

Он остановился перед ними, тяжело дыша и держа в руках картонную трубочку шоколадных конфет «Фликс».

Это что-то от Малка, подумал Лепидопт. Он посчитал сообщение достаточно срочным, чтобы послать его с бодлим, курьером из саян. Мальчишка не внушал доверия, но наверняка кто-то из взрослых наблюдал за тем, чтобы тот передал пакет из рук в руки.

– То есть ты забыл меня, – сказал Лепидопт, – и я вроде как забытый человек.

Выбирая для них условные сигналы, Баззарис пользовался текстами старых мюзиклов – Лепидопт надеялся, что у него хватило вкуса оценить старые мюзиклы! – а эти строки, насколько он помнил, были из «Золотоискателей» 1933 года.

Мальчик протянул ему картонную трубочку и убежал, едва Лепидопт взял ее в руки.

– А если там бомба? – беспечно спросил Боззарис.

– Спорим, нет?

Лепидопт оторвал запечатывавший ее скотч и развернул вложенный поверх конфет клочок бумаги. Почерком Малка было написано: «Только что прибыл Фед. Экс., из дома. Шишка».

Лепидопт заглянул внутрь, присмотрелся поближе – и чуть не выронил картонку.

– Ну и мерзость, – сипло выдавил он.

– Что там?

– По-моему… думаю, это мой палец.

Боззарис отшатнулся, потом нервно рассмеялся.

– Можно посмотреть? – Нет. Любишь рассматривать пальцы, отстрели свой, – Лепидопт покалеченной рукой вытащил из кармана платок, промокнул лицо. – Они… сохранили его! Знали, уже тогда… – он снова заглянул в картонную трубочку. – Вот… пара дырок на кончике, одна сквозь ноготь, и на ногте царапины крест-накрест. Они прицепили к нему ярлык или какую-то бирку степлером!

Боззарис пожал плечами.

– Двадцать лет прошло. Скотч мог ссохнуться.

Лепидопт осторожно опустил трубочку в карман свитера, где уже лежали приемники. Один вывалился, треснул от удара, и он пинком отбросил его на край парковки.

– Визитка! – выпалил он. – Служба такси! Чемодан!

– М-м? – удивился Боззарис.

– Не было здесь машины времени. Старуха проделала это не здесь. Это был ложный маневр, блеф. Лизерль села в такси с пустым чемоданом, или нет, скорее, заплатила какой-нибудь старухе, чтобы та поехала. И я напрасно торчал тут, глядя на этот гребаный океан!

У Боззариса глаза на лоб полезли – его напарник никогда так не ругался. Он засеменил за Лепидоптом, который уже спешил на короткую улочку, ведущую к бульвару Бальбоа.

– Она оставила визитку на кухонном столе… – заговорил Боззарис.

– Чтобы мы потеряли время, или чтобы вторая команда потеряла время – все, кого переполошил психический шум ее ухода – ЦРУ, пресса, Ватикан! Слушай, она пряталась столько лет, она была такой же скрытной, как и ее отец. И у нее тоже был ребенок, значит, она не хотела, чтобы эту штуку нашли и использовали. Она ни за что не забыла бы карточку на столе, если бы действительно собиралась прыгать отсюда. Такси, старуха с чемоданом, кем бы она ни была, – это способ задержать тех, кто станет искать машину, не остановить, только задержать. Раз так важно было хоть на пару часов увести нас в сторону, значит, эти несколько часов были для нее очень важны, могли существенно изменить дело. Она, должно быть, запустила – должна была запустить! – цепочку событий, которая уничтожит механизм после использования.

Лепидопт уже почти бежал, и Боззарис на ходу швырнул в урну пакет из-под пончиков.

– И где ее искать?

– У нас есть одна подсказка: здесь машины нет.


15

Беннет Брэдли в ответ на кивок двух вошедших в ресторан встал и остался стоять в проходе у своего столика. Один из мужчин был невысоким и пухлым, с темной бородой, второй – высоким и женоподобным, с белым ершиком на голове. Оба в темных деловых костюмах. В ярком утреннем свете, лившемся в зал из окон, оба выглядели усталыми.

– Мистер Брэдли, – начал беловолосый, слегка поклонившись, – зовите меня Штурм.

– А меня Дранг, – с улыбкой представился бородач, блеснув глазами за стеклами очков.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – пригласил Брэдли.

Было всего девять утра, а кто-то из них – Брэдли решил, что Штурм, – позвонил ему в семь. Беннет тоже устал – после вчерашнего перелета из Шаста, трансфера из аэропорта до отдаленной парковки, где он оставил машину, и сражения с пробками на автостраде, он бы предпочел поспать подольше.

Выбираться из дома утром пришлось украдкой, чтобы не разбудить Мойру.

Мужчины пристроились на диванчике, зажав Беннета с двух сторон.

– Мы, – заговорил севший справа Штурм, – поговорили утром по телефону с вашим зятем Фрэнсисом Маррити и сказали ему то же, что вам вчера. Мы упомянули, что хотели бы для завершения сделки по продаже иметь дело с обоими наследниками Лизы Маррити – то есть не только с ним, но и с вашей женой, и с вами. Он гм… ответил, что собственность – это девять десятых закона, и повесил трубку. Он забрал дочь из больницы, но домой в Сан-Бернардино они не возвращались.

– Из больницы? А как она попала в больницу?

– После трахеотомии. Кажется, подавилась за едой.

– Ребенок жрет как свинья, – бросил Беннет. – Боюсь, это не последний раз, стоило бы поставить ей постоянный клапан.

– Нам только кофе, – сказал Дранг подошедшей официантке с блокнотиком. Когда та, кивнув, отошла, он обратился к Беннету:

– Мы предлагаем пятьдесят тысяч долларов и хотели бы завершить сделку как можно скорее. В идеале – сегодня.

Дыхание толстяка пахло ментоловыми «тик-таками».

– Если ваш зять скроется с этими вещами, – добавил Штурм, – и продаст их кому-то другому, мы с вами мало что сможем сделать. А потом он будет искренне заявлять, что никаких вещей у него и в помине не было. Полностью все отрицать, изображать неведение.

У Беннета похолодело в желудке.

– Но ведь вы можете обратиться в полицию с вашим… списком? И показать переписку с его бабкой? То есть, вы ведь не хуже меня знаете, что это за вещи, даже лучше меня, раз уж точно знаете, что собиралась продать старуха.

«Что же так долго не несут кофе?» – подумал он и спросил:

– Я прав?

Некоторое время Штурм разглядывал Беннета. У него были очень светлые голубые глаза и белые ресницы.

– Нам не хотелось бы вмешивать в это дело полицию, – наконец ответил он. – Вы заметили, что мы вам даже не представились? У вас нет ни нашего номера, ни адреса. Если сделка не состоится, мы пожмем плечами и… исчезнем. Вместе с нашими деньгами.

Боже мой, соображал Беннет, что же собиралась продавать эта безумная старуха? Контейнеры с пулеметами? Героин? Что бы это ни было – пятьдесят тысяч долларов, имен не называют! – это явно незаконно.

Ему внезапно и необъяснимо захотелось есть, запах яичницы с беконом с соседних столиков ударил в нос.

– Вы знаете, куда могли отправиться Маррити с дочерью после нашего разговора по телефону? – спросил Дранг.

– Когда я получу деньги? – вопросом на вопрос ответил Беннет. – И как? Раз уж эта такая… неофициальная сделка.

Надо уходить, говорил он себе. Знаю, что надо. Можно ли доверять их чеку? И даже если заплатят наличными – откуда мне знать, что деньги не фальшивые? Я не веду дел с подобными типами. Хорошо, что утром не разбудил Мойру.

– В филиале Американского банка на Калифорнийской улице, – ответил Штурм, – лежат шесть банковских чеков на ваше имя – каждый на 8333 доллара ровно. До пятидесяти тысяч не хватает двух долларов, но их мы сейчас заплатим за ваш кофе. Как только мы получим нужные предметы, отвезем вас в банк, заберем и передадим вам банковские чеки. Можете положить их на любой депозит или обналичить в любой момент в течение трех лет.

Меня это устроило бы, подумал Беннет, чувствуя, как по ребрам под рубахой стекают капли пота.

– Если совесть заговорит, можете разделить их с зятем, – без всякого выражения произнес пухлощекий Дранг.

Беннет почувствовал, как губы растянулись в ироничной усмешке.

– Вы знаете, где искать Маррити с дочерью? – спросил Дранг.

– Да, – ответил Беннет, – но сначала давайте заберем чеки.

– Это можно, – согласился, вставая, Штурм.

– Останетесь мне должны за кофе, – с напускной бравадой пошутил Беннет и тоже встал.


«Я не старик, я юноша, с которым что-то стряслось…»

Кажется, это была цитата из Микки Спиллейна.

Человек, называвший себя Дереком Маррити, разглядывал хрустальные подвески на погасшей люстре, все ярче освещавшейся солнцем. Он не спал больше суток, но заснуть не мог. Он лежал на узкой кровати Лизы Маррити, той самой, на которой проспал воскресную ночь. В семь утра в понедельник он отправился отсюда в дом Маррити. Сейчас, во вторник утром, он жалел, что не проспал допоздна и не отказался от встречи с бедными Маррити.

Он взял с ночного столика помятый окурок, обернутый кусочком клейкой ленты. Фильтр, прежде желтоватый, выцвел до белизны.

Гляди куда угодно, только не на дом свой, ангел.

Он снова уронил окурок на ночной столик.

Кристаллики слегка вращались под влетающим в открытое окно ветерком, пахло жасминовыми цветами, посаженными Грамотейкой, и солнечные лучи, преломляясь, играли красными, голубыми и зелеными пятнами на стенах, задерживаясь на картинах и книжных корешках.

Над его головой колыхались кружевные занавески. Он вспомнил, что Грамотейка использовала выражение «войо-войо», производное от немецкого слова «занавеска», когда речь шла о пустом притворстве, о напыщенных разговорах ни о чем, об амбициозных, но совершенно невыполнимых планах. О бессмысленной суете.

Вся эта вылазка, размышлял он, стараясь поудобнее пристроить на покрывале свою искривленную, ноющую правую ногу, была войо-войо. Я бы еще мог дать молодому Фрэнку Маррити совет, куда вложить деньги, но чем ему теперь действительно помочь? Что толку говорить с ним о самом важном? Не пей! Не позволяй пить Дафне! Бесполезно. Бесполезно.

Гармоническое Сближение меня погубило. Искренний, благонамеренный молодой Фрэнк Маррити меня погубил.

Дафна должна была задохнуться и умереть вчера, там, «У Альфредо».

Маррити закинул руку за голову и перевернул горячую подушку.

У него сохранилось два – теперь уже три – воспоминания о тех ужасных тридцати минутах в ресторане.

В первый раз он повторял прием Геймлиха снова и снова, пока не понял, что трясет бледную мертвую девочку. Он еще помнил, как сводило судорогой руки. Парамедики приехали слишком поздно, чтобы что-то сделать. Он горевал по Дафне, но сумел вынести похороны, потом секретные переговоры с разными тайными организациями, а дальше – ужасные месяцы одиночества, не беря «дочь лозы в супруги», если говорить об алкоголизме словами Омара Хайама. Через два года он женился на Эмбер, студентке, слушавшей его курс в Рэдлендском университете в 1988 году: именно она станет студенткой Фрэнка, когда он возьмет этот курс в будущем году. Детей у них с Эмбер не было, но жили они очень счастливо и в середине девяностых купили домик в Рэдленде. Успели вовремя – потом цены взлетели так, что преподавателю колледжа с женой, зарабатывающей продажами через eBay, не дотянуться. К 2005 году, когда ему было пятьдесят три, он стал подумывать о выходе на пенсию.

Ту жизнь он называл Жизнью А.

Потом, в начале 2006-го, его стали преследовать яркие галлюцинации о другой жизни – Жизни В. В той, другой, жизни, он не женился на Эмбер, а Дафна все еще была жива и все еще с ним, они жили вдвоем в трейлерном парке на Бэйс-лейн. Мойра, к тому времени овдовевшая, давно выкупила у него свою половину дома Грамотейки и жила в нем, отгородившись от них с Дафной судебным постановлением. Дафна в тридцать один год была алкоголичкой и ненавидела отца-алкоголика. По правде сказать, к тому времени он сам себя ненавидел – и ее тоже.

В обеих линиях двенадцатилетняя Дафна поневоле досмотрела фильм Грамотейки до конца, а он в это время сидел в кабинете, оценивал сочинения, когда же наконец спустился в гостиную, чтобы приготовить ужин, Дафна тупо таращилась на пустой экран. Он вынул и спрятал кассету. В тот же вечер Дафне стало трудно глотать еду.

И, хотя в первоначальной линии его жизни, Жизни А, Дафна задохнулась на полу в ресторане «У Альфредо», в непрошеных галлюцинациях Жизни Б он прорезал ей дыру в горле, и она выжила, но, очнувшись после операции, написала в блокнотике, лежавшем рядом с кроватью: «Ты мне горло разрезал… ненавижу тебя». И с того дня в нее словно вселился злобный отвратительный дьявол.

Теперь он понимал, что ее смерть на полу в ресторане, в оригинальной версии его жизни, была настоящей милостью судьбы. Галлюцинации из Жизни В стали настолько частыми и продолжительными, что ему пришлось распрощаться с преподаванием. В конце концов он сам не знал, какая из его жизней была настоящей.

Он бывал отцом-одиночкой рядом со взрослой Дафной так же часто, как и бездетным мужем Эмбер.

Потом он просто жил с Дафной в трейлере, а жизнь с Эмбер становилась видением, которое повторялось все реже и реже. К апрелю 2006-го эти видения прекратились. Он застрял в пропахшем перегаром трейлере со злобной, пьяной, взрослой дочерью – хотя свою первую жизнь еще помнил.

«Отчего мое прошлое так изменилось? – недоумевал он. – Почему этот Фрэнк Маррити 1987 года сделал вчера трахеотомию, если я в своей первой жизни ее не делал?»

Должно быть, это Гармоническое Сближение, этот внезапный спад психического давления по всему миру, вызвал раскол непрерывности, создал узкую щель, вроде непрочного шва между двумя заливками цемента, – и некая новая переменная сделала возможным иное развитие событий.

И вот в этой отклонившейся истории Маррити не женился на Эмбер, а Дафна к своим двадцати двум годам стала законченной алкоголичкой, равно как и он. А когда ей было двадцать семь, в 2002-м, она взяла ключи от его машины, а он кое-как выполз из трейлера и встал позади потрепанного «Форда Таурус», чтобы помешать ей выехать.

Он поменял положение своей больной ноги. Это была ошибка – вставать позади машины.

И вот он решился на отчаянную попытку спасти Дафну – и себя тоже, чтобы начать совсем новую жизнь – Жизнь С – чтобы в третий раз бросить кости.

Он помнил, какие вопросы задавали ему секретные агенты в обеих предыдущих жизнях, и эти вопросы навели его на мысль, кем был его прапрадед, и подвели к изучению квантовой механики, теории относительности и Каббалы. Он выкрал из дома Грамотейки, принадлежавшего теперь Мойре, несколько писем Эйнштейна.

А потом он использовал машину в сарае Калейдоскоп, совершил прыжок в прошлое и вторгся в жизнь тридцатипятилетнего себя и двенадцатилетней Дафны, притворившись собственным потерянным отцом.

Притворяться собственным отцом было труднее, чем он ожидал. Легче было выдавать себя за гея, чем за этого старого мерзавца.

Дафна заметила сходство между ними – старым и молодым Фрэнком Маррити. Он надеялся, что на этот раз Дафна выживет и останется такой же милой, какой была, – если не подавится и ей не придется резать горло. Он вытянул из молодого себя обещание не ходить в этот роковой день в итальянский ресторан.

А сам, конечно, пошел к «У Альфредо», готовый прогнать их, если они все же вздумают там поесть, но, когда они не объявились к полудню, как ему помнилось, не пришли ни к половине, ни к двенадцати сорока, он расслабился, решил пообедать и выпить пива. Судьба обыграла его, прислав их часом позже.

А потом Дафна подавилась, и ее молодой отец сделал ей трахеотомию.

Старый Фрэнк Маррити перевернулся на другой бок в кровати Грамотейки. Надо было… сломать Маррити ногу, поджечь его грузовик, позвонить в ресторан, что там заложена бомба. Прошлой ночью – как мучительно теперь это вспоминать – прошлой ночью он был уверен, что Дафна умерла в больнице: кровоизлияние, ошибка анестезиолога, неверно подобранное лекарство – не важно. Чувство облегчения захлестнуло его.

Он был уверен в ее смерти, потому что пережил полчаса полного восстановления – начиная с того момента, как три машины зажали его в коробочку на Бэйс-лейн и «рамблер» повел себя так странно, – после этого блаженных тридцать минут его правая нога, вернув былую силу, не болела, и сам он был вполне здоров и не ослаблен годами запойного пьянства.

После инцидента на Бэйс-лейн он очутился совсем на другой улице, но, выехав на Хайленд-авеню, он сориентировался и, преисполненный оптимизма, отправился в детскую больницу в Эрроухед.

Он уже собирался задать Маррити курс на ближайшие девятнадцать лет: жениться на Эмбер, делать ставки на победителей в чемпионатах НФЛ и НБА, покупать акции «Делл» и «Сиско», «Майкрософта» и «Амазона», сбыть все к 1999 году, а потом вложить деньги в государственные облигации и страховку; скупить побольше экземпляров первого издания «Гарри Поттер и философский камень» и не ездить в Нью-Йорк 11 сентября 2001-го. Ведь для этого Фрэнка Маррити образца 1987 года 9/11 – всего лишь телефон службы спасения.

Это была бы не совсем та жизнь, которую они, насколько он помнил, счастливо прожили вместе с Эмбер, но очень близкая к этому. И они были бы хорошо обеспечены.

Конечно, ни одна из прожитых Маррити жизней не предусматривала визита его давно пропавшего «отца». И ни в одной из жизней, которые он помнил, его не пыталась убить полуслепая женщина!

Имелось еще несколько расхождений между жизнью этого молодого Маррити и тем, что помнил старик. Ни в одной из прожитых им версий – ни в счастливой, ни в несчастливой – видеокассету Грамотейки не сжигали. Вчера утром он удивился, увидев на траве возле кухонной двери Маррити обгорелый видеомагнитофон. Более того, ни Дафне, ни молодому Маррити не полагалось пока знать о своей связи с Альбертом Эйнштейном, он сам узнал об этом только в 2006-м. Но Фрэнк с Дафной об этом уже знали.

И почему вчера они приехали на обед на час позже? Срочные дела по дому, которые нельзя было отложить?

А потом в больнице он увидел Дафну живой после всего, что произошло, и дряхлость снова обрушилась на него, как мокрый кусок штукатурки. К тому времени, как он кое-как поднялся на ноги, Дафны и Маррити уже и след простыл, а незакупоренная трубочка капельницы заливала пол декстрозой и физраствором. Выругавшись, старик растолкал орущих сестер и захромал к дверям.

Он надеялся, что сможет разыскать этих иностранцев – девицу в темных очках и ее друзей – и договориться, чтобы они оставили Маррити в покое. В обмен за это он мог бы сообщить им бесценные сведения о будущем. Ради этого он отдал бы даже Грамотейкину машину времени.

Хотя бы так он мог помочь молодому себе.

Лежа на Грамотейкиной кровати, старик потянул носом и приподнялся на локте. Бензиновая вонь перекрывала запах жасмина, и на миг у него перехватило дыхание – ему показалось, что какой-то эффект отдачи отбросил его назад, в момент прибытия в пропахший бензином сарай, вокруг которого, в зарослях бурьяна, размахивали ручками десятки невероятных младенчиков, – а потом из открытого окна у него над головой донесся голос Маррити.

– Тут сигарета! – сказал этот голос.

Старик оскалился и тут же вздрогнул, когда двенадцатилетняя Дафна спросила:

– Что, прямо в бензине?

– Да. Смотри, фильтр и остатки папиросной бумаги.

– Кто же бросает сигарету в канистру с бензином?

– Тот, кто хочет ее поджечь. Держу пари, она положила зажженную сигарету поперек открытого горлышка канистры, рассчитывая, что когда сигарета догорит, окурок провалится внутрь. Так и вышло, но потом сигарета просто погасла.

– Зря ты вылил все на землю. По-моему, это запрещено. А почему бензин не загорелся от сигареты?

– Канистра была почти полная. Наверное, испарений оказалось мало. Оставлять здесь бензин нельзя было, и везти автобусом на заправочную станцию для правильной утилизации – тоже нельзя.

Старик услышал лязг пустой канистры, брошенной на бетонный пол двора.

– Шансов, что канистра не загорится, было мало, – продолжал Маррити. – Понимаю, почему она думала, что точно сожгла сарай. Должно быть, она слишком быстро уехала и так и не узнала, что поджог не удался.

Старика в спальне бросило в дрожь от внезапного осознания: если бы самодельное зажигательное устройство Грамотейки сработало, то в воскресный полдень он выскочил бы посреди настоящего ада, а не просто в гуще бензиновых испарений. А ведь даже от одной этой вони ему пришлось со всех ног бежать из сарая.

– Бедная старая Грамотейка, – вздохнула Дафна. – Хотела бы я знать, что это было.

– Мы должны разобраться, что тут произошло, пока меня снова не попытались застрелить.

– Пойдем посмотрим на сарай, – предложила Дафна. Ее голос удалился от окна.

Старый Маррити спустил ноги с кровати. В обеих прошлых жизнях он в конце концов выкапывал золотую проволоку, и в кошмарной Жизни В ему пришлось продать трейлер, чтобы докупить золотую проволоку и поменять обмотку в машине времени. Но он не может позволить, чтобы они разбирали ее сейчас – они могут повредить ее, а если машина исчезнет, сумеет ли он потом снова вернуться сюда? Логика всего этого была выше его понимания, но баловаться с машиной он им не даст. – Стойте! – крикнул он, ковыляя к двери.

Он прохромал мимо стиральной машины и стал возиться с дверным засовом на задней двери; наконец, отвернув его, он толкнул дверь и прищурился от яркого солнца, заливавшего двор. Вспомнил, что два дня не брился и его челюсти, должно быть, заросли седой щетиной.

Дафна и молодая версия его самого стояли, застыв от изумления, посреди заросшего двора.

– Подождите! – повторил старик и застыл, набрав воздуха в грудь. Он понятия не имел, что им сказать.

16

Штурм и Дранг привезли Беннета в «Банк Америки» на Калифорния-стрит, провели внутрь и в самом деле вручили шесть банковских чеков на предъявителя – на 8333 доллара каждый. Беннет затолкал конверт во внутренний карман пиджака. От волнения голова у него шла кругом. Банк, кстати, оказался всего в нескольких кварталах от дома Грамотейки.

Из этого района они отправились на север, к парковке в тени кедров, расположенной у отеля «Холидей-инн», рядом с «Сивик-аудиториум». Штурм, не глуша мотора, поставил машину рядом с большим коричневым «Доджем», фургоном с раздвижной боковой дверью, которая отъехала в сторону, когда, выйдя из машины, Штурм постучал в нее. Беннет с пассажирского места рассмотрел в салоне трех крепких молодых людей и темноволосую женщину в солнцезащитных очках; беловолосый Штурм коротко переговорил с ними, вернулся в машину и выехал с парковки, поглядывая в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что фургон следует за ними. Из кондиционера дул слишком холодный воздух, и в салоне почему-то пахло горелой тканью.

– Куда едем? – спросил Штурм, не оборачиваясь к Беннету.

– Э-э, на Бэтсфорд, 204, – ответил Беннет. – Это в двух кварталах к югу от банка, где мы сейчас были. Что тут горело?

Дранг, сидевший сзади, взял лежавшую рядом обувную коробку и, приподняв крышку, сунул ее вперед.

Беннет неловко развернулся на сиденье, взглянул и отпрянул при виде почерневшей фигурки внутри.

– Что за черт? – рявкнул он. От запаха гари его чуть не вывернуло наизнанку.

– Насколько мы понимаем, плюшевый мишка вашей племянницы, – отозвался Дранг, явно наслаждаясь реакцией Беннета. Вернув крышку на место, он поставил коробку себе под ноги. – Он был закопан во дворе Маррити. Девочка, видимо, сожгла его. – Когда приедем, – продолжил Штурм, – ни слова не говорите о продаже имущества бабушки. Просто подведите обоих, Маррити и его дочь, к фургону. Скажите, что привезли девочке велосипед или еще что.

Дранг бодро добавил с заднего сиденья:

– Там мы их и возьмем.

Штурм глянул на толстяка в зеркало.

– Когда приедем, – сказал он толстяку, – перебирайся в фургон и жди там.

– Думаешь, я их напугаю? – спросил Дранг удивленно.

– Хватит с них и одного незнакомца.

Беннет неловко заерзал, стянутый ремнем безопасности, жалея, что нельзя склониться вперед, подставить лицо под холодную струю воздуха из воздухозаборника.

– Зачем вы притащили сгоревшего мишку?

Штурм бросил сердитый взгляд, словно упрекая Дранга за то, что тот показал Бенету игрушку.

– Для девочки он может что-то значить, – ответил он.

Беннет поймал себя на том, что кивает, и заставил себя остановиться.

– Вы могли бы отпустить меня… то есть, я сам доберусь до своей машины, на такси, потом. После всего, – он провел рукой по губам, ощутил пот под усиками. – Когда вы…

– Хорошо, – бросил Штурм.

До Беннета дошло, что деньги он получил только за то, что приведет к ним Маррити и Дафну, а вовсе не за вещи Грамотейки, которые она хотела продать, – если, конечно, они собирались оставить ему деньги или хотя бы отпустить его.

Надо было разбудить Мойру, подумал он. Она бы меня не отпустила. Какого черта она сама не проснулась?


Дафна уставилась на своего деда, похожего на бомжа, который застыл в тени навеса. Его седые волосы были взъерошены на затылке – точно так же, как у ее отца после сна. Она с радостью заметила, что старик более или менее пришел в себя после всего, что произошло сегодня утром в больнице. Над дверью за его спиной деревянная вывеска гласила: «Здесь всякий живет в безопасности». Не потому ли он сюда и приехал, подумала девочка.

– Подождать? – стросил стоявший рядом отец. – Чего подождать?

Дед пошатывался в пятнистой тени навеса.

– Не… ходите туда, – сказал он. – Я спал и услышал ваши голоса. Я…

– Кто эта женщина, которая в меня стреляла? – перебил ее отец. – В больнице?

– Не знаю.

– Ты сказал: «Она слепая, если ты на нее не смотришь». И это правда. А час назад она пыталась убить нас с Дафной. Кто она?

– Ах! Пыталась убить? Она… ненормальная. Я много лет с ней не виделся, понятия не имею, зачем она пыталась тебя убить. Я тебе жизнь спас.

Отец Дафны переминался с ноги на ногу в густой траве.

– Да, правда, спас. Спасибо. Откуда ты ее знаешь?

– Она… была среди тех, кто меня когда-то допрашивал, после смерти близкого человека. Она из секретной службы…

– Но не американской, – перебил Фрэнк. – Мы говорили с человеком из Агентства нацбезопасности, он велел с ней не разговаривать.

– АНБ? А я никогда не имел дела с АНБ. Я… просто хотел как лучше для тебя.

Дафна отметила, что он обращается исключительно к ее отцу. «А она, – мелькнула у нее мысль, – как лучше для нее?»

– Что за секретная служба? – спросил ее отец.

Старик опустился в плетеное кресло, стоявшее в тени, под стеной спальни.

– Их интересовало кое-что… попавшее к моей родственнице, но ей не принадлежавшее, – он неопределенно махнул рукой, покрытой старческими пятнами. – Родственница умерла, я отдал им эту вещь, и они отстали. Они были экстрасенсами, у них была голова… в общем, я с ними не спорил, и ничего о них не знаю.

– Когда это было?

Старик с вызовом взглянул на ее отца.

– Мне было тридцать пять.

– И ты будешь утверждать, что говорил с той женщиной? – возразил Фрэнк. – Ей всего лет тридцать.

– Я с ней встречался, – отрезал старик. – И давай оставим это.

Маррити недовольно покачал головой и спросил:

– Что забрала твоя родственница? Что ты им отдал?

Старик выдохнул.

– Назовем это книгой. Назовем это фотоальбомом. Назовем это ключом.

Он впервые взглянул на Дафну и тут же отвел глаза. А ее отцу сказал:

– Если я снова вздумаю тебя спасать, напомни, как выглядела твоя благодарность.

Фрэнк молчал. Подняв глаза, Дафна увидела, что он кивает.

– Извини, извини. Но тебе придется рассказать нам все, а не только то, во что мы, по-твоему, поверим. Почему сегодня утром ты думал, что Дафна умерла?

– Медсестра… я, наверное, неправильно понял, что сказала медсестра. Я не очень хорошо слышу. Оставь меня в покое.

– Хорошо, – смягчился Маррити. – Пива хочешь?

– Не осталось – если ты о том, что было у Грамотейки.

– Ну, а я бы выпил пива, – сказал Фрэнк, поставил портфель на бетонную плиту крыльца и полез в карман.

– Где Грамотейкина машина? Если хочешь, я поведу.

– Она… сломалась. Я приехал на автобусе.

Дафна ему не поверила. Они с отцом ехали на автобусе и добрались сюда несколько минут назад, а дед добрался так быстро, что успел вздремнуть.

«Как он на самом деле добрался? – задумалась она. – Угнал машину? Рядом с гаражом стоит какая-то старая, с поднятым капотом. Нужно ли поднимать капот, чтобы угнать машину? Или чтобы остановить ее, когда приехал?»

– Хочу, чтобы ты знал, – вдруг заговорил старик, – что я тоже ненавижу своего отца.

– Зачем ты мне это говоришь? – спросил Маррити.

– У нас с тобой есть нечто общее. Отец, оставивший несчастную жену и детей… какое у него может быть оправдание?

Маррити от удивления рассмеялся.

– Это ты мне скажи, папаша. Откуда мне знать, как ты будешь оправдываться. Может, шантаж, угроза тюрьмы? Но я бы из-за этого не бросил Дафну.

– Да, ты бы не бросил, я знаю. Даже ради спасения души. Я знаю.

– Ради спасения… – кажется, отец рассердился, но взял себя в руки и рассмеялся. – Нет, даже ради этого.

Старик развел руками – они подрагивали – и нахмурился. Дафне показалось, что он еще не совсем отошел ото сна.

– В конце концов, за это приходится платить по максимуму, – сказал он. – Но помни, я так же ненавижу старика, как и ты.

Маррити помрачнел.

– Какого старика? Своего отца или… моего?

– Того, – кивнув, промямлил старик.

Дафна услышала, как в доме хлопнула входная дверь, потом послышались шаги на кухне.

– Кто здесь? – раздался из полутьмы за открытой дверью голос дяди Беннета. – Почему дверь не заперта? Фрэнк? Дафна?

– Мы здесь, во дворе, Беннет, – громко отозвался ее отец и посмотрел на Дафну взглядом, в котором она прочитала: «Хорошо, что мы не начали перелопачивать кирпичи».

Она представила, как они вдвоем стоят на коленях в сарае, перемазанные грязью, а в яме под кирпичами виднеется полный золота сундук, и они растерянно моргают при виде деда и дяди Беннета – и отец улыбнулся Дафне, прежде чем обернуться к двери дома.

Дафна испугалась, что дядя Беннет снова станет орать на отца за то, что тот приехал сюда без него и тети Мойры. Но, кажется, дядя и не думал сердиться.

Беннет стоял на ступеньках, моргая и нервно улыбаясь.

– Какая удача! – сказал он. – После одной рекламной съемки мне достался бесплатный велосипед, и я собирался отдать его тебе при встрече, Дафна! И он у меня как раз с собой, там, в фургоне!

Фургон, подумала Дафна. Бесплатный велик. Если бы это был незнакомец, я бы бежала от него со всех ног. Отец, уловила она, тоже рефлекторно насторожился.

И все же…

– Здорово! – сказала она. – Спасибо!

– Я тоже пойду посмотрю, – Фрэнк шагнул к крыльцу. Дафна с намеком взглянула на оставшийся на цементном полу портфель, и отец поспешил его подобрать.

– Спасибо, – пробормотал он.

– Да, – горячо поддержал Беннет. – Ты тоже пойди посмотри, Фрэнк.

– И я пойду, – вмешался дед. Беннет подскочил, только сейчас заметив в тени старика.

– Вы кто такой? – спросил он.

Старик промолчал и явно не хотел даже смотреть на Беннета.

– Это мой отец, – ответил за него Маррити.

Беннет хмуро уставился на старика.

– Отец Мойры?

Маррити кивнул.

– Он, вероятно, законный наследник этого дома. И всего имущества Грамотейки.

Беннет потеребил лацкан пиджака, хотел что-то сказать, но передумал.

– Ладно, – кивнул он. – Идем смотреть велосипед!

Дафна вместе с отцом прошла вслед за Беннетом через пахнущую плесенью кухню и гостиную к парадному входу. Когда Беннет толкнул антимоскитную дверь и вышел на крыльцо, Дафна увидела два автомобиля, припаркованных в тени старой развесистой жакаранды на обочине: коричневый фургон и серую малолитражку. За рулем легковой машины сидел мужчина с белым ежиком волос на голове.

– Там… продюсер, в машине, – залопотал Беннет. – Его зовут Штурм.

Дед Дафны тоже показался на крыльце.

– Штурм? – проворчал он. – А где же мистер Дранг?

Дафна помнила, что «штурм унд дранг» – это что-то из немецкой литературы, но Беннет только глазами захлопал в замешательстве.

– Вы откуда их знаете? – он снова провел ладонью по лацкану пиджака, словно проверяя содержимое внутреннего кармана. – Вы с ними договорились?

– Расслабься, Беннет, – по-прежнему не глядя на него, ответил старик. – Жизнь – поверь мне – слишком коротка.

Пока Беннет уводил их от дома по дорожке, этот Штурм выбирался из машины, улыбаясь, как повар на этикетке. Дафна отметила, что костюм на нем с виду дорогой, но сидит не очень. Беннет обогнал остальных, спеша к нему, чтобы что-то сказать.

Дед Дафны уставился на Штурма, от волнения приоткрыв рот. Он обернулся к Дафне и ее отцу.

– Бегите, – сказал он тихо. – Это они стреляли в вас сегодня утром.

Заглянув деду за спину, Дафна увидела, что Штурм, не замечая Беннета, подозрительно смотрит на них. Он запустил руку в куртку и открыл рот.

Отец ухватил Дафну за руку и дернул назад, но девочка успела увидеть, как Беннет, подобравшись, изо всех сил вгоняет кулак в брюхо Штурму.

– Стой, пап! – взвизгнула она и услышала, как скрипит трава под пятками ее затормозившего отца. Беловолосый сложился пополам и упал лицом вниз на тротуар. Беннет тут же навалился на него и принялся шарить в куртке.

Дверь фургона с грохотом откатилась, двое молодых людей в футболках выскочили на тротуар – и замерли. Беннет, присев над Штурмом, направил на них пистолет.

– В машину! – крикнул он и рукоятью пистолета ударил Штурма по затылку. Дафна вздрогнула, когда прогремел выстрел.

Но отец уже увлекал ее к оставленной Штурмом серой машине, а Беннет, вскочив на ноги, забежал со стороны водителя. Случайный выстрел как будто сорвал ему тормоза: прежде чем сесть в машину, Беннет задержался и пустил три пули в сторону фургона. Дафна заметила, как из-под левого переднего колеса вылетел фонтанчик пыли и фургон просел на левую сторону.

Отец рывком распахнул заднюю дверь, втолкнул на заднее сиденье Дафну, следом забросил портфель и вскочил сам. Беннет уже сидел за рулем и, даже не закрыв дверцу, крутанул ключ зажигания, заводя мотор.

Задняя дверь машины осталась открытой. Дафна изо всех сил высматривала деда, но старик возвращался обратно к дому.

– Дедушку подождите! – крикнула она. И через плечо отца позвала: – Залезай!

Старик покачал головой и отчетливо выговорил:

– Нет.

Стройная темноволосая женщина в солнцезащитных очках показалась из фургона и пристально всматривалась в пассажиров легковушки.

Дед тоже ее увидел.

– Скорее! – выкрикнул он, махнув рукой. Взвизгнули шины: Беннет нажал на газ и рванул вперед от обочины. Захлопнулась задняя дверца.

У Дафны ныли ребра, но она все тянула шею, выглядывая в заднее окно. Женщина вскинула руку, то ли махая им вслед, то ли приказывая своим из фургона не стрелять. Дафна не стала махать в ответ.

– Ты с ними договаривался? – заорал Беннет, хлопнув своей дверцей и сворачивая направо в конце Бэтсфорд на широкую улицу. – Продавал им что-то из Грамотейкиных вещей?

– Нет, – ответил Маррити, помогая Дафне сесть прямо и напоминая: – Пристегнись, Даф!

От ускорения их обоих вдавило в виниловую обивку сидений. Нашаривая ремень безопасности, Дафна заметила, что тут пахнет горелым. Может быть, от покрышек?

– Они мне заплатили, – пропыхтел Беннет. – Вы с Дафной им очень нужны. По-моему… я видел у него пистолет… по-моему, они хотели вас убить! Черт, черт! Теперь я им тоже нужен. Может быть, можно просто вернуть им деньги? – Дафна увидела, как сверкнули в зеркале его глаза. – Что вы натворили?

– Не знаю, – ответил ее отец, убирая портфель себе под ноги и тоже шаря по сиденью в поисках ремня. – Но мне надо кое-кому позвонить. Ты едешь в полицию? На Колорадо свернешь налево.

– Да. Нет, – Беннет тяжело дышал. – Ты собрался в полицию? Там твой отец остался.

– Он их знает, – ответил Маррити. – А с нами поехать не захотел.

Отец прикусил губу, и Дафна на миг увидела, как старик в вестибюле больницы толкает в спину женщину в темных очках.

– Он не захотел ехать, – повторил Фрэнк. – Вообще-то надо сначала позвонить, а потом уже обращаться в полицию.

У себя под ногами Дафна заметила знакомую обувную коробку, ногой скинула с нее крышку – и взвизгнула от удивления. Беннет, петляя по полосе движения, сердито спросил:

– Что еще?

– Рамбольд! – сказала Дафна. – Папочка, у них здесь Рамбольд!

Отец заглянул в открытую коробку и обомлел от изумления.

– Что за черт?!

– Вы про плюшевого медведя? – громко спросил Беннет. – Горелого такого?

– Да, – ответил ему отец, – это ее мишка. Мы его закопали. Откуда он у них?

– Наверно, видели, как вы что-то зарывали. – Проезжая мимо «Холидей-инн», Беннет прибавил скорость. – Они чего-то от вас хотели.

Дафна не сразу поняла, что в памяти отца всплыла видеокассета Грамотейки, которую она вынула из магнитофона, потому что она и сама ее вспоминала. А отец представлял еще и связку мятых желтоватых листов бумаги. Письма Эйнштейна, догадалась Дафна.

– Мне надо остановиться, позвонить Мойре, – заявил Беннет, круто свернув налево на Колорадо. – Скажу ей, чтобы сейчас же уходила с работы и встретилась с нами в «Мэйфейр-маркет» на авеню Франклина в Голливуде. Мы будем там раньше нее, можем подождать. У нас у всех серьезные проблемы, надеюсь, вы это понимаете.

Дафна удивилась: неужели он мог думать, что они этого не знают?

– А дальше что? – спросил Маррити.

– Я знаю место, где мы сможем укрыться и подумать, что делать. Голливудские холмы, панорама с видом на знак Голливуда, легко добираться, – Беннет вздохнул. – Ключи все еще у меня.

Беннет свернул направо, на улицу Гарфилда, но теперь он быстро проскочил полицейский участок и высокий красный купол здания муниципалитета, потом повернул налево, на более широкую улицу.

Дафна смотрела в окно на белые надгробия кладбища, мимо которого они ехали. Ей пришла было в голову мысль попросить Беннета остановиться, чтобы похоронить здесь Рамбольда, но, вздохнув, девочка промолчала.


Шарлотта обрывками видела себя саму, застывшую на краю тротуара, лежащего ничком Раскасса, спешащего к ним, выпучив глаза, Гольца.

– Резервный автомобиль будет через шестьдесят секунд, – пропыхтел Гольц. – Брэдли его застрелил?

– Нет, – ответила Шарлотта, – ударил его рукояткой пистолета, а пистолет выстрелил. Пуля, кажется, попала в дерево.

Глазами Гольца, опустившего взгляд, она рассмотрела красную струйку крови, которая сочилась из-под торчащих волос Раскасса. На тротуауре у него под подбородком собиралась лужица. Шарлотта не без удивления заметила, что смотрит на это совершенно равнодушно.

– Позови парней, пусть его поднимут, – сказала она.

– Сам могу поднять, – огрызнулся Гольц. – А могу и здесь оставить. По-моему, он мертв.

Взгляд Гольца метнулся вправо и упал на старика, отказавшегося сесть в угнанную семейкой Маррити машину Раскасса.

– Вы кто такой? – спросил Гольц.

– Это он сидел за рулем «рамблера», – объяснила Шарлотта. – Отец Фрэнка Маррити.

И это он, добавила она про себя, чуть не сбил меня с ног утром в больнице.

Старик улыбнулся, но улыбка мгновенно пропала, когда Гольц рявкнул:

– Ерунда! Отца Маррити мы убили в пятьдесят пятом, в Нью-Джерси. Кто вы такой?

Старик облизал губы.

– У вас есть отпечатки пальцев Фрэнка Маррити?

– Да, – сказал Гольц.

Было видно, что старик перевел дыхание.

– Это хорошо, значит, сможете проверить. Я и есть Фрэнк Маррити, тот самый, который только что уехал на вашей машине, но я из 2006 года. Я хочу заключить с вами сделку.

Несколько долгих мгновений Гольц таращился на старика – и Шарлотта таращилась вместе с ним. Лицо ее покалывало, но от жара или от холода, она не могла сказать.

Я ведь знала, что это возможно, думала она, затаив дыхание, знала, что Раскасс и Гольц не гоняются за миражом. Я сумею спасти себя молодую, спасти ее глаза, спасти ее душу от всех моих грехов… если этот тип не врет.

Старик, назвавшийся Фрэнком Маррити, снова облизал губы.

– Убили моего отца? В 1955-м? Зачем?

Картинка перед Шарлоттой потемнела – Гольц прикрыл глаза.

– Спроси у этого мертвого парня.

Он бросил взгляд на фургон, и один из сидевших в нем парней стал расти на глазах, приближаясь к ним.

Подошедший махнул рукой себе за плечо.

– Машина пришла.

– Обыщите этого типа, – Гольц кивнул на старика, – потом тащите в машину Раскасса. Шарлотта, Хинч и старик едут со мной, вы с Купером остаетесь в фургоне. Полиции скажете, что один из тех парней выстрелил в другого, промазал и прострелил шину. Кто они такие, вы не знаете. Опишите их и машину как можно хуже. Скажете, что мы просто мимо проезжали, остановились помочь, а раненого забрали, чтобы доставить в больницу. Вы не знаете, кто это был. Вы растеряны и раздражены, ясно? Оружие сразу забрасывайте нам в багажник.

Гольц обернулся и посмотрел на дорогу, где белая четырехдверная «хонда», вильнув, пристраивалась перед фургоном, поэтому Шарлотта переключилась на парня, с которым Гольц разговаривал и который продолжал похлопывать по карманам старика.

Она еще не полностью пришла в себя. Наблюдая, как его ладони похлопывают и поглаживают упитанный торс старика и его новенькую, как с иголочки, одежду, Шарлотта гадала, возможно ли, что это настоящий Фрэнк Маррити из… будущего через девятнадцать лет. Если это он, то годы его не пощадили. «Куда истратил ты свой свет, Фрэнк? – думала она. – В каком пространстве темном мира? Ты такой симпатичный в 1987-м – что с тобой произошло?»

Чья-то рука сзади ухватила ее за локоть, и Шарлотта машинально переключила внимание – Гольц, глядя на нее, тянул ее к «хонде».

– Ты садись сзади слева, – велел он ей. – Маррити посредине, Раскасс справа. Шевелитесь.

Раскасс не умер – когда его подтащили и стали втискивать в машину, он запрокинул окровавленное лицо и забормотал что-то по-французски.

– О-ля-ля! – воскликнул Гольц, пригибая старику голову, чтобы втолкнуть его в машину, а потом вытер руку о костюм Раскасса.

Поспешно обходя машину с другой стороны, Шарлотта думала о маленькой девочке, которой помахала вслед. Шарлотта видела ее глазами Гольца, а потом перескочила на восприятие девочки – наверняка это ее глазами Шарлотта видела себя позади машины, на убегающей назад мостовой, но внезапно увидела мельком профиль самой маленькой девочки, совсем рядом.

Такое бывает только с Фрэнком Маррити и его дочкой, размышляла Шарлотта, скользнув на сиденье рядом со старым Фрэнком Маррити и захлопывая дверцу. Такой скачок перспективы от одного к другому. Что бы это значило?

И зачем я ей помахала?

17

– Черт! – визгливо выругался Беннет. – Коп!

Маррити не стал оглядываться со своего заднего сиденья.

– Мигалка включена?

Они двигались на север по Фэйр-Оук-авеню, выехав на мост над 210-й автострадой.

Угнанная машина затряслась, когда Беннет нажал на тормоз.

– Нет, но он прямо за нами! С какой скоростью я ехал? А если он нас остановит? Я еще Мойре не позвонил! И у меня пятьдесят тысяч в кармане! Господи, что вы со мной делаете! Проклятые Маррити!

– Отпусти тормоз и просто едь прямо, – резко велел Маррити.

– Машина угнана! У меня пистолет в кармане! Из него стреляли всего несколько минут назад! О господи!

Его руки, сжимавшие руль, заметно дрожали.

Дафна развернулась и встала на колени рядом с отцом, чтобы выглянуть в заднее окно.

Через пару мгновений Маррити услышал приглушенный удар, и в животе у него стало холодно: он понял, что произошло. Он обернулся назад – и точно, преследовавшая их машина отставала, из-под поднятого капота вырывались клубы пара, окутав автомобиль белой дымкой.

– На первом… – начал Маррити.

– Полицейская машина взорвалась! – перебил Беннет.

– Вижу. На первом перекрестке повернешь направо и тормознешь у обочины. Я поведу.

Маррити ощутил запах горелого пластика.

– Боже, мы горим!

– Только пепельница, – успокоил Маррити, сдерживая подступившую рвоту. Теперь руки дрожали и у него. – Она…

– Это стереосистема, – поправила Дафна. – Здесь нет пепельницы.

– Поворачивай и тормози, черт бы тебя побрал! – громко приказал Маррити.

– Пап, извини, – проговорила Дафна. – Я думала, так надо было.

– Может, и надо, Даф.

Их качнуло на сиденье – Беннет повернул направо. Маррити не был уверен, оправданы ли его гнев и отчаяние, поэтому старался вытеснить их из сознания, чтобы Дафна не могла их ощутить.

– Копы целы?

Дафна уже плакала.

– Да-а! Я ухватила только радиатор!

Беннет, вырулив на Вилла-стрит, резко остановился, подъехав к бордюру. Черный дым валил из приборной доски и клубился перед лобовым стеклом.

– Машину, пожалуй, лучше бросить, – решил Фрэнк, открывая правую дверь и хватая портфель. – Идем, Дафна!

– Я возьму Рамбольда!

– Конечно, бери Рамбольда.

Пока Беннет вылезал из машины, Маррити, взяв дочь за свободную руку, широко зашагал по залитой солнцем Вилла-стрит.

– Это Дафна взорвала полицейскую машину? – задыхаясь, спросил догнавший их Беннет.

– Беннет, что за глупости! – огрызнулся Маррити. – Не сходи с ума.

Он смотрел только вперед – оглядываться на машину не хотелось.

– Я вижу какие-то магазины. Твои пятьдесят тысяч – наличными?

– Нет, конечно, – ответил Беннет. – Но ты же ее спросил, целы ли копы, а она сказала…

– Тогда я тебе дам четвертак, позвонишь Мойре. Она работает все у того же дантиста на Лонг-Бич? Я дам тебе два четвертака. После того как позвонишь, зайдем выпить чего-нибудь, и у нас еще будет куча времени поймать такси и встретиться с ней в Голливуде.

– Или по мороженому, – робко предложила Дафна, быстро семеня за отцом.

– Или по мороженому, – согласился Маррити, крепче сжимая ей руку. – Когда я был маленьким, где-то здесь продавали мороженое. – Он прочистил горло и неловко добавил: – Беннет, я так понимаю, ты спас нам жизнь, там, возле дома Грамотейки.

– А себя, наверно, убил, – отозвался Беннет. – Я не шучу.

Он похлопал себя по карманам.

– Темные очки я оставил в машине.

– Можешь позволить купить себе новые. Человек, которому я хочу позвонить, связан с Агентством нацбезопасности. Он поверит тому, что мы ему расскажем, и, думаю, арестует твоих… «Штурм унд Дранг» вместе с женщиной, которая утром пыталась убить меня и Дафну.

И, подумал он, надеюсь, они помогут моему отцу, который тоже сегодня спас мне жизнь. Сейчас, глядя на Беннета, Маррити не обращал внимания на его вечно недовольный вид и колючие усики.

– Я… благодарен тебе, за то что ты спас меня и что спас мою дочь, – сказал он.

– Да иди ты со своей дочерью! – на бегу кинул Беннет. – АНБ не имеет права никого арестовывать, они обязаны обращаться в ФБР.

– У тебя правда пятьдесят тысяч долларов в кармане? – спросила Дафна.

– Помнится, двух долларов недостает, – проворчал Беннет. – Я… извините, что послал вас.

– Ничего. Тот, кто спас моему папе жизнь, может говорить все, что захочет.

– У того, кто спасает жизнь твоему папе, у него потом крыша едет, – Беннет покосился на Маррити. – При чем тут вообще АНБ? И Дафна сказала, что ухватилась за радиатор, когда ты спросил про копов…

– Отцом Грамотейки был Альберт Эйнштейн, – перебил его Маррити. Он вспотел, а во рту до сих пор было полно слюны. – Она получила что-то от Эйнштейна, насколько я понимаю, какой-то аппарат. Этот аппарат ищет АНБ, и эти люди, которые сейчас пытались нас похитить, видимо, тоже.

Фрэнк не знал, надо ли рассказывать Беннету все. Кое-что он имел право знать, раз уж впутался в это дело.

– Грамотейка, возможно, включала его в воскресенье и привлекла внимание… всех этих людей к нам, ее потомкам. Все они думают, что это устройство у нас, или мы знаем, где оно.

– Дочь Эйнштейна – что за бред!

Маррити уставился на него.

– Тебе и правда кажется, что это самое невероятное из всего… что произошло с тобой сегодня?.. – он махнул рукой и не закончил фразу.

– И Дафна с помощью этого устройства взорвала полицейскую машину?

– Нет. Не знаю.

Маррити плюнул в кусты, его так тошнило, что захотелось перегнуться через живую изгородь, чтобы вырвало.

– Возможно, в каком-то смысле, – хрипло договорил он, глубоко вздохнул и зашагал, подставляя лицо ветру.

Портфель начинал оттягивать ему руку, и он чувствовал, как ноет рука у Дафны, тащившей коробку с Рамбольдом. Она собиралась все объяснить, и Фрэнк решил не мешать дочери.

– Я посмотрела кино, которое утащила у бабушки из сарая, – начала девочка, потупив взгляд и прибавив шагу, чтобы не отстать от отца. – «Большое приключение Пи-Ви», только там был другой фильм, старое немое кино, – щурясь против солнца, она взглянула на дядю. – Он меня так напугал, что я сожгла видик и свою постель. Рамбольд лежал у меня на кровати.

– Полтергейст, – кивнул Беннет.

«Только этого нам не хватало», – подумал Маррити.

– Полтергейст? – испуганно переспросила Дафна. – Это как в том фильме, где призраки вылезали из телевизора?

– Нет, Даф, – возразил Маррити, стараясь звучать убедительно, – настоящий полтергейст – это совсем не то, что показывали в том фильме. Полтергейст – это когда девочка-подросток поджигает что-то на расстоянии, когда расстроена. Духи из телевизора тут ни при чем.

– Ну, – вмешался Беннет, – обычно это бывают дети пубертатного возраста, как мальчики, так и девочки, хотя большая часть описанных случаев происходила с девочками, и речь шла не только о возгораниях, но и…

– Беннет, – остановил его Фрэнк, – в нашем случае это девочка. И в нашем случае это возгорания.

– Я просто…

– Вон телефонная будка, – перебил Маррити, кивнув вперед. – А в том киоске «Бургер на колесах», скорей всего, есть мороженое.

Это было не то заведение, которое он помнил с детства, – они с Мойрой еще в начале 1960-х подъезжали на велосипедах к ларьку, где обычно продавали газированную сарсапариллу. Но место сохранилось – время его пощадило, и выглядело вполне подходящим.

– Я буду только мороженое, – сказала Дафна. – Без рожка.

Беннет, а потом и Фрэнк поговорили по телефону-автомату с Мойрой и убедили ее немедленно уйти с работы и поехать в Голливуд, в «Мэйфейр-маркет» на Франклина. Потом Маррити вызвал по телефону такси и попросил заехать за ними через полчаса. Теперь они сидели за закусочным столиком в крытом дворике, полностью отгороженном от улицы прилавком закусочной.

– А почему не рожок? – спросил Маррити. – Он его потрогал?

– Да! Он должен был снять нижний рожок с помощью бумажной держалки, а он взял сверху прямо пальцами.

– Может, у него чистые руки.

– Он ими деньги трогает.

– А, да… верно замечено.

Беннет взял себе кофе, но, раз глотнув, отставил чашку на столик. Губы он промокнул рукавом своей белой рубашки, так как все бумажные салфетки, которые Дафна достала из раздатчика, сдуло ветром, когда Фрэнк передвинул прижимавшую их коробку с Рамбольдом.

– Эти Штурм и Дранг, – заговорил Беннет, – сказали мне, что ведут с тобой переговоры о покупке какого-то имущества Грамотейки – видимо, той самой машины. Сказали, ты хочешь оставить деньги себе, хотя Мойре причитается половина.

– Соврали, – ответил Маррити, потягивая кофе из чашки. – Ни со Штурмом, ни с Дрангом я никогда не разговаривал, а девушку в темных очках впервые встретил вчера вечером. Мы просто поговорили о Мильтоне, однако сегодня утром она пыталась меня убить, а спустя несколько минут после этого пыталась застрелить нас с Дафной.

– Серьезно? Застрелить вас? У нее был пистолет?

– Да, Беннет, – терпеливо произнес Маррити. – И она из него стреляла. Несколько раз. В меня.

Беннет хмуро покачал головой, подумал и спросил:

– А кто такой Мильтон?

– Один поэт, – ответила Дафна. – Он давно умер.

Беннет досадливо отмахнулся. Он, сильно щурясь, осматривал машины на парковке у торгового центра.

– Почему твой отец остался с этими людьми? – спросил он Маррити.

– Насколько я понял, он с ними знаком, – ответил Фрэнк. – Я о нем ничего не знаю – мы и с ним только вчера познакомились.

– Мойра его ненавидит.

– Я, наверное, тоже. Хотя утром в больнице он спас мне жизнь.

– Ты не сказал нам, что Дафна в больнице, – заметил Беннет. – Пришлось узнавать об этом от Штурма и Дранга сегодня утром.

– Все произошло очень неожиданно, – объяснил Маррити.

– Папа сделал мне трахеотомию, прямо на полу в ресторане «У Альфредо», – похвасталась Дафна. – На Бэйс-Лайн. Ножом.

– Они дали тебе пятьдесят тысяч долларов? – спросил Маррити.

– Вроде, да. Ты сам сделал трахеотомию? Экстренную трахеотомию? Ух ты! – Беннет снова вытер губы рукавом. – Сначала они предлагали пятьдесят тысяч за что-то, чем владела ваша бабка, за эту машину, надо думать. А потом вышло – просто за то, что я приведу вас с Дафной.

Маррити вздрогнул.

– Рад, что ты не отдал нас им.

Собирался ли Беннет поделиться с ним деньгами, он не спросил.

Дафна уже выела все мороженое из рожка.

– Как ты думаешь, микробы за это время уже умерли?

– Какие микробы?

– Которые были на руках у мороженщика? Открытый воздух ведь убивает их?

– Вполне возможно.

Она подняла рожок и, повертев, обдувала его со всех сторон.

– Я их сдула, да? Микробов?

– Уверен, что да. Только прожуй хорошенько.

– Ты должен был сказать: «Безусловно!»

– Безусловно.

– Да ты не говори, если так не думаешь.

– Даф, я понятия не имею, сдула ты их, или нет.

– Ну, верхушку он точно не трогал, – решительно заявила Дафна и откусила кончик. Растаявшее мороженое закапало ей на подбородок и на блузку.

Она бросила рожок на стол.

– Мне нужна чистая одежда, – сказала она. – И тебе тоже, пап. Мы второй день в одном и том же. И еще зубные щетки.

– Вон наше такси, – сказал Маррити, поднимаясь.

– Думаю, в доме, где мы будем прятаться, есть стиральная машина, – сказал Беннет.


Шарлотта осматривалась вокруг глазами старика, который утверждал, что он Фрэнк Маррити из будущего.

В зеркале заднего вида она увидела голубые глаза молодого Хинча. Шарлотта помнила, что парень изучал богословие в духовной семинарии в Сан-Франциско, пока его прогрессивные, вежливо скептичные преподаватели не посоветовали ему искать настоящую сверхъестественную силу в другом месте. Шарлотта была уверена, что Весперс завербовал его, напомнив о древнем обещании: «Нет, не умрете, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете как боги, знающие добро и зло».

Денис Раскасс, лежавший без сознания по другую руку от Маррити, сказал бы скорее «эффективность», а не «зло». И «трусость», а не «добро».

Над подголовником переднего кресла виднелись несколько кудряшек, торчащих из взъерошенной шевелюры Гольца.

Рация на приборной доске щелкнула и зашипела, потом пробился голос:

– Третий.

– Второй, – ответил в микрофон Гольц.

– Нашли машину Первого, пушки острова Наварон.

Гольц нетерпеливо переключил частоту, и голос продолжил:

– На Юкке. В окрестностях никого подозрительного не замечено. Стереосистама сгорела, внутри все в дыму.

– Машина на ходу?

– Да, в полном порядке.

– Встречайте нас на углу Санта-Моники и Моби Дик… – щелк! – и Ван-Несс. Обменяемся машинами, эту возьмете вы.

– Понял, – ответил голос, и Гольц повесил микрофон на крючок.

– Отвези нас на пересечение Санта-Моники и Ван-Несс, – сказал он Хинчу.

Шарлотте стало интересно, почему могла загореться стереосистема в машине Раскасса.

Она вдруг заметила, что смотрит на собственный правый профиль, и огорчилась, обнаружив усталые морщины у глаз и губ. Обернувшись к Маррити, она порадовалась, что морщины в уголках глаз прятались за темными очками.

– Какого черта, – заговорил Маррити, – сегодня утром ты пыталась убить Фрэнка Маррити – молодого меня? Шарлотта пожалела, что не видит выражения его лица.

– Думаю, – поспешно вмешался Гольц, – произошло недоразумение.

Он развернулся всем телом, чтобы видеть Маррити в щель под подголовником.

Поле зрения Маррити сузилось в верхней части – вероятно, старик хмурился.

– Очень скоро, – пообещал ему Гольц, – у нас у всех будет возможность задать все вопросы и получить на них ответы.

Глаза его за стеклами очков заморгали, Шарлотта поймала его взгляд, брошенный на обмякшнее в углу тело Раскасса.

– По-моему, он умер, – добавил Гольц. – Или умирает.

Он отвернулся и снова стал смотреть вперед.

Шарлотта попробовала переключиться на зрение Раскасса – и обнаружила, что видит Гольца и Хинча прямо перед собой, а старого Маррити на заднем сиденье за ними. Она явно смотрела назад со стороны приборной панели. Лица и ладони выглядели неестественно ярко, как будто она видела все в инфракрасном свете. Раскасс, видимо, вышел из своего тела, но находился еще рядом.

Она снова переключилась на зрение Маррити.

– Не думаю, – сказала она.

Справа от нее старый Маррити откашлялся, изображение перед ним дернулось.

– Правда, зачем вы его убили?

– Не мы, а ваш Брэдли, – поправил Гольц. – Он ударил его по голове рукояткой пистолета. Ваш зятек, если вы и правда Фрэнк Маррити.

– Я о своем отце. В 1955-м. Я… не вижу в этом никакого смысла.

– С чего вы взяли, что это не имело смысла? Вам тогда сколько было, три года? Да и я тоже не знаю, я тогда еще не родился. Раскасс говорил, что мертвым ваш отец был нам полезнее, чем живым. Что бы это ни значило.

Гольц неуклюже развернулся на сиденье и улыбнулся Маррити.

– Может, расскажете что-нибудь интересное? Какие-нибудь новости из будущего?

– А вы уверены, что вы убили его?

Гольц пожал плечами.

– Так сказал Раскасс. Он говорил очень уверенно. А что, вы разве слышали о нем после 55-го года?

– Нет… это был мой… мы с сестрой ненавидели его за это – за то, что он бросил нас и даже не пытался связаться.

– Ну, что ж, – заметил Гольц, – ненависть – полезный опыт, даже если она и беспочвенная, как в вашем случае. Она даже лучше, чище. Ну, расскажите нам что-нибудь о будущем.

Фрэнк Маррити несколько раз моргнул.

– Э… Советский Союз рухнет в 91-м. Берлинскую стену снесут еще раньше, в 89-м. Без всякой войны, просто вся коммунистическая конструкция развалилась изнутри, как прогнившая тыква, – он глубоко вздохнул и выдохнул только через несколько секунд. – Я хочу заключить с вами сделку. Я кое-что сделаю для вас, а вы для меня. Но сначала купите мне бутылку водки.

– Сначала разговор, потом водка, – возразил Гольц.

– Нет, – ответил Маррити. – Ваши люди убили моего отца и… я теперь не знаю, что мне со всем этим делать. Я всю жизнь ненавидел его за то, что он сделал, а теперь его нет, и он всего этого не делал… и я боюсь…

Он замолчал, беспомощно рассмеялся, и на мгновение, пока он не сморгнул, Шарлотта увидела слезы, размывавшие картинку по краям. Но продолжил он ровным голосом:

– Так что я настаиваю: бутылка водки, а потом уж продолжим.

Шарлотта увидела, как Гольц пожал плечами.

– Хорошо, – ответил он. – Шарлотта, парень, который подгонит машину Раскасса, отвезет тебя домой на этой, – зная ее методы, Гольц заглянул прямо в глаза Маррити и добавил: – Ты уже тридцать часов не спала, а мы вряд ли догоним беглецов в ближайшие десять часов. Прими душ, поспи, съешь что-нибудь.

Не хочешь, чтобы я слышала твой разговор с этим Маррити, поняла она. Но у нее и в самом деле пекло веки и глаза, и она ощущала запах собственного пота.

Она почувствовала, что Маррити, сидевший справа от нее, расслабился. Боится меня, подумала Шарлотта, не зная, забавляет это ее или раздражает.

Она откинулась назад, положив левый локоть на подлокотник, снова ментально настроилась на зрение беспамятного Раскасса – и едва сдержав вскрик, инстинктивно царапнула ногтями обивку двери, а правой рукой вцепилась в колено Маррити, напугав старика.

Раскасс завис в пятидесяти футах над бульваром Колорадо – вернее, зависла его астральная проекция. После секундного замешательства Шарлотта догадалась, что застывший внизу обтекаемый поезд – это просто их автомобиль с их телами внутри. Он выглядел как невероятно длинный лимузин, растянувшийся на целый квартал и через перекресток – и на этом перекрестке в него перпендикулярно вклинились другие вытянутые автомобили.

Мы слегка выбились из своего временного интервала, решила она. Видим несколько секунд сразу. Ряды черных жемчужин в небе – это, наверное, хлопающие крыльями птицы. Вороны.

Потом Раскасс то ли спустился, то ли сузил фокус; теперь она видела Гольца на переднем сиденье прямо перед собой, сантиметрах в тридцати, почти на одном уровне со своим лицом; его расплывавшаяся голова приобрела четкие очертания и застыла в тот момент, когда он откровенно ухмылялся.

Потом она увидела внутренности Гольца, освещенные бог весть каким светом. Видела его ребра, пласты легких, пронизанный жилами мешок неподвижного сердца – в этом невероятном свете оно почему-то казалось черным.

Затем взгляд Раскасса проник в само сердце, взяв его таким крупным планом, что неподвижные клапаны напоминали рты, сморщенные и застывшие в момент произнесения звука.

Шарлотта переключилась на глаза Маррити и невольно выдохнула с огромным облегчением, увидев прямо перед собой покачивающийся на пассажирском кресле затылок Гольца, а через лобовое стекло – мигавшие тормозные огни машин.

Гольц снова обернулся и посмотрел на нее, удивленно подняв брови.

– Чуть не заснула прямо здесь, – громко объявила Шарлотта. – Знаешь это чувство, когда кажется, будто падаешь – в последний момент перед тем, как заснуть?

– Судорожные подергивания, – сказал Гольц и перевел взгляд на дорогу. – У алкоголиков обычное дело.

Даже так? – подумала Шарлотта, но она слишком устала, чтобы обижаться. – Зато сердце у меня, бьюсь об заклад, покрепче твоего!

18

Когда молчаливый молодой парень высадил Шарлотту на углу Фейрфакса и Виллэби, она подождала, пока удалится шум машины, а потом, не найдя никого, кто смотрел бы на нее, прислушалась к движению. Машины перед ней грохотали слева направо. Она подождала, пока этот шум стихнет, а справа от нее моторы загудят вперед и назад, и уверенно сошла с обочины, ориентируясь по звуку моторов, чтобы не уклоняться с пешеходного перехода, которого она не видела.

Сошла с обочины, думала она. Я это сделала. Может быть, то, что она видела в машине глазами Раскасса, это не совсем то, что эти парни называли автострадой, но, по крайней мере, она почти одолела въезд на основную магистраль. Поднялась довольно высоко над плоскостью привычных улиц, среди которых жила.

Руки у нее дрожали, и Шарлотта сжала их в кулаки.

Дома у нее оставался бурбон, а вот насчет сигарет она точно не помнила, а сейчас ей нужна была именно сигарета. Поднявшись на тротуар, она неуверенно побрела через парковку возле «7-11», прислушиваясь, не паркуется ли какая-то машина или не выезжает с парковки. Наконец она поймала на себе чей-то взгляд.

На нее смотрели изнутри магазина, сквозь тонированное стекло, но и этого ей хватило, чтобы прибавить шагу. Улыбнувшись, Шарлотта помахала в сторону смотрящего, чтобы тот не отводил глаз, пока она не доберется до дверей.

Жест напомнил ей, как каких-то полчаса назад она помахала Дафне. «Что это было? – снова подумала Шарлотта. – Привет? А вот и я? Дафна Маррити – это не маленькая я!»

Зайдя в магазин, она переключилась на взгляд кассира, даже не понимая, мужчина это или женщина. Кассир, подтолкнув к ней через прилавок – между рекламой зажигалок «Бик» и маленькими баночками бальзама от простуды – пачку «Мальборо», на ее бумажник не взглянул, поэтому пришлось выбирать две долларовые бумажки на ощупь. Она их складывала квадратиками, чтобы отличить от пятидолларовых купюр, сложенных вдвое по длине, от десяток, сложенных один раз по ширине, и вовсе не свернутых двадцаток. Полученные от кассира на сдачу два четвертака Шарлотта увидела, так что ощупывать рубчики на ребрах монет, чтобы определить строимость, ей не пришлось.

Выйдя наружу, она постояла на жарком, пропитанном дымом ветру, выискивая поблизости, кто на нее смотрит: за много лет она наловчилась находить свое изображение даже в плотной толпе. Через несколько секунд она обнаружила себя в поле зрения мужчины – краем глаза она заметила кончики усов. Мужчина сидел на скамейке на крытой автобусной остановке по ту сторону Виллэби и деликатно наблюдал за Шарлоттой, которой оставалось пройти несколько десятков ярдов до своего дома. Он проводил ее взглядом и по тротуару, обсаженному травой, до входной двери, так что не пришлось, как бывало иногда, проводить рукой по стене, задевая окна других квартир на первом этаже.

На ощупь вставив ключ в замочную скважину, она, едва шагнув в прихожую, заперла за собой дверь. Мужчина на той стороне улицы смутно видел ее силуэт за привычно незанавешенными окнами, но от такого взгляда толку не было, и Шарлотта отпустила его.

Кондиционер охладил квартиру, а слабый запах мебельной обивки и влажной земли в цветочных горшках принес ей облегчение после агрессивной вони выхлопных газов и острых соусов.

Повесив ключи на крючок у двери, она сделала три шага по ковру и на четвертом резиновая подошва ее левого «Рокпорта» стукнула по кухонному линолеуму.

Сняв с пачки «Мальборо» целлофановую обертку, Шарлотта вытряхнула одну сигарету. В ящике под кухонной стойкой лежало несколько зажигалок, стаканы хранились в шкафчике наверху, бутылка «Уайлд тёрки» стояла прямо на столешнице, покрытой огнеупорным пластиком. Через десять секунд Шарлотта уже сидела за столом. Налила в стакан на два дюйма бурбона и провела ладонью над зажигалкой, проверяя, есть ли огонек, потом медленно поднесла его к кончику сигареты и раскуривала, пока не почувствовала вкус дыма.

Затянувшись, она положила зажигалку, чтобы глотнуть бурбона, спустя мгновение выдохнула дым вместе со спиртными парами, и напряжение будто свалилось с плеч.

Все же сердце у нее учащенно билось, и она понимала, что причина этого – ее краткое заместительное переживание выхода за пределы привычной скорости секунда за секундой. Значит, это правда, осторожно размышляла она, понемногу привыкая к этой идее: правда, что можно попасть в высшие измерения и посмотреть на наши четыре измерения снаружи. До сих пор ей приходилось верить им на слово, но сегодня Шарлотта сама увидела то, о чем рассказывали Раскасс и Гольц.

Если кому-то из них придется убить другого, размышляла она, надеюсь, уцелеет мой бедный старина Раскасс. Особенно, если он согласится с Гольцем, который явно решил, что мне уже нет нужды убивать молодого Фрэнка Маррити. С тех пор как я получила этот приказ, ситуация заметно изменилась. Этот чокнутый старик Маррити, у которого есть нужная нам информация, может просто испариться, если я убью его в молодости. Кто знает? На вид все по-настоящему, старик, похоже, и впрямь – визитер из будущего.

Каким стану и я.

После еще одной затяжки и еще одного глотка виски дрожь пробрала ее до кончиков пальцев, стряхнув пепел с сигареты. Она осознавала, что это нервная дрожь облегчения и предвкушения.

«Это сработает! – думала Шарлотта. – Убивать Маррити мне не придется, а этот способ сработает. Я выброшу старую жизнь, как бумажное полотенце, которым вытерли какую-то мерзкую грязь. Выброшу и умою руки, дочиста смыв все воспоминания».

Она вспомнила, как прошлой ночью в Пасадене помогала Гольцу заманить парня в автобус. Едва тот вошел, Гольц сразу оглушил его электрошокером и заклеил скотчем рот, обмотал лодыжки и запястья. Шарлотту высадили у детской больницы в Сан-Бернардино через полчаса, и за все это время молодой человек так и не пошевелился. Может быть, шокер его убил – сегодня Гольц и словом не обмолвился об этом инциденте.

Осушив одним глотком стакан с остатками бурбона на дне, Шарлотта с наслаждением ощутила, как от взрыва этой глубинной бомбы по всему телу расходится расслабляющее тепло.

Она встала и подошла к раковине: поставила в нее пустой стакан, а сигарету подставила под струю воды и выбросила размокший окурок в мусорную корзину.

Проходя назад по ковру гостиной, Шарлотта вспоминала Эллиса, своего последнего парня. Он говорил, что Элизабет Тейлор совсем не кажется ему привлекательной в старых фильмах вроде «Кошки на раскаленной крыше» или «Баттерфилд 8», потому что перед глазами стоит ее нынешнее состарившееся лицо.

Сделав шаг в сторону, на линолеум ванной, она вдохнула слабый запах лизоля и ржавчины. Открыв шкафчик-аптечку, достала маленький, размером с ладонь, флакончик детского шампуня и, выдавив немного, принялась мыть руки, оттирая кончики пальцев. Не до конца смыв с пальцев шампунь, она несколько раз ополоснула теплой водой глаза, проводя по ресницам от переносицы к вискам.

Она видела молодого Фрэнка Маррити дважды, оба раза глазами его двенадцатилетней дочери: вчера в час дня, когда он сидел напротив дочери в итальянском ресторане, и за пять часов до того на его собственной кухне, где он беседовал за столом с постаревшим самим собой. Старик пил что-то бурое, бренди или виски.

Мог ли молодой Маррити принимать этого старика за своего отца, как принимала Шарлотта? Не об этом ли старик говорил ему?

Шарлотта вызвала в памяти лицо молодого Маррити – худощавое, доброе, со смешинкой в глазах под взъерошенными темными волосами – совсем не похожее на побитое, обвисшее лицо старикана. И голоса их не имели ничего общего: у молодого Фрэнка чистый тенор, а у старика голос хрипит и скрежещет. Они не казались ей одним человеком – эффект Элизабет Тейлор не улавливался.

Чуть приоткрыв рот, словно собиралась просвистеть глубокую басовую ноту, она широко распахнула глаза и, запустив левый указательный палец под нижнее веко, нащупала нижний край пластмассовой склеральной оболочки. Осторожным выталкивающим движением она вынула имплантат из красной глазницы себе на ладонь.

Ту же операцию она проделала с правым глазом. Потом сполоснула протезы склеры, перекатывая гибкий пластик между все еще скользкими пальцами.

Вымыв, Шарлотта высушила протезы на полотенце и аккуратно уложила в выстеленный шелком футляр для очков, защелкнула его и убрала на полку над унитазом.

Веки ее были широко раскрыты – она проветривала кораллово-красные глазницы. Глаза ее стали как кораллы, подумала она.

Она почувствовала неподалеку чужой взгляд и сфокусировалась на нем. Молодой студент в соседней квартире уставился на экран телевизора: Кларк Гейбл и Вивьен Ли сидели на веранде и смотрели, как маленькая девочка катается на лошадке в дамском седле. Шарлотта направилась было в свою гостиную, чтобы включить телевизор и добавить звук к ясновидческой картинке, но вдруг заметила, на его видеомагнитофоне мерцают огоньки – «Унесенных ветром» показывали не по телевизору, студент взял кассету напрокат.

Этот студент каждое утро смотрел 7-часовые новости по Седьмому каналу, и иногда Шарлотта ставила будильник пораньше, чтобы посмотреть их его глазами под звук своего телевизора. Впрочем, чаще она предпочитала поспать.

Эллис хорошо смотрел кино, он был очень внимательным зрителем. Шарлотта делала вид, что не сводит глаз с экрана, чтобы побудить его следовать ее примеру. И читателем он был отличным: никогда не пролистывал и не пропускал страницы – она часто сидела рядом с ним на диване, прикрыв глаза и читая его глазами. Он любил детективы Джона Д. Макдональда и Дика Френсиса; и Шарлотте они тоже нравились, но все же она мечтала познакомиться с мужчиной, который любил бы сестер Бронте. До того как ослепла, она успела прочитать только «Грозовой перевал» и «Джейн Эйр». Фрэнк Маррити наверняка любил обеих Бронте.

Вздохнув, Шарлотта взяла свою сумочку и полотенце и отсчитала шаги до спальни. Сев на кровать, она расправила полотенце на покрывале, после чего достала из сумочки револьвер «Смит и Вессон» калибра.357.

Держа палец снаружи спускового крючка и нацелив ствол в угол комнаты, она нажала кнопку освобождения затвора и сдвинула барабан в сторону. Потом подняла дуло револьвера вверх и нажала на эжекторный стержень; на ладонь ей упал один тяжелый патрон и пять пустых латунных гильз.

«Пять выстрелов! – с содроганием подумала Шарлотта. – И все, чего я добилась, это разбитое окно».

Теперь она была рада, что не убила его.

Она рассчитывала, когда Маррити взглянет на нее, увидеть себя смотрящей на него в упор и целящей немного ниже уровня глаз, так как увидеть отверстие ствола она не сможет. Это означало бы, что оружие нацелено в грудь. Потом она нажала бы курок. Ей было интересно, опустит ли он глаза на свою рану или все так же будет смотреть на нее.

Как ни близки были они с Эллисом, все, что она помнила о нем, это только его профиль в ресторанах, когда люди за соседними столиками поглядывали на них с Шарлоттой.

Когда они занимались любовью, он на себя почти не смотрел – что неудивительно, считала она, ведь он не был нарциссом, – и все ее воспоминания об их страсти сводились к виду ее обнаженного тела. И его ладоней.

У нее было, наверно, с полдюжины любовников за девять лет – с того дня, когда взрыв аккумулятора лишил ее глаз в ракетной шахте в пустыне Мохаве. И о каждом она помнила свое тело и пару ладоней.

Она до сих пор удивлялась, как это они не стали любовниками с Денисом Раскассом, даже когда он вербовал ее три года назад.

Внезапно Шарлотте припомнился Роберт Джером, смотритель Фулд-холла в Принстонском институте перспективных исследований в Нью-Джерси. Она соблазнила этого очаровательного старика, чтобы получить доступ к закрытым архивам Эйнштейна, а потом убедила, что любит его, чтобы он помог ей выкрасть документы, касающиеся экстрасенсорных исследований, которые до сих пор хранились в подвале старого дома Эйнштейна на улице Мерсер.

Даже от Роберта Джерома ей осталось только одно воспоминание – ее собственное лицо и тело, да еще его морщинистые, в пятнах, руки.

Набор абразивного пластика для чистки оружия хранился в ящике тумбочки. Шарлотта осторожно достала и, разложив на одеяле, на ощупь разделила шомполы, ершики и остро пахнущие бутылочки с растворителем и маслом.

Была ли она нарциссисткой? Если и была, то так вышло по умолчанию. Ей ничего не оставалось, как смотреть на себя чужими глазами. Впрочем, нет, не так все было: она была совершенно равнодушна и к этому слепому телу, и даже к двадцативосьмилетней женщине, чья душа жила в нем.

Если я и нарцисс, думала Шарлотта, то такой же, как этот мерзкий старикашка Маррити. Оба мы хотим вернуться, чтобы спасти молодых, невинных себя от нехороших вещей, которые им угрожают. «Я все устроил, заботясь о тебе…» Мы готовы отказаться от себя – превратить себя в нечто такое, чему место только на свалке, – если таким образом спасем одного дорогого нам человека, который ценой наших постыдных поступков будет избавлен от позора.

Она похожа на ту, какой я была когда-то.

Раскасс уверяет, что можно покинуть «сейчас» и, вернувшись назад, изменить прошлое, после чего ньютоновский импульс отдачи выбросит тебя обратно с сохранившимися воспоминаниями – вернее, с двумя наборами воспоминаний: о первом варианте жизни и об измененном. Эйнштейн, по-видимому, совершил такой скачок в 1928 году, а Лизерль Марити, возможно, в 1933-м. Но я так не хочу, думала Шарлотта. Я не вернусь.

Выбросить все и дочиста отмыть руки от воспоминаний.

Роберт Джером этими запомнившимися Шарлотте старческими руками скрутил петлю из своей собственной рубашки – вскоре после того как Шарлотта раздраженно объяснила, что она никогда его не любила и соблазнила только для того, чтобы заполучить нужные ей документы. Он попал в тюрьму как соучастник ограбления, лишился работы и пенсии и покончил с собой.

Он был виновен еще и в лжесвидетельстве, взяв всю вину на себя, чтобы выгородить Шарлотту. На один из фальшивых адресов Весперса ей даже пришло от него письмо, отправленное из тюрьмы, но она никогда никого не просила прочитать его.

Я не взвалю эти воспоминания на вновь обретенную Шарлотту Синклер, думала она, навинчивая щетку 38-го калибра на шомпол. Я спасу ее и просто уйду, ни с кем не поделившись своими грехами.

«Ты позабудь мои грехи в своих молитвах, нимфа!»[10] – перефразируя Гамлета, подумала она.


Беннет с Мойрой шли впереди – четверым в ряд не развернуться было на крутых изгибах Голливуд-драйв. Маррити с Дафной тащились позади, и все четверо жались к изгородям или гаражам, когда по узкой улочке вверх или вниз медленно проезжала машина. Как здесь смогут разминуться две машины, Маррити и представить не мог.

Пересмешники дразнили их с нависающих справа ароматных крон эвкалиптов, а единственная из местных жительниц, обратившая внимание на четверку, – блондинка, поливавшая из лейки помидоры в красных глиняных горшочках, – проводила их удивленным взглядом. Здесь пешеходы появлялись, либо выгуливая собак, либо пробегая трусцой. Маррити это не удивляло – полуденное солнце давило на плечи, и прогулка далась бы ему нелегко, даже если бы не пришлось тащить в руках куртку, портфель и обувную коробку с Рамбольдом.

Беннет нес в бумажном мешке бутылку виски, купленную в «Мэйфэйр-маркет» на авеню Франклина, в квартале от бульвара Голливуд.

Мойра въехала на парковку возле маркета примерно через час после звонка Беннета. Потом все они сели в другое такси, и Беннет с Маррити наперебой принялись объяснять Мойре, почему все они, и она в том числе, теперь беженцы; а потом, проехав не меньше полумили вверх по узкой дорожке, вилявшей, как высыхающие ручейки, по склонам Голливудских холмов, Беннет велел водителю остановиться.

Сейчас Мойра притормозила и скинула туфли, Беннет тоже задержался, поджидая отставших Маррити с Дафной.

– Так что это за шпионы, Фрэнк? – спросила Мойра, стоя на одной ноге и отряхивая от грязи подошву другой. – Советы, КГБ?

– Не знаю, – ответил Маррити, переложил портфель в левую руку, а правой прижал к себе куртку и Рамбольда. – Возможно, и они, раз АНБ за ними охотится.

– Беннет говорит, они в вас с Дафной… стреляли?

– В меня стреляли, в меня и Дафну целились. И оба раза вполне серьезно, – он, не выпуская портфеля, утер лоб рукавом. – Такие дела, Мойра.

– Беннет сказал, ты ему говорил, что отцом Грамотейки был Альберт Эйнштейн. – Мойра улыбнулась брату: – Я рискую потерять из-за всего этого работу, если не вернусь после обеда.

Фрэнку очень хотелось открыть портфель и показать сестре письма Эйнштейна, но он все не решался довериться Беннету.

– Что ее отцом был Эйнштейн, мне вчера сказал агент АНБ, – сообщил он. – И наш отец подтвердил это вчера утром.

Дафна рядом торжественно кивнула.

Мойра больше не улыбалась.

– Наш отец? Ты это о ком?

Маррити оглянулся на Беннета. Тот пожал плечами и закатил глаза. Ясно, про встречу с их отцом он Мойре не говорил.

– Мой отец. Твой отец. Он вернулся. Он…

– Наш отец?

Туфли выпали из рук Мойры, стукнувшись об асфальт.

– Да, Мойра, – терпеливо произнес Маррити. – Он вернулся, узнав о смерти Грамотейки, и хотел заключить сделку с этими…

– Ты с ним говорил? Где он?

– Он с этими людьми, которые гоняются за нами, – объяснил Маррити. – Которые стреляли в меня. Он…

– Где?

Мойра пошатнулась на узкой асфальтовой полоске, и Фрэнк с Беннетом с двух сторон поддержали ее под локти. Маррити уронил куртку.

– Я не знаю, где он сейчас! – ответил он. – Когда мы уезжали полтора часа назад, он стоял на лужайке у дома Грамотейки. Мы звали его с собой, но он отмахнулся и велел нам ехать. Ждать было нельзя.

– У него была амнезия, – заявила Мойра. – Все эти годы. Я уверена.

Очень медленно, опираясь на Беннета и Маррити, она опустилась на асфальт. Юбка коричневого льняного костюма доставала ей до колен, и сидеть пришлось, вытянув перед собой ноги. Дафна, нахмурившись, приложила ладошку к асфальту, и Маррити догадался, что она проверяет, не липкая ли смола. – Здесь нельзя сидеть, – забеспокоился Беннет. – Вставай, тут до дома три шага осталось. У меня ключи.

– Идем, Мойра, – позвал Фрэнк.

Дафна присела рядом с тетей, так что их глаза оказались на одном уровне.

– Надо уйти с солнцепека, – сказала она, – а то у всех у нас будет рак кожи.

Мойра удивленно взглянула на нее.

– Конечно, милая, – сказала она. Брат и муж подняли ее на ноги.

Дафна подобрала и понесла куртку отца и туфли Мойры. Они подходили к вершине холма, где Холлиридж, резко завернув влево, переходил в Бичвуд, а между эвкалиптами вилась узкая и крутая улочка.

Беннет показал на стоящий в тени домик слева от них, который прижимался прямо к дороге. Дверь и два окошка оплетали цветы бугенвиллеи.

– Вот он, – устало сказал Беннет, доставая из брючного кармана ключи.

Войдя в дом, они из тени шагнули на солнце: все окна в западной части дома выходили в Бичвудский каньон. Перешагнув порог вслед за Беннетом и Мойрой, Фрэнк и Дафна с удивлением оглядывали пустые белые стены просторного помещения. Снаружи домик выглядел одноэтажным, но из комнаты лестница уводила этажом ниже, и там за стеклом виднелась веранда. Полированные паркетные полы отражали яркое солнце и, как отметил Маррити, подсвечивали снизу лица его спутников, как бывает, если стоишь над водой. Маррити поставил портфель и коробку у двери.

– Запри на замок, папа, – попросила Дафна.

– Правильно, – Маррити повернул защелку замка.

– Идеальное место для съемок, – пробормотал Беннет. – Камера на веранде и со стороны улицы, внутри полно места для аппаратуры.

Кухня располагалась на верхнем, входном уровне. На стене у столика Фрэнк заметил телефон.

– Работает? – спросил он, шагнув к аппарату. Шаги гулко разносились по пустому дому.

– Должен работать, – кивнул Беннет, подходя к нему. Мойра с Дафной тем временем подошли к перилам, чтобы взглянуть на просторную нижнюю комнату. – Думаю, счет оплачивает «Субару». Покажи-ка визитку своего агента!

Маррити уже вытаскивал из заднего кармана бумажник и, выудив из него визитку, протянул ее Беннету.

Тот взглянул на одинокий телефонный номер – единственную надпись на пустой картонке, перевернул на другую сторону – там не было ничего.

– Кто сказал, что этот тип из АНБ? – спросил он. – Кроме него самого?

Выставленная на стол бутылка звякнула о кухонную стойку.

– Надо было купить пластиковые стаканчики, – понизив голос, сказал Беннет. – Придется пить из горлышка.

– Мне без разницы, из АНБ он, или нет, – забирая у него визитку, объяснил Маррити. Он тоже стал говорить тише – эхо тут усиливало звук. – Он против тех людей, которые пытаются нас застрелить, а значит, я за него.

– Юджин Джексон симпатичный! – вставила, подойдя к отцу, Дафна.

Мойра повернулась к ним и оперлась о перила, на фоне залитых солнцем стен она выглядела темным силуэтом.

– Почему бы не позвонить в полицию, Фрэнк?

Маррити вспомнил мультяшное существо, которое обращалось к Дафне с экрана выключенного телевизора прошлой ночью в больничной палате. Этот Джексон, похоже, знал, как с этим справиться, а полиция, Маррити был уверен, наверняка не знала.

И тут он вспомнил про пятьдесят тысяч долларов у Беннета в кармане. Так ли уж Беннет рвется побеседовать с полицией?

– Может, и в полицию позвоним, – ответил он сестре, – но сначала я хочу связаться с этим парнем, а потом ты должна узнать все. Если ты после этого захочешь, мы позвоним в полицию.

– А на работу мне можно позвонить? – поинтересовалась Мойра. – Сказать, что я задержусь?

– Надо было звонить из телефона-автомата внизу, – сказал Беннет. – Ты не видела этих парней, Мойра, там есть чего бояться.

Мойра недоверчиво хмыкнула и, оттолкнувшись от перил, отправилась на кухню.

– Думаешь, они прослушивают телефон в кабинете дантиста?

– Послушаем, что скажет насчет звонка на работу наш человек из нацбезопасности, – предложил Маррити и, с легким шлепком положив визитку на стол, глубоко вздохнул и размял пальцы.

Все уставились на него.

– Как звали того грека, – спросил, покосившись, Беннет, – который упражнялся в красноречии, набив рот камушками?

– Кажется, Демосфен, – подсказал Маррити.

– Они тогда еще не додумались до скотча, – Бенет освободил из бумажного мешка бутылку «Баллантайна». – Промочишь горло перед разговором?

– О, бога ради! – проворчала Мойра, зато Дафна так серьезно кивнула отцу, словно советовала ему опустить козырек от солнца или пристегнуться.

– Хорошая мысль, – согласился Маррити. Беннет отвернул крышку и, от души глотнув сам, протянул бутылку Маррити.

Тот сделал несколько обжигающих глотков и вернул бутылку.

– Просто чертовски хорошая мысль! – переводя дух, похвалил себя Беннет.

– А колу не купили, – сказала Дафна.

– Прости, Даф, – Маррити шумно выдохнул воздух. – Потом раздобудем и колу. Но хлестать теплый виски из горла тебе еще рано.

– Надеюсь, из стакана со льдом и содовой тоже! – вмешалась Мойра.

– Конечно-конечно, – поспешил согласиться Маррити, которому как раз пришло в голову, что, будь у них стакан, можно было бы дать Дафне сильно разбавленного виски. – Итак… – он снял трубку и набрал номер.

Трубку на том конце взяли после первого же гудка. Мужской голос ответил:

– Да?

– Это…

– Я знаю, кто это, – перебил голос.

– Хорошо. Нам нужна помощь.

– Еще как нужна. Насколько я понял, утром вы с дочерью не пострадали? Давайте без имен.

– Хорошо. Нет, мы оба целы. Но два часа назад те же люди пытались похитить нас рядом с домом моей бабушки. Та женщина в темных очках со своими дружками – я говорил о ней вчера вечером.

– Да, мы о них знаем. Где в последний раз находилась ваша бабушка в Пасадене – в воскресенье? Есть какие-то мысли? По-моему, она не ездила в Ньюпорт-Бич, а по-вашему?

– Нет, в Ньюпорт-Бич она не ездила. Кто сказал, что ездила? Она поехала в аэропорт. Мы можем рассказать вам то, что вас интересует, но если вы не поможете нам, нас снова отыщут те люди.

– И убьют нас! – вставила Дафна. Маррити нахмурился и поднес палец к губам.

– Мы немедленно вас заберем, – пообещал голос в трубке, – и вы будете в безопасности. Вы пользовались рацией или телефоном в доме вашей бабушки – в воскресенье или сегодня?

– Нет, – Маррити досадливо нахмурился. – Да, в воскресенье, я звонил оттуда сестре. А что, телефон прослушивают?

– Как там было со связью?

– Плохо было со связью: звук пропадал, помехи. Все это мы вам расскажем…

– Но в каком месте в Пасадене в последний раз стояла ваша бабушка? Насколько вам известно?

Маррити напомнил себе, что этот человек – их последняя надежда.

– На тротуаре, где ждала такси. Или на крыльце.

– Нет, я имею в виду, пока находилась в доме.

– Откуда мне… в кухне, я думаю, или в душе, или в своем сарае. Откуда мне знать? Послушайте, мой отец остался с этими людьми – теми, кто пытался похитить…

– Добровольно?

– Мой отец? Да, он мог бы уехать с нами, но предпочел остаться. Он говорит, что встречался с ними прежде, когда ему было тридцать пять, хотя все они слишком молоды, чтобы он мог встречаться с ними.

– Еще бы! А почему в сарае? Что там, в сарае?

– Э… газонокосилки.

– Много?

Маррити покрылся испариной. На самом деле в сарае Грамотейки не было ни одной газонокосилки, просто ему казалось, что это звучит правдоподобно.

Его собеседник не отставал:

– А нет ли в этом сарае каких-то необычных механизмов? Это та старая развалина на заднем дворе?

– Та самая, – ответил Маррити, заметив, что Мойра вздернула брови. – Ну, у нее там стоял видеомагнитофон.

– Видеомагнитофон. А на полу не было свастики из золотой проволоки? Или, может быть, под полом?

Маррити открыл рот, но не нашел, что ответить.

– Будем считать, что ваше молчание – знак согласия, – продолжал мужской голос. – И, ручаюсь, она была босиком.

Маррити вспомнил сандалии с подошвой из шин, которые они с Дафной нашли на кирпичном полу в сарае Калейдоскоп.

– Э-э… – начал он.

– Оставайтесь на месте. Я за вами пришлю кого-нибудь, и вас заберут. Пока назовите ближайший крупный перекресток и через полчаса перезвоните по этому же номеру, уточните, где находитесь.

– Ближайший?.. – спросил Маррити, пытаясь вспомнить. – Это, наверно, Франклина и Бичвуд. Оттуда к нам наверх, – он взглянул на сестру. – А можно, мы позвоним… как вы относитесь к тому, что мы позвоним в полицию? И моей сестре на работу?

– Никому больше не звоните. Повторяю: не звоните! Сидите смирно и через полчаса перезвоните мне.

Дафна подергала отца за рукав.

– Обязательно скажи им… – шепнула она.

– Секундочку, – Маррити прикрыл трубку ладонью и спросил: – Что, Даф?

– Пусть покормят кошек!

Кивнув, Маррити убрал ладонь с микрофона.

– Вы слушаете?

– Да.

– Мы будем с вами сотрудничать, но при одном условии. Э… жест вашей доброй воли с вашей стороны.

– Что за условие?

– Пусть ваши люди завезут ко мне на кухню двадцатифутовый мешок кошачьего корма «Пурина». Положат плашмя, как подушку, и срежут верхнюю сторону. Бумага плотная, в ящике справа от раковины лежат ножи. Вода у них и так есть, они пьют из унитаза.

– За вашим домом наверняка наблюдает противник.

– Потому-то я и обращаюсь к профи, а не к соседям.

В трубке засмеялись.

– Справедливо. Будет исполнено. Жду звонка через тридцать минут.

19

Лепидопт выключил портативный телефон и спрятал громоздкий аппарат в чехол. Повертелся в пассажирском кресле, оглядываясь кругом: они ехали по Фейрфаксу, чуть южнее Голливудского бульвара.

– Эрни, – обратился он к Боззарису, – поезжай прямо сейчас к дому Лизерль – Бэтсфорд-стрит, 204, в Пасадене, выбирайся на 101-ю, двигайся на юг, потом свернешь на Пасаденское шоссе – оно практически упирается в ее дом.

Боззарис мысленно прикинул самый короткий маршрут к 101-й и быстро свернул на бульвар Санта-Моника.

– А когда доберемся, – продолжал Лепидопт, – пойдешь в сарай на заднем дворе и найдешь на полу золотую свастику. Или под полом, какой он там ни есть, надеюсь, что не бетонный. Сфотографируешь свастику, поищешь там электропроводку или аппаратуру, тоже сфотографируешь, а потом все это заберешь оттуда. Мы хотим собрать все заново в мотеле «Вигвам». Та команда заполучила старого Маррити из двадцать первого века. Он остался с ними добровольно – возможно, не станет сразу выкладывать им все про машину в сарае у старухи, пока не заключит сделку, не получит каких-то гарантий, но они могут сократить переговоры. Так что поторапливайся.

– Старик знает о том, что хранится в сарае?

– Как иначе он попал бы сюда из будущего?

– А! Тебя где-то высадить?

– Нет, я подожду в машине за домом. Никто из той команды меня раньше не видел. Если объявятся, пока ты работаешь, думаю, мы их убьем.

Портативный телефон снова загудел, и Лепидопт решил, что Маррити вспомнил еще какое-то дело вроде кормления кошек, но в трубке прозвучал голос старика.

– Что? – сказал этот скрипучий старческий голос.

У Лепидопта похолодело в груди – ему показалось, что он узнал его. Как просто, подумалось ему, заставить телефон зазвонить. Всего-то – запустить по кругу электроны, восстановить цепь, которая была активирована секунду назад.

– Э-э… – хрипло отозвался Лепидопт. – Сэм?..

Краем глаза он поймал острый взгляд Боззариса.

– Не знаю, что это, – произнес голос Сэма Глатцера, – но оно в цементном вигваме. И еще в пикапе. Оно.

– Что – оно, Сэм?

С запозданием вспомнив, что бесполезно задавать духам вопросы, прежде чем они дадут ответы, Лепидопт досадливо оскалился.

Его прошиб пот. До этого ему всего раз довелось беседовать с призраком – во время обучения в Тель-Авиве в 1968 году, в трейлере, когда рядом был инструктор и другие студенты, – да и призрака этого он не знал.

На линии послышался еще один призрачный голос – более молодой и, видимо, пьяный:

– Два дня я сидел рядом со своим телом, глядя на дыры в моей груди.

Выглянув из окна автомобиля, Лепидопт отметил, что они проезжают мимо серых каменных стен Голливудского кладбища.

– Не здесь, – проговорил Сэм, – но место похоже на это.

– Ясно, – беспомощно отозвался Лепидопт.

– Я ходил к своему деду, – произнес другой голос и, помедлив, добавил: – Узнать, кто я такой и откуда.

Лепидопт скрипнул зубами. Вторгающийся голос, несомненно, тоже принадлежал призраку, так что просить его замолчать было бессмысленно.

– И оно в домике Швейцарской семьи Робинзонов на дереве в Диснейленде, – продолжал голос Глатцера, – Если так можно выразиться.

– Хорошо, – сказал Лепидопт.

Что это такое, Сэм? – повторил он про себя, перебирая в памяти все, сказанное Сэмом до сих пор.

– И в Китайском театре, – говорил Сэм. – Во многих местах.

– Но матери у меня на самом деле нет, – перебил второй голос. – Только дети.

– Ты ведь знаешь, что такое конденсатор? – спросил Глатцер. – Погрузить руку во влажный цемент – это больше похоже на конденсатор.

– Моя мать их спрячет, – сказал второй призрак. – Постарается спрятать. Здесь каждый живет в безопасности.

– То, что я принял за надгробие, – сказал Глатцер.

Лепидопт вздохнул и утер лоб.

– Расскажи мне об этом, Сэм, – попросил он, расчищая путь для всего того, что дух старика уже рассказал. Потому что он уже все услышал.

– Они будут искать моих детей, – жалобно проныл второй голос.

– Орен, – сказал Глатцер, – слушай…

Орен Лепидопт прижал трубку к уху, но оба призрака теперь молчали.

Лепидопт догадывался, что слово «Слушай» – последнее, что он услышал от Сэма Глатцера.

Он отключил телефон и обернулся к Боззарису.

– Сэм Глатцер звонил. Его дух. Сказал, что мы должны забрать и плиту с отпечатками ног Чарли Чаплина. Судя по всему, это часть машины, и находится она, видимо, тоже в сарае. Он сказал, что это конденсатор, – Лепидопт принялся набирать номер. – Нам нужны несколько саяним и грузовик.

Боззарис, вскинув брови, только кивал и следил за сигнальными огнями машин впереди.

– Как тебе показался Сэм?

Лепидопт хрипло рассмеялся.

– В норме. Отдохнувший.


Тело Дениса Раскасса было распростерто на одном из задних сидений припаркованного автобуса. Он дышал открытым ртом и похрапывал. Рану на голове ему смазали неоспорином и перевязали, но в сознание он не приходил, а везти его в больницу никто не собирался. Молодой Хинч сидел впереди, в кресле водителя, и вертел в руках кубик Рубика с буквами еврейского алфавита на каждом квадратике.

А вот внимание Раскасса перенеслось за несколько миль отсюда, в Эхо-парк. Он уже давно утратил телесную привычку смотреть из двух расположенных рядом точек, словно пользуясь своими родными глазами, и перед ним открывалась безграничная перспектива: солнце вспыхивало на поверхности озера, разбегаясь в стороны миллионами огненных бликов, и в то же время озеро лежало тихой нефритовой гладью, ничего не отражая; он мог со всех сторон рассмотреть каждое из окружавших озеро деревьев и подводную часть каждого цветка лотоса у западного берега. Ничто ему ничего не «загораживало».

Но сосредоточиться на одной из взятых напрокат лодок не получалось.

Он понимал, в чем дело. В этой лодке сидели Гольц и пожилой Фрэнк Маррити, а Гольц, должно быть, стащил с головы Бафомета ленточку от шляпы Чаплина и застегнул ее у себя на шее – почти наверняка перекрутив, чтобы получилась лента Мебиуса.

В 1910-е годы Чаплин снимал в Эхо-парке множество фильмов для студии «Кейстоун». Чаплин был волшебником, никогда не забывавшим о маскировке, и здесь линия его жизни ужасно запуталась. Всякий раз, когда режиссер произносил: «Снято!», линия чуть дергалась, а в 1914 году Чаплин даже снял фильм, в котором полностью погрузился в озеро, словно проходил крещение. Сколько тут было узлов и ложных разрывов!

А Гольц, напялив шляпную ленточку Чаплина, разукрасил себя этой старой паутиной, превратив ее в камуфляжную сеть. Пытаясь сосредоточиться на лодке, Раскасс обнаруживал, что смотрит совсем в другом направлении – во все стороны сразу. При всем его опыте выхода из тела он не мог настроиться и сориентироваться.

Пожилой Фрэнк Маррити щурился против солнца на пальмы и желтые акации, окружавшие озерцо. Из лодки он видел бездомного, уснувшего в тени рядом с тележкой для покупок, детей и уток на асфальтовой дорожке, окаймлявшей водоем.

– В прошлый раз, – сказал он, – мы встречались в автобусе. Тот автобус все еще у вас?

Произнося это, он подался вперед, чтобы Гольц услышал его сквозь лязганье и писк механических игрушек, которые тот завел и выпустил под ноги, на изогнутое дно лодки.

– Да.

Гольц отвел оранжевую гребную лодку на добрых десять ярдов от навеса лодочной станции и теперь отдыхал, положив весла. Он ослабил галстук, а твидовый жакет положил на голубую виниловую подушечку скамьи, разделявшей их, и все равно на белой рубашке его уже проступили пятна пота. Толстяк зачем-то напялил на шею черную ленточку, вроде бархотки, почти незаметную под бородой.

– Когда это было? – спросил Гольц.

Жестяная обезьяна, бившая в тарелки, остановилась, и Гольц, подняв игрушку, принялся крутить ключ в спине. К счастью, почти все остальные игрушки работали на батарейках.

Дождавшись, когда Гольц опустит грохочущую обезьяну рядом с другими игрушками, старый Фрэнк Маррити пожал плечами.

– Это могло быть как раз сейчас, в этот же день и в это же время, – ответил он. – Точно не помню. В моем субъективном восприятии это было довольно давно – мне было тридцать пять, – он отхлебнул из банки «Севен-ап», в которую подлил водки, чтобы чуть согреть, и вздрогнул. Озеро пахло мхом и водорослями, а ветерок доносил запах гудрона с крыш.

– Понимаю, – кивнул Гольц. – Ситуация изменилась, события отклонились от первоначального хода вещей? Вы бы помогли мне заводить игрушки.

– Конечно, отклонились, – Маррити аккуратно поставил на скамью свою банку, нагнулся за собачкой с коричнево-белым нейлоновым мехом и стал поворачивать ключ в ее боку. Он жалел, что не захватил шляпу, солнце жгло кожу под редеющими седыми волосами. – Прежде всего, в первом прожитом мною августе 1987 года меня не навещал старик-отец. Так я представился своему младшему я. Своим отцом. Нашим отцом. Он верит этому – возраст примерно подходящий, а я, конечно, похож на него и знаю семейную историю.

– И он вас ненавидит?

Маррити нахмурился, возвращая собачку на место.

– Думаю, да. Хотя вел себя гораздо вежливее, чем вел бы я, случись мне повстречать старика, – он вздрогнул, вспомнив, что его отец был убит в 1955-м. – Но, конечно, старик оказался не таким уж мерзавцем, как мы всегда считали.

«И кто теперь мерзавец? – спросил он себя. – Без мерзавца никак нельзя».

– О чем мы говорили в автобусе, – спросил его Гольц, – когда вам было тридцать пять?

«Вам нужна была Грамотейкина кассета с фильмом, и я вам ее продал, – подумал Маррити. – Но на этот раз фильма уже нет. Еще вы спрашивали про машину Эйнштейна, но о ней я тогда не знал».

Вслух он сказал:

– Вы говорили, что хотите купить машину, изобретенную Эйнштейном и хранившуюся у моей бабушки.

– И?..

– И я вам ее продал за пятьдесят тысяч долларов.

Почти так и было, подумал он, только в тот раз я продал фильм.

– На этот раз мне нужны не только деньги, но и кое-что еще.

Гольц улыбнулся, явно довольный.

– И фильм тогда тоже был.

– О каком-то фильме вы упоминали, но у меня никакого фильма не было.

Старик взял в руки большого замершего муравья из красной пластмассы.

Гольц переменился в лице.

– О том самом фильме, который смотрели в вашем доме два дня назад в четыре пятнадцать вечера! Как раз перед расхождением вашей линии с линией молодого Маррити.

Это верно, думал Фрэнк, сдерживаясь, чтобы не потянуться к банке «Севен-ап». Вместо этого он нервно завертел ключик в брюшке муравья.

– Дафна… может, и смотрела что-то. Я работал.

– Зачем вы лжете? Ваше молодое я описало сверхъестественное «вторжение», случившееся в воскресенье в четыре пятнадцать, – перегнувшись через весла, Гольц улыбнулся Маррити, округлив глаза и скаля желтоватые зубы. – Зачем вы лжете?

Маррити выдохнул.

– Потому что фильма больше нет, он уничтожен, – сказал он, чувствуя, как легко говорить правду. – В первой моей жизни, девятнадцать лет назад, я продал кассету вам, но в этой временной линии она сгорела вместе с магнитофоном, когда Дафна смотрела фильм.

– Сгорела? Вы точно знаете, что сгорела?

– Я видел магнитофон у себя… у него во дворе. Обугленный.

Муравей у него в руках механически задвигал лапками, и Фрэнк поспешно отпустил игрушку.

– И мишка ее тоже сгорел, – тихо произнес Гольц. – И стерео в машине Раскасса! Полтергейст? Телекинез? Она воздействовала на них психически?

– Не знаю. Меня там не было. У моей дочери не было никаких экстрасенсорных способностей.

– Полтергейст! – в устах Гольца это прозвучало как ругательство.

Толстяк взялся за весла и яростно заработал, переместив лодку еще на несколько ярдов. Он положил весла, двумя пухлыми руками утер побагровевшее лицо. Лодка проскользила по воде еще немного и, покачавшись, замерла на зеленой воде.

Маррити разглядывал новые жилые кварталы вдали, за бульваром Альварадо, а с противоположной стороны – маленький маяк возле прокатной станции, по виду построенный еще в 1920-х. А между ними сидит человек из двадцать первого века, подумал он.

Гольц наконец заговорил:

– Я вам верю, – сказал он сквозь пальцы. – Все наши дальновидцы сообщали, что фильм просто исчез – не в том смысле, что больше не воспроизводился, а вообще перестал ими восприниматься, – опустив ладони, Гольц уставился на Маррити. – Откуда у нее в этой временной линии способность к полтергейсту?

– Даже не представляю. Для меня это новость.

– Раскажите мне правду про нашу встречу девятнадцать лет назад.

– Я могу передать вам машину.

– Про встречу.

– Ну, там была слепая девушка, и после того как я отдал вам фильм, она перестала притворяться, что видит своими глазами. Звучали пошлые шутки, когда кто-то из мужчин ушел в ванную. Помнится, она была довольно пьяная. Еще у вас была – как я рад, что больше ее не вижу, – мумифицированная человеческая голова, которая казалась живой, – он искоса взглянул на Гольца, но толстяк не выказал удивления – вероятно, голова имелась и в этой временной линии. – По крайней мере она издавала звуки и двигала нижней челюстью. Как эти игрушки.

Он поднял обезьяну с тарелками, у которой опять кончился завод.

– Почему было не взять все на батарейках?

Я слишком много болтаю, думал Маррити, заводя игрушку. Он поставил обезьяну на пол, сделал еще глоток тепловатого, крепленного водкой «Севен-апа» и поерзал на голубой виниловой подушке. Интересно, можно ли ее использовать как спасательную подушку, если лодка пойдет ко дну?

– Заводные игрушки нарушают непрерывность, – коротко объяснил Гольц. – Так, значит, в тридцать пять лет вы передали нам фильм Чаплина.

– Верно. Видеокассету с наклейкой «Большое приключение Пи-Ви», хотя на кассете был другой фильм.

– Вы смотрели его?

– Нет. Смотрела моя дочь. Из-за фильма она чуть не впала в кому.

– Представляю себе! И про машину мы у вас тоже выспрашивали?

– Да, но тогда я ничего о ней не знал. Это правда. Узнал через много лет из ваших намеков насчет Эйнштейна и моей бабушки. Пришлось заняться изучением квантовой механики, обратиться к «говорящей доске» и медиумам, перепробовать разные виды лженаук. Я до сих пор не знаю, как это работает.

– Зато разобрались, как пользоваться. И с помощью машины вернулись назад, в прошлое.

Маррити самодовольно усмехнулся.

– Верно.

– Значит, мы можем использовать эту машину, чтобы вернуться назад и предотвратить уничтожение фильма.

У Маррити сложилось впечатление, что Гольц придает слишком большое значение фильму и игнорирует то, что Маррити мог ему предложить.

– Зачем вам вообще этот фильм? – спросил он. – Машина сама по себе позволит вам переноситься в прошлое и будущее.

– Вы рассуждаете, как Раскасс! – ответил Гольц. Он помолчал, глядя на воду, потом раздраженно продолжил: – Да, машина перенесет меня в прошлое и в будущее – в мое прошлое и будущее, в пределах той крошечной кубатуры пространства, которую вселенная позволяет мне занимать. Но мне – нам – нужно, чтобы мы могли путешествовать в настоящем!

– В настоящем? – с недоумением спросил Маррити. – Но вы и так можете путешествовать. Как все люди.

– Я могу находиться в одной сжатой, предопределенной точке пространства, а не перемещаться в нем. Все мое вероятное будущее ограничено конусом, который расширяется в направлении будущего отсюда – из этой сжатой точки в настоящем. И мое прошлое замкнуто в конусе, расширяющемся во времени в обратном направлении от настоящего. Это Грааль – эти два конуса и машина Эйнштейна позволит мне в них перемещаться. Однако пространство и время за пределами этих конусов – это продолжение настоящего, это все то пространство и время, которое мне недоступно, согласно общей теории относительности. Попасть туда означало бы… отклониться в сторону в пространственно-временном гиперкубе. Ваша бабка это проделала, чтобы попасть на гору Шаста – она оказалась там мгновенно.

– Но ведь – я читал кое-что по этой теме – те участки, которые сейчас находятся за пределами конуса, будут включены в расширяющийся конус вашего вероятного прошлого – надо только подождать. Да и так границы расширяются со скоростью света, и вся земля от края до края занимает не больше одной световой секунды. Чего вам так сильно не хватает, куда вы боитесь не попасть?

Гольц не смотрел на него, и Маррити подумалось, не замыслил ли этот толстяк в конечном счете занять собой одновременно все пространство и время. Не станет ли он, добившись этого, Богом?

Но в таком случае он всегда был бы Богом – занимая все пространство в каждое мгновение от начала времен.

При этой мысли Маррити сдержал улыбку, а потом ему вспомнилась подергивающаяся черная голова, которую он видел девятнадцать лет назад; и отвратительная женщина, в которую превратилась малышка Дафна; и младенцы, которых он, кажется, видел среди бурьяна два дня назад. И он попытался представить, что за Бог мог создать такой мир. Как там писал Омар Хайям? «Под этим небом жизнь – терзаний череда, а сжалится ль оно над нами? Никогда!» – и ему расхотелось улыбаться.

Гольц отвел взгляд от воды и в упор взглянул на Маррити.

– Так где сейчас эта машина?

Маррити отодвинулся назад, подальше от него.

– Эта информация – мой товар. Но платить за него придется авансом.

– Согласен.

Звякнули черные стальные уключины, Гольц положил одно весло и налег на другое, лодка качнулась на нефритовой воде, ее нос начал разворачиваться влево.

– Сколько вы хотите?

Маррити глубоко вздохнул и выдохнул, наслаждаясь тронувшим пропотевшие волосы ветерком.

– Почему мы занимаемся этим в лодке? – спросил он, оглядывая травянистые берега и красную арку пешеходного мостика. – Здесь снималась сцена из «Китайского квартала», да?

Гольц явно был недоволен – то ли уклонением от темы, то ли самим вопросом. Поначалу показалось даже, что он не станет отвечать.

– Да, – произнес он, – здесь Джейк Гиттс фотографировал в лодке Холлиса Малрэя и дочь миссис Малрэй.

Гольц собрался было что-то добавить, но Маррити, поддавшись импульсу, спросил:

– Это ведь не Джейк увозит дочь в конце?

– Нет, – подчеркнуто терпеливо отвечал Гольц, – ее увозит ужасный старик. Но это вполне подходящее место для строго конфиденциального разговора. Благодаря шумным игрушкам и постоянным поворотам лодки наш разговор трудно будет поймать направленным микрофоном с берега.

Он снова наклонился, подхватил собачку и, медленно накручивая пружину, покосился на Маррити. Наконец опустил игрушку и почесал шею под черной ленточкой.

– А еще это озеро ассоциируется с Чарли Чаплином. Оно создает своего рода деформацию, которая затрудняет эктрасенсорное наблюдение. Что вы хотите получить?

Не много же я выиграл времени, с отчаянием подумал Маррити и заговорил:

– Три вещи. Во-первых, вы оставляете в покое Фрэнка Маррити, младшего. Не стреляете в него больше, вообще его не трогаете. Забываете о нем и позволяете спокойно дожить до глубокой старости.

– Хорошо. Не знаю, как мы сможем доказать, что выполнили это условие, пока он не умрет от старости, но должен вам сказать, что я и раньше не понимал, что за необходимость его убивать. К тому же, полагаю, если бы мы убили ваше молодое я, вы бы просто исчезли! Хотя я и не разбираюсь в физическом аспекте этого дела, – он шевельнул одним веслом, и лодка, покачиваясь, стала разворачиваться вправо. – А второе?

– Вы позволите мне… повторить путешествие во времени и вернуться в 2006 год, где я возобновлю свою прежнюю жизнь. Да, и еще вам придется купить один дом.

– Дом? Купим – но после того, как очень подробно побеседуем с вами, возможно под наркогипнозом. А третье?

Маррити долго молчал, Гольц успел еще раз развернуть лодку.

– Могу объяснить в трех словах, – наконец заговорил Маррити. – В двух. И мне совершенно все равно, что вы обо мне подумаете. Но мне в любом случае хочется объяснить.

– Отлично. Объясняйте.

– Речь идет о первом варианте вселенной, в котором протекала моя настоящая жизнь. У меня была жизнь, и я хочу ее вернуть.

– Кто у вас ее отнял?

– Чертово Гармоническое Сближение отняло. То, что произошло здесь в 1987 году, изменило ее, хотя это было у меня в прошлом. Вообразите: что-то в вашем прошлом меняется, и вот, к примеру, в семнадцать лет вы с друзьями стреляли в цель и все было хорошо, и вы счастливо дожили до средних лет, и вдруг обнаруживаете себя в жизни, где вы полностью парализованы, потому что в семнадцать лет один из друзей случайно попал вам в шею – давным-давно! – старик утер лицо рукавом ветровки. – А вы еще помните нормальную, счастливую жизнь! Вам захочется ее вернуть, верно? И предупредить себя семнадцатилетнего, чтобы не ходил стрелять с этими друзьями.

– А при чем тут Гармоническое Сближение?

– Все эти зомби, опустошающие сознание на горных вершинах… сброс давления… они раскололи пространственно-временной континуум. По ту сторону трещины будущее продолжается, но немножко иначе; туда просочилась частичка квантовой случайности, как грунтовые воды через трещину в фундаменте. Черт, вы сами скоро можете встретиться со своим будущим я, которое пытается вернуть вашу жизнь в первоначальную колею.

– Вы не паралитик. Чему мы должны помешать случиться?

– Ну, это уже случилось. Вчера. И я хочу, чтобы вы отменили эту перемену, эту ошибку, и вернули моей жизни прежнюю… конфигурацию.

– Хорошо. Что же случилось вчера, чему случаться не следовало?

Несколько секунд молчание нарушали только голоса детей, играющих вокруг продавца мороженого на северном берегу. Маррити не отрывал глаз от поверхности озера, заштрихованной пятнами мелкой ряби между тихими гладкими волнами.

– Мое молодое я… Фрэнк Маррити… – у старика кружилась голова, тошнота подступала к горлу. – Вчера в ресторане он вернул к жизни мою дочь. Сделал ей трахеотомию. Она должна была задохнуться и умереть там – в моей первоначальной жизни. В настоящем мире.

Глаза у Гольца округлились за стеклами очков, усмешка обнажила желтые зубы и растянула бороду в стороны. Теперь стало полностью видно ленточку вокруг шеи.

– Вы просите убить вашу дочь? – уточнил он. – Сколько ей, двенадцать?

– Да, ей двенадцать. Но к тридцати она превратится в чудовище. И не удивительно – после вчерашнего ее жизнь противоестественна, это как труп, который ходит и разговаривает.

– Но сегодня вы велели ей бежать. Сейчас она была бы у нас, если бы вы не велели ей бежать.

– Я говорил это не ей, а себе молодому! Сегодня утром ваши люди пытались его убить! А это… очевидно не то, чего я хочу.

Гольц нагнулся и поднял красного муравья.

– Вы берите обезьяну, – сказал он и, когда игрушки снова зажужжали и застучали, откинулся назад и произнес:

– Итак, вы хотите, чтобы мы убили вашу дочь.

Маррити чувствовал внутри пустоту, и эта тонкая оболочка, наполненная вакуумом, казалось, была готова взорваться. Как мог этот толстяк требовать ответа – да или нет, думал он. Я не могу сказать ему «да». Чтобы ужасный старик лишил ее жизни.

Я хочу лишь справедливости! Хочу свою настоящую жизнь, а не кошмарное существование, порожденное трещиной в реальности, не этот бурьян, не эти гнезда скорпионов. Реальность – вот чему я говорю «да»! Маррити открыл рот – но уже не сомневался, что, ответив сейчас «да», он больше никогда не отмотает время назад и не сможет стать тем человеком, который этого слова не говорил.

Но я хочу вернуть жизнь, которую вселенная дала мне изначально. Она моя.

Он сделал глубкий вдох.

20

– Да, – хрипло выговорил Маррити. Лодка покачнулась, и старик вцепился в ярко-оранжевые доски бортов.

Гольц с любопытством рассматривал его.

– То есть не просто… похитить ее, продать в Каир арабским работорговцам? Берите утку.

– Нет, я подозреваю, что существует… некий закон сохранения реальности, который ее вернет.

Маррити вспотел, капли скатывались по лбу, он чувствовал, как они поползли по ребрам под рубахой, когда он послушно нагнулся за игрушечной уточкой.

– Мы все равно окажемся в том двадцатичетырехфутовом трейлере, и она все равно наедет на меня «фордом» в 2002 году. Я не могу рисковать, она не должна возвращаться. Да и убить ее… – поверить в собственные слова было так трудно, что он тяжело задышал: – Будет более милосердно.

– Хорошо, сделаем. Так где машина?

– Вы упустили Дафну. Она от вас убежала. А ваша слепая, насколько я могу судить, все еще хочет убить Фрэнка Маррити.

Гольц сделал гребок назад, взбил веслами фонтан воды и раскачал лодку.

– Где машина?

– Мне нужны какие-то гарантии…

– Мы дадим все, что вы хотите, если скажете сейчас. Если не скажете сейчас, мы дадим то, о чем вы не просили, с избытком. Где машина?

Плечи Маррити поникли, он кивнул.

– В бабушкином доме. В сарае на заднем дворе.

– Ее можно увезти? В машину поместится?

– Нет! – Маррити невольно опустил взгляд на свои руки, проверяя, хватит ли в них силы завести уточку. – Если ее увезут, как я смогу воспользоваться ею в 2006 году?

– Не волнуйтесь, потом вернем обратно. Как-никак, мы должны вас вернуть, чтобы вы смогли нам все это рассказать. Мы не собираемся испортить вашу временную линию. Но сейчас ее надо вывезти, потому что ее ищет другая команда, а им совершенно все равно, помешает это вам, или нет.

– Ладно, пусть так.

«Я больше ничего не решаю», – подумал Маррити.

– Нет, в машину не поместится. В нее входит цементная плита из Китайского театра с отпечатками подошв и ладоней Чарли Чаплина.

– Боже правый! Плита – часть машины? Но в 1933 году у нее ведь плиты не было?

– Да, плита тогда еще лежала перед театром. Зато у бабушки в 1933 году был сам Чаплин, и он тоже сбился с временной линии – во всяком случае, сбилась его случайная астральная проекция, хотя он и планировал оставаться лишь нейтральным наблюдателем. – Все это перепугало его до смерти – ну, и землетрясение еще случилось – и тем же летом он сжег все копии «Женщины моря», кроме одной.

– А мы ее вернем. Ее сожгла двенадцатилетняя девчонка! Но мы ее вернем.

Гольц начал усиленно грести обратно к причалу, пропыхтев между гребками:

– Надо добраться до рации, – его очки, отражая солнце, казались матово-белыми. – Нам понадобится помощь. И грузовик.


Старый Фрэнк Маррити вцепился в края автомобильного сиденья, чувствуя, что его вот-вот стошнит. Гольц вел машину Раскасса, делая слишком резкие повороты, к тому же внутри воняло оплавленным пластиком. На месте стереосистемы посреди приборной панели чернел кратер.

До дома Грамотейки было недалеко, и Гольц, вывернув на 110-ю, подъезжал к нему с юга, тогда как Маррити за последние три дня добирался сюда только с севера – со стороны Калифорния-стрит. Этих улиц он не видел много лет, с этими старыми деревьями на тротуаре скорее было связано его детство, чем взрослая жизнь.

Мы с Мойрой катались на велосипедах по Маренго-авеню, вспоминал он, в 1950-х и 1960-х. Сейчас старые домики-бунгало сливались, быстро проносясь мимо, но он помнил каждый из них: вот здесь мы с мальчишками Иджерли прыгали с крыши на крышу, а здесь Мойра свалилась с велосипеда, разбила голову, и мне пришлось нести ее на руках три квартала до самого дома.

Машина накренилась, поворачивая направо, и впереди слева показался дом Грамотейки. Сколько раз он подъезжал к нему с этой стороны на велосипеде дождливыми зимними вечерами, на вилке переднего колеса хлопали пустые полотняные мешки от газет, а капли дождя, стекавшие по лицу, оставляли на губах маслянистый оливковый вкус бриллиантина.

Старик и сейчас почувствовал вкус слез и поспешно утер их рукавом.

Старый серый каркасный дом Грамотейки стоял на северо-западном углу Бэтсфорд и улицы Эвклида, и Гольц свернул налево, на Эвклида, а Фрэнк мальчишкой проезжал прямо, к забору заднего двора и гаражу.

Гольц монотонно повторял себе под нос: «Черт, черт, черт».

– Вы мимо проехали, – сказал ему Маррити.

– Знаю, – огрызнулся Гольц, вглядываясь в зеркало заднего вида. – Там у обочины припаркован фургон для перевозок, – он покусывал губы. – А нашего грузовика еще несколько минут ждать. Как минимум.

– Думаете, они приехали, чтобы вывезти все из сарая?

– Возможно.

Гольц проехал десяток домов, медленно свернул на старую двухполосную дорогу, сдал назад и развернулся обратно, в направлении юга. Он подъехал к бордюру, перевел двигатель в режим паркинга, не выключая его. В пятидесяти ярдах впереди, у заднего забора Грамотейки, стоял фургон и несколько легковушек.

– Может, это просто родственники, – предположил Гольц, – вывозят из дома мебель. Но пока они там, мы туда войти не сможем. Дайте-ка мне бинокль из бардачка.

Маррити открыл бардачок и протянул Гольцу тяжелый оливково-зеленый бинокль.

– Что-то не похожи они на моих родственников, – сказал Маррити, думая про себя: только бы они не забрали машину!

– Могли нанять грузчиков, – Гольц поднял бинокль к глазам. – Помолчите!

Калитка в заборе открылась, и двое мужчин в комбинезонах вынесли со двора линялые садовые стулья. За ними еще несколько человек несли что-то квадратное, из-под брезента торчали ножки стола.

Маррити обратил внимание, что грузчики, неся задрапированный стол, мелко переступают ногами, тщательно контролируя каждый шаг, а стол совсем не качается.

– Остановите их! – воскликнул он, подавшись вперед. – Они выносят машину!

Гольц, опустив бинокль, покосился на старика.

– Там стулья и стол.

– Черта с два, у них на столе плита Чаплина! Если они его поставят, ножки подломятся – посмотрите, какой он тяжелый!

Рация была вделана под приборной панелью, но, по-видимому, уцелела во время пожара, уничтожившего стереосистему. Гольц взялся за микрофон.

– Второй.

– Третий, – отозвались из динамика.

– Подъезжай с севера по Эвклида, проедешь мимо дома и припаркуешься на другой стороне улицы, чуть севернее фургона – сам увидишь. Кикс.[11] – Он изменил настройки рации и продолжал: – Парней высади, пусть бегут рядом, а сам сдай назад и стукни этот фургон как можно сильнее, Витис.

– Нет! – воскликнул Маррити. – Часть машины из стекла. Они его разобьют!

– Морозные хлопья, – Гольц еще раз сменил частоту. – Отмена, не надо таранить. Фургон не таранить, как понял?

– Понял, не таранить. Просто припарковаться, где вы сказали? Спешиал Кэй.

Грузчики поднесли покрытый брезентом предмет к хвосту фургона и боком уложили его на гидравлический подъемник.

Гольц снова переключил частоту.

– Точно. Оружие наготове. Я подъеду сразу за вами. Когда вы будете здесь?

– Проезжаю стадион «Доджер», – ответила рация. – Пять минут, если гнать сломя голову.

– Гони.

Гольц повесил микрофон.

– Думаю, они все разбегутся при виде оружия, – отважился подать голос Маррити. Он зажал ладони между коленями. Не то чтобы нужно было унять дрожь, просто все мышцы его тела были напряжены от нетерпения.

– Если это Моссад, – возразил Гольц, – они и сами при оружии. Наш единственный шанс – застать их врасплох.

– Надеюсь, они не забыли, что здесь совсем недавно стреляли, – упорствовал Маррити. Во рту у него пересохло. – Копы мигом примчатся на любой шум.

– Если они Моссад, они все знают и плевать хотели, – сквозь закопченное ветровое стекло Гольц рассматривал мужчин на улице. Выдохнув, он перегнулся на сиденье, словно лез в карман за бумажником, но вместо бумажника достал тяжелый пистолет-автомат сорок пятого калибра из нержавеющей стали и сдвинул большим пальцем какой-то рычажок на боку.

– Ну и денек, – заметил он.

Маррити оставалось только радоваться, что он еще может что-то видеть и сжимать свои руки, что под ним проминается подушка сиденья. Едва ли он продолжит существовать, если эти люди лишат его возможности использовать машину в 2006 году.

Гидравлический подъемник в хвосте фургона поднялся до уровня платформы, и теперь четверо грузчиков перетаскивали покрытый брезентом квадратный предмет в темное нутро фургона. Пятый, темноволосый, в синем свитере, закрыл ворота во двор и неторопливо побрел к пассажирской дверце кабины.

– Придется ехать за ними, – процедил Гольц. – Дожидаться наших некогда. Плита, очевидно, была последней.

Он перевел рычаг в положение переднего хода, но тут же вернул обратно, увидев, как человек позади фургона разбрасывает по асфальту несколько горстей каких-то блестящих предметов.

– Ах так! – воскликнул Гольц.

Он открыл дверь со стороны водителя и присел за ней на корточки, упершись правым локтем в щель между дверью и дверной рамой. В его пухлом кулаке блеснул на солнце ствол сорок пятого калибра.

Оглушительно грянул выстрел, гильзу выбросило через пустое водительское сиденье на колени Маррити. Вздрогнув, он смахнул на пол раскаленный цилиндрик.

Гольц выстрелил еще трижды, сотрясая воздух в салоне. Маррити отбивался от горячих латунных гильз, долетавших, вращаясь, до него; и только когда Гольц остановился, он догадался посмотреть через лобовое стекло на грузовик.

Человек, направлявшийся к кабине, лежал на траве, только одна рука, перекинувшись через бордюр, свисала над дорогой. В кузове фургона Маррити сумел разглядеть только закутанный брезентом квадратный массив – плиту Чаплина. Из стоявшей на противоположной стороне от грузовика белой «Хонды» вышел мужчина.

И тут машина, в которой сидел Маррити, задрожала от ударов, а по периметру брезента в кузове фургона замелькали вспышки, и трескучее стаккато отозвалось эхом между старыми бунгало по обе стороны улицы. Страшный звон стекла перекрыл щелчки выстрелов, острый осколок ужалил Маррити в щеку, а лобовое стекло затянуло блестящей белой сеткой. Пригнувшись, Маррити услышал, как Гольц упал рядом, на водительское кресло.

Забрызганной кровью рукой толстяк дернул рычаг и дал задний ход, Маррити мотнуло вперед, натянув косо пересекавший грудь ремень. Машина ускорялась задним ходом, ревел мотор. Гольц вывернулся назад, глядя во все еще прозрачное заднее стекло. Когда Маррити удалось поднять голову, он увидел на левом рукаве Гольца отверстие диаметром с карандаш. Белая рубашка под курткой была залита кровью.

Под задними колесами что-то хрустнуло, под машиной глухо стукнуло, и Маррити увидел, как кусок хромированного велосипедного руля с зеленой резиновой насадкой на конце, вращаясь, отлетел на обочину, а передок машины между тем резко подпрыгнул – и они одолели препятствие. Гольц, упершись задними колесами в тротуар с противоположной стороны, рванул рычаг в положение переднего хода, вышиб правым кулаком кусок непрозрачного лобового стекла и погнал на север по улице Эвклида. Маррити был совершенно ошарашен, словно это в него стреляли. В голове засела мысль, что Гольц сбил машиной фантом его детства, порожденный и сбереженный до сего дня этими неизменными старыми улочками. Он еще крепче стиснул ладони.

– Шипы, – громко произнес Гольц, перекрывая встречный ветер, раздувавший ему бороду под ушами. Лицо под бородой было бледным до прозелени. – Болит – ужасно.

– Я… прошу прощения? – переспросил Маррити.

– Плечо болит! – Правой рукой Гольц ударил по баранке, поворачивая направо на Калифорнийский бульвар.

– Я имел в виду… шипы?

– Он их разбросал по улице. Это вроде девчачьей игры в камешки, только камешки побольше и с острыми концами. Их не смахнешь в сторону, они впиваются, вынимать приходится по одному. Догнать я их не смог бы, шины лопнули, – Гольц часто дышал, присвистывая на каждом выдохе. – Машина теперь у них, но мы должны заполучить фильм Чаплина.

Только он сгорел, подумал Маррити, а раз машина осталась у них, то вы не сможете вернуться в прошлое, чтобы его спасти. К горлу подступала тошнота – до него только сейчас стало доходить, что Гольц пару минут назад, кажется, сбил ребенка.

– Фильм бы не сгорел, – сказал Гольц, – если бы Дафны Маррити не существовало на свете.


Орен Лепидопт очень осторожно и внимательно въехал задом на подъездную дорожку и направился следом за фургоном для перевозок, погромыхавшим на юг по Эвклид-стрит. Его делом было предотвратить дальнейшие попытки перехвата или погони, и неважно, кто это будет – конкуренты или полиция.

В ушах у него звенело. Эрни Боззариса убили.

Лепидопт еще стоял на дороге, сжимая свой маленький автоматический пистолет 22-го калибра, когда краем глаза заметил, как один из саяним поднял тело Эрни с обочины. Прежде чем втащить его в кузов грузовика и, забравшись внутрь, захлопнуть двери, он показал Лепидопту опущенный вниз большой палец.

На ходу Лепидопт следил за движением в обоих направлениях. Кажется, ни полиция, ни кто-то другой не спешил навстречу или наперерез фургону с боковых улиц, и пальцы его, сжимавшие руль, понемногу расслабились.

Боззарис был мертв, но Лепидопту нельзя отвлекаться за рулем. О молодом друге, который уже не увидит сегодняшнего заката, он подумает позже.

Барух даян Эмет, подумал Лепидопт. Благословен судья праведный.

Катса из Вены должен был приземлиться в Лос-Анджелесском аэропорту – он развернул запястье часами к себе – примерно через час. Лепидопт потерял двух саяним и одного агента и ослушался приказа ничего не предпринимать до прибытия старшего катса. Зато у него была машина Эйнштейна.

Зазвонил телефон – он вытащил трубку из чехла и включил прием.

Сделал глубокий вдох, выдох, глянул в зеркала, проверил, не отстал ли от фургона, и только потом ответил:

– Да.

– Это я, – прозвучал в трубке голос Фрэнка Маррити. – Вы сказали, позвонить через полчаса.

– Хорошо, – ответил Лепидопт. – Перезвоните еще через полчаса.

– Сколько нам еще…

– Вас скоро заберут, – перебил Лепидопт. – Успокойтесь. Перезвоните мне через полчаса.

Ему пришлось повесить трубку, чтобы свободной рукой вытереть глаза.


Покачиваясь на сиденье рядом с Гольцем, старый Фрэнк Маррити то и дело напоминал себе, что надо дышать.

Фильм не сгорел бы, если бы Дафны Маррити не существовало.

Гольц, обгоняя попутные машины, торопился по Калифорнийскому бульвару на восток. Сквозь прерывистый шум встречного ветра, врывавшегося через разбитое окно, Маррити слышал его глубокое хриплое дыхание. Через пару кварталов он пересек правую полосу и свернул на какую-то жилую улицу, замедляя ход.

– Но Дафна существует, – очень громко сказал Маррити, хотя встречный ветер больше не мешал.

– И мы с вами это обсуждаем, – нетерпеливо перебил Гольц. – А вот в вашей прошлой жизни – скорее даже, в жизнях – у нас никогда не было такого разговора, да? Ничто… не высечено в камне.

– То есть вы вернетесь в прошлое и убьете ее в младенчестве? Но ведь машины у вас нет.

– Для этого нам машина не нужна. Речь о другом оружии Эйнштейна – том самом, о котором он не решился рассказать Рузвельту. С атомной бомбой его совесть смирилась, но он не сумел рассказать Рузвельту, как… развоплощать людей, полностью стирать их из реальности. Даже если эти люди – нацисты, – у Гольца вырвался смешок, но он тут же подавил его, сердито оскалившись. – С возможностью убивать людей Эйнштейн смирился, но его мучили сомнения, можно ли делать так, будто люди никогда не существовали – не появлялись на свет, не были зачаты.

Маррити щурил слезящиеся глаза и жалел, что не захватил солнцезащитные очки. Машина медленно двигалась по кварталу, мимо старых домов и лужаек, будивших в нем воспоминания.

Способны ли они сделать это? – пытался понять Маррити. «Если бы Дафны не существовало…»

Но даже в 1987 году двенадцать лет жизни Маррити уже связаны с ней; даже в своей прошлой хорошей жизни он был ее отцом. А кем бы он был, если бы у него никогда не рождалась дочь?

Да, Маррити ненавидел Дафну – ту, которую знал лучше всех, ту, какой она стала после 1987 года, ту, что переехала его машиной, но готов ли он обречь ее на… на то, чтобы она никогда не существовала? Чтобы никто ее не помнил? Заслужила ли такое девочка, которую он видел сегодня утром на заднем крыльце Грамотейки?

И даже если Люси, ее мать, умерла, он и ее лишил бы Дафны. Оборвавшаяся жизнь Люси вдруг окажется бездетной – без этой маленькой девочки.

Что станется с душой Дафны? – подумал он.

И что станется с моей?

– Это рискованно, – заговорил Гольц, полуприкрыв глаза и обращаясь, по-видимому, к самому себе. – Даже с двенадцатилеткой, которая почти ничего не успела. По крайней мере эти три дня пройдут по-другому, поскольку она не будет ни в чем участвовать. Рискованно. Но… ох… – он осторожно выдохнул. – Я ранен, Раскасс, скорей всего, мертв, фильм сгорел, Моссад захватил машину – если что и стоило бы переиграть, то вот это.

Рация затрещала.

– Первый, – произнес голос, звучавший на удивление монотонно, без всяких вибраций.

Белое лицо Гольца рывком склонилось к рации, и, хотя взгляд его тут же вновь обратился на дорогу впереди, рука очень медленно потянулась к приемнику.

Наконец он снял его с крючка.

– Второй.

– Возвращайся сюда, к автобусу, – произнес синтезированный голос Раскасса. – Нам нужно заполучить… прямо сейчас девочку Дафну, а сделать это можно только здесь, – голос зазвучал громче, словно повернули тумблер громкости: – И ленточку от шляпы захвати. Не потеряй! И еще привези сюда Шарлотту. И… маленький мамин помощник[12]… давай скорее!

Гольц недовольно склонился вперед и изменил настройку частоты, но руку с тумблера не убирал.

– Шарлотту забрать не смогу, забери ее сам. Я ранен, мне нужен врач, сочувствие дьяволу!

Он снова переключил частоту и откинулся назад, осторожно прочищая горло.

Машина двигалась со скоростью не больше пяти миль в час.

– Сними ленту, – сказал плоский голос по рации.

– Я веду машину. Не могу…

– Сними. Или пусть ее снимет старик, если ты не можешь.

– Бога ради! – Гольц запустил руку за ухо, сдернул черную ленточку, она щелкнула, расстегнувшись. Гольц бросил ленту на заднее сиденье.

– Я ее кровью не запачкал… – начал он, но голос Раскасса оборвал:

– Теперь помолчи, – произнес он и добавил: – У тебя сломана лопатка, но подключичная артерия, проходящая ниже, не пострадала. Инфекция, конечно же, возможна, но она еще и развиться не успеет, как исчезнет эта временная линия.

Гольц молчал, глядя с открытым ртом на улицу сквозь дыру в лобовом стекле. Потом улыбнулся, показав желтые зубы.

– Верно мыслишь. Нам предстоит долгий путь, не всегда получаешь то, что хочешь, – переключив частоту, он договорил: – В Палм-Спрингс. И тебе придется подобрать меня и моего спутника – на этой машине ездить невозможно. Я в…

– Частоту можешь не менять, ты уже в поле зрения. Припаркуйся. Мы вас заберем.

Гольц повесил микрофон и, серый от боли, скорчился на сиденье.

– Терпеть не могу, когда он заглядывает в меня, – пробормотал он. – Клянусь, я чувствую его жар!

Он подъехал к тротуару перед домом с вывеской агентства недвижимости во дворе и переключился на нейтралку.

– Вы заметили, когда он не пользуется своим ртом, чтобы разговаривать, у него пропадает французский акцент? Фразы строит странновато, но произношение американское. Наверно, акцент зависит от мышц языка.

Машина остановилась. Маррити сжал руки, чтобы скрыть дрожь.

– А если Дафну… – начал он.

– Вам о ней уже не придется беспокоиться, – Гольц, поморщившись, откинулся на спинку кресла. – И нам не придется вас беспокоить – в этой новой временной линии мы с вами никогда не встретимся.

– Разве вам не нужно будет узнать о машине? – спросил Маррити. – От меня?

– Раскасс найдет способ допросить вас заранее и сохранит память об этой временной линии и после того, как она рухнет в небытие. Он единственный, кто сохранит. Подозреваю, что если Ничей-папа вообще существовал в какой-нибудь временной линии, то стер его именно Раскасс. Хотя все равно загадка, как организация может существовать, если не существовал ее создатель.

– А я… я буду о ней помнить? Серое лицо Гольца обливалось потом, но на Маррити он посмотрел с нескрываемым любопытством.

– Нет. Даже размагниченный жесткий диск помнит больше. Вы станете э… совершенно новым жестким диском, – он потянулся правой рукой к раненому плечу, но на полпути уронил ее на колени. – И я ничего не запомню. Даже не почувствую благодарности, что меня не застрелили, поскольку этого ранения в моей жизни не случится. Сегодня августовский вторник никакого года.

Маррити расслабился в кресле, и ему пришло в голову, что с того момента, как он перенесся с помощью Грамотейкиной машины в 1987 год, он постоянно был в напряжении. Более того, ему казалось, что он не расслаблялся уже много лет.

В голове крутилось слово, которое он не сразу решился произнести вслух:

– Хорошо.

– Лучше, чем исповедь для католика, да? Просто отрываете грешный кусок ленты и начинаете запись сначала. Раскаяния не требуется.

– Ничейпапа, – повторил Маррити, чтобы сменить тему. – Как у Блейка?[13]

– Кто такой Блейк?

– Поэт. Конца восемнадцатого века.

– А, Уильям Блейк, как же. У него были стихи про некоего Ничей-папу? Я думал, это из сленга битников, вроде папаши.

– Блейк называл так демиурга – безумного бога, создавшего нашу вселенную. Не предвечного Бога – он слишком далек от нас и ему нет дела до вселенной.

Мокрое от пота лицо Гольца ничего не выражало, только рот беззвучно открывался и закрывался. Наконец он хрипло выдавил:

– Раскасс… Так вот кого убивает Раскасс?

Маррити вспомнил, о чем он думал, плавая в лодке в Эхо-парке полчаса назад: если Гольц так стремится занимать все пространство, и все время одновременно, и если он добьется этого, это превратит толстяка в Бога.

Он пожал плечами – жест, не доступный сейчас Гольцу.

– Допустим, это был тот Ничейпапа, о котором писал Блейк. А где вы взяли это слово?

– По-моему, первым его использовал Раскасс, – Гольц окинул взглядом улицу, дома, залитые солнцем эвкалипты по краю тротуара, и Маррити почудилось, что этот пейзаж его пугает.

– Август никакого года, – слабым голосом, но с вызовом повторил Гольц. – Он… мониторит состояние моего организма. Я чувствую, что он сосредоточил внимание на моей грудной клетке. Как будто я какой-то Мистер Квадрат из Флатландии, над которым кто-то склоняется с фонариком, разглядывая его внутренности. Это хуже, чем быть голым. Как это работает?

Маррити вопрос показался риторическим, но, прождав пару секунд, Гольц повернулся и раздраженно уставился на него.

– Как это работает? – переспросил Маррити. – Я не знаю. Думаю, у него есть доступ к другим измерениям…

– Я не про Раскасса, – перебил Гольц. – Как он это делает, я знаю – мне ли не знать, Денис? – обратился он к обивке над головой. – Он все слышит. Нет, я о том, как работает машина времени? Обязательно кого-то убивать, чтобы пройти мимо Эонов?

– Ну, по эонам я не путешествовал…

– Я имею в виду живых существ, классификацию существ, именуемых Эонами. Вы что, этого не изучали? Не читали «Пистис София»? Все древние гностики и каббалисты писали об Эонах, о времени и пространстве, как о демонах. Они и есть демоны, можете мне поверить.

Маррити был обескуражен.

– Нет, мне убивать не приходилось.

Гольц поерзал в кресле, пытаясь рассмотреть свою рану.

– До Палм-Спрингс путь неблизкий, – с трудом проговорил он. – Может, тот, кто путешествует во времени, сам становится Эоном. Может, это вам я вчера принес в жертву того парнишку. В августе никакого года. Но как же это работает?

– Вы используете накопленную вами энергию массы, вы расходуете ее, чтобы вытолкнуть себя из предопределенной временной линии. Эйнштейн утверждал, что гравитация тождественна ускорению – и нет никакой разницы, сидим ли мы в этой машине, где к сиденьям нас прижимает гравитация, или, будучи удаленными от любого гравитирующего тела, находимся в машине, которая движется вверх сквозь пространство с ускорением тридцать два фута в секунду за секунду[14].

Если вы выпускаете из рук карандаш, то без разницы, как это описывать: карандаш падает на пол, или пол движется вверх, к карандашу.

Гольц нетерпеливо отмахнулся пальцами измазанной кровью правой руки.

– Таким образом, все люди на Земле, – продолжил Маррити, – проводят всю жизнь, двигаясь с ускорением тридцать два фута в секунду за секунду. Мы бы еще на первом году жизни набирали скорость выше скорости света, если бы это было возможно, но поскольку это нереально, мы вместо этого накапливаем энергию массы. Я израсходовал весь свой импульс силы, когда вырвался из временной последовательности.

«И испытал полное опустошение», – подумал он.

Помолчав несколько секунд, Гольц медленно проговорил:

– Надеюсь, девятнадцать лет спустя Калифорния еще существует. Послушать вас, такой выброс энергии должен был вдребезги разнести континент.

– Это был, как бы сказать… кумулятивный заряд, направленный за пределы наших четырех измерений: если зажечь спичку, чиркнув по картине, картина не пострадает; и я вылетел на нем, как на пушечном ядре, – Маррити нервно усмехнулся. – Швейцария никуда не делась, когда Эйнштейн вернулся в нее после такого же выхода в 1928 году.

Гольц, казалось, забыл про свое огнестрельное ранение.

– Вы вернулись на девятнадцать лет. А как далеко могли бы вернуться?

– Не знаю. Думаю, не дальше 1952 года, когда я родился, если только не удалось бы перескочить на линию жизни матери. – У Маррити заныла нога, и он ерзал на сиденье в поисках более удобного положения. – И конечно, не раньше даты, когда была собрана эта установка: плита Чаплина и сама машинхен. Думаю, Грамотейка собрала машину в 1931 году, а плиту добавила в 50-х.

Радио загудело, голос Раскасса без акцента и обертонов спросил:

– Как вы разобрались с этой вашей машинхен?

Маррити потянулся за микрофоном, но Гольц остановил его, покачав головой.

– Говорите так. Он на самом деле не в эфире, он просто использует динамик.

– Она… – Маррити глубоко дышал, но по-прежнему ощущал внутри себя пустоту. Сделав еще один глубокий вдох, он начал заново: – Кроме всего прочего, она еще и сверхчувствительный вольтметр, который усиливает мельчайшие изменения напряжения. Это десять вращающихся конденсаторов, соединенных последовательно, так что каждый передает напряжение на следующий до уровня, когда можно ощутить ток, если встать босыми ногами на два золотых столбика, торчащих между кирпичами. Они заподлицо с кирпичами и не больше шляпки гвоздя. Это я говорю о Грамотейкином сарае, а сами конденсаторы находятся в большом пыльном стеклянном цилиндре под верстаком, хотя теперь они, наверное, у тех людей! Во всяком случае, в 2005 году он был покрыт пылью, наверное, Лизерль в последний раз протирала его еще в 1987-м. Выглядит он хрупким – кажется, пластины конденсатора подвешены на стеклянных волокнах.

– Такую штуку мы могли бы собрать, – сказал безликий голос из рации. – Не так уж сложно.

Маррити покачал головой.

– Я сказал: «кроме прочего». Так или иначе, делать надо вот что: приложить ладони к отпечаткам чаплинских и направить две своих астральных проекции к намеченным пунктам – один в горах, другой на уровне моря или ниже, пока тело остается где-то посередине, стоя босиком на золотых электродах. Вы же знаете, что такое астральные проекции? Таким образом, вы существуете сразу в трех временных оболочках – они мало чем отличаются, но машинхен усиливает мельчайшие различия и через электроды в полу посылает суммарный волновой сигнал. В этот момент вы уже не находитесь ни в одной из трех временных оболочек – вы размазаны между ними. И для вашей безопасности вас должно быть именно трое – тогда неизбежная отдача распределяется на троих. Эйнштейнов в 1928 году было всего двое: оригинал на горе в Альпах и проекция внизу у подножия. Этого хватило, чтобы вывести его из временной оболочки, но отдача его чуть не убила.

Сквозь рваные края дыры в лобовом стекле Маррити видны были затенявшие тротуар жакарандовые деревья. Казалось, они находятся намного дальше, чем на самом деле.

– Кроме всего прочего, – произнес голос Раскасса. – Чего же именно?

Маррити хотелось выбраться из машины. Хотя в пробоину в стекле врывался свежий воздух, от запаха горелой пластмассы его мутило, а подогнутая нога ныла до самого бедра.

– В 2006 году я стер пыль со стеклянного цилиндра с конденсаторами, – хрипло заговорил он, – и заглянул внутрь, посветив фонариком. Эйнштейн или Лизерль сделали на десяти конденсаторных пластинах надписи на иврите. Я, конечно, не мог их развернуть, чтобы увидеть те, что были обращены внутрь, но в нескольких местах я разобрал еврейское слово «Дин» – это имя одного из десяти Сефирот, десяти божественных эманаций. В письмах к Лизерль Эйнштейн приравнивал Дин к детерминизму. Судья без капли милосердия, насколько я понял. Никакой неопределенности, никаких колебаний. В общем, я не мог скопировать всех надписей на пластинах, не разбирая установку.

– А теперь они достались Моссаду, – еле слышно проговорил Гольц. Оглянувшись на сидевшего рядом в кресле водителя толстяка, Маррити усомнился в оптимистичном диагнозе Раскасса: казалось, Гольц умирал. Может быть, Раскасс знал об этом и желал его смерти. «Может быть, – подумал Маррити, – Раскассу и не нужно было убивать Ничей-папу – может, достаточно было просто его предотвратить.

– И еще, – добавил он, – вы не сможете воссоздать плиту Чаплина.

– Вы рядом? – сварливо прохрипел Гольц. – Мы сидим в припаркованной машине с дырой, чтоб ее, в лобовом стекле.

– Пять минут назад проехали Эхо-парк, – голос Раскасса теперь, казалось, рождался из колебаний воздуха, независимо от радиодинамика. – Сейчас мы на 101-й трассе, скоро минуем Пассаденское шоссе. Еще несколько минут. А что с плитой Чаплина? И почему… вместо нее не подойдет, скажем, плита Ширли Темпл?

Маррити понял, что так раздражало его в речи Раскасса – он говорил пятистопным ямбом.

– Плита, – объяснил он, – своего рода петля времени: в сочетании с машиной она действует как катализатор, облегчает выход из временного потока. Моя сестра Мойра в 2003 году добилась в суде, чтобы мне запретили приближаться к ее дому – она убедила всех, что я опасный алкоголик! – но однажды, когда ее не было дома, я проник в ее дурацкий дом и нашел несколько писем Чаплина к Грамотейке, написанных в 1933 и 1934 годах.

Он усмехнулся своим воспоминаниям.

– Кажется, у них были романтические отношения. Грамотейке в 33-м был всего лишь тридцать один, а Чаплину…

– Да черт возьми! – перебил голос Раскасса. – Как плита может быть петлей времени?

– Ну ладно, ладно, – Маррити нахмурился, но вернулся к теме: – Ну, Чаплин в 33-м находился рядом с Грамотейкой, когда она совершила прыжок в прошлое, и тоже на мгновение выпал из временного потока. Он очутился в своем теле 1928 года, когда оно стояло во дворе Китайского театра рядом с Мэри Пикфорд и Дугласом Фэрбенксом, погрузив ладони во влажный цемент. Миг спустя он вернулся в сарай Калейдоскоп в 1933 году, но… – Маррити пожал плечами, – отпечатки рук 1928 года оставил Чаплин из 1933-го. Плита самим своим существованием нарушает последовательность времени.

– Мы только что свернули на Пасаденское шоссе, – сообщил бесплотный голос Раскасса.

Все в том же пятистопном ямбе, отметил Маррити. Руки у него дрожали, и он сложил их, словно в молитве.

21

После того как автобус остановился у помятой машины и Маррити помог Гольцу перебраться в него, голос Раскасса из автобусной рации велел шоферу возвращаться в Голливуд за Шарлоттой Синклер, и Маррити еще раз отметил, что Раскасс вещает пятистопным ямбом.

Автобус припарковали на холостом ходу в полосатой тени пальмы в дальнем углу стоянки «АльфаБета» на углу Пико и бульвара Ла Сьенега, внутри работал кондиционер, а Шарлотта растянулась на сиденьях слева, сразу за шкафчиком с головой Бафомета, и, сонно моргая, смотрела глазами расположившегося через проход старого Маррити. Сидевший рядом с ним Гольц бессильно привалился к окну, и Маррити, поглядывая на него, видел мертвенно-белое пухлое лицо за реденькой бородой. Тело Раскасса, как полагала Шарлотта, так и лежало на диванчике в конце салона, но туда никто не смотрел, а сил спросить у нее не было.

Она собиралась нащупать в сумочке полпинты бурбона «Уайлд Теки», когда глазами Маррити увидела, как стрелка на электронной спиритической доске качнулась к букве Т в верхнем правом углу. Никто, кроме нее, этого не заметил.

Голос Раскасса прозвучал из пустоты за спиной водителя.

– Пол верно говорит. Нам нужна эта Дафна.

Шарлотта подскочила от неожиданности и пожалела, что никто не смотрит назад.

«Спокойно! – сказала она себе. – Если Раскасс может проецировать свое сознание, то почему бы ему не проделать тот же трюк с голосом?»

Она медленно вдохнула и выдохнула.

В автобусе сегодня пахло, как в трущобном туалете: хлоркой и экскрементами. Чтобы отогнать мысль о юноше, которого она помогала заманивать прошлой ночью, Шарлотта сосредоточилась на том, что говорил бестелесный голос.

– Ребенок-то вам зачем?

Никто не ответил, зато взгляд Маррити развернулся к ней. Шарлотта хотела знать, не нужно ли освежить помаду: когда ее забирали из дома, никто прямо на нее не посмотрел, а сейчас ее голова виделась ей лишь силуэтом на фоне светлого окна позади нее.

– Дафна, – ответил Маррити, – сожгла фильм Чаплина.

Он говорил пустым, бесцветным голосом, и Шарлотте захотелось, чтобы Гольц взглянул на него.

Но Гольц уставился на свои скрюченные на коленях руки.

– Нам нужен этот чертов фильм, – проговорил он. – Нам нужно двигаться и в стороны, а не только вперед-назад.

– Эти двое собираются отвезти ее в Палм-Спрингс, – продолжал Маррити, – и каким-то образом добиться, чтобы она никогда не существовала. А я потом не буду помнить ни о ней, ни о том, что здесь было.

– А… – только и сказала Шарлотта.

И я не вспомню, подумала она. Наверное, и это тоже возможно – удалять людей из вселенной.

Она похожа на ту, какой я была когда-то.

Шарлотта помнила рассказы, которые она слышала, об аномалии, якобы оставленной Эйнштейном в Палм-Спрингс, – аномалии, способной сократить линию жизни человека, как будто его никогда и не было.

А я ей сегодня помахала, потому что она похожа на мою… мою «маленькую дочурку», на мое юное, неиспорченное я. Две маленькие девочки – одна должна исчезнуть, буквально не оставив следа, другая наконец обретет жизнь.

– А теперь вы, мистер Маррити, – прозвучал в воздухе бестелесный голос, – прошу вас, откройте шкафчик, который видите прямо перед собой, – голос Раскасса звучал неестественно, словно кто-то скрипичным смычком играл на ксилофоне. – Ну, открывайте, он не заперт.

– Эта чертова башка ничего не знает, – буркнул Гольц из-за плеча Маррити. – Сколько раз мы ее просили найти дочь Эйнштейна?

Поле зрение Маррити рывком сдвинулось вверх: старик встал и перевел взгляд на ручки шкафчика, сделанные в виде латунных конусов.

– В прошлый раз, когда я был здесь, – срывающимся голосом заговорил Маррити, – девятнадцать лет назад по моим часам, вы держали здесь ту черную голову.

– И сейчас держим, – сказала Шарлотта, переключаясь на зрение водителя, который размеренно переводил взгляд туда-сюда: то в зеркало заднего вида, то на пустой тротуар перед автобусом. Так ей было спокойнее, чем смотреть на проклятую голову.

Но шкафчик за спиной у водителя все же был прямо перед ней, и она услышала щелчок и скрип открывающейся дверцы, уловила запах – шеллака, пряностей и старой обуви.

– Спасибо, – звонко произнес Раскасс, – а теперь, прошу вас, скажите ей: «Найди меня».

– Найди меня, – озадаченно повторил Маррити.

И Шарлотта снова услышала шепот головы. На сей раз та говорила одним голосом. «Два дня я сидел рядом со своим телом, глядя на дыры в моей груди».

Голова это уже говорила, вспомнила Шарлотта.

– Спасибо, что сообщил, где их искать, – произнес голос Раскасса. Шарлотта недоуменно нахмурилась, но тут же припомнила, что духи живут в обратном направлении. Раскасс, надо полагать, пытался получить ответ на вопрос, которого еще не задавал.

Вздохнув, она переключилась на зрение Маррити.

Теперь она смогла увидеть, как поблескивают на солнце отполированные черные брови и серебряные накладки на щеках и челюстях. Судя по углу зрения, Шарлотта поняла, что Маррити так и остался стоять.

Она снова украдкой запустила руку в сумочку, нащупывая бутылку.

Маррити тешил себя надеждой, что скоро он все это забудет. Нет, не забудет – с ним всего этого никогда не случится.

«Я ходил к моему деду, – шепот исходил из вечно приоткрытых черных губ, – узнать, кто я такой и откуда».

– Спасибо, что сообщил, где их искать, – повторил Раскасс. Если он и ожидал ответа с нетерпением, то по его неестественно тонкому голосу догадаться об этом было невозможно. «Но матери у меня на самом деле нет, – продолжал слабеющий шепот. – Только дети».

– Ты рассказал, где нам искать твоих детей, – тоном гипнотизера проговорил Раскасс. – Так где сейчас твои дети? Спасибо, что сказал нам.

«Дети?» – удивился Маррити. Чтобы разобрать следующие слова, ему пришлось напрячь слух:

«Моя мать их спрячет. Или постарается спрятать. Здесь каждый живет в безопасности».

Здесь каждый живет в безопасности…

У Маррити перехватило дыхание. Надпись над задней дверью Грамотейки. Что еще эта голова сказала? Я отправился искать деда… дыры в груди… дети… моя мать их спрячет…

Внезапно кожу у него на руках стало покалывать, он больше ничего не видел, кроме поблескивающей черно-серебряной головы – тело его все поняло раньше, чем сознание впустило в себя эту мысль.

Он мгновенно вскочил и оказался посреди прохода, цепляясь за поручень над спинкой одного из сидений, задыхаясь от подкатившей рвоты.

– Это мой отец! – хрипло выкрикнул он, уставившись в конец автобуса и часто моргая. – Это… что я… это голова моего отца!

– Черт! – пробормотал с переднего сиденья Гольц.

– Отключите! – завопил Маррити. – Он может меня увидеть?

Голос Раскасса прозвучал теперь прямо перед Маррити:

– Дух удалился. Этот имбецил даже не намекнул нам, где вас искать – вас молодого. Я надеялся, что если вы спросите, голова может ответить… Но она, наверное, и сама не знает.

– Он ответил, – слабо подал голос Гольц. – Стрелка на спиритической доске сместилась до того, как Маррити произнес: «Найди меня». До того для духа означает «после». Хинч, сдай автобус назад и разворачивайся на юг.

– Стрелка указала на букву Т, – сказала женщина в солнцезащитных очках, которую, по-видимому, звали Шарлоттой.

– Нет, – проскрипел Гольц. – Она указала направление.

Автобус задрожал – Хинч завел мотор. Полосы света и тени побежали через сиденья, когда он задним ходом описал широкую дугу по парковке. За левыми окнами Маррити увидел удаляющийся супермаркет. Потом автобус затормозил – глядя на юг.

Стрелка на доске теперь указывала точно на букву А.

– Сейчас, – отчеканил Гольц, – молодой Фрэнк Маррити позади нас. К северо-востоку отсюда.

– Наверняка на холмах, – провозгласил Раскасс. – Автобус слишком большой и неповоротливый. Хинч, радируй в Амбой – скажи, нам нужна всесторонняя поддержка.


– Тут нет полотенец, – кротко заметила Дафна.

Фрэнк Маррити сидел на полу рядом с Беннетом, прислонившись спиной к буфету. Подняв голову, он взглянул на остановившуюся в дверях прихожей дочь. Девочка дрожала, было видно, что джинсы и блузка на ней мокрые.

Фрэнк поднялся на ноги, оставив бутылку Беннету.

– И даже занавесок нет, чтобы вытереться, – констатировал он. – Извини, Даф, надо было сообразить, когда я отправлял тебя в душ. Ты бы села внизу у окна – там солнце.

Голос гулко разносился по пустому дому. Пока Дафна не заговорила, звуки слышались только снаружи: щебет птиц, далекий шум машин, глухой гул вертолета над холмами.

– Полчаса уже прошло, – сказала Мойра. Она сидела под перилами, спиной к наклонной стене-потолку нижней гостиной.

Маррити взглянул на часы. И верно, уже 12.35. Когда босые ноги Дафны прошлепали вниз по лестнице, он потянулся к телефону.

Едва он набрал номер, голос Джексона произнес:

– Алло?

– Это я, прошло…

– Да. Где вы?

Снизу, из гостиной за спиной Мойры, эхом разнесся голос Дафны:

– Пап, можно полежать на веранде? Отсюда видно знак Голливуда, совсем близко!

– Но туда не добраться, – заметил с пола Беннет. – К нему ведет всего одна улица – по ту сторону каньона.

– Мойра, сходи с ней, ладно? – попросил Маррити, а в трубку произнес: – Мы наверху… – запнувшись, он обернулся к Беннету: – Где мы?

Мойра со вздохом распрямилась.

– Это вверх по… – Беннет встал. – Дай-ка мне трубку! Это вверх по Бичвуд, потом будет резкий поворот направо, где улица переходит в Холлиридж и спускается с холма. Я его зять. Да, по сестре. Мы в третьем доме от холлириджской развилки по правой стороне, – он помолчал, слушая ответ. – Хорошо, включу, – Беннет повесил трубку. – Свет над крыльцом. Попросил включить.

– Ты знаешь, где выключатель?

Беннет повернул к двери.

– Должен быть у… эй!

Маррити выдернул из кармана его куртки пистолет и ринулся вниз – не столько по ступеням, сколько съезжая по перилам.

Его внимание приковала острая боль в ребрах – в треснувших ребрах Дафны, в тот же миг он ощутил вместе с Дафной ткань, прижатую к ее губам, и выдох через нос, когда ее, жестко схватив за локти, дернули назад и вверх; перед глазами у нее все дрожало, мелькнули смыкающиеся верхушки деревьев, но она еще услышала резкий взвизг Мойры. Потом Фрэнк почувствовал, как пятки дочери ударились об алюминиевый поручень перил, когда ее подняли над ними.

Когда Фрэнк вылетел на залитую солнцем веранду, за перилами на северной стороне стоял, лицом к нему и откинувшись назад, молодой парень в толстовке. Его руки в кожаных перчатках сжимали зацепленную за перила веревку, по которой он, очевидно, собирался съехать вниз, на склон. Мойра распростерлась на деревянной обшивке пола, волосы закрывали ей лицо.

Дафны не было.

Маррити поднял пистолет и выстрелил прямо в грудь парню.

Маррити видел, как дернулась его светловолосая голова и он сорвался с балкона. Пока отлетевшая за дверь гильза катилась по полу гостиной, Маррити подлетел к перилам и, засунув за ремень горячий пистолет, перекинул ногу, обеими руками ухватился за веревку. В этот момент с противоположной стороны каньона до него докатилось эхо выстрела. Его заглушил гул вертолета, пролетевшего рядом.

Маррити пытался перехватывать веревку руками, но сразу соскользнул, колючая бечева обожгла кожу ладоней, а ноги беспорядочно дергались в пустоте мчащегося навстречу воздуха. Приземлился он жестко, прямо на тело застреленного им мужчины, скатился с него и пополз по усыпанному листвой склону, и только сейчас глотнул воздух измученными легкими. В глазах мутилось, но он все же различил выше по склону карабкающихся вверх людей.


– А ты говорила, что женщина и девочка благополучно скрыты от взглядов мужчин, – проговорил Хинч, открывая водительскую дверцу черного BMW и спуская ноги на землю. – Ну и заварили мы кашу!

Гул вертолета «Белл», спустившегося на очищенный участок за изгородью в сотне футов позади машины, стал громче, а горячий пыльный ветер выдул весь охлажденный кондиционером воздух.

Захлопнув дверцу, Хинч поспешил прочь, не дожидаясь ответа Шарлотты. Пока он бежал, она увидела его глазами трех людей Раскасса, карабкающихся по тенистому склону к залитой солнцем дороге. Они тащили изгибающийся брезентовый сверток, в который завернули маленькую девочку.

Шарлотта не могла видеть Дафну, но помнила, как она выглядит.

Мужчины со свертком, щуря глаза от поднятого винтами ветра, заспешили вверх по дороге мимо сидящей в BMW Шарлотты. В глазах Хинча мелькнула она сама в пассажирском кресле, потом он побежал дальше, и она увидела открытые ворота в ограде по ту сторону дороги, распахнутую дверь в ярко-голубом корпусе вертолета и машущего из нее мужчину. Хвостовой винт сливался в серебристое пятно, и вертолет покачивался на амортизаторах шасси.

Когда мужчины подняли Дафну в кабину вертолета и задвинули дверь, Хинч оглянулся на Шарлотту – за машиной она заметила вскарабкавшегося по склону человека, который заслоняет глаза от бликов и поднятого винтами ветра. Это был тридцатипятилетний Фрэнк Маррити, державший в руке пистолет. Взгляд Хинча вдруг дернулся к багажнику машины, который мгновенно увеличился в размере.

Когда подумаю, что свет погас в моих глазах…

Шарлотта вслепую подняла ноги, просунула их под рулевую колонку; правая нога ударила по педали газа, мотор коротко взревел, а она уже скользнула на водительское место и ощупью передвинула рычаг переключения передач в положение переднего хода.

Глазами внимательно всматривавшегося Хинча Шарлотта видела, что машина стоит передом к склону за дорогой, поэтому она вывернула руль вправо и с облегчением поняла, что объедет край. Хинч смотрел, как Маррити обогнул машину спереди и она нажала на тормоз. Стукнувшись лбом в стекло закрытой водительской двери, Шарлотта нетерпеливо распахнула ее и выкрикнула:

– Садись, если хочешь спасти дочь!

Теперь уже глазами Маррити она увидела фары и бампер BMW, и свое склоненное лицо над косо открытой дверцей, и подбегающего сзади Хинча.

– Последний шанс! – крикнула она.

Гул вертолета стал стремительно нарастать, и Шарлотта поняла, что он готов взлететь.

Маррити видел, как, покачнувшись, вертолет поднялся с расчищенной площадки за оградой, и Дафна, как он догадывался, была внутри. К остановившейся перед ним машине мчался мужчина – явно с намерением задержать водителя, а из-за поворота выше по дороге показался капот оранжевой легковушки, возможно, тоже связанной с похитителями.

– Последний шанс! – взвизгнула женщина.

Он улавливал ощущения Дафны: сплошной страх, теснота и темнота.

В два шага подлетев к машине, Маррити дернул переднюю пассажирскую дверь, ввалился внутрь и захлопнул ее за собой в тот самый момент, когда подоспевший мужчина открывал заднюю дверь справа.

Женщина за рулем нажала на газ, автомобиль рванул вперед, и встречный ветер захлопнул заднюю дверцу.

Маррити оглянулся было, но его тут же бросило на приборную панель – правым крылом они зацепили припаркованную машину.

– Вперед смотри! – крикнула женщина.

Моргнув, Маррити повернулся и уставился сквозь лобовое стекло на зеленый «Порше», который они задели, и на свободный проезд, уходивший налево. Женщина выровняла руль и прибавила газа. Фрэнк все еще никак не мог отдышаться, ободранные ладони горели.

– Смотри на дорогу, не отводи взгляд, – уже спокойнее сказала женщина. – Я без твоих глаз не вижу.

Маррити мучительно хотелось оглянуться на вертолет, чтобы видеть, куда он полетел.

– Сможешь догнать вертолет? – выдохнул он. – Моя дочь там?

– Да, там. Я знаю, куда они летят. Смотри на дорогу, не то разобьемся.

– Ты… Либра Носамало.

Маррити во все глаза смотрел вперед на извилистую асфальтовую дорогу. Мысль нашарить под собой ремень безопасности он отбросил, чтобы ничто ни на миг не мешало ей видеть.

– Шарлотта Синклер, – представилась женщина. – Второе имя было, чтобы тебе понравиться. Поверни зеркало заднего вида, мы должны видеть, что происходит сзади.

– Хорошо, только чуть сбавь скорость на секунду.

Не отводя глаз от летящей навстречу дороги, Маррити дрожащими пальцами нащупал зеркало и наугад чуть повернул его. Метнул короткий взгляд, поправил и взглянул еще раз. На гребне холма тот мужчина, что пытался вскочить в машину, теперь спешил навстречу оранжевому автомобилю.

– Оранжевая машина… – начал он.

– Я вижу то же, что и ты, – перебила Шарлотта Синклер. – Они попытаются догнать нас.

Фрэнку наконец удалось глубоко вдохнуть.

– Куда направляется вертолет?

Пистолет больно впивался ему в нижние ребра.

– В Палм-Спрингс. Смотри вперед, чтоб тебя!

Шарлотта снова вернула машину на дорогу, успев все же задеть обочину, сорвав со столбика почтовый ящик в виде скворечника.

– Впереди поворот, – проговорила она, однако лишь прибавила скорость. – Что сзади?

Маррити мельком бросил взгляд в зеркало: оранжевая легковушка была всего в сотне футов за ними и быстро догоняла.

Дорога вильнула влево, огибая крутой скалистый выступ. Едва их BMW прошел поворот, Шарлотта так ударила по тормозам, что машина остановилась мгновенно, даже не взвизгнув покрышками.

– Смотри назад! – крикнула она, переключая передачу на задний ход и вдавливая педаль газа.

Маррити уперся руками в приборную панель и успел развернуться как раз в тот момент, когда преследователи показались из-за выступа скалы; а потом с невообразимым грохотом машины столкнулись, и его едва не выбросило на заднее сиденье.

Черная крышка багажника погнулась, а капот оранжевой машины так помялся, что заслонил лобовое стекло. Обе машины встали, продолжая покачиваться.

Услышав вопль Шарлотты: «Вперед!», Фрэнк развернулся обратно и посмотрел на дорогу. Переключившись на низкую передачу, она нажала на акселератор, и машина, задрожав, вырвалась вперед. По асфальту зазвенели обломки металла и пластика.

Они полетели, набирая скорость. Маррити вслушался – никаких посторонних шумов в машине.

– Антиблокировочные тормоза, – сказала Шарлотта. – Их на всех новых шестицилиндровых BMW ставят.

Несколько секунд они катили под гору в звенящей тишине. Маррити, уставив расслабленный взгляд за лобовое стекло, сосредоточился на нормализации дыхания.

– Разве ты не с этими людьми? – заговорил он наконец, заставляя себя не повышать голос. – Дафна – заложница?

BMW плавно свернул на дорогу вдоль каньона, поблескивая в просветах между нависающими деревьями.

– Проверь сзади, – попросила Шарлотта.

Маррити глянул в зеркало: позади не было видно ни одной машины. И напомнил себе, что ей об этом можно и не говорить.

– Я больше не с ними, – ответила Шарлотта, – по-моему. Господи, помоги мне. Скорее всего, они все равно не дали бы мне новую жизнь. Наверное, я это знала с самого начала, – она выдохнула почти с присвистом, и Маррити не сомневался, что, обернувшись к ней, он увидел бы в ее глазах слезы. – Вы ведь с дочерью проникаете в сознание друг друга, да? Между вами есть связь? Это из-за вас все прошло не так гладко, хоть я знаю, что они обвиняют меня.

– А где в Палм-Спрингс?

– Черт побери! – сказала Шарлотта, проходя поворот, на который, не отрываясь, смотрел Маррити. – Ее это может спасти. Когда я смотрю через одного из вас, то слышу сигналы от другого. Есть у вас с ней психическая связь, или нет?

Маррити бросил взгляд на женщину, успел заметить блестящую дорожку на правой щеке, и в тот же миг колеса въехали в грязь на обочине.

– На дорогу! – прикрикнула Шарлотта.

Он посмотрел вперед и увидел несущийся на них зеленый олеандровый куст, усеянный белыми цветами. Шарлотта вдавила педаль тормоза, и, наполовину съехав на обочину, машина замерла. За окнами клубилась пыль. – Теперь ты можешь повести, – сказала Шарлотта, открывая двери и вылезая наружу. – Посмотри на меня.

Маррити, следя за ней взглядом, передвинулся на соседнее сиденье и, когда Шарлотта, обойдя машину, устроилась на пассажирском месте, вывернул машину обратно на дорогу и рванул, набирая скорость.

– Да, в последние пару дней мы с Дафной могли проникать в сознание друг друга. Так и раньше бывало. Длилось это обычно около недели. Куда в Палм-Спрингс?

– Это хорошо, – Шарлотта нащупала ремень. – Куда, я не знаю. Я должна им позвонить – моим прежним нанимателям. Вся операция пошла наперекосяк, – пристегнув ремень, она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. – Вы стреляли в кого-то?

По рукам у Маррити побежали мурашки. Не замечая боли в обожженных ладонях, он крепко вцепился в баранку.

– Я выстрелил в одного. В одного из тех, кто схватил Дафну.

– Убили?

Маррити вспомнил, как выстрелил прямо ему в грудь и как тот человек упал.

– Я… думаю, да.

– Осторожно, притормози! – приказала Шарлотта, не открывая глаз.

Маррити поспешно убрал ногу с педали газа. Они уже спустились с холма и въехали на четырехполосную улицу, зато здесь приходилось остерегаться других машин.

Фрэнк попробовал разобраться, какие эмоции всколыхнуло в нем убийство: конечно, он не торжествует победу, но ни раскаяния, ни чувства вины он не испытывал. Ему трудно было отделить собственные ощущения от безнадежного уныния, которое он чувствовал в душе Дафны.

– Скажи честно: они хотят ее убить?

– Нет, – ответила Шарлотта. – И выпытывать у нее ничего не собираются. К тому же, скоро они поймут: то, что они собираются с ней сделать, не может произойти, пока ты жив.

– Что они собираются с ней сделать?

– Они хотят сделать так, чтобы ее никогда не существовало. Сократить ее линию жизни. Чтобы у тебя вообще не было дочери – никогда.

Маррити осознал, что он чувствует после стрельбы – депрессию. Ему пришло в голову спросить у Шарлотты: «Зачем?», но сил на это у него не было, и он только сказал:

– Они не смогут сделать это, пока не убьют меня? Ты так сказала?

– Да. В данный момент вы с ней духовные сиамские близнецы. Чтобы развоплотить ее, им пришлось бы ее изолировать, но изолировать ее от тебя невозможно, – она вздрогнула, но глаз так и не открыла. – Осторожно!

Маррити быстро догонял микроавтобус, который еле полз в левом ряду, и приготовился обойти его справа.

– Раз ты его увидела, – раздраженно сказал он, – должна была сообразить, что и я вижу.

– У меня обостренное внимание. Нам надо…

– Моя сестра осталась там, она потеряла сознание. Они ей ничего не сделают?

– Ни она, ни ее муж им больше не нужны. Он может вызвать скорую. А нам надо придумать, как спрятаться от… твоего отца. Он нас выследит через электронную спиритическую доску – у них есть такая. Она в одной из их машин, не в той оранжевой, которую мы разбили.

Вертолет, перечислял про себя Маррити, застреленный мною парень, агент нацбезопасности, персонаж из мультфильма, который разговаривал с Дафной из больничного телевизора вчера вечером… Сожженный Дафной Рамбольд. Серьезные люди очень серьезно относятся ко всему этому. Электронная спиритическая доска Уиджа!

– Отец спас мне жизнь. От тебя.

– Он не твой отец. Нам надо выпить. Ты знаешь?..

– Что за хрень! Извини…

– Не отец. Так ты…

– А кто он, если не мой отец? – Маррити досадливо пожал плечами. – Ты сама сказала: нам надо спрятаться от моего отца.

Скосив глаза, он увидел, как нахмурилась Шарлотта.

– Твой отец – не он, а другой человек, понимаешь? Ты знаешь отель Рузвельта? Там в лобби-баре миллион выходов, и всегда полно народу, миллион глаз, я смогу мониторить весь зал.

Впереди была следующая большая улица – Голливудский бульвар. Чтобы добраться до отеля Рузвельта, надо было повернуть направо.

– Мы поедем прямо в Палм-Спрингс, – сказал Фрэнк. На Палм-Спрингс надо было повернуть налево и выбраться на 101-ю.

– Я должна позвонить людям, у которых твоя дочь. Они еще не знают, что, прежде чем что-то сделать с ней, им пришлось бы убить тебя. Я должна им это объяснить. И еще мне нужно сделать пару глотков. In vino immortalitas. Фрэнк вздохнул и включил правый поворотник.

– Ты сможешь запомнить номер? – спросил он. – Я пока еще помню, но боюсь, пока доберусь до телефона, вылетит из головы.


Двухмоторный «Белл 212», спеша на восток, проскочил между горой Голливуд и куполами обсерватории Гриффит-парка, потом прошел над поросшими сухим кустарником холмами Игл-Рок и теперь следовал за собственной тенью вдоль бульвара Колорадо на высоте несколько сотен футов.

Тело Дениса Раскасса растянулось на заднем сиденье, прямо над топливным баком. Раскасс еще дышал, но его самосознание было сейчас сосредоточено в паре гигантских розовых цветков банксии и оранжевом гелевом светильнике в форме ракеты, прикрепленных кронштейнами к переборке по правому борту.

Седой Фрэнк Маррити сидел лицом по ходу движения, напротив Гольца, который, вколов себе морфин из аптечки первой помощи, раскраснелся и клевал носом. В кабине пахло чем-то вроде подгорелого арахисового масла.

На полу между ними лежал обмотанный клейкой лентой брезентовый сверток с Дафной внутри.

Несколько минут после взлета с вершины Бичвуд-каньона все молчали, но вдруг цветки банксии завибрировали, и голос Раскасса перекрыл рев газотурбинного двигателя на крыше вертолета:

– А сейчас, мистер Маррити, попрошу вас объяснить, как именно вы привели в действие машину времени.

Явно реагируя на звук голоса, Дафна головой и коленями стала толкаться в брезент, и до Маррити донесся ее приглушенный голос.

– Откройте ей голову, – сказал Гольц. – Нам не нужно, чтобы она задохнулась.

Маррити покачал головой.

– Скоро, – прошептал он, – она все равно перестанет существовать.

– Если задохнется, – Гольц неловко поерзал на своем сиденье, обращенном против хода, – будет существовать вечно – в виде трупа. Открой сверток, засранец!

Лицо Маррити вспыхнуло. Ему казалось, что он должен как-то отреагировать на засранца, что если он сейчас промолчит, то утратит что-то важное, чего не сможет вернуть.

– Мы все записываем, – прозвучал голос Раскасса. – Опишите каждый шаг.

– Ну… – начал Маррити, но Гольц сердито ткнул пальцем в сторону свертка.

Старику пришлось отстегнуть ремень безопасности, чтобы до него дотянуться. Дрожащими руками он сорвал клейкую ленту над головой Дафны и отодвинул уплотненные края брезента.

В тени между сиденьями он различил только круглые зеленые глаза Дафны и всклокоченные темные волосы.

– Ты! – произнесла она, уставившись на него. – Где мой папа?

Потом она увидела позади него серебристую стеганую ткань, которой был обит потолок, и панели из стекловолокна с непонятными круглыми и овальными отверстиями. Кабина качалась как колокол, а затем по утяжелению своего тела Маррити догадался, что вертолет набирает высоту.

– Мы в самолете? – спросила Дафна.

– В вертолете, – ответил Гольц, рассматривая в окно по левому борту горы Сан-Гейбриел. – Так что без всяких штучек…

– Ох! – девочка, казалось, задыхалась.

– Сами вы засранец! – запоздало огрызнулся на Гольца Маррити.

– Так как же, – гнул свое голос Раскасса, – заставить эту чертову машину работать? Как вы задаете конкретное время?

Маррити оглянулся на кронштейн – цветы дрожали, а красные пузыри, поднимаясь со дна гелевого светильника, собрались наверху цилиндра.

– Как задаю?.. Я импровизировал, но это сработало: приклеил пластырем к коже предмет, который был радикально изменен именно в то время, куда я хотел попасть. Я нашел между кирпичами бабушкиного сарая старые сигаретные окурки и использовал их. Не с точностью до минуты, но в нужный день я все-таки попал.

– Бабушкиного? – удивилась Дафна.

Маррити все смотрел на цветы. Он чувствовал, как под рубашкой по груди течет пот.

– Окурок? – проговорил ясный голос. – И больше ничего?

– Именно он, – хрипло ответил Маррити. – Он вроде как задрожал и разогрелся, когда я скользнул назад во времени, в нужный мне день, вдоль золотой свастики – оттуда она выглядела, как четырехсторонняя спираль. А потом надо просто… вытянуться, разогнуться, выйти из своей астральной проекции. Тогда чувствуешь, как остатки импульса силы уже без тебя уносятся в прошлое.

Повисла пауза, а потом Дафна спросила Гольца:

– Где мой отец?

– Думаю, он мертв, – все так же глядя в окно, отозвался Гольц. – Намотался на какое-нибудь дерево в Голливудских холмах. Он спускался в каньон на машине, которую вела слепая женщина.

На какой-то миг Маррити захотелось сказать ей, что это он ее отец, но тут тонкие лепестки банксий снова задрожали.

– Но ты все еще можешь вернуться назад? – спросил Раскасс. – Это ведь дорога не в один конец?

– Вернуться можно, – кивнул Маррити, обращаясь к цветам и светильнику. – Возвращение… оно удалось и моему прадеду, и бабушке. По-видимому, оно предоплачено. Простая отдача, по Ньютону, только в большем количестве измерений. Думаю, если я снова встану на золотую свастику, меня отбросит точно в тот момент в 2006 году, из которого я отправился. Хотя… – добавил он, уставившись на цветы, чтобы не смотреть на Дафну, – это будет совсем другая жизнь.

– А много ли, – прозвучал голос Раскасса, – добралось с тобой сюда? Одежда, воздух?

Маррити рад был отвлечься на новый вопрос.

– По-видимому, все, что в пределах ауры. Я думал, у меня объем будет побольше. Многое, что я собирался взять с собой, осталось в 2006 году: мой карманный компьютер, айпод, смартфон.

– Какая-то тарабарщина, – проговорил Гольц.

Краем глаза покосившись на Дафну, Маррити отметил, что девочка никак не отреагировала на слова Гольца о смерти отца, она по-прежнему разглядывала интерьер салона. На отца ей уже наплевать, подумал он. Все, как мне помнится.

Из-под кресла Гольца раздался пронзительный писк.

– Дотянетесь? – спросил Гольц. – Это мобильный телефон.

– Это мой папа, – сказала Дафна.

Маррити перегнулся через нее, чтобы достать футляр с телефоном. Потная рубашка липла к телу. Достав из ящика громоздкий аппарат, он вопросительно поднял бровь.

– Наверху кнопка, – вздохнул в ответ Гольц, – включает громкую связь. Потом просто положите на сиденье.

– Современные не больше бруска мыла, – в свое оправдание пояснил Маррити и, нажав кнопку, опустил аппарат размером с кирпич на виниловое сиденье.

– Алло! – крикнула Дафна.

– Алло, – ответил женский голос, звучавший так громко, что слышно было на всю кабину, даже сквозь ровное гудение газотурбинных двигателей над головами.

– Привет, Шарлотта, – ответил Гольц. – Тебе повезло, эта временная линия скоро будут аннулирована.

– Дайте трубку папе! – крикнула с пола Дафна.

– Его здесь нет, Дафна, – ответил из трубки на сиденье голос Шарлотты, – но он может вернуться в любой момент. А сейчас мне нужно поговорить со взрослыми наедине, дай нам…

– Он стоит рядом с вами, – перебила Дафна. – Я слышу вас через него. Уф! У него во рту пиво!

Телефон замолчал. Наконец, произнес голосом Шарлотты:

– Кто бы мог поверить?

– Я, – ответил Гольц.

Маррити уныло кивнул.

– Я бы и так скоро узнал, – отозвался из пучка цветов Раскасс. – Слышим тебя хорошо.

– Ну да, черт возьми, он здесь, – признала Шарлотта. – И малышка Дафна подводит меня к главному. Я держу его под прицелом…

Цветы на стене закачались.

– Нет, – возразил металлический голос, – пистолет у тебя в сумочке, я его не вижу.

– Еще что скажешь, Шарлотта? – устало спросил Гольц, откидываясь назад и закрывая глаза.

Голос Раскасса произнес:

– Я ищу отца, а вместо него вижу эту девчонку.

Синтезированный голос впервые, казалось, выражал некую эмоцию – недоумение.

– Пап! – выкрикнула Дафна из своего кокона на полу. – Не дай им тебя поймать!

Из динамика телефона донесся голос молодого Фрэнка Маррити:

– Не дам, Даф, и скоро приду и заберу тебя. Эти люди не сделают тебе ничего плохого.

Чуть помолчав, он добавил:

– Пахнет арахисовым маслом. Ничего, что будут тебе давать, не ешь и не пей.

– Это в вертолете так пахнет, – сказала Дафна.

– Мы его купили в Мехико-Сити, – пояснил Гольц, – у Федеральной комиссии по электроэнергии. – Может, мексиканцы использовали арахисовое масло для изоляции.

Голос Маррити предупредил:

– В вертолете ничего не делай, Даф!

– Я ей уже сказал, – подтвердил Гольц.

– Денис, – прозвучал голос Шарлотты. – Ты наверняка почувствуешь того Маррити, что со мной, если проверишь эту девочку.

На глазах у старого Маррити пузырьки в светильнике выстраивались в цепочки.

– И верно, – прозвучал похожий на скрипку голос. – Я чувствую его там, но этого недостаточно, чтобы его увидеть. Я и девочку почти не различаю.

– Хорошо, – сказала Шарлотта. – Я сейчас не блефую и должна вам сказать одну вещь: между молодым Фрэнком Маррити и его дочерью существует психическая связь. Денис сказал бы, что их сознания взаимопроникают. Если смотреть с автострады, они выглядят не как отдельные линии, а как крест. Ее невозможно сделать несуществующей, невозможно изолировать ее временную линию, пока жив он.

– Чушь! – поспешно перебил старый Маррити, качнувшись вместе с кабиной вертолета. – Никогда у меня не было с ней никакой психической связи – ни в одной из моих жизней!

Он утер губы ладонью.

– Я больше ничего вам не скажу, пока вы не… гарантируете безопасность молодого меня.

Фрэнк Маррити обнаружил, что стоит, прислонившись к стене телефонной ниши, выложенной коричневой плиткой. Только что он прижимался ухом к трубке таксофона, которую держала Шарлотта, а потом почувствовал, что завернут в какую-то грубую ткань и лежит спиной на качающемся жестком полу, и сообразил, что в состоянии шока ментально покинул свое физическое тело и переключился на Дафну.

Это не поможет, напомнил он себе, глубоко вдыхая прокуренный, пропахший джином воздух, окружавший его в реальности, и оглядывая фонтан и галереи в вестибюле отеля Рузвельта. Даже в этот послеполуденный час столики на гладком кафельном полу вокруг фонтана были заняты, и он заставил себя вернуться к гомону голосов и позвякиванию стекла вместо гула вертолетных двигателей.

– Если мы сделаем все по-моему, – проговорила в трубку Шарлотта, – безопасность ему гарантирована. Денис, если попытаешься остановить его сердце, это, скорей всего, убьет и девочку.

Маррити оттолкнулся от стены и снова подошел к Шарлотте. На деревянной полочке под аппаратом лежала страничка блокнота с записанным ею номером Юджина Джексона. Взяв гостиничный карандаш, Маррити написал рядом: «Молодого меня?» и добавил: «Молодого Фрэнка М.?»

Шарлотта прикрыла микрофон.

– Я же говорила, он не твой отец, – нетерпеливо пояснила она. – В сарае у твоей бабушки была машина времени.

В руках Маррити все еще держал стакан пива, который и осушил одним большим глотком. И снова оглядел сидящую в лобби-баре публику.

Он чувствовал Дафну – это было не ощущение и не мысль, а как будто она ментально держит его за руку. Он ответил на мысленное пожатие и попытался передать: «Мы с тобой выберемся из этого. А остальные, кем бы они ни были, пусть идут своей дорогой куда хотят».

– Я все расскажу вам, – произнесла в трубку Шарлотта, – если вы помолчите.

Он похож на меня, размышлял Маррити. На меня в старости. Дафна так сразу и сказала. Он велел нам не ходить в итальянский ресторан. Он утверждал, что встречался с этими людьми, когда ему было тридцать пять. Мне сейчас тридцать пять. Сегодня утром, стоя на крыльце Грамотейки, он сказал: «Я ненавижу отца так же, как и ты», а когда я спросил, какого именно – своего или моего, он кивнул и ответил: «Того».

Он, во всяком случае, в это верит, подумал Маррити. И, очевидно, все эти люди тоже…

А они не похожи на дураков…

А мне нужно просто признать, что все они в это верят, и отталкиваться от этого.

– Так вот, – говорила Шарлотта. – Я с помощью Фрэнка написала и отксерила письмо, мы купили конверты и марки и только что бросили три копии в разные почтовые ящики. Конверты адресованы ФБР, представителю Моссада в израильском посольстве и полиции Лос-Анджелеса – все на лос-анджелесские адреса. А письмо включает описание убийства того следователя из Сан-Диего, парня вчера ночью, и двух перестрелок сегодня на Бэтсфорд-стрит, номера ваших паспортов, явки в Нью-Джерси и Амбое и номер вашего автобуса, – она сделала паузу, явно слушая ответ. – Вы оба при мне предъявляли паспорта. Вы мен