Фолькер Кучер - Вавилон-Берлин

Вавилон-Берлин [Der nasse Fisch ru] 1940K, 422 с. (пер. Садовникова) (Гереон Рат-1)   (скачать) - Фолькер Кучер

Фолькер Кучер
Вавилон-Берлин

Volker Kutscher

Der nasse Fisch

Originally published in the German language as «Der nasse Fisch» by Volker Kutscher.

© 2007, 2008, Verlag Kiepenheuer & Witsch GmbH & Co. KG, Cologne/ Germany.

© Перевод на русский язык. Садовникова Т. В., 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Э», 2017

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Кучер создал поистине масштабное полотно.

Der Spiegel


Мастерски задуманный и сделанный роман Кучера заставляет жаждать продолжения.

Die Welt


Лучший немецкий роман в жанре «крутого детектива» за последние годы.

Bücher


Кучер амбициозен в своих замыслах и при этом крайне убедителен.

Frankfurter Allgemeine Zeitung


Кучер из тех авторов, что живописуют эпоху, наслаждаясь каждой деталью.

Tagesspiegel


Роман заставит вас на время забыть о кино и ТВ. Прекрасная альтернатива знаменитым скандинавским детективам.

NDR Info Sommerbücher


Роман лег в основу сериала неподражаемого Тома Тыквера.

***

Фолькер Кучер родился в 1962 году. Изучал германистику, философию и историю, работал редактором ежедневной газеты, пока не написал свой первый криминальный роман. После этого перешел на положение свободного автора. Живет и работает в Кельне. «Вавилон-Берлин» стал настоящим бестселлером, и писатель сделал комиссара Гереона Рата своим постоянным героем, каждое новое дело которого неизменно вызывает огромный читательский интерес. Роман обрел такую популярность, что снять сериал на его основе взялся всемирно известный режиссер Том Тыквер. В октябре 2017-го сериал вышел на экраны.

***
Афин-на-Шпрее[1] больше нет,
а Чикаго-на-Шпрее процветает.
Вальтер Ратенау[2]
Нельзя всегда получать все, чего хочется,
Но если постараться,
Можно получить то, что действительно нужно.
«The Rolling Stones»


Часть I
Труп в Ландвер-канале

28 апреля – 10 мая 1929


1

Интересно, когда они вернутся? Он прислушался. В темноте малейший шорох казался адским шумом, любой шепот превращался в рев, и даже тишина звенела у него в ушах. Все не стихающий гул и рокот. Он почти обезумел от боли. Надо было взять себя в руки, не обращать внимания на такой громкий звук капель. Капель, которые падали на твердую, влажную поверхность. Он знал, что это была его собственная кровь, капающая на бетон.

Он не имел понятия, куда они его притащили. Куда-то, где его никто не слышал. Его крики не выводили их из себя, они были к ним готовы. Подвал, предположил он. Или склад? Во всяком случае, это было помещение без окон. Сюда не проникал ни один луч света – виднелось лишь слабое мерцание. Последние частицы света, которые он мог еще видеть с тех пор, как, стоя на мосту, смотрел вниз на огни проходящего поезда, погрузившись в свои мысли. Мысли о плане, мысли о ней. А потом был удар и падение в темноту. В темноту, которая его с тех пор не покидала.

Он дрожал. Лишь веревки на локтевых сгибах удерживали его в вертикальном положении. Ноги больше не слушались его, их больше не было, они превратились теперь просто в сплошную боль, как и его кисти, которые бездействовали. Он вложил всю свою силу в плечи и попытался оторваться от пола. Веревка терла руки. Все его тело покрылось потом.

Картины сменяли одна другую, и он не мог вытеснить их из своей памяти. Тяжелое небо. Его рука, крепко привязанная к стальной балке. Звук треснувших костей. Его костей. Невыносимая боль. Крики, превратившиеся в единый оглушительный рев. Обморок. А потом возвращение из ночной темноты: боль, пульсирующая на самых крайних точках его тела, но не проникшая внутрь – ему удалось ее удержать.

Они сломали его наркотиками, которые уменьшили боль. Так они хотели добиться его уступчивости, и ему пришлось бороться со своей слабостью. Знакомый язык также размягчил его сердце. Но голоса звучали жестче, чем в его воспоминаниях. Значительно жестче. Холоднее. Озлобленнее.

Светлана говорила на том же языке, но как он звучал! Совсем иначе. Ее голос клялся в любви и раскрывал тайны, в ее голосе была доверительность и обещание. Да, она даже вновь оживила светлый город. Город, который он покинул. Он никогда не сможет забыть его, даже на чужбине. То место останется его городом, городом, который заслужил лучшего будущего. Его страной, которая заслужила лучшего будущего.

Разве не хотела она того же? Изгнать преступников, которые захватили там власть. Он вспоминал ночь, бессонную ночь в ее постели, теплую летнюю ночь, и ему казалось, что после этого прошла уже целая вечность. Светлана… Они любили друг друга и доверяли друг другу свои сокровенные мысли, соединив их в одну большую тайну, чтобы немного приблизиться к своим надеждам.

Все шло так хорошо! Но кто-то, должно быть, предал их, и они его похитили. А Светлана? Если бы только знать, что с ней стало! Кругом враги.

Они притащили его в это темное место. Он знал, о чем они будут его спрашивать, еще до того, как услышал вопросы. Он отвечал, но ничего не выдал. И они этого не заметили. Они были глупы. Жадность сделала их слепыми. Поезд был уже в пути, и они не должны были об этом узнать. Ни при каких обстоятельствах. План должен быть вот-вот исполнен. Он посмотрел им в глаза, прежде чем они нанесли удар, и увидел там жадность и глупость.

Первый удар был самым ужасным. Все, что было потом, лишь распространило боль дальше, по всему телу.

Уверенность в неизбежности смерти сделала его сильным. Он мог вынести осознание того, что никогда больше не сможет ходить, никогда больше не сможет писать и никогда больше не сможет прикоснуться к ней. Она была теперь только воспоминанием, и он должен был с этим смириться. Но и это воспоминание навсегда останется с ним.

Пиджак. Он должен добраться до своего пиджака. Хотя это почти невозможно. Там у него была капсула. Как и у всех, кто владел тайной, которая не должна была стать достоянием врага. Он среагировал слишком поздно и не распознал ловушку, иначе бы уже давно раскусил капсулу. Поэтому она все еще была вшита в подкладку его пиджака, который лежал там, на стуле, очертания которого он мог различить в темноте.

Они не надели на него наручники. После того как ему раздробили руки и ноги, его подвесили на тросе, чтобы было удобнее издеваться над ним, как только он вновь очнется от боли. Они не приставили к нему охрану – настолько были уверены, что никто не услышит его криков. Он знал, что это его последний шанс. Действие наркотика ослабевало. Боль станет невыносимой, и он, вероятно, снова потеряет сознание, если веревка не будет его больше удерживать. Как надолго? Мысль о подступающей боли превратилась в воспоминание о перенесенных муках, и у него на лбу выступил пот.

Выбора не было.

Сейчас!

Он сжал зубы и закрыл глаза, после чего вытянул обе руки, и локтевые сгибы потеряли свою опору – а вместе с ними и все его тело. Кашеобразное месиво, которое когда-то было его ногами, сначала коснулось пола. Он закричал еще до того, как рухнул торсом на бетонный пол, и вибрация от удара вновь усилила боль в кистях. Только не потерять сознание! Кричи, но оставайся на поверхности, не погружайся в небытие! Он скрючился на полу и задышал ртом. Колющая боль чуть отпустила. Он справился! Он лежал на полу и мог двигаться. А потом он пополз на локтях и коленях вперед, оставляя за собой кровавый след.

Довольно быстро он оказался у стула и зубами стащил вниз свой пиджак. Он жадно схватил его, зажал правым локтем и вцепился зубами в подкладку. Он дергал и рвал ее, и пронзавшая его боль придавала его действиям еще больше ярости. Наконец раздался громкий треск, и подкладка разорвалась.

Внезапно он безудержно зарыдал. Им овладели воспоминания – так хищная кошка хватает свою жертву и начинает ее трясти. Это были воспоминания о ней. Он никогда ее больше не увидит. Он знал это с тех пор, как они заманили его в ловушку, но именно теперь он неожиданно понял, как любил ее. Как сильно он ее любил!

Постепенно он успокоился и стал искать языком капсулу. Сначала он наткнулся на какой-то мусор и нитки, но потом нащупал гладкую и прохладную поверхность. Резцами он осторожно потянул капсулу из подкладки. Готово! Она была у него во рту! Капсула, которая всему положит конец! Торжествующая улыбка скользнула по его искаженному болью лицу.

Они ничего не узнают. Они будут взаимно обвинять в этом друг друга, потому что глупы.

Он услышал, как наверху хлопнула дверь. В темноте, напоминая удар грома, раздался какой-то шум, который стал постепенно затихать. Шаги по бетону. Они возвращались. Может быть, они услышали крик? Он зажал капсулу зубами, готовый в любой момент раскусить ее. Сейчас он смог бы это сделать. В любое мгновенье он мог покончить с этим. Он еще немного подождал. Они должны войти. Он хотел насладиться своим триумфом до последней секунды.

Они должны это увидеть! Они должны беспомощно стоять рядом и смотреть, как он уходит от них.

Он закрыл глаза, когда открылась дверь и яркий свет проник в темноту. Потом он впился в ампулу зубами. Легкий щелчок – и стекло раскололось у него во рту.

2

Мужчина немного напоминал Вильгельма II. Характерные усы, колючий взгляд. Как на портрете, который во времена кайзера висел в доме каждого добропорядочного немца, а во многих домах сохранился до сих пор, хотя кайзер больше десяти лет тому назад отрекся от престола и теперь выращивал в Голландии тюльпаны. Те же усы, те же сверкающие глаза. Но этим сходство и заканчивалось. На этом «кайзере» не было островерхой каски – она висела вместе с саблей и униформой над стойкой кровати. На нем не было никакой одежды, зато бросались в глаза лихо закрученные наверх усы и впечатляющая эрекция. Перед ним на коленях стояла не менее обнаженная женщина пышных форм, которая, очевидно, намеревалась выразить кайзеру должный респект.

Гереон Рат вяло перебирал фотографии, целью которых было пробудить желание. Другие фотографии изображали кайзеровского двойника и его партнершу уже в действии. Независимо от того, как были переплетены их тела, выдающиеся усы «кайзера» всегда были в кадре.

– Мерзость!

Рат оглянулся. На фотографии, заглянув ему через плечо, смотрел полицейский.

– Что за мерзость, – продолжил этот человек в синей униформе, качая головой. – Это оскорбление монарха, раньше за это сажали в тюрьму.

– Но наш кайзер ведь не выглядит столь обиженным, – отозвался Гереон. Он захлопнул папку с фотографиями и положил ее назад на шаткий письменный стол, который предоставили в его распоряжение. Собеседник в синей униформе ответил ему злым взглядом из-под форменной фуражки, после чего молча повернулся и направился к своим коллегам. В комнате собрались еще семь полицейских: они негромко переговаривались, а некоторые из них грели руки, обхватив чашки с кофе.

Рат посмотрел в их сторону. Он знал, что у сотрудников 220-го отделения достаточно других забот, чтобы еще и оказывать дружескую поддержку чиновнику криминальной полиции с Алекса[3]. В последние три дня ситуация осложнилась. В среду было первое мая, и начальник полиции Цёргибель запретил все майские демонстрации в Берлине, но коммунисты, несмотря на запрет, были намерены пройти маршем. Полиция была на взводе. Распространялись слухи о планируемом путче: большевики хотели поиграть в революцию и спустя десять лет все же создать Советскую Германию. И в 220-м отделении полицейские нервничали больше, чем во многих других районах Берлина. Нойкёльн считался рабочим кварталом. Более красным был, пожалуй, только Веддинг.

Стражи порядка перешептывались. Время от времени полицейский в синей униформе украдкой посматривал на комиссара. Рат щелчком выбил из пачки «Оверштольц» сигарету и закурил. Ему не требовалось объяснять, что его визит сюда можно было сравнить лишь с появлением Армии Спасения в ночном клубе – это было очевидно. Отдел полиции по борьбе с проституцией не пользовался в полицейских кругах доброй репутацией. Еще два года тому назад первоочередной задачей инспекции Е являлся контроль за борделями в городе. Некий вид узаконенной проституции, так как только зарегистрированные в полиции «ночные бабочки» могли легально заниматься своим ремеслом. Многие чиновники бессовестно пользовались этой зависимостью, пока новый закон по борьбе с венерическими заболеваниями не переложил эти задачи с полиции нравов на учреждения здравоохранения. С тех пор инспекция Е занималась нелегальными ночными клубами, сутенерами и порнографией, хотя ее репутация едва ли изменилась. Постоянно сохранялось ощущение той грязи, которой полицейским приходилось заниматься по роду их деятельности.

Некоторое время Гереон выпускал клубы дыма над письменным столом. С форменных фуражек, висевших на крючках, стекала на пол дождевая вода. Пол был покрыт зеленым линолеумом, точно таким же, какой был в кабинетах криминальной полиции на Александерплац. Серая шляпа Рата казалась инородным телом среди черного лака и сверкающих полицейских звезд, как и его пальто на фоне синих форменных шинелей. Гражданское лицо среди сплошных униформистов.

Кофе в эмалированной кружке с вмятинами, которым они его угостили, был отвратительным. Черная мерзкая жижа. В 220-м отделении полицейские тоже не умели варить кофе. Хотя почему в Нойкёльне это должно быть иначе, чем на Алексе? И все же Гереон сделал еще один глоток. Ему не оставалось ничего другого. Только поэтому он и сидел здесь: чтобы ждать. Ждать телефонного звонка.

Он еще раз взял с письменного стола папку. Фотографии, на которых были изображены двойники Гогенцоллернов[4] и прочих прусских знаменитостей в красноречивых позах, не были обычной дешевкой. Это была не просто печать, а добротные фотоснимки высшего качества, аккуратно уложенные в папку. Тот, кто это приобрел, должно быть, основательно раскошелился. Подобный вариант предназначался для достаточно высоких кругов. На вокзале Александерплац эту продукцию распространял торговец журналами всего лишь в нескольких шагах от Полицейского управления и офиса инспекции Е. Этот мужчина бросился в глаза полицейскому наряду только потому, что у него сдали нервы. Двое полицейских всего лишь хотели указать торговцу на безобидный журнал, который упал у него с лотка, но когда они приблизились, он бросил весь свой ассортимент и дал деру. Вместе с журналами вокруг красных ушей молодых полицейских кружились глянцевые порнографические фотографии. От восхищения мастерством фотомоделей они едва не забыли о преследовании лоточника, а когда, наконец, начали погоню, тот уже исчез в хаосе строительной площадки, расположенной вокруг Алекса. И это стоило обоим полицейским повторного покраснения ушей, когда они прибыли в Управление и положили на стол Ланке свою находку вместе с отчетом. Шеф инспекции Е умел пошуметь. Советник по уголовным делам Вернер Ланке придерживался мнения, что доброжелательность может повредить его авторитету. Гереон вспомнил, как приветствовал его новый начальник четыре недели тому назад.

– Я знаю, что у вас хорошие связи, Рат, – набросился на него Ланке, – но если вы думаете, что по этой причине вы не должны влезать в эту грязь, то вы заблуждаетесь! Здесь ни для кого не будет исключений. Тем более для человека, о котором я не просил!

Первый месяц Рата в инспекции Е почти уже подходил к концу. Это время показалось ему наказанием. Возможно, оно таковым и было, хотя его не разжаловали, а только перевели в другой отдел. Он был вынужден уехать из Кёльна и расстаться с отделом по расследованию убийств, но все еще оставался комиссаром по уголовным делам! В его планы не входило вечно сидеть в полиции нравов. Он не понимал, как Дядя это выносил, но работа в инспекции Е, кажется, доставляла его коллеге удовольствие.

Старший комиссар Бруно Вольтер, которого за его добродушие многие коллеги называли Дядей, руководил их следственной группой, а также сегодняшней полицейской облавой. На улице, во дворе полицейского участка, стоял полицейский автофургон. Вольтер с двумя дамами из женской уголовной полиции и с руководителем дежурного отряда обсуждал там детали предстоящей операции. Она могла начаться в любой момент – все ждали только звонка Йенике. Рат представил себе, как этот новичок сидит в затхлой квартире, которую они реквизировали для наблюдения за студией – в одной руке бинокль, в другой, нервно дрожащей, телефонная трубка. Ассистент по уголовным делам Штефан Йенике пришел в полицию нравов лишь в начале апреля, едва упав с дуба, как иногда дразнил его Бруно, так как этот молодой человек получил назначение на службу в Алексе сразу после окончания полицейской школы в Айхе[5]. Но молчаливого светловолосого выходца из Восточной Пруссии не смущало подтрунивание старших коллег, он серьезно относился к своей профессии.

Зазвонил телефон на письменном столе. Гереон раздавил сигарету в пепельнице и снял черную блестящую трубку.

***

Полицейский автофургон остановился прямо перед большим доходным домом на Германнштрассе. Прохожие недоверчиво наблюдали, как с платформы спрыгивали молодые полицейские в униформе. Полицию в этой части города не особо жаловали. В полутемной арке, которая вела в задние дворы, ждал Йенике, сунув руки в карманы пальто, подняв воротник и надвинув шляпу на лоб. Рат подавил улыбку. Штефан приложил максимум усилий, чтобы выглядеть как опытный полицейский в крупном городе, но неизменный румянец на щеках выдавал в нем деревенского парня.

– Здесь, должно быть, не меньше десятка людей, – сказал новичок, пытаясь не отставать от Рата и Вольтера. – Я видел Гинденбурга, Бисмарка, Мольтке, Вильгельма Первого, Вильгельма Второго и даже Старого Фрица[6].

– Н-да, я надеюсь, еще и пара девочек, – сказал Дядя и направился во второй двор. Обе дамы мрачно засмеялись. Полицейские в гражданской одежде и десять человек в униформе последовали за старшим комиссаром во второй задний дом. Во дворе пятеро мальчишек играли жестяной банкой в футбол. Увидев отряд полиции, они остановились и запустили банку кружиться в ее последнем дребезжащем пируэте. Вольтер приложил указательный палец к губам, и самый старший из мальчишек, примерно лет одиннадцати, молча кивнул. Наверху захлопнулось окно. «Фотоателье Иоганна Кёнига, 4-й этаж» гласила медная табличка у входа в подъезд.

Дядя вынужден был потревожить одного из своих многочисленных информаторов в уголовном мире Берлина, чтобы выйти на след Кёнига, так как фотограф был еще неизвестной личностью для полиции. Он делал недорогие фотографии на документы для не очень состоятельных клиентов Нойкёльна. Иногда это были традиционные семейные фотографии: младенцы на шкуре белого медведя, дети со школьными сумками, новобрачные и все то, что пожелает клиент. Как аморальный субъект этот фотограф пока себя никак не проявил. Не было за ним и никаких правонарушений. И все же одна запись о нем в полиции фигурировала. Причем носила она политический характер. Чтобы попасть в поле зрения полиции, необязательно нужно совершить наказуемое деяние. Рат решил прошерстить объемную картотеку отдела IA политической полиции и наткнулся на запись, которая дремала там уже лет десять: в 1919 году политическая полиция зарегистрировала Иоганна Кёнига как анархиста и посвятила ему персональную, правда, скудно заполненную карточку. После революционных событий фотограф больше не засвечивался по политическим делам и опять занялся частной практикой, как и многие другие. Но сейчас его очевидная антипатия к блеску и славе Пруссии все же привела к неким проблемам с законом. Неудивительно, подумалось Гереону, с такой фамилией выступление против монархии просто не может привести ни к чему хорошему.

У молодого полицейского из отряда особого назначения, похоже, в голове пронеслись те же мысли.

– Кайзер занимается сексом у короля[7], – пошутил он и с нервной ухмылкой посмотрел на окружающих.

Никто не отреагировал на шутку. Бруно Вольтер поставил остряка на пост перед входом в задний дом. С остальными полицейскими они тихо, насколько это было возможно, поднялись вверх по сумеречной лестнице, на которую падал тусклый дневной свет. Где-то в доме по радио звучал шлягер. На первом этаже открылась дверь – седовласая бабуля высунула на лестницу свой нос и тут же, как только увидела группу стражей порядка, исчезла в глубине квартиры. Две женщины и двенадцать мужчин поднимались, не издавая ни единого звука. На самом верхнем этаже, перед последней дверью, они остановились. На ней было написано «Иоганн Кёниг, фотограф». На сей раз надпись была не на медной табличке – она была напечатана на пожелтевшем картоне, который уже достаточно покоробился. Вольтер ничего не сказал и только взглянул на командира спецотряда и приложил указательный палец правой руки к губам. В полной тишине были слышны лишь звуки радио и автомобильной сирены где-то вдали, на улице. Сильного удара было бы достаточно, чтобы выбить ветхую дверь, но Бруно отодвинул командира особого отряда в сторону. Рат видел, как Дядя достал из кармана пальто отмычку и стал ковыряться в замочной скважине. Ему не потребовалось и пяти минут, чтобы вскрыть замок. Прежде чем распахнуть дверь, Вольтер достал свое служебное оружие. Остальные сделали то же самое. Только Рат не притронулся к своему маузеру. После истории в Кёльне он поклялся себе больше не применять оружие, если этого только можно избежать. Пропустив вперед вооруженных коллег, Гереон остался снаружи, у двери. Оттуда он наблюдал абсурдную сцену, которая разыгралась в ателье, едва полицейские вошли в просторное помещение.

На небольшом зеленом диване над обнаженной особой, отдаленно напоминавшей Мату Хари, трудился мускулистый Гинденбург. Рядом стоял простой солдат в форме и в островерхой каске. Стоял ли он в очереди за утехами с Матой Хари или должен был просто оказывать сексуальные услуги своему генерал-фельдмаршалу, было неясно. Остальные участники зрелища, половина из которых были полностью обнаженными, следили за действием, которое освещалось множеством прожекторов, и оживленно переговаривались. За фотоаппаратом стоял мужчина с козлиной бородкой, который отдавал команды генерал-фельдмаршалу:

– Поверни попу Софи немного больше ко мне… Еще чуть-чуть… Да, вот так. Тишина, и-и-и – есть!

И еще один снимок у него в боксе. Чудесно. Это все улики. Никто из присутствующих не заметил, как десяток полицейских с пистолетами наготове вошли в ателье. Молодые полицейские из отряда специального назначения вытянули шеи, чтобы как следует видеть происходящее, и стали продвигаться в глубь помещения. Один из прожекторов в толчее с бряцанием повалился на пол.

Разговоры стихли. Все участники съемок повернулись к двери и мгновенно замерли. Только Гинденбург и Мата Хари не выбились из ритма.

– Полиция! Все задержаны! – крикнул Вольтер. – Все едут с нами в Управление! Сопротивление бессмысленно. Все оставить на своих местах! Прежде всего, оружие!

На этот раз Гинденбург и Мата Хари подняли глаза на неожиданных гостей. Никому и в голову не приходило сопротивляться. Несколько рук поднялось вверх, другие рефлекторно прикрыли половые органы. Все четыре женщины в ателье были частично или полностью раздеты, и женщины-полицейские набросили на них пледы, чтобы прикрыть наготу. Затем в действие вступили полицейские в униформе. Зазвенели первые наручники. Кёниг стал что-то мямлить об эротике и свободе искусства, но тут же замолчал, как только Вольтер рявкнул на него. Потом, один за другим, пошли знаменитости. Бисмарк, король Фридрих… У Старого Фрица в глазах стояли неподдельные слезы, когда ему надевали наручники. Все были обработаны в порядке очереди. Гинденбурга и Мату Хари пришлось снимать с дивана. Парни из особого отряда затеяли легкую игру, от которой получили свою долю удовольствия.

Достаточно насмотревшись на этот спектакль, Рат отправился назад на лестничную клетку. Опасений, что кто-то улизнет, у него больше не было. Он стоял у лестничного ограждения и смотрел вниз, держа в руках шляпу и теребя серый фетр. После того как здесь все закончится, предстоят еще допросы в Управлении. Уйма работы, чтобы только пригвоздить к стене пару крыс, которые зарабатывают свои деньги тем, что фотографируют других во время полового акта и оскорбляют национальные чувства. До серых кардиналов, которые действительно делают большие деньги, полиция все равно не доберется. Вместо них за решетку опять отправится пара бедолаг. Ланке получит свою долю успеха, о чем сможет доложить начальнику полиции, и все останется по-прежнему. Гереон должен был приложить достаточно усилий, чтобы увидеть в этом смысл. Не то чтобы он одобрял порнографию, но и особого раздражения она у него не вызывала. Таков был мир с тех пор, как он съехал с катушек. В 1919 году революция перевернула все моральные ценности, а в 1923-м инфляция уничтожила все материальные блага. Разве не было более важных вещей, которыми должна была бы заниматься полиция? Например, поддерживать покой и порядок и заботиться о том, чтобы один человек безнаказанно не убил другого?

В Управлении по расследованию убийств комиссар знал, зачем он работает в полиции. Но в полиции нравов? Кого в большей или меньшей степени волновало порно? Может быть, самопровозглашенных святош, которые тоже нашли свое место в Республике, но к ним Гереон не относился.

Шум спускаемой воды в туалете оторвал его от размышлений. На лестничной клетке открылась дверь. Худощавый мужчина собрался было натянуть подтяжки на нижнюю сорочку, но замер, увидев наверху Рата. Комиссару было знакомо его лицо. Лицо, которого еще не было в его коллекции. Острые усы и строгие глаза, которые смотрели скорее удивленно. Двойнику Вильгельма Второго и секунды не потребовалось, чтобы оценить ситуацию. Одним прыжком он перемахнул через перила и прыгнул вниз, пролетев почти на пол-этажа. Его шаги быстрым стаккато застучали по ступенькам. Рат помчался за ним. Инстинктивно. Он был полицейским и гнался за преступником. И сейчас преступления того, кого он ловил, состояли в том, что этот человек пытался изображать из себя отрекшегося кайзера и фотографировался при совершении полового акта. Времени, чтобы сообщить о случившемся коллегам, не было. На лестничной клетке было так темно, что Гереон едва различал ступени. Он больше спотыкался, чем бежал. Но вот, наконец, первый этаж! Глаза ослепил дневной свет. Комиссар чуть было не споткнулся о полицейского из отряда особого назначения, который как раз поднимался с пола.

– Где он? – спросил Рат, и его молодой коллега, который еще пять минут тому назад отпустил шутку по поводу развлекающегося кайзера, растерянно указал в направлении Германнштрассе.

– Я за ним, а вы сообщите нашим! – прорычал Гереон, после чего выбежал через ворота на Германнштрассе. Дождь перестал, но мокрый асфальт отливал черным блеском. Возле дома остановился «черный ворон», который должен был забрать улов после полицейской облавы и доставить его на Алекс. Но куда делся Вильгельм Второй? Рат огляделся. Повсюду вдоль улицы, частично на проезжей части, частично на тротуаре, лежал строительный материал: балки, стальные швеллеры и трубы, предназначенные для строительства метро под Германнштрассе. Мимо них просачивались прохожие и автомобили. Между тем водитель автомобиля для транспортировки задержанных вышел из машины и кивнул Рату. Тот, чертыхаясь, забрался на груду досок и вдруг увидел порнокайзера: он шел, сгорбившись, со спущенными подтяжками вниз по Германнштрассе в направлении Германнплац.

– Стоять! Полиция! – закричал комиссар. Его крик подействовал на «Вильгельма Второго», как стартовый выстрел. Мужчина выпрямился и помчался вперед поперек проезжей части к тротуару, где попутно обругал нескольких прохожих.

– Задержите мужчину! – закричал Рат. – Это полиция!

Никто не отреагировал на его призыв.

– Не усердствуй, – услышал он знакомый голос позади себя. – Люди здесь никогда не помогают фараонам. – Вольтер хлопнул его по плечу. – Бегом, – сказал он и рванулся вперед. – Вместе мы поймаем эту крысу!

Рат был удивлен, как быстро бежал коренастый и довольно упитанный Дядя по слегка отлогой Германнштрассе. Сам он поспевал за шефом, прилагая немалые усилия. Нагнал Гереон его только перед самой Германнплац.

– Ты его видишь? – спросил Рат, с трудом переводя дыхание. У него кололо в боку, и ему пришлось прислониться к уличному фонарю. Только сейчас он заметил, что все еще держит в руках шляпу, и натянул ее на лоб. Вольтер быстрым кивком головы указал на Германнплац. Перед ними уходил в небо гигантский колосс строящегося торгового центра «Карштадт». Будущий гигант должен будет придать доброй старой Германнплац атмосферу Нью-Йорка. На это лето было запланировано открытие, но сейчас перед полицейскими открывалась только огромная строящаяся конструкция, окруженная грузовыми лифтами и подъемными кранами. Две башни с южной и северной стороны вздымались ввысь почти на шестьдесят метров. А «Вильгельм Второй» мчался к южной части строительной площадки через большой перекресток, мимо гудящих автомобилей. Он едва не угодил под колеса 29-го трамвая, который направлялся вверх по Германнштрассе, но в последний момент перепрыгнул через рельсы, по которым катился визжащий монстр, и скрылся из виду. Полицейским пришлось подождать, пока трамвай прокатится мимо них, и после этого беглеца уже нигде не было видно. Они перешли перекресток и оглядели площадь.

– В трамвай он не мог запрыгнуть в любом случае, – заявил Бруно. – У него было слишком мало времени.

– Но для этого у него бы хватило времени, – сказал Рат, указав на ограждение стройплощадки. Испещренная плакатами дощатая стена высотой метра в два огораживала всю строительную площадку будущего торгового центра от посторонних лиц.

Дядя кивнул. Они приблизились к стройплощадке и поискали глазами место, в котором мужчина мог бы перемахнуть через забор. «Защищайте свои права! Участвуйте в демонстрации 1-го мая!» – написал кто-то красной краской поперек забора, испортив при этом рекламный материал.

Вот! Плакат!

Рат посмотрел на Вольтера. Тот обнаружил это в тот же самый момент. Они подошли к рекламе «Sinalco» и стали исследовать ее вблизи. Над «S» и под «С» бумага была разорвана, и грязные пятна на ней напоминали следы от обуви. Но больших повреждений на плакате не оказалось. Следы там были оттого, что кто-то карабкался вверх.

Бруно скрестил руки, и Гереон, взобравшись по скользкому дереву вверх, перелез через ограждение. И здесь он увидел его! «Вильгельм Второй» бежал в направлении Урбанштрассе и уже почти достиг противоположного конца стройки. Приличное расстояние. Фасад будущего торгового центра занимал всю продольную сторону Германнплац, примерно метров триста.

– Он бежит к Урбанштрассе! Его надо брать! – крикнул комиссар Дяде, после чего перелез через забор и продолжил погоню. Если бы Бруно обрезал беглецу путь, они взяли бы его в клещи. «Вильгельм» заметил его, и взгляд лже-кайзера стал заметно жестче. Он был уже на высоте северной башни, пробежал мимо грузового лифта сбоку от башни и направился прямо к забору возле Урбанштрассе. Сейчас он попадется в ловушку! Но беглец вдруг остановился, а затем повернул назад и исчез за стальной конструкцией лифта. Рат увидел, как он проворно, как крыса, взбирается наверх по стальным стойкам. Недолго думая Гереон помчался за ним.

Он не мог действовать так же ловко. Порнокайзер был, должно быть, альпинистом или акробатом, а может быть, и тем, и другим. Это не для полицейского, не имеющего циркового опыта. Рат забрался на строительные леса и перепрыгнул на ближайшую лестницу. Осторожно, этаж за этажом, поднимался он наверх, постоянно держа в поле зрения крысу-альпиниста. Сегодня было воскресенье, и на гигантской стройке никто не работал. Только двое, полицейский и беглец, перемещались в этом лабиринте из стали и дерева. Потом лестницы закончились. На шестом этаже леса обрывались – а с ними и центральный корпус. Но грузовой лифт стоял у северной башни, которая напоминала обломанный небоскреб, и его остов уходил вверх еще этажа на два. Лже-Вильгельм лез выше. Неужели он хочет доползти до вершины башни? Похоже на то. Рат застонал. Только не смотреть вниз. Над ним по стальным стойкам карабкался «кайзер». На высоте шестидесяти метров. Комиссар старался не думать об этом и смотрел строго прямо перед собой. Он должен был пройти несколько метров по качающимся брусьям, чтобы попасть на северную башню. Следующий каркас, следующие лестницы – и новое преодоление высоты. «Вильгельма» он уже не видел. Неважно, просто дальше наверх, они все равно его схватят! И вот он дошел до конца каркаса башни. У Рата перехватило дыхание, и он прислонился головой к холодной балке.

С трудом переводя дух, он огляделся по сторонам. Куда делся беглец? Ничего не видно. Может быть, этот гад решил просто сдаться? Он ведь должен понимать, что все это бессмысленно!

Гереон почувствовал, как его руки судорожно вцепились в стальную балку, когда он посмотрел вниз. Почему его так притягивала бездна, одновременно повергая в панику? На Германнплац бесконечно сновали крошечные человечки, вдоль и поперек нее перемещались игрушечные автомобили. Колени полицейского обмякли. Поверх крыш он видел вдали Кройцберг, огромный павильон вокзала в Гёрлитце среди моря домов и дымовые трубы гидроэлектростанции Клингенберг на фоне серого неба.

Он заставил себя посмотреть назад, на каркас. Куда делся двойник кайзера? Спускается вниз? Тоже неплохо, тогда его схватит Бруно. Но если этот тип кувыркается здесь, наверху, то это его задача – упаковать крысу, задача Гереона Рата, независимо от страха высоты. Полицейский прислушался, но ветер свистел невероятно громко. Тогда он осторожно спустился на один этаж – здесь было чуть тише.

И неожиданно перед ним оказался «Вильгельм Второй».

Казалось, что беглец испугался так же, как и комиссар. Его глаза были широко раскрыты, а от фальшивой бороды осталась только половина – вторую он потерял во время дикой погони.

– Исчезни, фараон, – сказал порнушник. Его голос был нервным, резким и уж никак не величественным, а в глазах застыло какое-то безумие, которое еще больше усиливал театральный грим.

«Кокаин, – сразу подумал Рат, – он кокаинщик и как раз перед этим в туалете втянул в себя дозу. Веселенькое дело!»

– Послушай, парень, – сказал Гереон вслух, пытаясь говорить спокойно, – признайся, что это бессмысленно. Ты мог бы избежать этой беготни. Избавь себя и меня хотя бы от дальнейших проблем.

– Тебя я вообще не собираюсь ни от чего избавлять, – сказал лже-кайзер, и в его руке мелькнуло что-то металлическое и блестящее. Замечательно, отметил про себя Рат, кокаинщик с пушкой.

– Тебе лучше это убрать, – сказал он. – Или отдай его мне. И я обещаю тебе – я не видел в твоей руке никакого пистолета. Даже несмотря на то, что ты угрожал им полицейскому.

– Не рассказывай сказки, падла!

– Оскорбление полицейского я тоже могу забыть.

– А если я тебе сделаю дырку в твоей башке, ты это тоже сможешь забыть?

– Я готов обсуждать с тобой только разумные вещи.

Оружие в руке кокаинщика слегка дрожало. Рат видел, что это пистолет небольшого калибра, но они стояли довольно близко друг к другу. Для убийства полицейского этого было достаточно.

– Ты хочешь меня убаюкать, сволочь! Пока твой кореш не придет тебе на помощь! – выкрикнул актер.

Он понятия не имел, насколько был прав: Гереон видел, как Вольтер медленно карабкается по брусу позади кокаинщика.

– Мой кореш ждет тебя внизу, – сказал он. – Мимо него ты не пройдешь, даже если меня укокошишь. У него тоже есть пушка, но побольше, чем твоя игрушка.

– Тебе показать, что может эта игрушка?

Парень поднял пистолет, но в этот самый момент Бруно набросился на него сзади. Он схватил обеими руками правую руку кокаинщика, в которой тот держал пистолет, а потом попытался добраться до своего оружия, и наконец ему это удалось…

Раздался выстрел.

Рат слышал, как прямо у его уха просвистела пуля. Дерево на строительных лесах расщепилось. Он инстинктивно нагнулся.

Во взгляде двойника кайзера был ужас, и он на мгновенье забыл о самообороне. Вольтер воспользовался своим шансом и изо всей силы ударил руку кокаинщика, держащую оружие, о стальную балку. Порноактер закричал от боли, и пистолет с грохотом покатился по деревянному настилу. Дядя повернулся к кокаинщику и нанес ему удар правой рукой в желудок. Парень сразу согнулся, но полицейский добавил боковой удар слева, который окончательно уложил «кайзера» на пол. Вольтер еще раз пнул лежащего без сознания парня в бок и с трудом перевел дыхание.

– Сволочь!

Он приковал порнокайзера наручниками к каркасу и подобрал его пистолет.

– Ты был на волоске, Гереон, – сказал он. – Тебе надо было держать пистолет наготове.

– Мне нужны были обе руки, чтобы карабкаться, – возразил Гереон.

Он знал, что Дядя прав: это была иллюзия – думать, что в полиции нравов можно работать, не применяя оружие. Полиция есть полиция.

– Спасибо, коллега, – сказал комиссар, когда заметил, что Вольтер не обратил внимания на его оправдание.

– Правильно «спасибо, напарник», – ответил Бруно и похлопал его по плечу. Затем старший комиссар взял перочинный нож, раскрыл его и стал ковырять большую поперечную балку позади Рата. Через некоторое время он вытащил из дерева пулю и, взяв ее, направился к кокаинщику, который уже пришел в себя и стал выражать недовольство наручниками. Вольтер влепил ему мощную пощечину, и из носа у двойника Вильгельма пошла кровь. Он испуганно смотрел на полицейского, который присел на корточки на балку прямо перед ним и сунул ему под нос пулю.

– Ты должен меня благодарить, скотина, – сказал Бруно.

Кокаинщик сплюнул кровь.

– И знаешь, почему? – продолжал Дядя.

Ответом ему был взгляд лихорадочно сверкающих глаз.

– Я спас тебя от эшафота за убийство полицейского, – объяснил Вольтер.

Опять кровавые плевки.

– Но на тебе висит попытка убийства полицейского. Ты знаешь, что мы делаем с такими уродами? – спросил старший комиссар.

Кокаинщик покачал головой.

– Не знаешь? Тогда послушай меня: ты отправишься в Плётцензее, а мы позаботимся о том, чтобы ты попал к настоящим жестким парням. Заодно мы им расскажем, что ты – проклятый педофил. Ты знаешь, что ждет таких, как ты, там, в Плётцензее? Не найдется ни одного охранника, у которого бы хватило ума вмешаться в подобную историю. Я знаю людей, которые выбрали бы эшафот. А если уж они целятся в полицейского, то предпочли бы попасть в цель.

Теперь у «Вильгельма Второго» был вконец испуганный взгляд.

Вольтер посмотрел на Рата.

– Что будем делать с этим типом? – спросил он.

Гереон пожал плечами. Дядя повернулся к кокаинщику:

– Ты знаешь о том, что мы – твои единственные друзья, которые еще есть у тебя в этом мрачном мире? – Он вертел пулю между пальцами. – Это улики. Эту пулю ты выпустил в моего товарища. И почти попал.

Бруно положил пулю в карман пиджака.

– Но возможно, этой пулей никогда и не стреляли.

Парень попытался что-то пробормотать. Вольтер подождал, пока он замолчит, а потом вынул пистолет, взял его за ствол кончиками пальцев и стал им размахивать. Так магнетизёр в варьете вводит в гипноз какого-нибудь добровольца из публики. Глаза кокаинщика пытались следовать за оружием.

– Прекрасная модель. Компактная, но удобная. – Вольтер свистнул сквозь зубы. – О, «Лигнозе айнханд»! Верно? Калибр 6.75. С твоими отпечатками пальцев. Этому обрадуется любой судья.

Он сунул пистолет в карман.

– Но это зависит полностью от тебя, увидит ли судья его когда-нибудь.

Наконец кокаинщик обрел дар речи.

– Что ты хочешь, фараон? – спросил он, тяжело дыша. Его зрачки беспрестанно бегали туда-сюда, а во взгляде смешались страх и надежда.

– Я хочу тебе пояснить, что только от тебя зависит, насколько радужным будет твое будущее. Все очень просто. Слушай внимательно, я объясняю тебе еще раз! С этого момента ты принадлежишь мне и моему коллеге. – Вольтер указал на Рата, который медленно приблизился к ним. – Если мы задаем тебе вопросы, у тебя должны быть наготове ответы. Всегда. Неважно, в какое время дня или ночи мы тебя посетим. – Он снял с порноактера наручники и помог ему подняться. – Проверим прямо сейчас, понял ты или нет. Если будешь хорошо себя вести, то не поедешь с нами в Управление.

– Я еще ни разу никого не сдал! – заявил фальшивый Вильгельм. – Поищите себе шпиков где-нибудь в другом месте!

– Один раз – это всегда первый раз. Такой, как ты, должен был бы это знать. – На губах Бруно появилась почти обаятельная улыбка. Почти. – Поверь мне, к этому привыкают. А иногда и тебе при этом что-то перепадет. Если мы будем тобой довольны.

– А если я вам скажу, вы от меня отвяжетесь?

– Вспомни просто о том, что я рассказал тебе о Плётцензее! Это облегчит твое решение.

***

На мокром блестящем тротуаре улиц все еще отражалось бело-серое небо: над городом висели тяжелые дождевые облака. Черный «Форд А» с закрытой крышей катился по Коттбуссер Дамм. Вольтер вел свой автомобиль, лавируя между медленно плетущимися в воскресный день машинами. Рат сидел рядом, на пассажирском месте, погруженный в свои мысли, а мимо проплывал город. На Алексе их ждала работа: допросы, допросы, допросы… Банда сидела в камерах, новичок Йенике привез их час назад в «черном вороне» на Алекс. Прежде чем заняться работой, они хотели еще немного прижать Кёнига и его людей в полицейской тюрьме. С помощью того, что выдал порнокайзер, гражданское имя которого было Франц Краевски, они могли преспокойно разворошить весь улей.

Двойник кайзера болтал, как радио. Еще на стройке полицейские выжали из него все что можно, после чего отпустили. Рат узнал, как Вольтер вербует своих информаторов. Жестокость коллеги стала для Гереона неожиданностью, и теперь они ехали молча. Комиссару было ясно, что вся история на стройке должна была стать уроком для новичка из провинции Рейна. А Бруно, кажется, прочитал его мысли.

– Если ты посадишь такую крысу в кутузку, ты из нее все равно больше ничего не выудишь, – сказал он. – Намного полезнее будет, если он станет болтаться по Берлину, зная, что мы можем заловить его в любой момент. А если он у нас в лапах, он больше не решится и пикнуть, не спросив у нас разрешения. Говорю тебе, парень сэкономит нам массу работы. Будем надеяться только на то, что рассудок к нему не вернется слишком быстро после принятой дозы. – Дядя засмеялся и стал рыться в кармане пиджака. – К тому же если он вспомнит об этом, то от страха наложит в штаны.

Вольтер вынул пулю. Пулю, которая должна была убить Рата.

– Вот, – сказал он и протянул ее своему коллеге.

– Что мне с ней делать? – удивился тот.

– Возьми ее себе! В конце концов, он хотел тебя ею прихлопнуть.

Бруно нажал на газ, после того как они пересекли эстакаду на Коттбуссер Тор. На Дрезденерштрассе движение было поменьше.

– Мы партнеры, – сказал Дядя. – У нас теперь даже один общий информатор. Это касается только нас двоих и никого больше.

Он был прав. Они отпустили Краевски. Это было сделано вопреки служебным инструкциям и любому закону. Рат был немного растерян, но другие полицейские купились на версию, что парень, к сожалению, сбежал от них с Вольтером. Никто на них не обиделся, когда они несолоно хлебавши вернулись на Германн-штрассе. В том, что «кайзер» сбежал, коллеги винили сотрудника отряда особого назначения, которого Краевски нокаутировал во время своего побега. Молодой полицейский из-за угрызений совести стал более молчаливым и более угодливым. При прочесывании ателье этот парень действовал настолько активно, что казалось, будто он хотел тем самым исправить свою ошибку. Рат и Вольтер наблюдали за его работой, пока Йенике с бандой был в пути. Они обнаружили множество фотопластин и фотоснимков, и этого было более чем достаточно для прокурора. И достаточно, чтобы немного поприжать Кёнига. Краевски на строительной площадке поведал им, что фотограф его одаренной труппы начал также кинокарьеру. В этом не было ничего удивительного. После того как порнография получила в последние годы еще большее распространение и грязные журналы стали массово продаваться на улице или из-под прилавка, отстой берлинской киноиндустрии тоже нашел возможности заработка, предлагая так называемые просветительные фильмы. Их показывали посвященным в подсобных помещениях и нелегальных ночных клубах. Главным образом в богатых районах на западе города, так как цена за вход значительно превышала обычную стоимость киносеанса. Часто богатые господа брали с собой на сеанс подруг, чтобы потом реализовать увиденное на экране на практике. Кёниг никогда бы не осилил такое в одиночку: для этого были нужны тайные покровители в киноиндустрии, среди организованной преступности города, а также в элитных кругах на Западе. Краевски не назвал никаких имен, как полицейские ни напирали. Возможно, он действительно ничего не знал. Но все-таки у них была кое-какая информация, чтобы поразить Кёнига. Может быть, даже некоторые данные, которые помогут накрыть порнографическое кольцо.

Рат рассматривал пулю, которую дал ему Вольтер. Неприметная, маленькая и блестящая. И все же она могла стоить ему жизни. Он посмотрел на Дядю, который в тот момент сигналил замечтавшемуся велосипедисту на площади Ораниенплац. Выходит, что этот мужчина с добрым лицом спас ему жизнь. В любом случае старший комиссар вытащил его из опасной ситуации. Ничто в мире не давало права Гереону Рату критиковать Бруно Вольтера. Пусть он нарушил какие-то инструкции – и что? Может быть, в этом большом холодном городе действовали другие порядки по сравнению с Кёльном. Ему придется к этому привыкнуть.

– Если ты хочешь здесь чего-то добиться, ты не должен быть слишком щепетильным, – сказал Вольтер, Рат поразился тому, насколько верно коллега истолковал его молчание.

– Чего-то добиться здесь? В полиции нравов? – переспросил Гереон.

– Не понял! У нас ведь неплохо идут дела! Мы болтаемся ночами по самому напряженному городу мира, по городу с самой дурной репутацией. Это что-то значит. А что некоторые коллеги выказывают свое пренебрежение к нашему брату, так к этому привыкаешь.

Рат посмотрел на Бруно, который вновь пристально следил за дорогой.

– А почему ты, собственно говоря, не работаешь в инспекции А? С твоими связями и возможностями?

– В полиции по расследованию убийств? Если им требуются мои возможности, мой опыт и мои связи, тогда они должны спросить меня. Я не горю желанием работать у них.

– Но у них хорошая репутация!

– Разумеется. Группа Генната – любимцы прессы и изысканного общества! Разбой и убийства приносят больше признания, чем грязь и мерзость. – Вольтер оценивающе посмотрел на коллегу. – Но не так просто туда попасть, люди Генната проходят специальный отбор. Там нужно произвести фурор. Настоящий фурор. Сношающегося кайзера им будет недостаточно. – Он засмеялся. – Но не печалься: и мы, простые смертные полицейские, иногда тоже взбираемся на олимп. Инспекция А регулярно подключает к работе полицейских из других инспекций. Так что тогда ты сможешь пуститься во все тяжкие и изображать убойный отдел. Но поверь мне, расследование убийств – не такое уж увлекательное дело, как ты думаешь.

– Когда как.

– Что ты имеешь в виду?

– Раньше я тоже занимался расследованием убийств, и скучно мне уж точно не было.

Об этом комиссар еще никому в Берлине не рассказывал. Начальник Полицейского управления Цёргибель был единственным, кто досконально знал личное дело Гереона Рата. И Цёргибель обещал своему старому закадычному другу Энгельберту Рату хранить эту тайну. Даже советник по уголовным делам Ланке не знал детали служебного прошлого своего нового сотрудника. Вольтер бросил на него быстрый взгляд, поднял брови и снова сконцентрировался на дороге.

– И что? У тебя не было трупов? – спросил он через некоторое время.

Рат проглотил комок в горле. В его памяти всплыло белое лицо, бледное тело и кровавое отверстие от пули в груди.

Он молча смотрел в окно. Бруно объехал большую строительную площадку возле моста Янновицбрюкке, где даже в воскресные дни царил транспортный коллапс, и направился мимо Музея истории и культуры Берлина через мост Вайзенбрюкке. Но и Александерплац была сплошной строительной площадкой. Тяжелые паровые свайные молоты прорывали будущую подземную дорогу и почти полностью выдолбили площадь. Движение направлялось по толстым деревянным балкам. Ограждения стройплощадки образовывали узкие проходы, по которым продвигались толпы прохожих. Деревянные балки поддерживали стальной мост городской железной дороги над Кёнигштрассе. Полицейские уже свернули за угол возле «Ашингер», когда снова угодили в ловушку. «Форд» застрял за желтым автобусом BVG, который полностью заблокировал узкий временный проезд. «Берлин курит “Juno”», – гласила реклама. Вольтер выругался. Какой-то парень в выходном костюме стоял на наружной лестнице, которая вела на верхний этаж, и насмехался над ними.

Уже был виден гигантский кирпичный свод Полицейского управления. Неслучайно это здание называли «Красным замком». Большая угловая башня возвышалась над Александерплац, как центральная башня средневековой твердыни. Рат уже привык к тому, что полицейские, когда говорили «замок», имели в виду Управление.

– Высади меня здесь, я куплю нам что-нибудь поесть, – сказал он. – Я скорее доберусь до Управления пешком, чем на машине.

Ему не потребовалось много времени. Не более чем через десять минут Гереон входил в Управление со стороны Дирксенштрассе. Здесь, вдоль городской железной дороги, располагались офисы криминальной полиции. Постоянный шум поездов, которые грохотали мимо его окна, день за днем отбивали ему рабочий ритм. Рат поприветствовал дежурного у входа, приподняв правую руку, в которой держал фирменные бумажные пакеты «Ашингер» с тремя порциями жареных колбасок с горчицей. В левой руке у него была упаковка картофельного салата. Они были завсегдатаями «Ашингер» – там кормили вкуснее, чем в управленческой столовой. Сейчас они спокойно поедят и потом подготовятся к допросам. Пока им доставят из камеры первого кандидата, у них будет еще немного времени. Пусть банда немного попотеет. Когда комиссар поднимался по лестнице, у него заурчало в животе. Кроме двух чашек кофе – хорошего дома и плохого в отделе 220 – у него еще ничего не было сегодня в желудке.

Войдя с лестничной клетки в окрашенный серой краской коридор, он на мгновенье с растерянным взглядом остановился перед стеклянной распашной дверью, на которой большими белыми буквами было написано «ИНСПЕКЦИЯ ПО РАССЛЕДОВАНИЮ УБИЙСТВ». Гереон вспомнил слова Бруно: «Группа Генната – любимцы Управления – специальный отбор». В длинном коридоре за стеклянной дверью открылась дверь одного из кабинетов. Оказывается, специалисты по расследованию убийств в воскресенье тоже работают. Молодая женщина стояла в дверях и что-то говорила кому-то в комнате, а потом повернулась и пошла вдоль коридора. Рат видел через стекло ее узкое лицо, решительно изогнутый рот, темные глаза под черными, по моде коротко остриженными волосами. На ней был темно-красный костюм, а под мышкой она зажимала папку. Ее шаги быстро и энергично стучали по каменному полу длинного коридора. Когда она приветствовала идущих ей навстречу коллег, то улыбалась, и на левой щеке у нее появлялась небольшая ямочка.

– Не заблудись, – раздался чей-то голос, выведя Гереона из дневных грез. Он растерянно повернулся, как будто его в чем-то уличили, и посмотрел в смеющееся лицо Вольтера. – Ты пока работаешь у нас, – сказал его шеф, играя автомобильными ключами.

Стеклянная дверь открылась, и женщина одарила улыбкой проходящих мимо сотрудников инспекции Е.

– Добрый день, – сказала она. Ее голос оказался более звонким, чем комиссар ожидал.

Бруно коснулся своей шляпы в знак приветствия, а Рат опять поднял бумажные пакеты. Он выглядел глуповато и беспомощно. Женщина посмотрела на него с любопытством, почти с насмешкой, и он опустил руку с шуршащими пакетами. На ее лице снова появилась улыбка – только лишь на какое-то мгновенье, и Гереон не знал, улыбнулась ли она ему или насмехается над ним. А потом она пошла по коридору в своем темно-красном костюме, удаляясь все дальше и дальше, пока не исчезла за ближайшей стеклянной дверью. Комиссар продолжал смотреть ей вслед. Дядя засмеялся и хлопнул его по плечу.

– Пойдем съедим чего-нибудь перед работой. У тебя какой-то растерянный вид. Когда у тебя в последний раз была женщина?

– Спроси что-нибудь полегче, – вздохнул Рат.

– Неудивительно, что ты неуютно чувствуешь себя в полиции нравов, – констатировал Вольтер, – если ты живешь, как монах. Я познакомлю тебя при случае с парой девушек.

– Оставь эту затею. – После истории с Дорис Гереон был сыт женщинами. Она бросила его, как только в отношении него началась травля. Это произошло полгода тому назад…

– Перестань! – не унимался Дядя. – Я знаю классных девчонок. При нашей профессии где только не приходится бывать. Но, как говорится, я ни на что ее не променяю.

– Н-да, в инспекции по расследованию убийств, кажется, тоже не так уж плохо обстоят дела. – Комиссар показал на стеклянную дверь, продолжая держать в руке пакеты «Ашингер». – Ты можешь сказать мне, что это за женщина?

– Ты ее никогда раньше не видел? – Вольтер забрал у него пакеты. – Это Шарлотта Риттер. Стенографистка из убойного отдела. Ну, пошли! Еда остынет.

3

Неужели опять! Они решили отправить его на крышу. Голос Ланке:

– Рат, возьмите это на себя, вы ведь знаете в этом толк. И не очень с этим затягивайте.

Позади советника по уголовным делам Ланке молча стоял директор криминальной полиции Энгельберт Рат, а за ним – толпа полицейских в униформе. Седые усы и взгляд – ледяной, испытующий, полный упрека. Комиссар знал этот взгляд. Тот взгляд, что появился на лице отца, когда маленький Гереон впервые принес домой из школы плохие оценки. Красное лицо Ланке, напротив, было единственной садистически ухмыляющейся гримасой.

– Ну, давайте же, Рат, за дело! Сколько невинных людей должно еще погибнуть только потому, что вы не можете оторвать от стула вашу задницу? Если вы думаете, что не должны здесь заниматься грязной работой, то вы ошибаетесь!

Гереон смотрел на крышу, которая, казалось, становилась все круче и буквально росла на глазах. Как ему на нее забраться? Когда он опять осмотрелся, все оперативные работники исчезли. Вместо них вокруг стояли женщины с детьми.

И вдруг раздались выстрелы. Женщины падали одна за другой. Сначала первый ряд, за ним следующий. Они падали беззвучно, как овцы в очереди на убой. Женщины умирали молча, дети кричали. Этих криков становилось все больше. Чем больше умирало женщин, тем больше детей заходилось в крике.

– Нет! – Рат помчался наверх, забыв о своем страхе высоты. Неожиданно дом оказался окруженным строительными лесами. Дальше ему нужно было взбираться по лестницам. И здесь он увидел стрелка, у которого была целая батарея оружия. Он невозмутимо и последовательно заряжал их одно за другим.

Когда Гереон добрался до последней платформы, мужчина обернулся. Комиссар знал это лицо. Стрелок поднял рубашку вверх, обнажив бледную и худую грудь. В середине зияло отверстие от пули. Ток крови давно иссяк, и осталась лишь рана, как у трупов в судебной медицине. Клинически безупречная.

– Вот! Посмотри, – сказал стрелок с упреком в голосе, почти срываясь на плач, и указал на отверстие в груди. – Я пожалуюсь отцу! – И он схватил одно из заряженных ружей.

Рат выхватил свой служебный пистолет.

– Бросай оружие! – закричал он, но стрелок нацелил ружье на него. Медленно и сосредоточенно, как будто он стоял на стрельбище.

– Бросай оружие! Я стреляю! – крикнул Гереон.

Стрелок не реагировал.

– Ты не можешь меня застрелить, потому что я уже мертв, – сказал он и прищурил один глаз. – Ты забыл?

И здесь Рата будто сорвало с катушек. У него не было выбора. Он должен был стрелять. Его охватила небывалая агрессия, и рука стала искать курок. Указательный палец раз за разом нажимал на спусковой механизм, но в ответ раздавался лишь сухой треск. Трах, трах, трах… А стрелок в это время спокойно целился в него, согнув указательный палец. Постепенно, как при замедленном воспроизведении, он нажимал спусковой крючок…

– Нет!

Его собственный крик вырвал его из сна. Гереон внезапно проснулся и сел в постели. Холодный пот выступил у него на лбу, сердце колотилось. А треск продолжался до сих пор. Он доносился из окна. Вот! Опять! Будильник на тумбочке показывал половину второго. Рат вылез из постели, накинул халат и посмотрел в окно. На улице не было ни души. Нюрнбергерштрассе была пустынна, и ветер теребил ветки деревьев. На подоконнике лежали четыре маленьких камушка. Значит, нет, кто-то все же был на улице и пытался его разбудить. Полицейский открыл окно и высунулся наружу.

Он услышал, как открылась тяжелая входная дверь, а потом раздался короткий звонкий возглас.

– Фу ты, что вы слоняетесь здесь, как вода в водовороте? – раздался женский голос, и Гереон увидел, как молодая девушка, возможно, лет двадцати с небольшим, вышла на улицу и попала в его поле зрения. Она оглянулась и быстрыми шагами направилась к стоянке такси. Похоже, у Вайнерта было очередное свидание. Рат улыбнулся. Если бы об этом знала Элизабет Бенке! Хозяйка квартиры строго следила за тем, чтобы ее квартиросъемщики в позднее время не приглашали к себе дам. Но изобретательный Вайнерт каждый вечер умудрялся встречаться у себя в комнате с какой-нибудь женщиной, и Бенке до сих пор ни разу его в этом не уличила. Но с кем столкнулась только что очередная дама Вайнерта внизу, перед входной дверью? Кто ее так напугал?

Размышляя об этом, комиссар услышал, как закрылась на замок тяжелая входная дверь. Вскоре после этого кто-то позвонил в дверной колокольчик. В такое позднее время звон показался столь громким, что напомнил Рату церковный колокол. Потом он услышал стук в дверь квартиры. Кто бы это ни был, он не должен устраивать такой шум! Гереон вышел из своей комнаты в просторный коридор. Дверь, которая вела в апартаменты хозяйки, была закрыта. Полицейский отчаянно надеялся, что Бенке продолжит спать сном праведницы, пока он решит возникшую проблему. Вайнерт тоже не показывался. Видимо, его мучили угрызения совести.

Тут в дверь снова забарабанили.

– Кардаков! – закричал незнакомый низкий голос, чуть приглушенный закрытой дверью. – Алексей Иванович Кардаков! Открой дверь! Это я, Борис! Борис Сергеевич Карпенко!

Неважно, кто это. С него довольно! Пора прекратить этот шум.

Комиссар распахнул дверь квартиры и увидел смущенные сине-зеленые глаза стоящего за ней мужчины. На его лоб прядями свисали темно-русые волосы. Худое лицо, небритый подбородок… В нос Рату ударил запах алкоголя.

– Что здесь за шум? – спросил он незнакомца, который смотрел на него остекленевшими глазами. Тот молчал. – Вам лучше пойти домой и лечь в постель вместо того, чтобы среди ночи стучать в чужую дверь.

Мужчина сказал что-то на языке, которого Рат не понял. Русский? Польский? Он не мог определить точно, но был уверен, что неожиданный гость задал ему какой-то вопрос. Что случилось? Может быть, он не мог найти свой дом?

– Что вы сказали? – спросил он. – Вы говорите по-немецки?

Незнакомец повторил свой вопрос, но Рат понял только то, что речь идет о ком-то по имени Алексей. Дальнейший разговор был бессмыслен.

– Мне жаль, но я не могу вам ничем помочь, – сказал полицейский. – Идите домой! Спокойной ночи!

Едва он закрыл дверь, как стук раздался снова.

– Нет, с меня довольно, – вышел из себя Рат и опять распахнул дверь. – Если вы сейчас же не исчезнете, у вас будут настоящие неприятности!

Мужчина оттолкнул его в сторону и ворвался в квартиру. Одна дверь, выходившая в широкий коридор, была открыта. Это была комната Гереона, и именно туда, пошатываясь, он и вошел. Рат вбежал следом. Незнакомец стоял посреди комнаты и осматривался, как будто кого-то искал. Что за идиот! Может быть, он считает, что живет здесь? Комиссар схватил незваного гостя за воротник. Он думал, что легко справится с пьяницей, так что его удивила внезапная вспышка гнева этого мужчины. Незнакомец с криком повернулся к нему и прижал его к стене. Сильная рука сжала горло Рата, а лицо чужака было так близко, что Гереон с трудом мог вынести алкогольный перегар.

– Где Алексей? Что с ним? – выдавил из себя мужчина, после чего полился поток незнакомых слов. Рат нанес ему удар коленом в нижнюю часть живота, и он согнулся, но очень быстро снова выпрямился. – Твою мать! – закричал незваный гость и бросился на хозяина комнаты, но тот ловко увернулся. Незнакомец налетел на огромный платяной шкаф и разбил боковую доску, выполненную в готическом стиле.

Это уже предел! Рат схватил мужчину за воротник, заломил ему руку за спину и вытолкал его назад в коридор. Дверь в квартиру стояла открытой, свет на лестничной клетке не горел. Противник Гереона бормотал что-то непонятное и изо всех сил пытался высвободиться из его крепких рук. Безрезультатно. Рат отпустил парня и дал ему хорошего пинка. Тот вылетел на темную лестничную площадку, и было слышно, как он ударился о дверь противоположной квартиры. Комиссар закрыл дверь, запер ее и прислонился к ней, переводя дыхание. Наконец-то! Наконец-то этот идиот вымелся! Он еще слышал все более приглушенные крики на лестнице, а потом входная дверь в дом захлопнулась, и все стихло.

– Ушел?

Рат удивленно поднял глаза. Вдова Бенке, набросив на темно-синюю ночную рубашку связанный крючком палантин, стояла в дверях, которые вели из коридора в столовую, а оттуда в ее личные апартаменты. Хозяйке было под сорок, и, очевидно, она была одинока. Ее взгляд говорил о многом, ее намеки были прозрачны. Она выглядела совсем неплохо с ее юношески наивным лицом и светлыми кудрями, в которых едва проглядывали отдельные серебристые волоски, но Гереон стойко противостоял ее заигрываниям. Завести интрижку с хозяйкой? К тому же с той, которая запрещает ему любые свидания в своей квартире? Нет, это даже не приходило ему в голову, об этом не могло быть и речи. Пусть даже она предпринимает незаметные попытки обольщения. Сейчас, облокотившись на дверной косяк в ожидании его ответа, женщина представила ему на обозрение часть своего пышного декольте. Полицейский ничего не сказал, а просто кивнул. Он все еще не мог отдышаться. А Элизабет Бенке, казалось, нравилось затрудненное дыхание ее квартиранта.

– Пойдемте, господин Рат. Я приготовлю чай. С ромом. Это как раз то, что нужно после стресса. – Она покачала головой. – А я думала, что история с этим русским наконец закончилась.

Последние слова фрау Бенке вызвали у ее жильца любопытство, и он последовал за женщиной в кухню. Когда-то это была буржуазная столовая, но с тех пор как Элизабет пришлось сдавать жилье в аренду, она сделала из прежней кухни ванную комнату для арендаторов мужского пола, а в столовой разместила кухонный гарнитур.

– Вы имеете в виду, что в этом доме пьяные русские частенько вламываются по ночам в чужие квартиры и учиняют скандал? – спросил Гереон, усевшись за большой обеденный стол.

Бенке посмотрела на него и пожала плечами:

– Во всяком случае, я могу сказать, что ваш предшественник, который снимал здесь комнату, нередко устраивал нам беспокойные ночи. В вашей комнате иногда собирались большие компании русских. И всегда они до поздней ночи пьянствовали и шумели. – Она зажгла газовую плиту и поставила на конфорку чайник. – Иногда кажется, что в этом городе больше русских, чем немцев.

– Порой у меня создается впечатление, что здесь, так или иначе, слишком многолюдно, – сказал Рат.

– Они приехали вскоре после войны, – продолжала хозяйка. – Те, кого большевики выгнали из страны. Тогда на улицах Шарлоттенбурга можно было услышать чаще русскую речь, чем немецкую.

– Так же, как и сегодня во многих барах на Тауентциен.

– Возможно, только такие заведения я не посещаю. Слава богу. Вы, бедняги, по службе постоянно имеете дело с этим очагом разврата. – Элизабет со стуком опустила на стол заварочный чайник, словно ударяя по очагу разврата, а потом поставила рядом с ним две чашки. – Н-да, – добавила она, – при этом господин Кардаков производил впечатление такого культурного человека, когда он три года тому назад сюда въехал.

– Кто?

– Ваш предшественник. Господин Кардаков был писателем, вы должны это знать. – На плите начал свистеть чайник, и фрау Бенке залила заварку кипятком. – Спокойный квартирант, подумала я. Какое это было заблуждение! Ведь эти ночные эксцессы происходили постоянно.

– А мне вы запретили даже визиты дам.

– Но позвольте, я ведь не говорю о визитах дам! Господина Кардакова посещали только мужчины. Они говорили и говорили, пили и пили… Можно было подумать, что они зарабатывают деньги исключительно разговорами и питьем.

– А чем они зарабатывали деньги? – Рату стало любопытно.

– Ах, лучше не спрашивайте! Честно говоря, я тоже не хочу этого знать. Но аренду господин Кардаков всегда оплачивал вовремя. Хотя я не знаю, опубликовал ли он хоть одну книгу. Во всяком случае, мне он ни разу не показал ни одной из них. – Голос Элизабет зазвучал чуть обиженно, а Гереон подумал, что этот писатель тоже вынужден был защищаться от притязаний своей хозяйки.

– Мне кажется, этот парень приходил к моему предшественнику? – спросил комиссар.

– Думаю, что да. – Элизабет Бенке налила чаю себе и своему юному квартиросъемщику.

– По-моему, мужчину звали Борис. Вам говорит что-то это имя?

– Ничего. Здесь въезжает и выезжает столько русских.

– Этот дорогой Борис сломал платяной шкаф. Может быть, господин Кардаков окажет любезность и позаботится о ремонте.

«Или, лучше всего, купить бы новый шкаф», – подумал Рат. Темный монстр в его комнате напоминал ему скорее исповедальню, нежели гардероб.

– Господин Кардаков? – Хозяйка достала из настенного шкафа ополовиненную бутылку рома и налила немного в чашки с чаем. Какое великодушие! – Если я его когда-нибудь еще увижу. Он неожиданно выехал в прошлом месяце. С тех пор я его больше не видела. Хотя он мне должен еще заплатить за целый месяц, и весь подвал завален его хламом. Я ему уже много раз писала на его новый адрес. И вы думаете, он ответил?

– А как его зовут?

Элизабет посмотрела на Рата, и ее глаза засветились на-деждой.

– Вы считаете, вам удастся что-то сделать? Его зовут Алексей. Алексей Иванович Кардаков.

Рат кивнул. Это было имя, которое назвал Борис.

– Может быть, он будет более уважительным, если в дело вмешается полиция, – предположила Бенке и подала собеседнику чашку чая. – Выпейте. Это поможет после такого стресса. Хотя вы, конечно, как полицейский к этому привыкли.

Гереон не совсем понял, что она хотела этим сказать: привык ли он к стрессу или к алкоголю? Наверное, фрау Бенке имела в виду и то и другое, подумал он и выпил.

Ух! Его хозяйка явно не пожалела рома! Сначала комиссар заподозрил, что женщина хочет его напоить, но потом увидел, что она и сама опустошила свою чашку одним глотком.

– Еще одну? – предложила Элизабет.

Рат выпил свою чашку и кивнул. У него возникло такое чувство, что он мог бы воспользоваться небольшим алкогольным дурманом. В меньшей степени из-за странного незнакомца, и в большей – из-за иллюзии, от которой никак не мог отделаться. Благодаря небольшой порции рома в крови он будет спать спокойнее.

– Еще чаю, – сказал он и протянул Бенке свою чашку.

***

Когда он проснулся на следующее утро, будильник показывал без четверти девять. Рат резко сел в постели, держась за голову, в которой пульсировала изрядная боль. Что он пил? И прежде всего – сколько? По крайней мере, он лежал в своей постели, голый. Слипшимися глазами он осмотрелся вокруг. На проигрывателе выписывала бессмысленные пируэты пластинка, и в динамике раздавался негромкий скрежет. Комиссар нащупал на тумбочке телефон и чуть не запутался в проводах. Номер Вольтера он мог вспомнить и во сне. Дядя снял трубку, и Рат пробормотал извинения. На другом конце провода он услышал смех.

– Судя по твоему голосу, ты не совсем здоров, дружище. Похоже, ты переборщил!

– За последнюю неделю это первая ночь, которую я провел не на Германнштрассе.

Шесть ночей Гереон просидел в затхлой квартире в Нойкёльне, наблюдая за ателье Кёнига. Это были смены, на которые никто, кроме него, не соглашался.

– Это верно. Ты заслужил выходной.

Бруно предложил ему отгулять переработанные часы, которые накопились у него за неделю, когда он вел слежку.

– Ты мне нужен отдохнувший, – сказал он. – Оставайся лучше сегодня дома.

Рат не имел ничего против. Он положил трубку и уже хотел повернуться и спать дальше, но неожиданно наткнулся под одеялом на что-то теплое.

Рука!

Что случилось вчера? У него была женщина? Он напряг свою больную голову, но при всем желании не смог ничего вспомнить. В памяти у него опять всплыл недавний сон и незнакомый русский, который разломал шкаф. Потом он пил чай со своей квартирной хозяйкой… с ромом… на брудершафт…

О нет!

Рат потянул одеяло. Медленно, предполагая худшее. Кроме руки, он увидел светлые волосы, в которых играл легкий серебристый блеск. Это был не сон.

В его постели лежала Элизабет Бенке!

Как это могло произойти? Последнее, о чем Гереон мог сейчас вспомнить, был момент, когда она предложила ему перейти на «ты», после того как они опустошили бутылку рома и добрались до польского ликера «Данцигер гольдвассер». Затем они целовались. Это он еще помнил. Так принято, когда пьют на брудершафт. Но сколько? Как? И что было потом? Вопросы, на которые полицейский не мог ответить. Единственным ответом была его квартирная хозяйка, которая лежала рядом с ним в постели, вытянув свое пышное тело. Она зажмурилась на мгновение от дневного света и окончательно проснулась, а потом натянула на грудь одеяло.

– Доброе утро, – сказал комиссар, стараясь не выдать своего сарказма. И это стоило ему больших усилий.

– Доброе утро, – тихо, почти робко ответила фрау Бенке. Да, ей, по крайней мере, тоже неловко, подумалось Рату.

– Бог мой! – Взгляд женщины упал на будильник, который показывал девять часов. – Уже девять! Я давно должна была сделать завтрак! Вайнерт наверняка будет недоволен. – Она собралась вставать, замотавшись при этом в одеяло, но потом заметила, что она таким образом оставляет Рата совершенно обнаженным. Она размышляла, вставать ей или остаться в постели, когда в дверь постучали. После этого Элизабет Бенке опять быстро юркнула в кровать своего квартиранта и целиком исчезла под одеялом.

– Боже мой! Это Вайнерт! – услышал Гереон ее приглушенный шепот.

Дверь медленно открылась, хотя Рат не сказал «Войдите» или что-то в этом роде. И действительно, в дверь просунулась любопытная физиономия Бертольда Вайнерта.

– Доброе утро, соня, – сказал он и подмигнул ему. – Ты не можешь одолжить мне пару марок? Бенке сегодня еще не вставала, иначе я попросил бы у нее. Наверное, она заболела – даже завтрак не сделала. Но мне нужно в редакцию, и я не могу…

– Возьми сам. – Комиссар указал соседу на пиджак, висевший на напольной вешалке. В отличие от его халата, который вместе с пижамой образовывал беспорядочную кучу на полу между дверью и кроватью. Рат отчаянно надеялся, что Вайнерт не заметит синюю ночную рубашку их квартирной хозяйки, которая лежала с другой стороны кровати.

– Твоя девочка ушла? – спросил журналист, пытаясь найти портмоне во внутреннем кармане пиджака и снова подмигивая ему. Заговорщическая мина Вайнерта начала раздражать Рата. – Смотри не попадись! Бенке следит во все глаза. Я всегда отправляю своих домой еще вечером. К чему рисковать? А у вас это продолжалось всю ночь! А потом еще эта музыка! Бенке и так все время ворчит, когда ты включаешь эту свою негритянскую какофонию. – Он обернулся, как будто опасаясь, что Элизабет Бенке в любой момент может войти в комнату, и продолжил шепотом: – Прежде всего, скажи своей девушке, чтобы она в следующий раз вела себя потише. Она слишком громко хихикала! И не только… – Бертольд взял из портмоне купюру в десять марок. – Не то чтобы мне это не нравилось, но как к этому отнесется Бенке! – Еще раз подмигнув, он вышел из комнаты.

Рат откинул одеяло и увидел, что Бенке покраснела.

– Боже мой, надеюсь, что этот болтун ничего не пронюхал, – сказала она.

– Это действительно так? – спросил Гереон. – Вы действительно так громко смеялись этой ночью?

– А разве мы не пили на брудершафт? – Голос хозяйки звучал чуть обиженно.

– И переборщили с этим.

– Мы взрослые люди, господин Рат! То есть Гереон, – исправилась Элизабет, и ее квартирант вновь услышал в ее голосе энергичные нотки, как это было всегда. – Я бы тоже предпочла, чтобы сегодняшняя ночь осталась нашей тайной. Но что было, то было. Мы не должны вдруг делать вид, что не знаем друг друга.

– Извини, – сказал полицейский. Ему понравился всплеск темперамента этой женщины. Он заметил, как его это возбудило, и сильнее натянул одеяло.

Фрау Бенке встала. Теперь она, очевидно, может жить тем, что Гереон видел ее обнаженной. Она не предприняла ничего, чтобы прикрыть свою наготу, и ее пышные формы усилили его возбуждение, даже после того, как она натянула на себя ночную рубашку. Он повернулся на другой бок.

– Я сделаю завтрак, – сказала хозяйка и вышла из комнаты. Слава богу!

Комиссар еще некоторое время лежал в постели и размышлял. Элизабет Бенке была почти на десять лет старше его. Ее муж в 1917 году погиб на Эне. Рат вспомнил о женщинах в военном городке. Тогда, летом 1918 года, после начальной подготовки, они ждали приказа об отправке на фронт, чувствовали, что, возможно, наступили последние дни их юности. Свежее пушечное мясо, которое должны были бросить в мясорубку. Гереон помнил эйфорию того времени. Желание жить, которое питалось страхом смерти. Потные тела, которые катались в постелях, почти в отчаянии. Все женщины были старше их. Лет на десять и больше. И почти у всех были обручальные кольца. Их мужья еще сражались на фронте или погибли.

Рату как раз исполнилось восемнадцать, когда он отправился в Пруссию. Приказ о призыве был для него подобен смертному приговору. Он вспомнил об Анно, он не знал, что это был последний год войны, он мог только молиться, чтобы это безумие поскорее кончилось. Его мать плакала, когда ее младший сын стоял на вокзале, одетый в форму, и они прощались. Она боялась потерять еще одного сына. Старший погиб в первые дни войны. Анно, непогрешимый, вечный пример. Лишь в одном младший брат не хотел на него равняться: Гереон хотел пережить войну!

С этим желанием и небольшой надеждой он прибыл в гарнизон. Отчаянное ожидание. Они чувствовали себя, как заключенные в камере смерти. А потом война сразу закончилась. Прежде чем пришел приказ на марш и прежде чем Рат успел сделать хотя бы один-единственный выстрел во врага. Известие о мятеже в Киле быстро распространилось между ними. Были образованы Советы солдатских депутатов. Когда Гереону стало ясно, что никто не арестует его как дезертира, он просто снял форму и поехал домой. Назад в Кёльн. Его товарищи продолжили военные игры и в составе добровольческих корпусов боролись с коммунистами и с революцией. Но ефрейтор Гереон Рат послушался своего отца и стал полицейским. Ему опять дали оружие и письменный стол, за которым до войны сидел Анно Рат.

Комиссар отогнал воспоминания и посмотрел в окно. На улице было солнечно. Похоже, настал первый по-настоящему весенний день. Рат попытался вновь возродить ясные мысли в своей хмельной голове. Он рывком встал и направился в ванную. Ему надо было немедленно принять душ.

***

Только свежий воздух без остатка выветрил из него хмель. Гереон глубоко вздохнул и достал из кармана записку, которую ему написала Бенке. Луизенуфер. Новое жилье Алексея Ивановича Кардакова располагалось в Кройцберге. Название этой улицы пережило перемены времени. Несколько лет назад здесь еще проходил городской канал между Урбанхафен и Шпрее, а теперь дети играли на гигантской песчаной площадке, обустроенной над насыпной акваторией порта. Их смех и крики наполняли прозрачный воздух. После бесконечно длинной зимы, кажется, наконец пришла весна. Рат ненавидел берлинскую зиму с тех пор, как он однажды очень холодным мартовским днем вышел из поезда дальнего следования на Потсдамском вокзале, и Потсдамская площадь встретила его метелью и транспортным коллапсом. Холод поселился на улицах Берлина до самого апреля. И вот город обрел более радостный облик. Наконец-то. Гереон наслаждался короткой прогулкой от надземной железной дороги Коттбуссер Тор.

Его взгляд скользил по фасадам зданий. Пивная, салон-парикмахерская, молочная… Он еще раз проверил номер дома на записке.

Завтрак с Элизабет Бенке оказался не таким невыносимым, как он ожидал. Они беседовали исключительно о русском дебошире и ни единым словом не упомянули то, что случилось, могло случиться или случилось бы после этого. Полицейский обещал хозяйке серьезно поговорить с Кардаковым насчет его задолженности за комнату за последний месяц, его вещей в подвале и сломанного шкафа. К тому же он искал причину, чтобы в свой свободный день выйти на улицу.

Нужный ему дом находился рядом с молочной. Когда Рат входил в подъезд этого дома, по надземной железной дороге на Вассерторплац прогрохотал поезд. Он стал изучать почтовые ящики, в том числе те, которые относились к домам, располагавшимся внутри двора, но нигде не нашел фамилии Кардаков или другой фамилии, хотя бы отдаленно напоминавшей русскую. Тогда комиссар еще раз проверил записку. Адрес был верным. Номер дома тоже.

Рат изучил почтовые ящики двух соседних домов, но и здесь не было никаких русских фамилий. Может быть, тот мужчина решил скрыться, чтобы не оплачивать аренду? Или, возможно, он просто не успел поменять табличку. Гереон вернулся к первому дому. Как раз когда он подошел к двери, она открылась, и перед ним возникло удивленное и недоверчивое лицо.

– Вы кого-нибудь ищете? – Открывший дверь мужчина был щуплым и невысоким. Его шляпа казалась слишком большой на худом лице. Как и его густые усы. А из лацкана его пальто торчал маленький стальной шлем[8].

– Пожалуй. – Рат достал записку и прочитал ее вслух. – Алексея Ивановича Кардакова.

– Никогда не слышал такого имени. Он здесь живет?

– По крайней мере, он оставил этот адрес.

– Для русских это обычное явление.

– А вы живете в этом доме?

– Я не обязан вам это говорить.

– Думаю, ошибаетесь: я из криминальной полиции! – Гереон помахал своим удостоверением, решив воспользоваться служебным положением даже в свободный день.

– Хорошо, хорошо. – Его собеседник покорно поднял руки. – Что вас интересует?

– Не заметили ли вы чего-нибудь в последние недели? Не въехал ли сюда новый жилец?

– Насколько я знаю, нет.

– Может быть, под другим именем.

– Нет, при всем моем желании я не могу это утверждать. Что он натворил?

– Это чисто рутинный опрос. – Рат пожалел, что предъявил свое удостоверение: в принципе, это было противозаконно. Ему надо было освободиться от этого назойливого типа, который, совершенно очевидно, не мог ему помочь, пока тот не проявил еще большее любопытство. – Большое спасибо за помощь.

– Не за что. Всегда готов помочь.

Комиссар уже повернулся, чтобы уйти, когда местный обитатель окликнул его:

– Одну минуту, унтер-офицер!

Рат остановился.

– Может быть, вы явились по поводу скандала? – спросил его собеседник.

– По поводу скандала?

– Да, здесь ночью один тип орал перед дверью как сумасшедший, так что никто не мог спать. А потом после этого еще двое ругались между собой. Но так громко, я вам скажу! Я уже думал, что они переубивают друг друга.

– И что?

– Это были русские. Сто процентов. Возможно, один из них был как раз тот, кого вы ищете. Но он здесь не живет. Это точно. Здесь живут только приличные люди.

Гереон коснулся рукой своей шляпы.

– Большое спасибо.

Странно, думал полицейский, шагая назад по Скалицерштрассе к Коттбуссер Тор. Похоже, он был не единственным, чей сон минувшей ночью был нарушен каким-то русским.

4

Очередной месяц начался удачно. Рат сидел за письменным столом, держа в одной руке чашку с кофе, а в другой зажженную сигарету. Перед ним лежали фотографии. «Вильгельм Второй» был единственным, на снимке которого стоял знак вопроса. Небольшая тайна, которую знали Гереон с Вольтером. Все остальные, запечатленные здесь, были идентифицированы, в том числе и исполнители, которым при облаве удалось сбежать. После того как Рат накануне допек «Старого Фрица» в комнате для допросов, он положил на стол Дяди список с именами. Бруно изобразил довольное лицо. Это был первый успех в их расследовании.

Впервые с тех пор, как Рат прибыл в Берлин, он почувствовал себя более-менее в согласии с самим собой и с окружающим миром. Его взгляд блуждал от окна к путям городской железной дороги и к темной стене здания суда. Мимо прогрохотал поезд.

Свободный день пошел комиссару на пользу, несмотря на то, что он потратил его на бессмысленные розыски. По крайней мере, ему удалось увернуться от общества Элизабет Бенке. Вечером, пока он докладывал ей о своих безрезультатных поисках ее бывшего жильца, она приготовила еду и открыла бутылку вина. На этот раз он выпил немного и, пожелав ей спокойной ночи, поцеловал ее в щеку – и этот поцелуй ни о чем не говорил и ничего не обещал.

Утром, явившись в контору, Гереон впервые за последние недели почувствовал себя отдохнувшим и свежим.

Вольтер торопил с расследованием, потому что времени было в обрез.

– Нам надо поскорее завершать допросы, – предупредил он своих коллег. – Отделу IA завтра потребуется много места в камерах, первого мая наших друзей переводят в Моабит, и до этого времени мы должны, наконец, выбить из них что-нибудь путное.

И им это удалось.

Отдел IA политической полиции руководил майскими операциями. Они рассчитывали, очевидно, на многочисленные аресты. Коммунисты намеревались любыми средствами нарушить запрет на проведение демонстраций. Уже несколько дней их пресса вела агитационную работу. Начальник полиции Цёргибель ответил обращением, которое опубликовали все берлинские издания: «Неужели по вине коммунистов на улицах Берлина прольется кровь? – написал он, еще раз подтвердив запрет на проведение демонстраций на этой неделе. – Я принял решение отстаивать государственный авторитет в Берлине любыми предоставленными в мое распоряжение средствами». О каких средствах идет речь, было понятно. В казармах полиции царило настроение ожидания гражданской войны. Союз красных фронтовиков «Рот фронт» располагал оружием, и многие опасались, что они его применят.

Расследования, проводимые инспекцией Е, были сейчас не так важны. Если коммунисты заполнят камеры на Алексе, то порнографистов придется выпустить. Вольтеру даже было дано распоряжение к концу недели не производить никаких новых арестов. Это обстоятельство несколько омрачило успех Рата. Несмотря на произошедший прорыв, полицейские не могли форсировать расследование и были вынуждены бездельничать. Но это было не главное. Главное – Гереону удалось показать своим коллегам, на что он способен, этот комиссар по уголовным делам Гереон Рат, полицейский из провинции. Бруно был удивлен. А новичок Штефан Йенике и подавно.

Но всегда где-то есть слабое звено – этот опыт Рат приобрел еще в Кёльне. Один из камней в стене молчания всегда лежит неплотно. И если вынуть этот камень, то зашатаются остальные. В данном случае таким шатким камнем был «Старый Фриц». Пожилой мужчина с ястребиным носом неожиданно раскололся, когда Гереон пригрозил ему, что вызовет в полицию его жену. Это был чистый обман. Рат не знал, женат ли задержанный – он не знал даже его имени. Единственным, чью личность полиции удалось в эти дни установить наверняка, был Иоганн Кёниг, но этот человек со дня своего протеста в ателье не проронил ни единого слова. Как и вся остальная банда. Похоже, они договорились об этом, когда ехали в «черном вороне». Йенике это прозевал.

Рат испробовал разные методы, но сломить фальшивого Фридриха Великого ему удалось только с помощью угрозы вызова в полицию его жены. И хотя у комиссара не было обручального кольца, старик счел его добропорядочным отцом семейства. Цель была достигнута. Арестованный зарыдал и сломался. И из него посыпались имена, которые стенографистка едва успевала записывать.

В дверь постучали. Рат выдвинул верхний ящик стола и сбросил в него фотографии. Никому не следует это видеть. Ему все еще было неловко работать с подобными уликами, которые в полиции нравов были рутинным делом. При этом в инспекции Е попадались коллеги, которые получали удовольствие, выкладывая на письменный стол свои фотоколлекции, когда в их кабинет входили сотрудники уголовной полиции женского пола. Независимо от того, краснели от этого женщины или бросали дерзкую фразу, мужчины громко смеялись. Одно из множества обстоятельств, которые Гереон ненавидел на своем новом месте работы.

– Войдите! – крикнул он.

Дверь открылась. Ложная тревога. Это был Вольтер.

– Что за формальности? – спросил Рат. – С каких это пор ты стучишь?

Дядя ухмыльнулся.

– Ты ожидал визита дамы? Почему твой письменный стол пуст?

– Потому что ни к чему каждому видеть улики.

– А стенографисткам из инспекции А тем более, да? – засмеялся Бруно. – Ну ладно! Не будь таким скучным! Сегодня у тебя есть все основания, чтобы петь и ликовать.

– Почему?

– Потому что на календаре среда, первое мая, и ты работаешь не в общеполицейской части! Они сегодня занимаются грязной работой и борются с коммунистами. А мы в это время сидим в теплой комнате.

– Я знаю, почему я никогда не хотел работать у «синих»[9].

– Рано радуешься, может быть, криминальной полиции тоже придется выходить на улицу.

Весь полицейский аппарат Берлина с семи утра пребывал в высшей боевой готовности. На службу вышли все сотрудники: общеполицейские части, криминальная полиция – в общей сложности примерно шестнадцать тысяч человек. Привлекли даже полицейских с учебных курсов. Конная полиция перекрыла все парковочные площадки во избежание сборищ. В депо Берлинского Транспортного общества также дежурили стражи порядка, чтобы предотвратить забастовку, с помощью которой коммунисты хотели парализовать город. Ко всем наиболее крупным площадям в рабочих кварталах полиция подтянула значительные силы.

– «Красные», в любом случае, не шутят, – сказал Вольтер. – На Алексе уже началось. Шультес рассказывал в столовой. Из его кабинета все видно, как из ложи: оба окна выходят на площадь. Пойдем, посмотрим этот спектакль!

Они были не единственными, кто пришел в кабинет коллеги Шультеса. Перед двумя окнами едва можно было найти свободное место. Новичок тоже уже был здесь.

– На вашем месте я сегодня не пошел бы в «Ашингер», – сказал Йенике своим коллегам, показывая на окно.

В хаосе строительной площадки на Александерплац собралась большая толпа людей. Они толпились перед универмагом «Титц» и делали это явно не из-за специальных предложений магазина. Их было несколько тысяч. Капелла свирелистов как раз свернула походным строем с Александерштрассе на площадь – за ними следовали члены Союза красных фронтовиков. В толпе людей в отдельных местах возвышались транспаранты. Рат узнал три портрета, которые украшали также фасад Центрального комитета Коммунистической партии Германии на расположенной поблизости площади Бюловплац: Ленин, Либкнехт, Люксембург. Три священные буквы «Л». С тех пор, как Гереон приехал в Берлин, его постоянно раздражала дерзость коммунистов. Раздражало то, как они украшали штаб-квартиру своей партии портретами врагов государства и их лозунгами. «Да здравствует мировая революция!» – было написано большими буквами на фасаде. Чистая провокация. И теперь такие лозунги они несли внизу, прямо перед Полицейским управлением. «Долой запрет на проведение демонстраций!» – гласил другой транспарант. «Свободные улицы 1 мая!» – призывал еще один. А на огромном красном полотне они написали: «Да здравствует Советский Союз! Создадим Советскую Германию!» Слева от этой надписи красовалась советская звезда, справа – серп и молот. И повсюду красные знамена, развевающиеся над головами демонстрантов. Даже в один из паровых свайных молотов на Алексе какой-то рабочий – строитель метро вставил красный флаг. И здесь, наверху, в кабинетах Управления, было слышно, как скандировала толпа: «До-лой за-прет на про-ве-дение де-монстраций!»

Серые и коричневые шапочки рабочих окаймлялись черными киверами и синей формой полицейских. С Кёнигштрассе прибыл еще один грузовик, с которого стали спрыгивать полицейские в униформе. На каждом из них был подбородный ремешок. Полицейские из общевойсковых частей на площади вместе с усилением образовали цепочку, обнажив резиновые дубинки. Тем временем шеренга униформистов двинулась вперед. Хор голосов сначала сбился с ритма, а затем и вовсе затих. По толпе пробежал рокот. Резиновые дубинки с силой обрушились на демонстрантов, и те пригнулись под тяжестью ударов, а некоторые упали. Полицейские схватили несколько человек и запихнули их в «черный ворон», в том числе мужчину с красным знаменем. Но толпа не слишком долго испытывала недоумение. После короткого отступления она вновь стала пробиваться вперед. Деревянным транспарантом одному полицейскому сбили кивер с головы. Полетели первые камни. Толпа опять начала скандировать: «До-лой за-прет на про-ве-дение де-монстраций!»

– Мы что, там, внизу, взяли на себя еще и задачи пожарной охраны? – спросил Рат. На трамвайной остановке перед кинопредприятием UFA два полицейских возились с гидрантом и подсоединяли пожарный шланг.

– Новая тактика, – объяснил Вольтер. – Вода вместо дубинки. Смотри, сейчас демонстрантов окатят.

Он оказался прав. Едва полицейские подсоединили шланг, из него забила струя воды. Полицейский у стальной трубы направлял струю прямо в ошеломленную толпу, которая разбегалась в разные стороны. Некоторые под мощным напором воды падали и катались по мокрому асфальту.

– Прекрасная работа: поливать коммунистов, – констатировал Вольтер, – я бы от этого тоже не отказался.

Раздался смех.

– И ради этого наш начальник полиции держит в боевой готовности целый аппарат, – сказал хозяин кабинета Шультес и помотал головой, изображая непонимание. – Я называю это «социальной истерией». Сегодня во второй половине дня господа коммунисты снова будут сидеть у своих мамочек возле печки и сушить промокшие вещи. Достаточно поиграли в революцию. Каждый получил свою долю удовольствия, и Берлин вновь обретет покой.

– Я не очень в этом уверен, – возразил Бруно. – Красные фронтовики получают оружие из Москвы и проходят обучение. И если они нанесут удар, то это будет не просто игра в революцию, а нечто более серьезное.

– До сего времени нам удавалось сломить сопротивление «красных», – возразил Шультес. – Десять лет тому назад они тоже хотели устроить революцию. И что из этого получилось? Нет, это простые болтуны. Если дело принимает серьезный оборот, они поджимают хвосты.

– Будем надеяться, – согласился Вольтер с озабоченным видом. – Такому сброду в любом случае нельзя беспрепятственно уступать улицу.

– Возможно, коллега, – ответил Шультес, – но молодцы в своих коричневых рубашках не намного лучше. Они умеют только лучше маршировать.

– И не стреляют в полицейских.

Шультес посмотрел на Дядю жестким взглядом.

– Правопорядок должен поддерживаться в любом случае, – сказал он. – В этом вы правы, господин коллега.

– Но это задача общевойсковых частей, а не криминальной полиции, – заметил Рат. – Я, так или иначе, рад, что мы имеем дело не с политикой, а только с преступностью.

– Политики, преступники – кто вам сказал, что это не одно и то же? – спросил Шультес.

Все засмеялись. Рат задумчиво посмотрел в окно. Десять лет тому назад, после войны, на улицах Германии все тоже шло кувырком. Но с тех пор Гереон не видел ничего подобного. Его коллеги внизу, на площади, решительно перешли к делу. И они использовали не только пожарные шланги. Рат, во всяком случае, не хотел бы в данный момент стоять на Алексе в гражданской одежде.

5

Автомобиль висел на крюке аварийно-спасательного крана, как слишком большая пойманная рыба. Через щели дверей назад в Ландвер-канал лилась грязная коричневая вода. Фары автокрана таинственно освещали светлую машину в ночной темноте. Последний поезд подземки выехал с вокзала Мёкернбрюкке. Старший комиссар Вильгельм Бём с унылым лицом вылез из большого черного «Мерседеса», который остановился на Темпельхофер Уфер, и нацепил на голову котелок. Несколько любопытных полуночников отвлеклись от наблюдения за спасательными работами и переключили свое внимание на автомобиль, из которого вслед за комиссаром вышла элегантно одетая, стройная женщина с блокнотом в руке, в сопровождении молодого мужчины.

Этот черный «Мерседес» был известен в Берлине. Он был оснащен всем необходимым для расследования убийств на месте преступления: маркировочными приспособлениями для сохранности следов, фотокамерой, прожекторами, измерительной рулеткой и складной линейкой, картографическим материалом, перчатками, пинцетами, мобильной полицейской лабораторией и всеми возможными контейнерами для сбора вещественных доказательств. В машине был даже мобильный кабинет: складной стол и несколько стульев, которые можно было установить на месте преступления, и портативная пишущая машинка.

Машина, которую с помощью крана осторожно опустили на мокрый асфальт моста Мёкернбрюкке, оказалась «Хорьхом 350» кремового цвета. Крыша автомобиля была открыта. За рулем сидел совершенно промокший, бледный мужчина.

Старший комиссар Бём подошел к полицейскому, который руководил спасательными работами.

– Скажите, – обратился он к нему, не здороваясь, – мы попали в Луна-парк? Что здесь, на месте преступления, забыли все эти люди? Позаботьтесь о том, чтобы зеваки исчезли! И почему вы не могли подождать со спасательными работами до прибытия убойного отдела? Вы, по крайней мере, спросили водолазов, где конкретно в канале лежал автомобиль?

Следователь оставил полицейского, не дожидаясь ответа, и подошел к автомобилю, который еще несколько минут назад покоился на дне Ландвер-канала. Бессмысленно приобщать этого остолопа в униформе к методам современной работы полиции. Для этого пруссака было все еще более важно прежде всего обеспечить порядок на месте преступления, вместо того чтобы сохранить следы. Бём стал рассматривать мужчину за рулем. Для него уже все было позади.

– Грэф, – прорычал комиссар в тишине, – сделайте-ка фото, прежде чем доктор здесь все перевернет!

Ассистент по уголовным делам Рейнгольд Грэф уже вытаскивал тяжелый фотоаппарат из напичканного техникой багажника машины-лаборатории.

Между тем полицейский пришел в себя после взбучки и подошел к старшему комиссару, энергично козыряя.

– Кеммерлинг, обер-вахмистр, – отрапортовал он и указал на пролом в береговом заграждении, прямо рядом с мостом. – Вот здесь он врезался. Он, должно быть, мчался по Темпельхофер Уфер и потом съехал с проезжей части.

Бём осмотрел труп с головы до ног и покачал головой.

– Как он мог спокойно ехать с такими руками! Вопрос только в том, сел ли он добровольно за руль в таком состоянии.

Полицейский подошел ближе к автомобилю и заметно содрогнулся, когда увидел руки погибшего. Его отдельные пальцы едва можно было различить в каше из мяса, кожи и костей. Некоторые суставы, казалось, держались только на коже, другие были так неестественно скручены, что от одного их вида человек вздрагивал, как от боли.

– Сколько у вас здесь людей, Кеммерлинг? – спросил Бём полицейского.

– Пять, – ответил обер-вахмистр. – Из-за коммунистических волнений у меня забрали несколько человек.

Старший комиссар с пониманием кивнул. У него тоже было мало людей. Уже два дня продолжались майские беспорядки. Полиция потеряла над ними контроль, и волнения все больше разгорались. Дошло до стрельбы и погибших. Центры коммунистов вокруг Бюловплац, в Веддинге и в Нойкёльне были официально объявлены зонами беспорядков, и там было введено осадное положение. Берлин был на грани гражданской войны.

– Пять? Не слишком жирно, – сказал Бём. – Ну ладно. Четверо пусть разгонят, наконец, любопытствующих и основательно оцепят место происшествия, а один поможет в обеспечении сохранности следов, пока не приедет служба криминалистической техники. Если они вообще сегодня приедут.

– Э-э-э… – Кеммерлинг, похоже, не совсем понял, о чем речь. – В обеспечении сохранности следов?

– Все очень просто: ничего не трогайте, никуда не наступайте и следуйте указаниям убойного отдела, – сказал Бём и обернулся. – Риттер! – крикнул он громко в темноту.

Стенографистка вышла на свет, падающий от фар автокрана.

– Уберите ваш блокнот, Шарли, – сказал следователь, – это подождет. Покажите коллеге, как надо сохранять следы.

Ассистент по уголовным делам Грэф между тем установил фотоаппарат рядом с «Хорьхом». Сработала вспышка, и на долю секунды место происшествия озарилось ярким светом. Казалось, будто погибший улыбается в камеру.

***

Она чувствовала, что полицейский уставился на ее платье. Чувствовала, хотя шла впереди. Она сшила себе это зеленое платье для танцев всего пару дней назад и знала, что оно подчеркивает ее фигуру и открывает значительную часть ее действительно длинных ног. Она надела его сегодня в первый раз и до этого на паркете «Мока Эфти» чувствовала себя в нем вполне комфортно. Наслаждалась тем, что притягивала взгляды мужчин. При первом свидании это как раз то, что нужно. Якоб не должен думать, что она в его руках. Она надеялась, что он не заметил, как ее сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда он ей улыбнулся. Нет, все шло замечательно.

Пока служащий в ливрее не поднял вверх табличку с ее именем. «Звонок для фройляйн Риттер».

У Якоба был странный вид, когда она оставила его на танцевальной площадке. Шарли предполагала, что это звонок из убойного отдела. Бём был единственным, кто знал, что она находится в «Мока Эфти» – и, конечно, это знала еще Грета, но она никогда не потревожила бы Риттер в такой вечер. Якоб стоял у бара, когда Шарли вернулась из телефонной будки. Сообщение о том, что ей, к сожалению, нужно уйти, он воспринял безмолвно. Он проводил ее в гардероб и даже вниз на Фридрихштрассе, где перед эскалатором, который вел к самому популярному аттракциону ночной жизни Берлина, толпились многочисленные полуночники. Когда потом на Лейпцигерштрассе остановился служебный автомобиль, где уже сидел Бём, который просил стенографистку поторопиться, она не могла сказать, был ли их немногословный разговор прощанием или ссорой. Якоб некоторое время смотрел вслед черному автомобилю, а затем направился назад к эскалатору. Очередной мужчина, который не понимал ее профессию?

Она немного замерзла. Короткое пальто поверх платья было довольно легким. В начале мая ночи в городе бывают очень холодными.

– Вы джентльмен? – спросила она полицейского, когда они дошли до машины.

Мужчина, кажется, не понял, о чем идет речь.

– Что вы имеете в виду? – спросил он.

– Да или нет?

– Конечно…

– Это хорошо! Тогда вы сможете одолжить мне ваше пальто.

Полицейский посмотрел на девушку так, будто решил, что ослышался.

– Не волнуйтесь, вам не нужно класть его в лужу! Я бы хотела его просто надеть. Это ведь все равно собственность прусской полиции. Или вы не хотите поддержать Комиссию по расследованию убийств?

Ей пришлось дважды подвернуть рукава тяжелого синего пальто, и оно ей более-менее подошло. По крайней мере, ей сразу стало теплее.

– Спасибо.

Риттер протянула полицейскому пару тканевых перчаток и несколько жестяных маркировочных табличек, и они отправились к месту происшествия. В пальто она чувствовала себя не столь беззащитной, как тогда, когда они шли к берегу Ландвер-канала.

Автомобиль, похоже, даже не успев затормозить, пробил кованое береговое заграждение. Железные прутья были согнуты вниз, а часть их вырвало из креплений, и они попали в воду. Было такое впечатление, что в это место ударил гигантский кулак. По указанию фройляйн Риттер на месте пролома полицейский установил табличку с номером один. Она хотела также отметить следы торможения, но нигде не могла их обнаружить. Было вообще сложно восстановить путь движения «Хорьха». На одном из деревьев на берегу была содрана кора, и обнаженная древесина влажно блестела в свете прожекторов, которые установили на мосту. Здесь машина задела ствол, прежде чем врезалась в береговое заграждение. Это не могло удержать ее от падения – максимум изменилось направление ее движения. Если бы машина угодила непосредственно в дерево, то ее не пришлось бы вытаскивать из канала, но исход для мужчины за рулем вряд ли был бы иным. Его лицо в любом случае не оставалось бы уже столь красивым. Шарли прикинула расстояние между деревом и берегом. Всего несколько метров. Если исходить из пролома в заграждении, то машина, скорее всего, попала в него в правом углу. Но откуда она ехала, прежде чем задела дерево? Девушка осмотрелась. Дело начинало вызывать у нее интерес. Она, кажется, набрела на след.

Дав полицейскому пару указаний в отношении того, что он должен еще отметить, Риттер прошла немного в глубь Мёкерн-штрассе, которая вела от канала к Йоркштрассе. Застроена была только левая сторона улицы, а справа вдоль тротуара тянулась высокая кирпичная стена. За ней начиналась территория Ангальтского грузового вокзала. Под деревьями, на обочине дороги, было припарковано несколько автомобилей. Шарли прошла мимо машин. Свет уличных фонарей едва доходил сюда, и ей пришлось напрягать зрение. И все-таки она нашла его. На крыле черного как смоль «БМВ» была потертость светло-кремового цвета. Это было больше чем инстинкт, это была уверенность в себе. Стенографистка позвала полицейского.

***

Уголками глаз он наблюдал, как обер-вахмистр Кеммлинг послушно плелся за Шарли с целой охапкой жестяных табличек под мышкой. Этот парень, кажется, был джентльменом и даже одолжил ей свое пальто. Н-да, ему это даже не пришло в голову, хотя это была его вина, что ей пришлось находиться на этом холоде в вечернем платье. Старший комиссар Вильгельм Бём был неотесанной дубиной, ничего не поделаешь. «Идиотство, – подумал он и посмотрел на «Хорьх», который то и дело озарялся светом фотовспышки. – Черта с два это моя вина! Нет, это только его вина, вина незнакомого мужчины, которого достали из Ландвер-канала. Это он испортил нам вечер».

Бём услышал, как Шарли что-то крикнула, и замерзающий обер-вахмистр куда-то отправился. Полицейскому было явно сложно следовать указаниям женщины. Если бы Кеммерлинг знал, что Шарлотта Риттер не имеет ранга чиновника криминальной полиции, он, вероятно, и пальцем бы не пошевельнул. Поэтому Бём ему об этом ничего не говорил. У женщин, работающих в полиции, и так достаточно проблем. Вильгельм знал, что может положиться на Шарли, а этой ночью, когда ему едва удалось собрать людей, это было особенно важно. Плохо только, что у него сейчас нет стенографистки, потому что она занимается на улице обеспечением сохранности следов. Бём совсем не привык самостоятельно делать записи. Блокнот, который был у него в руках, он одолжил у Грэфа.

Старший комиссар удобно устроился на обитом толстой тканью заднем сиденье автомобиля, которое с помощью нескольких манипуляций можно было превратить в небольшой кабинет, и приступил к допросам свидетелей, которых им удалось найти. Это были мужчина и молодая женщина, сидевшие в припаркованном автомобиле на Темпельхофер Уфер, когда «Хорьх» пролетел через береговое заграждение.

Опрос этой парочки дал не много. Молодые люди, похоже, были очень заняты друг другом и едва ли что-то видели. Автомобиль без включенных габаритов появился из темноты. Сначала их перепугал громкий треск. Фройляйн Вегенер подумала, что это взревел мотор и прокрутились колеса, а потом раздался громкий удар, и автомобиль рухнул прямо в воду. Мужчина, кажется, вообще ничего не видел. Оба вышли из машины и отправились на берег. Они ничего не могли сделать – только с ужасом наблюдали, как «Хорьх» немного покачался на воде, а потом кувырнулся вперед и быстро затонул. Когда стало ясно, что сюда не успеет никакая помощь, они позвонили в полицию.

– Вы видели или слышали что-нибудь еще? – спросил Бём. – Может быть, визг тормозов? Или, возможно, водитель звал на помощь? Были ли в машине еще пассажиры, когда он затонул? Может быть, водитель был пьян?

Или уже мертв, подумал Вильгельм и посмотрел в блокнот. Написано там было немного, но и то, что он написал, едва можно было разобрать.

– Гм, – сказал он и встал. – Я думаю, пока достаточно. Ваши персональные данные у нас есть. – Свидетели вышли из автомобиля, и Бёма привлек силуэт на Мёкернбрюкке, который показался ему знакомым.

– Прогресс человечества очевиден, – услышал он слова мужчины на мосту, – теперь даже утопленники ездят на машинах.

Вильгельм Бём знал доктора Магнуса Шварца уже много лет. Цинизм судебного медика был обусловлен спецификой его профессии. Комиссары по уголовным делам тоже были к этому склонны. Вероятно, именно поэтому Вильгельм был в хороших отношениях с доктором, который в своей основной профессии занимал должность штатного профессора в университете.

– Добрый вечер, господин доктор! Вас вытащили из оперы? – спросил старший комиссар.

Шварц, в этот момент осматривавший труп мужчины за рулем, обернулся. На нем под пальто был вечерний костюм.

– А, Бём! Не означает ли это, что это ваша инициатива? – Доктор пожал ему руку. – Нет, в оперу я не хожу. Для меня там слишком громко. Я был на приеме у декана. Довольно скучные разговоры, если учесть, какая элита немецкой мысли там собралась.

– В таком случае вы должны быть рады, что мы вас от этого избавили.

– Не говорите только этого моей жене!

– Ну что? – спросил Вильгельм, указывая на труп.

– Возможно, вам это покажется странным, дорогой Бём, но мужчина мертв.

– Ах, в самом деле? – Старший комиссар изобразил удивление. – Нет ничего важнее мнения эксперта!

Доктор расстегнул на погибшем дорогой двубортный костюм и рубашку, а потом заглянул ему в рот.

– Причину смерти пока назвать не могу, – сказал он через некоторое время. – Возможно, он был уже мертв, когда упал в воду. Вы хотите прямо сейчас получить более подробную информацию или потерпите до завтра, до середины дня? Тогда я буду знать, есть ли у него в легких вода.

Бём ничего не ответил.

– Пока я могу только предполагать, – продолжил Магнус. – Все это лишь приблизительные выводы, без подтверждений. Пока вы завтра не получите официальное заключение: труп мужчины, рост более ста семидесяти сантиметров, вес примерно шестьдесят пять кг, возраст – лет тридцать пять, плохие зубы. Причина смерти пока…

– Плохие зубы?

– Предположительно, это не окончательное заключение.

– Тогда он, вероятно, боялся ходить к стоматологу.

– Я не думаю. Стоматолога он посещал, поскольку я обнаружил у него во рту этот «ухудлучшенный» катастрофический пейзаж. Просто это был плохой стоматолог. Скорее, похоже на то, что он не мог позволить себе достойное стоматологическое лечение.

– При этом он ездил на новом автомобиле, и на нем дорогой вечерний костюм. Он выглядит шикарнее, чем вы, доктор!

– Может быть, он с большей готовностью тратил деньги на машины и гардероб, нежели на стоматолога. Вы ведь знаете: одежда делает людей, – констатировал доктор Шварц. – Сначала машины! Дорогие машины, такие, как «Хорьх»! Коллега Картхауз ездит на такой. Не то чтобы я завидовал, но что толку от такого драндулета, если он не стоит на улице, а попадает в канал…

– Мне кажется, это не столько зависит от машины, сколько от способности управлять ею. – Вильгельм указал на обезображенные руки мужчины. – От этого можно умереть, доктор?

– Умереть можно почти от всего, мой дорогой Бём. – Магнус Шварц поправил указательным пальцем очки и стал более скрупулезно исследовать кашу из клочков кожи, мяса и костей. – Кошмар, – сказал он наконец. – Это причинило ему ужасную боль, но, скорее всего, умер он не от этого.

– Странно, – пробормотал старший комиссар себе под нос.

– Мой дорогой Бём! Вы даже не представляете себе, что пережить можно все!

– Нет, я имею в виду его лицо. – Вильгельм как будто очнулся от сна. – Разве так выглядит мужчина, который перед смертью испытал страшную боль?

Шварц не ответил и посмотрел на погибшего. Действительно. Казалось, что этот мужчина мирно улыбался.

6

Они начали операцию в четверть седьмого, поэтому многих пришлось поднимать с постелей. Обыск происходил везде – не только в квартирах, но и на чердаках, и в подвалах. Они копались даже в мусорных контейнерах в поисках оружия. Только в зоне беспорядков Нойкёльна было задействовано восемь военно-полицейских частей. В операции участвовали и сотрудники криминальной полиции. Рат не предполагал, что ему придется так скоро вновь вернуться на Германнштрассе.

Майские беспорядки продолжались третий день. Постоянно возникали столкновения между коммунистами и полицейскими, то и дело раздавались выстрелы. На улицах Веддинга и Нойкёльна шла настоящая война. Из строительного материала на Германнштрассе сооружались баррикады, на некоторых участках улицы камнями были разбиты все уличные фонари. Банды подростков пользовались наступлением темноты и грабили магазины. Минувшей ночью погромщики забросали камнями даже полицейский участок на Зельховерштрассе: мишенью этих подонков стал участок, в котором стражи порядка в воскресенье начали операцию «Кёниг». Слышались даже выстрелы, жаловались коллеги Гереона. Только привлечение военно-полицейской части с бронированным автомобилем и двумя грузовиками положили конец этому беспорядку.

Такие инциденты порождали страх перед попыткой коммунистического переворота и дополнительно накаляли атмосферу в полиции. Каждый сотрудник, который отправлялся на улицу, тем более в рабочий квартал, испытывал нервозность и держал наготове оружие.

Для Рата общее расположение духа его коллег граничило с истерией. Сам он, когда его потом вместе с Вольтером отправили для наведения порядка в Нойкёльн, постарался сохранять холодную голову. Утром третьего мая начальник полиции Цёргибель распорядился о привлечении криминальной полиции для действий в зоне беспорядков. Ранним утром военно-полицейские части оцепили квартал по обеим сторонам Германнштрассе, от Боддинштрассе до Лейкештрассе. Огромный район стал закрытой зоной. Полицейские контролировали ведущие в него улицы. Таблички предупреждали о стрельбе на поражение.

А потом начались домашние обыски. Сотрудники военно-полицейских частей заблокировали входы во дворы, а затем отряды полицейских прочесывали весь квартал, включая задние дома и дворы. Каждый из отрядов сопровождали два сотрудника криминальной полиции, и почти всюду возникала одна и та же реакция: чертыхающиеся мужчины, ругающиеся женщины, кричащие дети – но никакого оружия. Чем больше проходило времени, тем больше у Рата складывалось впечатление, что люди были предупреждены. Постепенно по запретной зоне стали распространяться слухи о том, что здесь происходило.

До сих пор в квартале, где они проводили операцию, был изъят один-единственный револьвер с горизонтальной осью – после шестичасовых обысков как минимум в четырех десятках квартир. Причем мужчина, у которого они конфисковали оружие, не был коммунистом. Правда, в кухне у него висел на стене вышитый текст «Интернационала», как у других людей висят благочестивые библейские изречения, но рабочий оказался социалистом. Социал-демократ, как и их начальник полиции. Рату эта операция все больше действовала на нервы, и когда он посмотрел на Бруно, у него сложилось впечатление, что тот испытывал те же чувства. То, что здесь происходит, вообще ничего не даст! Простая трата ресурсов!

При этом сегодня утром они усмехнулись, увидев в своем списке Лейкештрассе. Там жил Франц Краевски, кокаинщик из строящегося «Карштадта», их новый информатор. И порнокайзер в самом деле открыл им дверь, когда они позвонили в его квартиру в начале восьмого. По лицу Краевски они поняли, что у того душа ушла в пятки, когда мимо него в квартиру ворвалась целая куча полицейских в форме. Вытаращенными глазами он смотрел на Рата и Вольтера. Они дали ему некоторое время понервничать, а потом Дядя, по всей форме обратившись к нему на «вы», монотонно изрек стандартную фразу о том, что проводится полицейская операция по всему кварталу в целях поиска оружия. После этого Франц немного расслабился. Определенная нервозность у него все же осталась, и Гереон понял, почему. Прежде чем полицейским пришла в голову идея поискать револьвер и гранаты в кухне, Рат хладнокровно извлек из сахарницы пакетик с кокаином.

– Ты видишь, как тебе повезло, что ты встретил нас пару дней тому назад, – шепнул он мужчине, который на этот раз не имел особого сходства с Вильгельмом Вторым. – Иначе мы нашли бы сейчас у тебя пушку, и ты поехал бы с нами.

– Что вообще значит вся эта ерунда? – спросил Краевски.

– Ты живешь не в том районе. Здесь слишком много коммунистов. И нужно все время следить за тем, что прячут в кухне.

Краевски побледнел. Пора было уходить. Полицейские уже давно поднялись на этаж выше, а Рат еще на некоторое время задержался у Франца, на лбу у которого выступил пот. Комиссар вложил ему в руку бумажный пакетик и пожелал приятного аппетита.

Было начало первого. К этому времени они обработали еще три квартала. Дом за домом, квартиру за квартирой. И их список оставался еще довольно длинным.

– С меня довольно, – тихо сказал Вольтер Рату, когда они вышли из очередного дома, где в каждой квартире натыкались на злые лица и были вынуждены выносить гневный протест квартиросъемщиков, не обнаружив при этом ни одного ствола оружия. – Идиотская работа, – констатировал Дядя, закуривая сигарету, в то время как полицейские начали обшаривать мусорные контейнеры во дворе.

Рат кивнул.

– И главное – безрезультатная!

– И ты удивляешься? Все бойцы, так или иначе, на улице. А свое оружие тельмановцы[10] хранят где-нибудь в тайниках. Здесь должна быть больше начеку политическая полиция. Нам надо зачищать склады оружия, а мы вместо этого обыскиваем квартиры пролетариев. – Вольтер не делал секрета из своей антипатии к политической полиции. Он в последний раз затянулся и бросил выкуренную наполовину сигарету на асфальт двора. – Это работа не для криминальной полиции. Полицейские здесь вполне могут справиться самостоятельно, – добавил он и направился к мусорным контейнерам, где молодой полицейский ковырялся длинной кочергой в отходах и пепле. Дядя дал ему пару указаний, передал список с адресами и вернулся к Рату. – Мы идем сейчас на Германнштрассе, сдадим револьвер и напишем предварительный отчет, – сказал ему Бруно. – Здесь есть также пункт питания для оперативников. Старая добрая полевая кухня. У меня уже урчит в животе!

В доме 207 по Германнштрассе в двух конфискованных частных квартирах на первом этаже полиция организовала опорный пункт для силовиков. Гереон и Вольтер направились туда.

– Кто знает, может быть, мы по дороге поймаем какого-нибудь мародера или строителя баррикад, – сказал Вольтер, когда они вышли из ворот на тротуар. – Тогда мы, по крайней мере, сделаем сегодня хоть что-то стоящее.

Кроме двух полицейских, на улице больше не было ни души. Рат с Бруно увидели два-три разбитых витринных стекла, но никаких мародеров. Только на Германнштрассе им встретились несколько прохожих, но не было ни одной подозрительной личности, которую можно было бы задержать. Все газовые фонари были разбиты камнями, и стекло от них хрустело под ногами. В некоторых местах были опрокинуты штабели лесоматериала для строительства метро: теперь он был разбросан по проезжей части. Но это нельзя было назвать баррикадами – скорее это были небольшие транспортные препятствия, хотя на дороге не было ни одной машины. Электропоезда тоже не курсировали сегодня по Германнштрассе. Полицейские плотно оцепили зону беспорядков, и никто не мог ни войти сюда, ни выйти наружу без разрешения. Берлинское транспортное предприятие так или иначе не отправляло сейчас свои автобусы и трамваи в кварталы, где сосредоточились коммунисты, после того как молодые хулиганы остановили несколько трамваев и покорежили вагоны.

Рат и Вольтер прошли всего несколько шагов вниз по Германнштрассе, когда раздались выстрелы, и они быстро нашли убежище под козырьком одного из подъездов. Скорее всего, это были снайперы коммунистов, хотя они все утро вели себя спокойно. Дядя вытащил свой пистолет, и его коллега сделал то же самое, сняв курок с предохранителя. Тот случай в строящемся «Карштадте» не прошел для него даром. Гереон осторожно высунул голову из-под козырька. Стреляли не коммунисты! Вверх по Германнштрассе ехал бронированный автомобиль, и его пулемет беспорядочно грохотал, направляя во все стороны очереди огня и свинца.

– Идиоты!

Рат убрал голову, прижимаясь к двери. Проклятье! Как на войне! Стреляют свои же!

– Это наши, – сказал он Вольтеру, и они убрали свои револьверы. Стоять с пистолетом в руке у подъезда дома для мужчин в штатском было опасно: их можно было легко принять за чужих. Они услышали громкий голос с улицы. Очевидно, говорили в мегафон.

– Внимание, внимание, говорит полиция! – прокричал голос грубым начальственным тоном. – Освободите улицу! Не стойте у окон! Идет стрельба!

В самом деле, подумалось Гереону, идет стрельба? Они объявили это преждевременно. Комиссар еще раз заглянул за угол. Бронированный автомобиль двигался дальше. Немногочисленные люди, находившиеся на улице, разбегались в разные стороны к подъездам домов. Позади бронированного автомобиля ехали два грузовика с полицейскими специального назначения. Мужчины выпрыгивали из машин, готовя к стрельбе свои карабины. Рат чувствовал нервозность молодых бойцов. Пугливыми взглядами они искали окна, за которыми могли скрываться снайперы. Их винтовки были наготове. Короткое время все было спокойно, пулемет спецавтомобиля молчал. Потом раздался выстрел из карабина, и на тротуар со звоном посыпалось оконное стекло.

– Отойти от окон! – еще раз раздался крик из мегафона, сопровождаемый треском карабинов. Первый выстрел разбил мостовую. Какой-то мужчина побежал, согнувшись, по тротуару, прикрыв руками голову, как будто это могло защитить его от пуль и падающего стекла. Он подбежал к подъезду, где стояли Бруно и Гереон, вытащил из кармана ключ и открыл тяжелую дверь.

– Давайте же, – сказал он, придерживая дверь, – входите, пока фараоны вас не прихлопнули!

Какое-то время полицейские колебались, но потом вошли в подъезд. Мужчина, не обращая больше на них внимания, стал подниматься вверх по лестнице. Рат закрыл дверь и посмотрел ему вслед.

– Черт подери! Они очищают улицу! С использованием спецтехники! Почему никто не поставил нас в известность, что будет проводиться подобная операция?

– Не имею представления, – ответил Вольтер. – Вероятно, потому, что все спланировано социал-демократами[11].

С улицы по-прежнему были слышны выстрелы. Пули свистели совсем близко. Гереон мотнул головой назад, и они с Дядей отошли далеко в глубь подъезда, на лестничную клетку. Здесь они были более надежно защищены от шальных и рикошетящих пуль. Никогда не знаешь, что может произойти.

Неожиданно они услышали крик:

– Нет!

Это был не крик боли и не крик страха. Это был крик ужаса.

Полицейские быстро переглянулись и помчались вверх по лестнице. Дверь в квартиру на втором этаже была открыта, и они вбежали в нее. Их встретила мелкобуржуазная скромность и уют – все здесь блестело чистотой, каждый предмет был на своем месте. Они осмотрелись, пытаясь кого-нибудь увидеть, но в помещении никого не было видно. Не было и слышно никаких голосов. В соседней квартире пел Рихард Таубер, голос которого искажали царапающие звуки граммофона, как будто его не касались события, происходившие на улице. Через открытую балконную дверь сюда проникал шум улицы, время от времени были слышны призывы и отдельные выстрелы. Группа разграждения удалилась. Легкий ветер теребил длинные гардины, внося их в комнату.

На балконе лежали две женщины. Мирно, как будто спали. Но это было не так – из ран у них на голове и груди сочилась кровь. Кричал, должно быть, мужчина, который склонился над более пожилой из двух женщин. Полицейские узнали в нем человека, который только что открыл им дверь. Теперь он уже не кричал, а беззвучно плакал. Он положил голову погибшей женщины себе на колени и не переставая гладил ее по испачканным кровью волосам. Тихо, едва слышно он повторял одно-единственное слово:

– Марта, Марта!

Рат почувствовал, как в горле у него встал комок, который становился все больше.

***

В помещение магазина едва проникал дневной свет: витрины были забиты снаружи досками. Мужчина за прилавком совсем не напоминал мясника. Он был слишком худым, с бледным лицом и впалыми щеками. Лишь брызги крови на его белом халате свидетельствовали о его профессии.

И еще его приветствие.

– Что вы желаете? – спросил он.

– Полиция, – сказал Рат и показал свое удостоверение.

Уже четверть часа он был в поисках. Ни у кого на Германн-штрассе, кажется, не было телефона. Единственный городской телефон-автомат, который Гереон нашел, не работал, и только в мясной лавке Вильгельма Прокота ему повезло. На двери лавки висела табличка с символом телефона, под которым было написано: «Стоимость одного звонка 20 пф.». Вдвое дороже, чем в телефоне-автомате, но другой возможности у комиссара не было.

– А я уж удивился, что кто-то при такой пальбе еще ходит в магазин, – проворчал мясник. – Вы хотите посадить в магазине ваших людей?

Рат покачал головой.

– Мне нужно только позвонить.

– Вон там, – мясник указал головой на дверь. – Только не бесплатно.

– Не волнуйтесь, это служебный разговор. Государство за-платит.

Полицейский последовал за Вильгельмом. На стене в коридоре висел телефон, и Рат связался с Германнштрассе, 207. Мясник с любопытством стоял в дверях.

– Вам нечем заняться? – прикрикнул на него комиссар.

– Нечем, – ответил Прокот. – Ваши коллеги отпугнули у меня всю клиентуру. – С этими словами он поплелся в магазин.

К счастью, номер не был занят. Ответил гаупт-вахмистр, и Рат попросил к телефону офицера из оперативного штаба. В нескольких словах он сообщил ему о происшествии со смертельным исходом и получил краткие инструкции: установить личности, обеспечить сохранность следов, допросить свидетелей, произвести медицинское обследование трупов, а потом их эвакуацию. Мероприятия, которые были ему уже давно хорошо знакомы еще со времени его первых расследований убийств. Его злило, что они там считают его новичком.

– Вы можете посоветовать мне здесь какого-нибудь врача? – спросил Гереон, кладя в руку мяснику два гроша.

– А где болит? – спросил тот.

Рат не слишком понимал берлинский юмор и проигнорировал это глупое замечание.

– Я жду, – сказал он, не стараясь скрыть свое раздражение.

– Вам повезло, – ответил Прокот, – наверху в этом доме живет врач.

Приемная врача располагалась непосредственно над лавкой мясника. На табличке рядом с дверью была надпись: «Д-р Петер Фёлькер, практикующий врач». В комнате ожидания никого не было. Медсестра у регистрационной стойки удивленно посмотрела на Гереона, когда он предъявил ей свой жетон.

– Экстренный случай, – сказал он коротко, – мне нужен врач.

Женщина повела его в кабинет. Доктор Фёлькер сидел за письменным столом и заполнял какие-то бланки. Он был еще более худым, чем мясник, и имел строгий, аскетичный вид. Когда Рат коротко описывал ему ситуацию, он заинтересованно слушал, а потом надел пальто и шляпу, взял врачебный чемоданчик и отпустил медсестру домой.

– Мы закрываемся, все равно сегодня уже никто не придет, – сказал он. – Ни один человек не решится больше выйти на улицу, пока полиция не прекратит свои упражнения в стрельбе.

Эта фраза должна была бы озадачить комиссара, но он при этом не подумал о себе. Правду о докторе Фёлькере он узнал, только когда они опять оказались в квартире, где остался Дядя, чтобы успокоить скорбящего вдовца. Вольтер вместе с этим мужчиной, который за это время, казалось, немного пришел в себя, сидели за столом в гостиной.

– Кого ты притащил? – спросил Бруно, едва увидев медика.

Фёлькер не обратил никакого внимания на старшего комиссара, как и тот на него. Врач коротко поздоровался с вдовцом и выразил ему свое сочувствие, после чего отправился на балкон.

Рат с непониманием посмотрел на коллегу.

– Вы знакомы? – спросил он.

Вольтер подождал, пока хозяин квартиры исчез на балконе, и отвел Гереона в сторону.

– Ты подложил нам хорошую свинью, – начал он.

Уже после первых его фраз Рату стало ясно, что это было еще мягко сказано.

Доктор Петер Фёлькер был не только врачом и начальником департамента здравоохранения Нойкёльна, но и, кроме того, являлся членом Окружного совета и имел там право голоса как член коммунистической партии. В кругах полиции он пользовался дурной славой, слыл кляузником, который требовал проведения разбирательств и грозил исками, если где-то происходили столкновения полицейских и коммунистов. Разумеется, исками в отношении полицейских.

– Дьявол! – прокомментировал Рат краткую характеристику личности доктора.

– Точная формулировка, – констатировал Вольтер, – но теперь ничего не изменишь. Не бери в голову. – Он похлопал коллегу по плечу. – Пошли, не стоит слишком долго оставлять коммунистического доктора одного. Кто знает, в чем он нас еще обвинит.

Когда они вышли на балкон, обе женщины лежали точно в таком же положении, в каком полицейские их обнаружили. Медик, очевидно, уже произвел осмотр. Теперь он стоял у одной из деревянных перегородок, сооруженных по бокам балкона, и с чем-то возился. Вдовец опять склонился над трупом своей жены.

– Когда вы закончите, доктор, вам нужно будет заполнить медицинские заключения о смерти, – сказал Вольтер. – Трупы не должны оставаться здесь дольше, чем это необходимо. Вы констатировали смерть? Тогда не тратьте время и возвращайтесь в ваш кабинет. Вас наверняка ожидает еще пара пролетариев, которым вы должны удалить мозоль.

– Осторожнее, мой дорогой комиссар, – невозмутимо ответил Фёлькер. – Я как раз занят определением причины смерти. – Он повернулся и показал полицейским большую острую пулю. – Вот!

– Что это значит? – спросил Бруно, и Рат заметил, что его коллега с трудом владел собой.

– Вам следовало бы это знать. Полицейская пуля. Это не первые жертвы на совести ваших коллег. – Гереон почувствовал в тоне Петера некую невыносимую уверенность в собственной правоте. Последние его слова вырвали вдовца из его летаргии, и он прислушался.

– Мой дорогой доктор! – Голос Вольтера стал громче. Это напоминало паровой котел, в котором открылись предохранительные клапаны, превращая избыточное давление в обычное шипение. – Может быть, вы не знаете традиционного разделения рабочего процесса. Вашей задачей не является ни обеспечение сохранности следов, ни какие-либо выводы! Тем более преждевременные! – Он вырвал из руки врача пулю. – Была ли эта пуля выпущена полицейскими, нужно еще установить, и мы будем…

– Убийцы!

Вдовец встал. Его лицо было уже не бледным, а красным, искаженным яростью.

– Убийцы! – опять прокричал он и бросился на Бруно. Рат оттащил его, применив полицейский прием.

– Успокойтесь же, – сказал он. Хозяин квартиры несколько раз дернулся, но потом успокоился и начал рыдать. Гереон, утешая, похлопал его по плечу.

– Вы видите, что натворили?! – прорычал Вольтер. Фёлькер едва заметно вздрогнул.

– Я? Не я сделал этого человека вдовцом, – ответил врач.

– Вы намекаете на то, что я…

– Бруно! – Рат испугался, что теперь уже ему придется сдерживать Вольтера. Дядя не договорил фразу и повернулся к нему. У него был такой вид, как будто он готов был в следующий момент задушить коммунистического врача, но он тут же снова взял себя в руки.

– Дорогой доктор, – продолжил старший комиссар, – вы как ученый должны, собственно говоря, подходить к таким задачам объективно. Я не знаю, можете ли вы квалифицированно справиться с этой работой. – Он повернулся к Гереону: – Позвони доктору Шварцу из Шарите[12]. Надо обследовать оба трупа, он наиболее опытный врач в этой области.

Рат оставил двух спорщиков в одиночестве. Спустя некоторое время он вновь стоял в лавке Вильгельма Прокота. Мясник широко улыбался, когда вел полицейского к телефону.

– Ну как? – спросил он. – Помог вам доктор?

Вне всякого сомнения, Прокот точно знал, какую услугу он оказал полиции, порекомендовав им Фёлькера. Больше всего комиссару хотелось заехать кулаком по этой ухмыляющейся физиономии. Но он сдержался и стал звонить в Шарите.

***

Черный автомобиль ехал очень быстро, словно двум женщинам в цинковых гробах еще можно было помочь. Рат посмотрел на водителя. После того как они выехали из запретной зоны, этот человек жал на педаль газа с такой силой, что казалось, будто они сбегали с места преступления.

– Не так быстро, – сказал комиссар, – хватит нам двух трупов.

Шофер промямлил что-то в ответ и чуть убавил скорость. Скорее, с неохотой. До этого он ворчал, когда узнал, что ехать нужно в морг Шарите. Доктор Шварц был занят и попросил доставить туда обеих женщин. Вольтер остался в квартире, а Рат должен был сопровождать тела. Между ним и водителем на плохо обитом сиденье разместился доктор Фёлькер. «Красный» медик настоял на том, чтобы поехать вместе с Гереоном, и Бруно согласился. Так Дядя смог хотя бы избавиться от назойливого склочника. Зато теперь этот склочник был на шее Рата. Второй водитель был недоволен, когда услышал, кто будет сопровождать погибших: это ведь не полицейский фургон, а катафалк! Он оставил свое место и сел сзади между двумя качающимися цинковыми гробами. При каждом повороте были слышны его с трудом подавляемые проклятья. А первый шофер, казалось, вымещал свой гнев на педали газа. Рат тоже пару раз был вынужден крепко схватиться за поручень.

Несмотря на то что глаза его были открыты, он едва воспринимал мир, проплывающий за окнами автомобиля. Он видел движение на Коттбуссер Дамм и пятничную суету на Ораниенштрассе, но все это представлялось ему сном, а не реальностью. Когда они, наконец, покинули Нойкёльн, город изменил свое лицо. Все опять пришло в норму. Но эта, на первый взгляд, привычная жизнь была одновременно какой-то нереальной. Трудно было поверить, что всего лишь в нескольких километрах отсюда действовало чрезвычайное положение, что там стреляли, что там умирали люди. Зрелище погибших женщин крепко засело в голове Рата. Младшей было всего двадцать шесть лет, а старшей – пятьдесят. Их документы лежали во внутреннем кармане его пальто таким тяжелым грузом, что казалось, будто они напечатаны на свинце.

С тех пор как катафалк выехал с Германнштрассе, Гереон не обмолвился с Фёлькером ни единым словом и только наблюдал за врачом уголком глаза. Худой человек в сером помятом пальто, которое, казалось, было ему немного велико. Седая щетина на остром подбородке, глаза, устремленные вперед на улицу, как будто рядом с ним не было никого ни справа, ни слева.

Наконец любопытство Рата взяло верх, и он нарушил молчание. Ему хотелось задать доктору вопрос, который все это время готов был сорваться с его губ.

– Вы ведь врач, – сказал он так неожиданно, что доктор Фёлькер чуть вздрогнул, – почему вы стали коммунистом?

Впервые после того, как они покинули Нойкёльн, Петер посмотрел на него.

– Это идет вразрез с вашим мировоззрением, не так ли?

Полицейский разозлился на самоуверенный тон, который избрал медик. Но еще больше его злило то, что Фёлькер определенным образом был прав. В действительности Рата всегда удивляло, когда люди с университетским образованием называли себя коммунистами. Он не очень разбирался в политике. Коммунисты были для него отростками люмпен-пролетариата, который существовал во всех крупных городах. Тот, кто рос в этой среде, вряд ли имел шанс пробиться в жизни: он становился либо преступником, либо коммунистом. Или и тем и другим. Преступник, коммунист – для многих полицейских это было одно и то же. Разве коммунисты не воровали? Не отбирали насильно у граждан то, что им принадлежало? Уголовный кодекс называл это воровством, а коммунисты – революцией. Какого-нибудь беднягу, который вложил в нечто подобное свою последнюю надежду, Рат где-то мог бы понять, но не интеллектуалов, которые проповедовали революцию. Чего они хотели? У них ведь все было хорошо. Это были те, кто возвел грабеж в идеологию. До тех пор, пока грабеж носил массовый характер, это можно было назвать революцией и обосновывать экономически. Эти идеологи вызывали у Гереона особое отвращение. Бестолковые люди, которые все всегда знали лучше других, которые думали, что правду знают только они. Фёлькера он тоже отнес к этой категории. Впечатление безалаберного человека врач, правда, не производил, зато явно корчил из себя всезнайку.

– Вы бывали в какой-нибудь их этих заплесневелых дыр, за которые у рабочих в этом городе еще выманивают и деньги? – спросил Петер, когда Рат замолчал. – Вы знаете, в каких условиях живут здесь многие люди? Вынуждены жить?

Комиссар проигнорировал его слова. Он злился, что без надобности затеял разговор с этим интеллектуальным хитрецом. Разумеется, он знал густонаселенные дома казарменного типа в рабочих кварталах города, на севере, на востоке и на юге. Настоящие трущобы, позор, вне всякого сомнения. Но что это доказывало? Это служило основанием для строительства новых, светлых поселков для рабочих, что также делалось, но не являлось основанием, чтобы становиться коммунистом! Гереон знал негативные стороны прогресса, обратную сторону цивилизации, и знал ее слишком хорошо – ведь он был полицейским. Но он знал также коммунистических агитаторов, которые проповедовали борьбу с угнетателями, подразумевая войну с полицией. Что должно улучшиться в мире, в котором такие горлопаны имеют право голоса? У него не было желания обсуждать этот вопрос с одним из них.

– Это никому не дает права нарушать законы, – сказал Рат. Он был сотрудником полиции, которая должна обеспечивать правопорядок. А коммунисты? Только сегодня они опять доказали, что ни то ни другое не значит для них ничего.

– Нарушать законы? – Фёлькер повысил голос. Теперь его собеседник опасался, что вопреки его желанию медик разведет дискуссию. Водитель катафалка неподвижно смотрел вперед. Рат заметил, что он все сильнее нажимает на газ. Очевидно, шофер хотел как можно быстрее закончить поездку.

– Что это за законы, – продолжал врач, – которые запрещают человеку выходить на улицу, выражать свое мнение и…

– …стрелять в полицейских, – добавил Рат.

Петер зло посмотрел на него.

– Эти женщины в любом случае были застрелены не коммунистами, – сказал он. – Это были ваши распрекрасные коллеги!

– Если бы ваши люди постоянно не пропагандировали насилие, выступления на улицах проходили бы более мирно! И в последние дни не произошло бы конфликтов!

Рат тоже повысил голос. Фёлькер приводил его в ярость, но при этом полицейский ничего не мог с этим поделать. Но больше всего его злило то, что врач, вероятно, был прав. Остроконечная пуля, которую Петер выковырял из дерева и которую Вольтер вырвал у него из руки, была абсолютно такой же, как те, что прусская полиция использовала в своих карабинах.

Гереон знал такие пули. Они использовались и в Кёльне. Он вспомнил об одном судебном процессе. Доказательства на столе судьи. Пуля из карабина. Она пробила плечо стрелка-психопата, и, вероятно, этого было бы достаточно, чтобы его просто обезвредить, но не убивать. Смертельной оказалась вторая пуля, которая попала точно в сердце. Калибр 7,65. Баллистическая экспертиза однозначно показала, что выстрел был произведен из служебного оружия комиссара по уголовным делам Гереона Рата. Судебный процесс состоялся меньше чем полгода тому назад, и вот тот самый Гереон Рат едет по Берлину в катафалке, сопровождая в морг тела двух убитых женщин. В своей профессии он постоянно сталкивался со смертью, с этим ему пришлось смириться, независимо от того, в какой инспекции он служил. Он знал это, когда решил работать в полиции. Но после случая в Кёльне ему все время казалось, что каждый погибший, с которым ему приходилось иметь дело, может подать на него иск и засыпать его упреками. Так и эти две женщины, хотя он не нес никакой ответственности за их смерть. Коммунистический доктор, разумеется, видел это в ином свете: Рат был полицейским, полиция застрелила женщин, полиция была виновна, а значит, виновен и комиссар.

Рат смотрел в боковое окно, когда они пересекали Шпрее, не обращая внимания на людей на Вайдендаммер Брюкке. Молчание, воцарившееся в машине, было еще более леденящим, чем до этого. Не было смысла говорить с человеком, с которым они жили в разных мирах. Водитель посигналил прохожему, который недостаточно быстро переходил Фридрихштрассе, и тот испуганно оглянулся и, покачав головой, посмотрел вслед бешено мчащейся машине. У Ораниенбургер Тор черный автомобиль свернул на Ганновершештрассе, и вскоре на правой стороне улицы показалось желтое кирпичное здание. Морг Шарите принял их по-прусски холодно и буднично. Равнодушное, каменное пожимание плечами. В здании было много трупов, в том числе и погибших более трагически, чем эти две женщины, застреленные на балконе.

Шофер быстро сориентировался и одним махом въехал в ворота. В катафалке загрохотали цинковые гробы. И все вновь услышали проклятья второго водителя.

7

На мраморном столе доктора Магнуса Шварца тела выглядели по-настоящему безжизненными. Еще сегодня утром Вильгельм Бём думал, что снимки трупа из Ландвер-канала, которые сделал Грэф, походили на фотографии для паспорта, если выбрать правильный размер кадра и убрать раздробленные кисти. Взгляд у трупа был почти приветливым. Только мокрые, чуть растрепанные волосы, свисавшие на лоб, портили общее впечатление.

Здесь, на столе, погибший мужчина выглядел иначе, чем вчера у канала. Бём взглянул на труп, который полностью, до головы, был покрыт белой хлопчатобумажной простыней. Об этом позаботился доктор Шварц, чтобы труп был сухим.

С идентификацией личности, несмотря на подходящие для паспорта фотографии, сделанные Грэфом, они не продвинулись ни на шаг. У погибшего не было при себе никаких документов – и в карманах его шикарного двубортного костюма не нашлось ровным счетом ничего. Бём за все годы своей службы встречался с таким впервые. Даже у жертв ограбления обнаруживали как минимум носовой платок, фантик от конфеты или что-то еще, что могло служить отправной точкой для следствия. Но костюм погибшего из канала был абсолютно невинно чистым и пустым, как будто его сняли с манекена. Машина им тоже помогла не особо. «Хорьх» был зарегистрирован на имя доктора Бернварда Рёмера. Тот был жив и здоров и полторы недели тому назад подал заявление в 113-е отделение полиции о пропаже автомобиля.

По крайней мере, Шарли обнаружила, что этот автомобиль еще на Мёкернштрассе задел припаркованную машину. А Грэф внизу, где были расположены педали, нашел металлический пруток, который он сначала принял за дефектную автомобильную деталь, часть рулевой стойки, то есть за то, что могло стать причиной аварии. Но в машине не было отсутствующих деталей: за исключением вмятин, которые образовались от столкновения с береговым заграждением, «Хорьх» был практически новым. При этом ответ лежал на поверхности: пруток был не чем иным, как рычагом, с помощью которого кто-то зафиксировал педаль газа, чтобы автомобиль с мертвым мужчиной мог двигаться. Так что теперь Грэф и Шарли пытались определить происхождение металлического прутка.

Сегодня утром в жилом квартале между Мёкернштрассе, Темпельхофер Уфер и Гроссбееренштрассе они начали поиски новых свидетелей аварии. Но Бёму и на этот раз не предоставили для этого достаточного подкрепления. Основная часть сотрудников находилась в Нойкёльне или в Веддинге либо наводила порядок в зоне волнений. Авария на Ландвер-канале не имела никакого отношения к майским беспорядкам. Вильгельм все еще называл это несчастным случаем, хотя был уверен, что это не так. Бедный парень, который лежал там, на мраморном столе, наверняка был убит. По крайней мере, кто-то хотел избавиться от его трупа, вместо того чтобы подобающе захоронить его. Это старший комиссар уже мог констатировать, не пользуясь познаниями доктора Шварца.

Возможно, ему действительно надо было бы напечатать несколько копий со снимков, сделанных Грэфом, и еще раз отправить с ними людей, подумал он, когда вдруг услышал низкий голос медика, который решительными шагами входил в тихое помещение.

– А, Бём, добрый день, извините за опоздание, но нам постоянно привозят новые трупы. В городе все вверх дном. – Магнус пожал Вильгельму руку. – Не волнуйтесь, – сказал он, увидев озабоченное лицо комиссара, – из ваших никого нет. Все «красные», и еще пара женщин. Что-то, кажется, вышло из-под контроля.

– Такие истории всегда выходят из-под контроля, – согласился Бём. – Десять лет тому назад все было точно так же. Часто погибают по ошибке.

Доктор Шварц натянул перчатки, подошел к мраморному столу и убрал простыню.

– Но наш друг, которого обнаружили прошлой ночью, в любом случае умер не случайно. Его отделали так намеренно. На суставах его рук и ног нет живого места. Переломы костей, разрывы связок, рваные раны – сплошное свинство. Такое впечатление, что кто-то зафиксировал его руки и ноги на жесткой опоре и потом наносил удары тяжелым тупым предметом. Я думаю, молотком.

– Ужас, ужас! – Бём присвистнул сквозь зубы. – А здесь? – Все тело погибшего было усеяно черно-синими пятнами.

– Относительно просто. Гематомы, которые образовались, вероятно, от ударов кулаком. Здесь, на груди, возможно, след от кистеня. А это, похоже, от удара. Мужчина был основательно избит. Очевидно, людьми, которые делали это не в первый раз.

– То есть исполнителей было несколько?

Шварц кивнул.

– Видимо. Лицо они, похоже, пощадили. Профессионалы.

– Профессиональные преступники?

– Не только они умеют бить профессионально. Еще боксеры или полицейские, – сказал Магнус Шварц. Это был типичный для него род юмора.

– Так что вы мне посоветуете? – спросил Вильгельм. – Внутреннее расследование или поиски Макса Шмелинга[13]?

– Шутки в сторону, но здесь поработали садисты. Они… – Шварц не договорил, потому что неожиданно распахнулась большая качающаяся дверь и в помещение вкатили две каталки с накрытыми простынями телами.

– Новые майские трупы? – спросил медиков Шварц.

Один из двух мужчин в белых халатах, которые везли каталки, кивнул.

– Из Нойкёльна. В Веддинге, кажется, сегодня спокойнее. Они уже свое пережили!

– Те, о которых вы говорите, умерли, господа! – Укоризненный голос принадлежал одному из двух мужчин, которые вошли в помещение вслед за санитарами – строгому на вид худощавому мужчине в помятом сером костюме. – Вам следовало бы проявлять большее уважение к умершим.

– Особенно если они пролетарии, не так ли, коллега Фёлькер? – отозвался Шварц. – Давно не виделись. Что привело вас в наши чертоги?

– Полицейская пуля, – коротко сказал Петер.

Фёлькер? Пользующийся дурной славой коммунистический доктор? Бём закатил глаза.

Здесь вмешался сопровождавший Петера Фёлькера высокий мужчина.

– Эти женщины погибли во время перестрелки на Германн-штрассе, – сказал он. – Вероятно, шальные пули.

Еще до того, как этот человек предъявил свой служебный жетон, Вильгельм понял, что перед ним его коллега, хотя для сотрудника полиции он был слишком элегантно одет. Но так говорили только полицейские. Или финансовые клерки.

– Рат, комиссар Гереон Рат, инспекция Е, – представился полицейский. – Мы сюда звонили.

Доктор Шварц кивнул ему и почесал подбородок.

– Да-да, – подтвердил он, – но сейчас я занят. Мы работаем со старшим комиссаром Бёмом.

Вильгельм вспомнил, что слышал об этом высоком комиссаре из «замка». Должно быть, это тот самый новичок, о котором рассказывал в столовой Ланке. Карьерист, который будет лизать пятки начальнику полиции.

– Инспекция Е?! – заорал он на коллегу. – Что вы, ищейки из полиции нравов, забыли в морге? Погибшие – это не сфера деятельности вашего отдела. Или вы сами организуете трупы?

Комиссар из полиции нравов ничего не ответил и подошел ближе.

– Я, кажется, задал вам вопрос! – прорычал Бём. – Вы оглохли?

Рат вздрогнул и принял строевую стойку. Очевидно, служил. Добрая старая прусская муштра.

– Мы проводили домашние обыски в зоне беспорядков Нойкёльна, – объяснил он. – Я случайно оказался там, когда погибли женщины.

– Вот так-то лучше, – ответил Вильгельм довольным тоном. Он с удовольствием научил бы этого высокомерного пижона хорошим манерам. – Но придется подождать. Вы ведь слышали: сейчас мы заняты. Здесь у нас серьезное убийство.

Полицейский, казалось, не слышал его вообще. Он подошел еще ближе к мраморному столу и стал рассматривать труп удивленными глазами, как будто раньше никогда не видел мертвых. Хотя он сам только что привез два трупа.

– Что вам еще здесь надо? – напустился на него Бём. – Я что, просил вас идентифицировать труп?

– Разумеется, нет, господин старший комиссар! – Рат опять вытянулся по стойке.

– Тогда позаботьтесь о том, чтобы, наконец, исчезнуть! Вы задерживаете работу!

– Действительно, – вмешался также доктор Шварц. Судебный медик нетерпеливо переминался с ноги на ногу. – Могу я попросить вас отойти от стола – нам надо продолжать, – сказал он и указал на часы, висевшие на торцевой стене комнаты. – У меня сегодня еще уйма дел. – Врач махнул санитарам: – Отвезите женщин в подвал, я займусь ими за…

– Стоп! – перебил его Фёлькер, и санитары, которые уже собрались увозить каталку, остановились. Магнус Шварц невольно посмотрел на своего коллегу. – Извините, коллега Шварц, – продолжил Петер чуть спокойнее, – я не хотел бы вас прерывать, но я вообще-то прибыл сюда не в качестве мальчика на побегушках, а чтобы присутствовать при вскрытии трупов этих женщин.

Шварц поднял брови.

– Как вы видите, коллега, у меня на столе другой труп, – сказал он. – Распоряжение о его вскрытии дано прокурором. Он имеет приоритет.

Фёлькер не отступал.

– Существует серьезное подозрение, что эти женщины были убиты прицельным выстрелом полицейского. Если вы сейчас отложите их вскрытие, полиция и прокуратура могут как-то исказить положение дел.

– То, что может быть, я предоставлю решать полиции и прокуратуре. Я всего лишь врач. – Магнусу Шварцу с трудом удалось подавить озлобленность, звучавшую в его голосе. – Так же, как и вы, коллега Фёлькер, позвольте вам напомнить. Так что вам лучше воздержаться от высказывания каких-либо подозрений.

– Прокурор все равно даст распоряжение о проведении вскрытия, – сказал Петер.

– Всему свое время, – возразил Шварц. – В первую очередь полиция попросила меня произвести это вскрытие. Вы ведь сами знаете, что я не могу делать это самовольно. – Он посмотрел на коллегу поверх очков, и в его взгляде улавливалось сочувствие. – Речь идет всего лишь о вскрытии, коллега Фёлькер. И если я сегодня вообще еще что-то сделаю, то, скорее, в угоду вам и старым добрым временам. А если вы хотите при этом присутствовать, вам придется набраться терпения.

Петер, похоже, не заметил иронии в словах Шварца. Или проигнорировал ее сознательно. Во всяком случае, он остался доволен этой фразой и уселся на деревянную скамейку возле облицованной кафельной плиткой стены. Оба санитара вышли, оставив трупы женщин в зале.

Бёму пришлось взять себя в руки, чтобы не высказать Фёлькеру все в глаза. Этот врач только мешал работать. Так же, как и этот полицейский из полиции нравов, который его притащил. Когда доктор Шварц снял с трупа простыню, зануда Вильгельм уставился на превращенные в месиво руки мужчины. Длинный полицейский ни на миллиметр не отошел от мраморного стола.

– Кошмар, – сказал он. – Похоже, его пытали!

У Бёма лопнуло терпение. С него было довольно! Не вставить ли ему и свое словцо?

– Дорогой друг, вы работаете в полиции нравов! – прикрикнул он на хитреца. – Вы считаете, что только потому, что этот мужчина обнажен, это дело должно расследоваться у вас? Если вы не хотите, чтобы сейчас и в самом деле кто-то был подвергнут пыткам, дайте нам выполнить свою работу! Вы поняли меня?

– Конечно, господин старший комиссар! – Долговязый парень принял стойку и повернулся кругом. Самое время.

– Хорошо! – Гнев Бёма почти испарился, когда он снова повернулся к доктору Шварцу. Комиссар полиции нравов сел на скамейку рядом с «красным» врачом. Оба молчали.

– Так, доктор, – сказал Вильгельм и откашлялся. – Продолжим. На чем мы остановились?

– Э-э-э, травмы, – предположил Магнус Шварц. – Они были нанесены ему профессионалами. И однозначно еще до смерти, судя по кровоизлияниям.

– Когда он умер? И как?

– Точное время смерти трудно установить. Я бы сказал, что мужчина мертв уже максимум два-три дня. Точнее я пока, к сожалению, сказать не могу.

– Значит, он в любом случае был уже мертв, когда вчера плюхнулся в Ландвер-канал?

– Это я могу подтвердить на сто процентов, – кивнул Шварц. – Мужчина однозначно не утонул. В его легких не обнаружено воды.

– Я предполагал, что это не утопленник, – проворчал Бём. – И если не ошибаюсь, вы мне это уже подтвердили прошлой ночью. Не тяните, доктор! Я сегодня и так уже потерял массу времени.

– Причина смерти, однако, странная. Вы будете удивлены, когда узнаете ее! Бедный парень умер не от причиненных ему увечий.

– Тогда удивите меня поскорее, доктор! Что вы обнаружили?

– Героин, – коротко сказал Магнус Шварц.

– Героин? – Вильгельм действительно был поражен.

– Остановка дыхания, вызванная передозировкой диацетилморфина, иначе говоря – героина.

– Это же средство от кашля?

Шварц кивнул.

– Таблетки от кашля для морфинистов. Они использовались раньше как противоастматический препарат. Пока не обнаружили, что вызывают привыкание. Это чрезвычайно сильный опиат, его вряд ли можно приобрести на легальном фармацевтическом рынке – только на черном. И если его употребить в большом количестве, то останавливается дыхание. Но вы этого уже не чувствуете.

8

Рат с удовольствием вдохнул прохладный воздух. Некоторое время он постоял у выхода, пытаясь собраться с мыслями. У него было такое ощущение, словно он очнулся от мрачного сна. Мертвое лицо, которое пристально смотрело на него. Такая картина может возникать только после посещения морга! Комиссар зажег сигарету, глубоко затянулся и стал спускаться по ступеням.

Не было никаких сомнений!

Это был он! Однозначно.

Там, на мраморном столе, лежал тот самый русский. Мужчина, который приходил к нему пару ночей тому назад. Пьяный, который расколотил его шкаф. Как быстро, однако, все это произошло! Как быстро это превратилось в очередное расследование для убойного отдела!

Гереон еще раз сделал глубокую затяжку, поднял воротник, доходивший до самых глаз, и отправился к Ораниенбургер Тор.

Почему он ничего не сказал?

Теперь было уже слишком поздно. Они бы спросили его, почему он скрыл эту информацию, и как минимум привлекли бы его к дисциплинарной ответственности.

Рат чувствовал, как к нему возвращается с таким трудом подавляемая ярость. Эта задница – старший комиссар! Если все коллеги в инспекции А – такие же бульдоги, как старший комиссар Бём, то, спрашивается, стоит ли так стремиться к тому, чтобы там работать! Такого идиота он еще не встречал во всем «замке»! По сравнению с ним даже Ланке был любезным, отзывчивым и заботливым начальником!

Разумеется, Гереон ничего не сказал бульдогу. Скорее это был рефлекс, нежели рациональное решение.

Да и какую информацию мог бы он сообщить Бёму? Он ведь практически ничего не знал о погибшем. Борис был в его квартире всего один раз, за несколько дней до своей гибели. Он был пьян, орал и сокрушал все на своем пути. Вот и все. Борис. Рат не был до конца уверен и в имени мужчины, он знал только, что тот искал своего земляка, который жил на Нюрнбергерштрассе. И что теперь он был мертв.

Героин! Значит, он был наркоманом? И потом угодил на автомобиле в Ландвер-канал. Странный случай. И каким образом погибший русский получил повреждения рук и ног? Действительно загадочная история, подумал Рат. История, которая не должна его интересовать.

На Ораниенбургер Тор, у лестницы подземки, Гереон свернул вправо. Закурив еще одну сигарету, он отправился дальше, к вокзалу Фридрихштрассе. Скопление людей на мосту Вайдендаммер Брюкке с тех пор, когда они проезжали здесь на катафалке, заметно увеличилось. У многих закончился рабочий день, люди спешили домой или в ближайшую пивную, думали об ужине, о семье, о подруге или о кружке пива в кругу друзей. Здесь город выглядел пугающе спокойным. Кто из этих людей мог представить себе, что произошло в Нойкёльне и в Веддинге? Продолжалась ли еще стрельба на Германнштрассе? События сегодняшнего дня испортили Рату аппетит, и он только сейчас подумал о том, что весь день ничего не ел. Здесь тоже был филиал «Ашингер», прямо позади тоннеля под железной дорогой на Фридрихштрассе. Комиссар решил что-нибудь перекусить, прежде чем поехать домой. И выпить кружку пива. Или две. Сейчас он мог себе это позволить. Он бросил окурок в Шпрее и стал пробиваться через толпу. Перед вокзалом Фридрихштрассе мальчишки-газетчики выкрикивали заголовки вечерних газет: «Новые баррикадные сражения!» – «Новые жертвы коммунистических беспорядков!» – «Будет ли запрещен Союз красных фронтовиков?».

***

– Странно! – Элизабет Бенке подняла с влажного пола подвала сорванный навесной замок и стала его рассматривать. Кто-то взломал дощатую перегородку. – Это мой замок, – сказала она, заметив вопрошающий взгляд Гереона. – Я заперла на него подвал всего две-три недели тому назад. В конце концов, я не хотела, чтобы он тайком вывез отсюда свои вещи, не заплатив мне за аренду за последний месяц.

Хозяйка протянула своему жильцу дешевый покоробленный латунный замок.

– Кто его взломал? – спросила она и посмотрела на полицейского так, будто он всегда знал ответ на подобные вопросы.

Рат пожал плечами и прошел мимо нее в подвал предыдущего квартиросъемщика. В воздухе там висел затхлый запах, и было темно. Сумеречная 40-ваттная лампа, висевшая в подвале, давала мало света, и глаза Гереона некоторое время привыкали к темноте.

– Когда ты была здесь в последний раз? – спросил он.

Элизабет задумалась.

– Наверное, на прошлой неделе.

– И тогда замок не был взломан?

– Понятия не имею. Я не обратила внимания. Ведь мой отсек вон там.

Женщина указала на два шатких шкафа, в которых пылились стеклянные банки для консервирования. Рядом стоял большой ящик для картофеля.

– У Кардакова есть еще ключ от входной двери? – спросил комиссар.

– Конечно, нет.

– В таком случае его здесь не было, и он ничего не выносил.

– Не похоже, что отсюда вообще кто-то что-то выносил.

Фрау Бенке была права. До самого потолка здесь громоздился всякий хлам. У задней стены стоял старый шкаф, на который опиралось несколько картин в рамах, у боковой размещался ржавый велосипед, но больше всего здесь было ящиков, стоявших штабелями, один на другом.

– Как долго он здесь жил? – спросил Рат.

Хозяйка пожала плечами:

– Года три.

– Всего три года – и столько барахла? – Гереон покачал головой. – Мне кажется, здесь должен покопаться специалист. Подходящая работа для полицейского.

Бенке кивнула.

– Я пойду наверх и приготовлю нам чай, – сказала она, оставляя квартиранта одного. Он попытался не задумываться над тем, что могли означать ее слова, и снял первый ящик.

Это была его идея – заглянуть в подвал. Любопытство Рата к Кардакову чрезвычайно возросло с момента неожиданной встречи с погибшим Борисом в морге. Зрелище изуродованного тела не выходило у него из головы.

Морг. Еще несколько часов назад его мучили угрызения совести из-за собственного молчания. А потом он сидел у стойки в «Ашингер» на Фридрихштрассе, и ему удалось усыпить совесть парой кружек пива. Он еще раз все основательно обдумал, пытаясь взглянуть на возникшие обстоятельства по возможности по-деловому, и пришел к выводу, что это был знак судьбы. Гереон знал несколько больше, чем убойный отдел, он знал, что погибший в этом городе кого-то искал. Возможно, это был его шанс. Почему бы ему им не воспользоваться? Это ведь важно в жизни – разглядеть шанс и не упустить его. Комиссар вспомнил слова Бруно: «Группа Генната проходит специальный отбор. Чтобы в нее попасть, нужно произвести настоящую сенсацию». Нет, Рат не собирается делать одолжение Бёму и предоставлять специалисту по расследованию убийств свою скудную информацию о погибшем. Он не будет признаваться в нарушении должностных инструкций – напротив, он положит на стол начальника полиции расследованное дело. А для этого он должен сначала больше узнать о своем мистическом предшественнике-арендаторе. И начать надо с практических действий, например, с обыска в собственном подвале.

Спустя полчаса все ящики были вскрыты и стояли возле деревянной перегородки. В большинстве из них лежали книги – почти все на русском языке. Рат не мог прочитать ни одного названия, он не знал кириллицу. Только один фотоальбом о Санкт-Петербурге, или Ленинграде, как этот город назывался теперь, хоть что-то говорил ему. Полицейский удивлялся, что писатель так надолго мог бросить свои книги на произвол судьбы и хранить их в подвале. Только один ящик был заполнен личными вещами. Было там несколько писем, с которыми нечего было делать – тоже все на русском языке. Единственным, что Гереон более-менее мог понять, была дата. Ему бросилось в глаза, что письма не были собраны в хронологическом порядке, а лежали совершенно беспорядочно. Внутри стопки писем он обнаружил программки «Делфи-паласта» на Кантштрассе. Певица Лана Никорос, которая была там широко разрекламирована, таинственно улыбалась на фото, почти как Мона Лиза. Кардаков, похоже, был фанатом этой певицы: у него хранились программки за несколько месяцев – с октября 1928 по март 1929 года.

Кроме этого, Рат обнаружил несколько страниц какой-то рукописи. Видимо, у Кардакова была пишущая машинка с кириллической клавиатурой, но он, скорее всего, взял ее с собой – по крайней мере, в подвале ее не было. Под рукописью лежала папка с фотографиями какого-то молодого человека. Темные, глубоко посаженные глаза над крупным носом, впалые щеки, печально искривленный рот, элегантно изогнутые губы… В его лице было что-то женское. Гереон предположил, что на него смотрел Алексей Иванович Кардаков собственной персоной. Мужчина на снимках хотел походить на поэта, и это ему удалось. Меланхоличный русский взгляд.

Рат взял фотографии и одну из программок «Делфи-паласта», убрал все остальное назад и поднялся вверх по лестнице. Он обнаружил не так много, и ничего из того, что действительно продвинуло бы вперед его поиски, но это было только начало.

Элизабет Бенке была разочарована, когда ее квартирант после чашки чая – без рома – встал, прихватив шляпу и пальто.

– Уже половина десятого, – сказала она, – куда ты собрался в такое время?

– Сегодня пятница, – ответил Гереон, – я иду на танцы.

– С кем? – В голосе хозяйки послышалась ревностная нотка.

Полицейский показал ей фотографию Кардакова.

***

Стояла глубокая ночь. Среди моря ярко освещенных зданий возвышался мрачный силуэт мемориальной церкви. Огромное здание было единственным сооружением в этом квартале, которое не погрузилось в неоновый свет. Казалось, одним лишь своим присутствием оно хотело предостеречь полуночников. Молчащие мрачные каменные стены среди ночного шума. У церкви Рат свернул налево и направился вверх по Курфюрстендамм, протиснувшись через группу громко смеющихся туристов, по которым был хорошо заметен уровень выпитого алкоголя. Комиссар предположил, что они были из Штуттгарта. Во всяком случае, он услышал сильный южнонемецкий акцент, когда один из мужчин сделал непристойное предложение молодой женщине, проходившей мимо и робко смотревшей в сторону.

– Выучи сначала немецкий язык, если хочешь, чтобы тебя лишили невинности, – буркнула в ответ эта женщина, у которой неожиданно исчезла вся робость.

У швабского горлопана покраснели уши, и он, почувствовав себя уязвленным, замолчал. Его попутчики залились грубым смехом. Рат разозлился. Почему почти все провинциалы считали, что в Берлине они должны оторваться по полной программе? В определенном смысле он был рад, что ни одна душа в Кёльне, за исключением его родителей, не знала, что он живет здесь. Это означало, что к нему никто не мог и приехать. Полицейский вполне допускал, что некоторые из его друзей – он бы сказал, его прежних друзей – могли бы повести себя точно так же, как только что это сделали подвыпившие швабы.

Рат взглянул на часы. Было уже за полночь, а он еще не сдвинулся с места. В ногах ощущалась усталость после бесконечно долгого дня. Комиссар методично обошел все русские забегаловки в этом квартале, но успеха это не принесло. Начав свой опрос в маленькой русской ностальгической пивнушке на Нюрнбергерштрассе, Гереон не предполагал, что его ночная акция будет столь непростой. Здесь, в прокуренной пивной с низкими потолками и меню на русском языке, где он сам однажды сидел под портретом царя и ел солянку, он готов был поспорить, что найдет кого-то, кто знает русского, изображенного на фотографии. Этот спор он бы проиграл. Пивная располагалась меньше чем в пяти минутах ходьбы от его квартиры, то есть от квартиры, в которой еще несколько недель тому назад жил Алексей Кардаков, но в ответ Рат слышал только отрицательные ответы. Или русские были стойкими, если кто-то пытался пробиться в их мир, или Кардаков и в самом деле никогда не был здесь. Комиссар склонялся скорее к первой версии, так как в открытых миру местах встреч интеллектуалов он слышал только «нет», когда показывал фотографию Кардакова. Но он был уверен, что такой мужчина, как Алексей Кардаков, заходил в подобные заведения, когда у него возникала потребность в алкоголе или в общении с соотечественниками либо просто было унылое настроение. Шарлоттенбург всегда являлся центром сосредоточения русских в Берлине. Здесь они построили свой собственный мир, мир с русскими книжными лавками, парикмахерскими и кабаками, мир, в котором, чтобы сориентироваться, можно было ни одного слова не говорить по-немецки. Шарлоттенбург немцы называли «параллельной вселенной».

Рат перешел Аугсбургерштрассе и сосчитал свои деньги. Светящаяся надпись «Бар “Какаду”» отражалась на мокрой брусчатке. Перед входом то и дело останавливались такси, высаживавшие людей. Большинство баров в Берлине Гереон до сей поры знал исключительно по долгу службы, и «Какаду» был одним из немногих, в которые он заходил пару раз по собственной инициативе. Однажды вечером, когда комиссар бесцельно бродил вокруг домов, он случайно забрел туда. Ему понравился джаз-бэнд, который играл на небольшой площадке для танцев.

Бар находился в том месте, где Йоахимшталерштрассе и Аугсбургерштрассе выходят на Курфюрстендамм. То есть совсем недалеко от квартиры Рата. Перед возвращением домой он решил чего-нибудь выпить. И это был не чай с ромом.

Когда полицейский вошел, помещение с красно-золотистыми стенами было набито битком. Джаз-бэнд заглушал гул голосов, и несколько пар медленно двигались на танцплощадке в центре зала. Рат огляделся. Все барные табуреты вдоль длинной стойки в задней части помещения были заняты. В стеклянных витринах с подсветкой выделывали пируэты какаду и другие райские птицы, а перед ними, услужливо улыбаясь, принимали заказы проворные бармены.

В «Какаду» заходили преимущественно клиенты с толстыми кошельками: пивная была не из дешевых. Гереон встал между двумя мужчинами, которые, казалось, вот-вот упадут со своих табуретов, и махнул бармену. Тот наклонился к нему, чтобы принять заказ. При этом бармен смотрел на него так, будто Рат был ему знаком. Полицейский понимал, что это не так и что сам он тоже видит его в первый раз – это просто являлось частью сервиса. Каждый должен чувствовать себя здесь, как завсегдатай.

– Один «американо», пожалуйста, – бросил Рат, прислонившись к стойке и вслушиваясь в музыку. И хотя под нее он и сам был готов выйти на танцплощадку, его вдруг сразу одолела усталость. Это было неудивительно, учитывая, что он с раннего утра был на ногах.

Вернулся бармен и поставил бокал на сверкающую стойку. Гереон положил рядом одну марку и вынул фотографию. Теперь у бармена был скучающий вид, а улыбка исчезла с его лица. Он пожал плечами. Конфиденциальность, видимо, тоже относилась к их сервису.

Рат положил рядом с фотографией свое служебное удостоверение, хотя именно здесь ему не хотелось этого делать.

– Вы действительно никогда не видели этого человека? – спросил комиссар.

Сотрудник бара опять пожал плечами:

– Здесь каждый день бывает столько людей…

– Он русский, – пришел ему на помощь Гереон, незаметно положив на стойку еще одну марку.

Бармен еще более незаметно накрыл монету ладонью и придвинулся ближе.

– Русские здесь чаще всего общаются между собой, – прошептал он. – Спросите лучше их, они сидят вон там. – Он указал глазами на конец зала. – Там сзади, в углу, вам должно повезти. Только не говорите им, что узнали это от меня.

Полицейский оглянулся. На другом конце зала за двумя соседними столами сидели примерно десять мужчин и ни одной женщины. Он медленно направился через зал, держа в одной руке бокал, а другую положив в карман брюк. Компания мужчин не обращала на него никакого внимания, углубившись в какую-то явно увлекательную дискуссию. Они говорили по-русски.

– Встреча соотечественников? – спросил Рат, ловя на себе злые взгляды. Разговор мгновенно смолк. – Извините за беспокойство, – продолжил он, указывая на служебный жетон на своем жилете. – Криминальная полиция. Мне нужна от вас кое-какая информация об одном вашем соотечественнике.

Гереон достал из жакета фотографию и сунул ее под нос молодому блондину.

– Вам знаком этот мужчина? – спросил он. – Его зовут Алексей Иванович Кардаков.

Парень посмотрел на комиссара большими голубыми глазами, как будто не понял ни единого слова. В то же время у него был такой вид, словно он точно знал, о чем идет речь.

Двое мужчин, сидевших за соседним столом, встали. Лицо одного из них было обезображено длинным шрамом, который проходил через всю щеку. Это не было обычным рубцом, а являлось скорее следствием более серьезной травмы. Он взглянул на крупноформатное фото.

– Никто здесь не знает этого человека, – сказал мужчина со шрамом.

Рат понял, что он лжет, еще до того, как он закончил фразу.

– Вы совершенно уверены? – указал полицейский на блондина. – Ваш друг просто не понял мой вопрос. Вы не будете так любезны перевести?

– В этом нет необходимости, он вас понял. – Русский напыжился. Под тканью его черного костюма Гереон увидел игру сильных мышц, и эти мышцы готовы были не только играть. – Могу я попросить вас оставить нас в покое? – продолжил человек со шрамом. – Мы, русские, живем здесь своей диаспорой и сами регулируем свои дела. И мы не любим, когда немцы вмешиваются в них.

– Я вмешиваюсь, когда считаю это необходимым, – возразил Рат самым провокационным тоном, какой он только мог избрать в данную минуту.

В какой-то момент он подумал, что обладатель шрама взорвется. Его лицо налилось краской, а рубец побагровел.

– Ваше счастье, что вы полицейский, – сказал он. – Мы уважаем силы порядка. Иначе у вас возникли бы неприятности. – Он сделал театральную паузу. – Большие неприятности. Так со мной никто не разговаривает. Я хорошо запоминаю лица. Молите бога, чтобы вы никогда не встретились мне как частное лицо.

– Я всегда на службе.

– Хороший полицейский не пьет на службе, – сказал русский, указывая на бокал в руке Рата.

– Значит, я плохой полицейский, – ответил тот и сделал глоток кофе. Каким же смешным выглядело поведение этого «хозяина положения»! Гереон не собирался пасовать перед этой мускулистой обезьяной.

Но мужчина со шрамом неожиданно стал более приветливым. Он посмотрел на фото, взял его из руки Рата и изобразил заинтересованный вид.

– Мы бы вам действительно с удовольствием помогли, но, как я уже сказал, никто из нас не видел этого человека.

– Я бы хотел сам спросить об этом ваших друзей, – настаивал комиссар, доставая из пачки «Оверштольц» сигарету.

– В этом нет надобности. Они вам скажут то же самое. – Русский услужливо достал коробок спичек и дал ему прикурить.

Взгляд на группу мужчин подсказал Рату, что этот тип был прав: они действительно скажут то же самое.

– Вы можете оставить фотографию у себя, – сказал он, закурив. – На тот случай, если все же что-то вспомните. Этого никогда не знаешь наперед. – Он допил свой «американо» и поставил бокал на стол среди рюмок для водки. – Я бываю здесь часто. Увидимся.

С этими словами Гереон повернулся и ушел. Впервые за сегодняшний вечер он был уверен, что наткнулся на людей, которые знали Алексея Ивановича Кардакова. Пусть даже они ему в этом никогда не признаются. В этом случае он мог поверить человеку со шрамом: никто в этой компании никогда не откроет рта, чтобы помочь немецкой полиции. По крайней мере, до тех пор, пока рядом находится один из двух мускулистых русских.

Но Рату было все равно. Когда он вышел из «Какаду», его одолела зевота. Возвращаясь на Нюрнбергерштрассе, комиссар был в прекрасном расположении духа, несмотря на усталость. Он вошел во вкус. Наконец-то у него появилась крошечная зацепка! И теперь он к тому же знал, где ему продолжать свои поиски. В кафе «Берлин». Реклама его была на фирменном коробке со спичками.

9

Когда Рат, чуть разбитый и основательно переутомленный, немного опоздав, пришел субботним утром в контору, Вольтер уже сидел на своем месте и стучал на пишущей машинке. Литерные рычаги щелкали по бумаге, как выстрелы пистолета.

– Доброе утро, – сказал Гереон, вешая пальто и шляпу на вешалку возле двери.

Дядя быстро взглянул на него и поднял брови.

– Доброе утро, – ответил он на приветствие. – Ты вчера поздно закончил?

– Пришлось немного задержаться, – ответил Рат. – Штефана еще нет?

– Его не будет. Звонили «политические». – Пишущая машинка застучала дальше, в то время как Вольтер продолжал говорить. – IA его опять затребовала.

– А как же наше расследование?

– Не сегодня. Нравственность подождет. Пока будем заниматься политическими делами. – Бруно продолжал печатать, и по нему было видно, что ему это в тягость. По субботам у Лизелотты Шмит по прозвищу Шмитхен[14] был выходной. Она была его секретаршей, обычно выполнявшей основную часть печатной работы. – Это почти то же самое, что и расследование убийств. Тебе это наверняка доставит удовольствие.

Рат проигнорировал намек.

– Так могу я сейчас написать отчет о моих вчерашних приключениях?

– Пожалуйста. Прусская полиция в этом отношении оснащена наилучшим образом. – Вольтер намекал на письменный стол Гереона, на котором стояла накрытая чехлом пишущая машинка. – Ты не знал, что в нашей инвентарной ведомости значится больше пишущих машинок, чем оружия?

– Только в криминальной полиции или во всей?

Бруно пожал плечами:

– В Германии меня не удивит, если окажется, что даже рейхсвер[15] имеет больше пишущих машинок, чем орудий.

Рат сел за письменный стол и снял чехол с пишущей машинки марки Adler. Довоенная модель. Черный аппарат глазел на него, как враждебное насекомое.

– Так тебе удалось вчера удовлетворить нашего любезного коммунистического доктора? – спросил Дядя, не отрывая взгляда от клавиш.

– Фёлькер «ждет сигнала»[16], – ответил комиссар и стал искать в ящиках стола бумагу.

– Он – молодец! – засмеялся его шеф и наконец закончил печатать.

– Это не я сказал, а доктор Шварц. Он знает «красного» доктора еще со студенческих времен.

– А что еще говорит доктор Шварц? Фёлькер позволил ему спокойно работать?

Рат кивнул.

– Более-менее. Сначала он строил из себя возмущенного коммунистического зануду, но во время вскрытия вел себя на удивление мирно. Даже то, что Шварц над ним постоянно подтрунивал, кажется, его не трогало.

– Конечно, не трогало. Таких людей это никогда не трогает. Поэтому они и стали такими, какие есть.

– Возможно. Но результатом Фёлькер может быть тоже доволен. Он получил именно то, что хотел: одного-единственного выстрела действительно было достаточно, чтобы убить двух женщин. У более молодой женщины пуля пробила грудь и при этом задела сердце. У пожилой женщины прострелено плечо, а умерла она от сердечной недостаточности. Вероятно, испуг.

Дядя сделал брезгливое лицо.

– Что меня больше всего злит, так это то, что коммунисты и этим умудряются спекулировать. И только потому, что социал-демократы не могут нормально спланировать такую акцию. – Он вытащил из машинки лист бумаги. – Может быть, нам это поможет выпутаться, – добавил Бруно и помахал листком. – Кто скажет, что это была не пуля коммунистов? В любом случае она была выпущена не полицейскими.

– Это твой отчет? – спросил Рат. – Уже готов?

Вольтер кивнул.

– Ведь люди Вюндиша хотят, чтобы у них все и сразу лежало на столе.

Регирунгсдиректор[17] Вюндиш руководил политической полицией. Его отделение IA расследовало в том числе и смертельные случаи во время майских столкновений. Рат пробежал глазами текст. Это был образчик полицейской отчетности. Лаконично, объективно, точно. Бруно не забыл детально описать действия Фёлькера, прежде всего тот факт, что это был тот самый врач, который изъял пулю из деревянной перегородки. Он сформулировал это таким образом, что подозрение напрашивалось само собой, будто коммунист подменил пулю. В любом случае ведь он мог бы ее подменить. Таким образом, остроконечная пуля как улика не имела больше особого значения.

– Это была пуля полицейского, – сказал Гереон. Ему не понравилось, как в этом отчете обошли правду. С другой стороны, зачастую иного выхода не бывает. Доктор Фёлькер точно так же исказил бы правду, если бы ему это было выгодно. Во всяком случае, в морге сложилось именно такое впечатление. Но протест в голосе Рата прозвучал совсем неубедительно.

– Остроконечная пуля, какую мы используем в наших карабинах, – согласился с ним Вольтер. – Я ведь сам носил ее на баллистическую экспертизу. Ту саму остроконечную пулю, которую мне отдал коммунист. И что это доказывает? Кроме того, что некоторые коммунисты имеют полицейские пули?

***

Сидя после рабочего дня в кафе на Тауентциенштрассе, Рат размышлял об отношениях начальника с правдой. Перед ним на столе громоздилась приличная стопка газет. Разумеется, комиссар знал, что существуют различные версии правды. И каждому полицейскому было известно, что в любом судебном процессе он мог эту версию изменить. Встречались ловкие адвокаты, которым удавалось поставить под сомнение совершенно однозначные обстоятельства дела. Тем важнее была работа полиции: представить прокурору безупречные доказательства, которые не сможет опровергнуть ни один адвокат. А Вольтер? Он сделал все с точностью до наоборот. Своим отчетом он сделал улики непригодными. Конечно, только для того, чтобы защитить полицию от нападок коммунистов. Но действительно ли цель оправдывает любое средство?

Потом они предстанут перед судом со своими различными версиями правды – Вольтер и Фёлькер, полицейский и коммунист. Чью сторону займет свидетель Гереон Рат? Собственно говоря, он не должен над этим задумываться. Это было бы немыслимо, чтобы полицейский дал показания против полиции. Тогда он должен будет сразу уволиться. Гереон мог бы оправдаться тем, что ничего не видел. Но уже сейчас у него было нехорошее чувство.

Был ли виртуозно подделанный отчет снова чем-то наподобие урока? Уже много раз у него возникало ощущение, будто Бруно пытается его чему-то научить, познакомить провинциального полицейского Гереона Рата с берлинскими традициями. Комиссар знал, что шеф ценил его, и он тоже был высокого мнения о своем опытном коллеге, но как ему относиться к этим дополнительным урокам, он не знал. Сначала проявление власти на стройке «Карштадта», а теперь лекция на тему «Искажение правды». Но, может быть, это надо уметь, чтобы выжить в этом городе. Возможно, Гереон был слишком наивен даже для такого провинциального города, как Кёльн. Возможно, только поэтому ЛеКлерк смог взять его в оборот своей кампанией в прессе.

Рат вспомнил, когда он впервые встретился с Александром ЛеКлерком. Лицо как бетон. Лицо человека, которого пригласили на опознание собственного погибшего сына. На мраморном столе этот сын уже не выглядел как безумец. Безумец, который стрелял в ничего не подозревающих прохожих. Бледный молодой человек с мертвыми глазами, который не дожил до тридцати лет. Потому что другой человек согнул указательный палец. Потому что Гереон Рат согнул указательный палец.

В коридоре ведомства судебно-медицинской экспертизы они молча прошли мимо друг друга – полицейский и отец. Рат не знал, что ему сказать. Как вести себя с человеком, у которого убили сына? На какое-то мгновение он неуверенно протянул руку, чтобы выразить соболезнование, но тут же почувствовал, насколько это было неуместно. ЛеКлерк даже не удостоил его взглядом. Его бетонное лицо не отражало никаких чувств – ни печали, ни гнева.

Александер ЛеКлерк был одним из самых крупных газетных издателей Кёльна.

Все началось вскоре после этого. Каждый день новый заголовок. «Град пуль в квартале Агнесфиртель. Полиция неистовствует». В первой же статье всплыло имя Гереона Рата. ЛеКлерк, очевидно, подкармливал своих репортеров закулисной информацией. Только в той первой статье имя Рата упоминалось пять раз и сообщалось, что он является сыном знаменитого Энгельберта Рата. «Снайпер Гереон Рат». Какую боль причиняли ему эти слова! Каждый слог был подобен пуле. Его отец пытался оказать влияние, но это лишь еще больше разжигало войну: Рат-старший тоже попал под публицистический огонь. Правда, в какой-то момент они вывели Гереона из-под удара. На время судебного разбирательства его отправили в отпуск, но когда он вновь вернулся на службу, заголовки посыпались снова и были острее, чем прежде.

ЛеКлерк явно хотел, чтобы он поплатился головой, чего бы это ни стоило. Месть публициста за убитого сына. Издатель, похоже, хотел, чтобы его репортеры не успокаивались до тех пор, пока не рухнет профессиональная карьера комиссара по уголовным делам Гереона Рата. Когда стало ясно, что у Рата как полицейского в Кёльне больше не будет покоя, его отец разработал план. Вместе с Отто Баукнехтом, начальником полиции Кёльна, он обработал своего сына, и тот, наконец, согласился. Энгельберт пустил в ход свои контакты с дорогим Карлом – он был на «ты» с начальником полиции Берлина Карлом Цёргибелем со времен совместной работы в Кёльне – и организовал перевод Гереона в Берлин, одновременно запустив в Кёльне ложный след.

Когда появился последний заголовок, Гереон Рат уже сидел в поезде, следовавшим в Берлин. На этот раз, по крайней мере, дезинформационная политика его отца сработала. В Кёльне правду знали только Энгельберт Рат и Отто Баукнехт, а в Берлине лишь начальник полиции Цёргибель был осведомлен о кёльнском прошлом комиссара по уголовным делам Гереона Рата, сотрудника инспекции Е на Александерплац. Как нарочно, его определили в полицию нравов, потому что там как раз было вакантное место! Но Энгельберт Рат и в этом сумел увидеть нечто положительное.

– По крайней мере, у тебя не появится так быстро необходимость в применении оружия, – сказал он сыну на прощание, когда они с женой уже подавали ему в купе чемоданы. Гереон не стал махать родителям, когда поезд тронулся. Он молча смотрел, как удаляется платформа с машущими людьми, пока в его поле зрения не попал стальной каркас моста Гогенцоллернбрюкке. Бросив последний взгляд на кафедральный собор, он развернул газету и прочитал заголовок: «Снайпер, несущий смерть, уходит со службы».

Правда – штука податливая. Рат это прочувствовал. Пожалуй, ему следовало бы брать пример с Вайнерта, который занимался тем же бизнесом, что и ЛеКлерк. На всей Кохштрассе они искажали правду до тех пор, пока она не начинала соответствовать определенному изданию. Здесь кое-что убрать, там кое-что переформулировать…

Кофе был холодным, но Гереон сделал еще один глоток и посмотрел на гору бумаги на столе. До этого он пролистал примерно десяток газет, и несмотря на то, что почти все они были буржуазными и одинаково освещали важность событий последних дней, каждая из них по-своему отображала картину майских беспорядков. Все они сходились лишь в том, что это были самые тяжелые уличные столкновения за последние десять лет. При этом даже в отношении числа жертв приводились разные данные. Некоторые газеты отталкивались от официальных сообщений полиции, в других информация напоминала приключенческие истории или оперативные сводки. Рат задавался вопросом, где журналисты черпают информацию. Репортер из «Тагесблатт», казалось, был, по крайней мере, в курсе дела – либеральная пресса полагалась не только на официальные сообщения. «Фоссише Цайтунг», правда, перепечатала отчет начальника полиции, который оказался вполне узнаваемым, а рядом поместила свою собственную информацию. Газета пустила в обиход производное от словосочетания «кровавое Первое мая в Берлине», которое обошло весь город. Кровавый май.

Крупная операция берлинской полиции резко критиковалась. Консервативная и национальная пресса в принципе поддержала ее, но само проведение операции сочли неграмотным. Социал-демократов тоже не считали способными принимать решительные меры. Критика либеральной прессы сначала сконцентрировалась на право- и леворадикальных подстрекателях, «которые были увлечены идеей о том, что серьезные столкновения со временем могут вылиться в свежую и радостную гражданскую войну», как это сформулировала «Фоссише Цайтунг». Но пока что они также осуждали действия полиции, а именно считали их неоправданно жестокими. Среди погибших было слишком много случайных жертв, чтобы можно было говорить о соразмерной обстоятельствам операции. У Цёргибеля явно будут неприятности. Закадычный друг отца Гереона нес полную ответственность за смертоносную операцию полиции. Он дал повод для беспорядков своим строгим запретом на проведение демонстрации. Во всех остальных городах Германии майские демонстрации прошли мирно, за исключением отдельных драк между социал-демократами и коммунистами.

Но Рат, собственно говоря, не задумывался о критике в адрес Цёргибеля, когда незадолго до этого вышел из метро на Виттенбергплац, на одну остановку раньше, и уединился с газетами в кафе «Цунтц». Гораздо больше он хотел узнать о другой полицейской операции, информацию о которой во всех без исключения газетах, из-за майских беспорядков, передвинули на последние страницы. Зато в отношении погибшего в Ландвер-канале все газеты были единодушны как никогда: они назвали эту историю «мистической смертью на Ландвер-канале». Все они поместили лишь скудные короткие сообщения, и все опубликовали фото погибшего с подписью: «Кто знает этого человека?» Значит, здесь уже заработала пресса «замка». Задействованы были все крупные издания. А что им было делать? Сконструировать собственную правду? Это было, прежде всего, искусство, заключавшееся в умении выбрасывать ненужное, но в этом случае у желтой прессы было так мало сведений, что выбрасывать было попросту нечего.

Погруженный в свои мысли, Рат помешал ложкой в полупустой чашке с кофе и посмотрел в окно. Перед универмагом KaDeWe в этот субботний полдень было немало прохожих. Сам того не замечая, полицейский слегка улыбнулся. Бём блуждает в потемках. У инспекции А был труп, имени которого они не знали. А у Рата был шанс принять участие в этой игре, набрать свои баллы.

– Еще кофе?

К его столику подошел официант, лицо которого было чуть обиженным. Гереон окинул его взглядом с головы до ног, как будто внешность этого человека серьезно влияла на желание комиссара выпить еще кофе.

– Спасибо, принесите, пожалуйста, счет! – сказал, наконец, Рат. Он вдоволь начитался, пришло время действовать.

– Счет? Хорошо, – ответил официант невозмутимым тоном. – Значит, теперь есть справедливая надежда, что и другие гости нашего заведения смогут сегодня посвятить себя чтению газет.

Мужчина во фраке исчез, чтобы принести счет, и Гереон не стал ждать его возвращения. Полицейский положил деньги на стол и, вырвав из «Тагесблатт» фото погибшего Бориса, сунул его в карман. Итак, у него были фотографии двух русских – возможно, это ему в дальнейшем поможет.

***

Съемный дом на Луизенуфер встретил его, как старый знакомый. Только поиски Алексея Кардакова сейчас интересовали комиссара значительно больше, чем еще пять дней тому назад. Во дворе он услышал, как кто-то выбивал ковер, и вошел в подъезд. На лестнице стоял запах чистящего средства.

Гереон начал с самого нижнего этажа. Квартира коменданта. На табличке под звонком стояла фамилия: «Шеффнер». Рат позвонил. Никто не открывал, и через некоторое время он позвонил во второй раз. Наконец послышались какие-то звуки. Отодвинулся засов, и в замке повернули ключ. Дверь приоткрылась, и полицейский увидел через щель полное лицо женщины.

– Что вам угодно? – спросила она.

– Извините, что беспокою вас в субботу…[18]

Рату потребовалось некоторое время, чтобы понять недоуменный взгляд женщины. Потом он исправился:

– …Я имею в виду, в субботу[19]. – В отношении языка Гереон еще тоже не полностью адаптировался в городе. – Криминальная полиция, – продолжил он затем. – Могу я задать вам несколько вопросов?

– Вы не здешний! – Из дверной щели донеслась нота недоверия. – Вы можете предъявить ваши документы?

Комиссар просунул в щель свое служебное удостоверение.

– А что вы хотите?

– Может быть, сначала вы позволите мне войти?

Женщина посторонилась и распахнула дверь.

– Ну входите, пока весь дом не узнал, что явилась полиция. Но смотрите, чтобы здесь не наследить!

Гереон послушно вытер ноги. Хозяйка квартиры оказалась такой же толстой, как и ее лицо, и он кое-как протиснулся мимо нее.

– Почему вы явились именно ко мне? – спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Радуйтесь, что моего Германа нет дома. Он бы вам устроил! Вам что, нечем заняться? У нас вполне приличный дом, и мы никогда не имели никаких дел с полицией.

На вешалке в коридоре висел форменный коричневый головной убор.

– Ваш супруг занимается политикой? – перебил Рат поток слов хозяйки.

– Приходится, раз коммунисты все больше наглеют, а полиция не может их приструнить.

Женщина повела его в комнату, по старой моде обставленную обитой плюшем мебелью. И хотя здесь тоже пахло чистящими средствами, комиссару показалось, что в квартире стоял спертый воздух. Хозяйка, шедшая за ним следом, едва протиснулась в дверь комнаты. На стене висел портрет Гинденбурга, а рядом с ним портрет кайзера. Бывшего кайзера. Оба смотрели на гостей строгими взглядами. Рат сразу вспомнил об их двойниках в ателье Кёнига.

– Присаживайтесь, господин… – заговорила женщина.

– Рат. Комиссар по уголовным делам Рат.

– Понятно. Вы вывели, наконец, на чистую воду Либигов из заднего дома?

Полицейский сел в желтое кресло, едва не утонув в нем.

– Что вы имеете в виду?

– Я ни за что не поверю, что они не коммунисты! Ведь этот Либиг первого мая тоже выходил на улицу, хотя это было запрещено. Но ваши любезные коллеги его не задержали. Когда он вернулся, он вел себя нагло, все время бахвалился, и под мышкой у него был красный флаг. А его жена… Ну я вам скажу!

– Большое спасибо! Я передам вашу информацию… – Гереон не думал, что собеседница заметила его сарказм. С удивлением он увидел, как она, усевшись на диван, продавила его почти до самого пола. – Но, уважаемая госпожа Шеффнер, меня интересует кое-что другое…

Женщина заерзала на диване.

– Но у меня мало времени. Вы оторвали меня от уборки.

– Я ищу мужчину, который должен жить здесь, но, очевидно, не живет.

Фрау Шеффнер посмотрела на гостя непонимающим взглядом.

– Вам говорит что-то имя Алексей Иванович Кардаков? – спросил тот.

– Русский? Нет! В этом доме нет ни одного русского.

– И никто за последние два месяца сюда не въезжал?

– Сюда – нет. Из первого заднего дома выехал Брюкнер. Мой Герман вышвырнул эту красную свинью, потому что он не мог заплатить за аренду. Теперь там живет новый жилец, но он немец, а не русский.

– Кардаков уже давно в Германии. Может быть, вы просто не заметили, что он русский.

– Поверьте мне, это я бы заметила. Кроме того, у того нового жильца немецкая фамилия.

– Какая?

Женщина задумалась.

– Мюллер или Мёллер. Какая-то очень распространенная. Сейчас, когда вы спросили, я удивилась, что не знаю этого точно. Вероятно, потому, что я еще ни разу не видела этого мужчину. Я воспринимаю имена только вместе с лицами.

– Вы его никогда не видели? – Рат не мог поверить, что от этой женщины здесь вообще что-то могло ускользнуть. Господин Мюллер или Мёллер, должно быть, был невидимкой. Или не-опознанным объектом.

– Нет. – Хозяйка пожала плечами, как будто сама удивлялась этому своему упущению. – Но мой муж наверняка его видел, ведь он собирает арендную плату.

– Сколько времени уже живет здесь этот господин?

– Не так долго. Сейчас скажу. Пожалуй, один месяц. Он работает ночным сторожем, насколько я знаю. Герман говорил, в «Осраме». А днем он спит. Вы можете спросить любого в доме – он даже не показывается.

– Еще один вопрос… – Гереон вынул из кармана обрывок газеты и придвинул фрау Шеффнер через стол фото погибшего русского. – Может быть, вы когда-нибудь видели этого мужчину?

Она с любопытством взглянула на фотографию и покачала головой, но потом вдруг оживилась.

– Это тот самый, из газеты? Бедный парень, которого достали из канала! Он и есть ваш Кардаков?

– Нет, это другой, – быстро сказал Рат и убрал обрывок газеты, а затем достал фото с глянцевой поверхностью. – Вот Кардаков.

– Никогда не видела.

Неожиданно комиссару пришел в голову еще один вопрос:

– Скажите… Вы пару дней тому назад не слышали ночную ссору? Здесь, перед домом?

– Мы спим в задней комнате, потому что здесь ужасный шум от поездов. Так что мы не знаем, что происходит на ули… – Хозяйка вдруг запнулась. – Один момент! Во дворе недавно ночью действительно был какой-то скандал. Какой-то тип так орал, что мы встали. Герман хотел уже вмешаться. Но потом, когда он вышел на улицу, эти скандалисты уже ушли. Наверное, с ними уже кто-то разобрался. Вы ищете Кардакова из-за этого? Кто-то из дома пожаловался? Они могли бы прийти и к нам. Герман навел бы порядок.

– Похоже, что ссорились двое русских, – перебил ее Рат.

– Один точно был русский, но другой – немец.

– Немец? Вы уверены?

– Абсолютно. Это был тот, который следит здесь за порядком. Конечно, это был немец!

– А когда это случилось?

Женщина немного задумалась.

– Понятия не имею. Мне кажется, в понедельник или во вторник. Где-то в начале недели. – Толстушка посмотрела на настенные часы. – Так, – сказала она, вставая, – я должна попросить вас уйти. Мне надо закончить уборку, а потом еще готовить. – Рат удивился, как проворно она поднялась. Сам он с трудом выбрался из кресла, в котором едва не утонул. – Вам следовало бы сходить в задний дом! – крикнула Шеффнер ему вслед. – Полиция должна заняться Либигами!

Оказавшись на улице, Гереон действительно направился к первому заднему дому. Его любопытство в меньшей степени касалось семьи Либиг, чем господина-невидимки. Во дворе полицейский глубоко вздохнул, радуясь тому, что покинул помещение с пронизывающим все запахом моющих средств. Опора для выбивания ковров была пуста, и во дворе не было ни души, как будто кругом распространились слухи, что в доме полиция. Во втором дворе комиссар услышал звуки работающей циркулярной пилы.

По почтовым ящикам, висевшим на заднем доме, он установил, что там действительно проживал господин Мюллер. Неужели Кардаков выбрал себе самую банальную из всех немецких фамилий? Или здесь все же жил ночной сторож с завода компании «Осрам»? Рат поднялся по лестнице на второй этаж и позвонил. В квартире было тихо. Полицейский прислонился к двери и прислушался. Ни звука. «Он не показывается весь день», – сказала толстая жена коменданта. Гереон посмотрел на часы. Почти половина пятого. Тогда ночной сторож уже давно должен быть на ногах. Но и после повторного звонка никто не открыл. Единственным звуком, который Рат услышал в квартире, была трель звонка. Или господин Мюллер оглох, или его не было дома.

Решив, что, раз уж он оказался на лестнице, можно сделать еще одно дело, комиссар поднялся на один этаж выше и позвонил в квартиру Либигов. Но и здесь стояла тишина.

Выйдя на улицу, Рат закурил, чтобы лучше думалось. Он хотел было бросить спичку на улицу перед домом, но не стал этого делать, потому что заметил за окном первого этажа контуры полного лица. Фрау Шеффнер действительно была очень любопытна, как он от нее и ожидал. Тем более странно, что она еще никогда не видела господина Мюллера. Гереон коснулся своей шляпы в знак приветствия и обрадовался, увидев, что полное лицо исчезло.

Что-то с этим адресом было не так. Полицейский решил позже еще раз зайти в дом на Луизенуфер, чтобы понять, кто этот невидимый господин, скрывающийся под фамилией Мюллер. Или он говорил с русским акцентом, или Кардаков просто оставил Элизабет Бенке ложный адрес. Но ясно было одно: Алексей Иванович Кардаков исчез и не хотел, чтобы его нашли. А в то, что это было связано исключительно с долгом по квартплате, Рат больше не верил. Не верил после того, как из канала достали труп. Исчезновение одного русского и смерть другого были явно связаны между собой.

И потом, здесь была еще одна неувязка. Гереон задавался вопросом, не видел ли он уже однажды господина Мюллера. Невысокий мужчина со слишком большой шляпой. Мужчина, который во время его первого визита сообщил ему о ссоре двух русских. Фрау Шеффнер, напротив, твердо, как неприступная скала, утверждала, что русский ссорился с немцем. Кто говорит правду?

В ночном шуме, во всяком случае, похоже, есть доля правды. Борис тоже здесь, на Луизенуфер, искал Кардакова. Вопрос заключался только в одном: нашел ли он его? Из этого Рат исходил еще во время своего первого визита в этот дом, когда узнал, что здесь сцепились двое русских. Но если на самом деле по-русски говорил только один из двоих спорщиков, напрашивался другой вывод. Тогда здесь разыгралась сцена, подобная той, которая произошла на Нюрнбергерштрассе: Борис звонит в дверь и поднимает с постели совершенно чужого человека, считая, что это Кардаков. Возникает ссора, Борис удаляется, а вскоре после этого его находят убитым. Кем убитым? Ушедшим в подполье Кардаковым, которому кто-то слишком досаждал? Но в чем тогда смысл этих физических истязаний? Какую информацию хотел выбить из Бориса Кардаков? И почему Борис умер от отравления героином?

Прежде чем подняться по лестнице к вокзалу у Коттбуссер Тор, Гереон недовольно раздавил свою сигарету. Все можно было исказить как угодно, но это не имело никакого смысла. Это чувство было ему знакомо. Так бывало в основном в начале расследования. Все еще изменится. Надо набраться терпения. И он не должен отступать. Комиссар сел в поезд и проехал три станции в западном направлении. У Мёкернбрюкке он вышел. Ему хотелось посмотреть, где это случилось.

10

Он увидел это, только когда перешел канал. На Темпельхофер Уфер, непосредственно у моста, в береговом заграждении зияло отверстие. Оно было защищено досками, окрашенными в красно-белый цвет. Вряд ли какой-нибудь прохожий обратил бы внимание на это временное заграждение.

Подойдя к Темпельхофер Уфер, Рат достал последнюю сигарету из пачки «Оверштольц», посмотрел на часы и сел на скамейку в тени деревьев, обрамлявших набережную. Могло показаться, что он бесцельно устремил свой взгляд вдаль, но на самом деле полицейский изучал каждую деталь. Слева от него автомобиль пробил заграждение. На большом участке дерева была содрана кора. Кроме этого, автомобиль, похоже, точно попал в пространство между двумя деревьями. И это при том, что за рулем был мертвый человек! Гереон попытался представить себе, как это все происходило. Мертвый Борис сидел в машине с переломанными руками и ногами. Кто же тогда управлял автомобилем? Или в нем сидел еще кто-то, кого они не нашли, или кто-то заклинил педаль газа. Рату хотелось бы узнать побольше деталей, установленных следствием. Но кроме того, что он услышал в морге, и той скудной информации из газет, он не знал ничего.

Комиссар встал, решив немного пройтись. Он перешел улицу и осмотрел дома на Темпельхофер Уфер. Это были вполне приличные многоквартирные дома, и местность вокруг них совсем не выглядела криминальной. У моста, на другой стороне Мёкернштрассе, стоял киоск, а больше никаких магазинов здесь не было – только жилые дома, конторы и грузовой вокзал. Рат медленно пошел мимо подъездов домов, читая фамилии на почтовых ящиках. Имени Кардакова на них не было, хотя он на это и не рассчитывал.

За киоском начиналась территория грузового отделения Ангальтского вокзала. Вероятно, ларек обслуживал прежде всего работников железной дороги, торгуя сигаретами, газетами и пивом. Гереон перешел на другую сторону. У него как раз закончились сигареты. Кроме того, киоскеры часто бывали благодарными собеседниками для полицейских. Они немало знали.

– «Оверштольц», пять пачек, – сказал комиссар, предварительно поприветствовав кивком головы мужчину в темном пространстве ларька. Продавец был довольно полным, и казалось, будто он врос в свою каморку. Рат не удивился бы, если бы оказалось, что его массивный торс был привинчен к вращающейся тумбе. Во всяком случае, именно такое впечатление создалось, когда толстяк повернулся назад и достал с полки пять упаковок «Оверштольц». Видимо, он сидел на вертящемся офисном стуле, но его не было видно.

– Полторы марки, – сказал он. – И спички?

Полицейский кивнул и задумался, как ему завязать с этим мужчиной непринужденный разговор.

– Пожалуйста. – Толстяк протянул ему спичечный коробок. – Зря прождали? – спросил он без всякой связи, беря протянутые Ратом деньги.

Гереон вопросительно посмотрел на него.

– Просто я заметил, что вы вроде кого-то ждали, но никто не пришел.

– Н-да, – произнес комиссар, закуривая первую сигарету из новой пачки. – Видно, это была не самая лучшая идея – договориться о встрече именно здесь. Плохое предзнаменование. – Он указал на красно-белые доски. – Ведь здесь, похоже, кто-то вылетел за ограждение?

Продавец кивнул.

– Вообще-то хорошо, что мой угол тоже попал в газеты, но на рост товарооборота это не повлияло.

– И не было массы зевак и журналистов?

– Нет, пока только приезжали несколько полицейских, но они ничего не покупают, а только спрашивают.

Киоскер, кажется, не принял Гереона за полицейского, иначе он этого не сказал бы. Это хорошо. Рат не хотел засветиться здесь как страж порядка. Люди Бёма могут разнюхать, что в их сферу влез кто-то из полиции нравов, а этого быть не должно. Жетон, который комиссар обычно носил на жилете, он еще в поезде сунул в карман пальто.

– Так вы что-нибудь видели? – спросил он, надеясь, что не вызовет этим прямым вопросом подозрение.

Но толстяк продолжал болтать.

– Это случилось среди ночи, а я закрываюсь уже в шесть, – сказал он. – Но на следующее утро около пяти, когда я собрался открывать киоск, здесь все еще ходили двое полицейских. Делали вид, будто они что-то охраняют. Криминальная полиция с Алекса приехала намного позже. Они замучили меня вопросами о том, чего я, собственно говоря, не видел.

– Но обычно вы многое здесь видите, не так ли?

Киоскер пожал тяжелыми плечами.

– Может быть. Здесь проходит такая масса народу…

– Во всяком случае, вы очень наблюдательны. – Рат глубоко вздохнул. Он хотел посмотреть, как его собеседник реагирует на лесть. – Меня вы тоже сразу заметили.

– Людей надо держать в поле зрения. Всегда находится кто-то, кто захочет что-то стянуть. У моего коллеги на Силезском вокзале даже подожгли киоск прямо у него над головой, когда он был внутри. Бензин на газеты, спички – и до свидания. Целая куча этих гаденышей, максимум пятнадцать или шестнадцать. Но фараоны никого не поймали. И неудивительно. Парней послал наверняка «Норден», ведь киоск располагался на их территории, а киоскер их не устраивал. У меня нормальные отношения с этим объединением, но тем не менее надо быть начеку.

Рат кивнул. Объединение «Норден» еще недавно наделало шуму. После кровавой массовой драки на Бреслауерштрассе, в которой был убит плотник из Гамбурга, начальник полиции запретил два объединения сутенеров, одним из которых являлось «Норден». При таких эксцессах полиция принимала жесткие меры, но, как правило, мирилась с объединениями, которые якобы помогали бывшим заключенным вернуться в общество, но в действительности с выгодой для себя использовали необычные способности их членов. Короче говоря, объединения контролировали организованную преступность в Берлине, разделив город на сферы влияния. До тех пор, пока они были готовы оказывать содействие правовым органам и придерживаться определенных правил, полиция ничего не предпринимала, так как самоорганизация преступного мира облегчала их контроль, и эксцессы, подобные случившемуся на Бреслауерштрассе, были редкостью. Убийство было преступлением, нарушавшим кодекс чести объединений. Но тем не менее некоторые из вновь образованных объединений, которые «старики» называли «крысиными», уже не придерживались строгих правил. Времена становились все более суровыми.

– Разве здесь есть вообще какое-то объединение? – спросил Рат толстяка. – Я думал, что они существуют только на востоке.

– Не верьте, что в Кройцберге нет преступности, мой друг! – Продавец слегка наклонился вперед. Совсем немного, иначе он, вероятно, упал бы со стула, предположил Рат, но этого было достаточно, чтобы он выглядел, как заговорщик. После это он прошептал: – Я, например, не хотел бы знать, сколько ворованного товара изо дня в день сбывается там, на Ангальтском вокзале. Спросите любого рабочего, что за подозрительные типы снуют на грузовом вокзале!

– Ну да, но вы считаете, что это может быть связано с данным убийством? – Комиссар указал на проломленное береговое заграждение.

– Вы будете смеяться, но именно такой вопрос задали мне полицейские из криминальной полиции!

Рат хотел продолжить, но внезапно увидел их. Как по команде на улицу вышли две фигуры, двое из криминальной полиции, как сказал толстяк. Из одного из домов, перед которыми Гереон и сам еще стоял несколько минут назад. Один был ассистентом по уголовным делам из инспекции А, имени которого он не знал. А второй была женщина, не оперативный сотрудник, а стенографистка.

Шарлотта Риттер. Как нарочно!

Комиссар встал за стойку с газетами и принялся листать газеты, не поднимая взгляда. Не было сомнений, что обоих его коллег направил сюда Бём. Было бы лучше, если бы они его не заметили.

– Здесь есть что-нибудь о погибшем в канале? – спросил он толстяка, чтобы скрыть свой испуг, и стал растаптывать окурок.

– Возьмите лучше «Тагесблатт», – посоветовал киоскер, – там больше информации.

Рат посмотрел на газету, которую держал в руках. Это была «Ангрифф». Воинствующая реакционная газета националистов, которая регулярно поносила заместителя начальника полиции. Доктор Бернхард Вайс был евреем, и газете не нужна была никакая другая причина для своих атак на лучшего криминалиста Берлинской полиции. Только из-за того, что Вайс не был социал-демократом, он не занял кресло начальника полиции. Хотя, может быть, были и другие причины. Не только националисты были настроены против евреев, но они были единственными, кто не скрывал своей ненависти к ним.

Толстяк протянул Гереону экземпляр «Берлинер Тагесблатт», и тот воспользовался этим, чтобы понаблюдать за парочкой, которая направлялась на Мёкернштрассе. Комиссар решил купить газету, чтобы не вызывать подозрений, хотя до этого уже читал ее в кафе. Он обстоятельно стал искать портмоне, держа под мышкой обе газеты, одну – либеральную, другую – националистическую, а когда он опять поднял глаза, то увидел ассистента по уголовным делам, шагающего по Мёкернбрюкке к вокзалу. Он был один. Куда же делась его спутница?

– Пятнадцать пфеннигов, – объявил толстяк, и Рат стал отсчитывать мелочь. Ему было не по себе. Как он сможет увернуться от Риттер, если не знает, куда она отправилась?

Но потом вопрос решился сам собой. Сначала он увидел под газетной стойкой ее пальто и стройные лодыжки, которые приближались к киоску, а потом она появилась перед ним собственной персоной. Ее глаза были еще темнее, чем ему казалось.

Шарлотта, похоже, была удивлена еще больше, чем Гереон. Но это и понятно, у него ведь было время, чтобы подготовиться к встрече. Примерно секунды четыре. Но этого было достаточно, чтобы по крайней мере частично контролировать себя, а может быть, и ситуацию.

– О, какая неожиданность! – сказал Рат, положив газеты и портмоне на прилавок, прямо под нос толстяку, и приподнимая шляпу в приветствии. – Вы живете здесь, в этом районе?

Ему надо было сначала заставить ее перейти к обороне, чтобы ей не пришла в голову идея самой задавать вопросы.

– Я здесь по делам, – честно ответила девушка.

– Эта дама из полиции, – подсказал продавец.

– Господину это известно, он тоже из полиции, – заявила Шарли.

Рат посмотрел на толстяка, которому эта новость была явно неприятна.

– Пожалуйста, пачку Juno, – сказала стенографистка, и киоскер снова повернулся к полке с сигаретами. – Любопытный коктейль, – обратилась она к Гереону.

Комиссар посмотрел на нее довольно глупым взглядом. Она улыбнулась, и ямочка на ее лице чуть было еще больше не вывела его из равновесия.

– Я имею в виду ваши газеты, – объяснила Риттер.

И в самом деле, «Ангрифф» и «Берлинер Тагесблатт», дружно лежавшие на прилавке, не очень сочетались друг с другом.

– Я беру только одну из них, – сказал полицейский.

– Я надеюсь, ту, что нужно, – ответила девушка.

Гереон положил на прилавок две монеты и взял «Тагесблатт». Он не был политиком, но пусть Шарлотта считает его либералом. Это все-таки лучше, чем националистом. Или социал-демократом, потому что именно такой ярлык, благодаря слухам, на него наклеили в «замке», когда просочилась информация, что Цёргибель его протежировал. Толстяк в киоске между тем опять повернулся к покупателям.

– Juno мне нужно еще принести, – сказал он и действительно встал со стула, после чего отправился в тыльную часть киоска, где, очевидно, хранились запасы. Рат был удивлен, что этот мужчина вообще мог шевелиться в таком узком дощатом домике. Сам же он был рад остаться с Шарлоттой Риттер наедине.

– В инспекции А стенографистки тоже работают внеурочно? – поинтересовался полицейский.

– Если их привлекают к расследованиям убийств, то да.

– Труп в канале?

Шарли кивнула.

– Вы работаете как сотрудница криминальной полиции?

– Только иногда. Но зарплату получу как стенографистка. И так всегда.

– А что говорят на это люди, которых вы опрашиваете?

– Они этого не знают. Я всегда работаю в паре с сотрудником криминальной полиции, который предъявляет свое удостоверение. Сегодня мы с нашим ассистентом по уголовным делам Грэфом должны обходить дома.

Рат кивнул. Вернулся толстяк, который, кряхтя, плюхнулся на стул.

– А что вас привело сюда? Вы здесь живете? Тогда я тоже должна вас опросить, – заметила Риттер.

Гереон посмотрел на толстяка, который пытался распаковать блок Juno и боролся с бумагой.

– Я договорился здесь встретиться, – сказал комиссар.

– Но встреча не состоялась, – сообщил мужчина в киоске и протянул даме упаковку из шести штук. – Это здесь редко покупают, – пробормотал он извиняющимся тоном, после чего повернулся на стуле назад и стал расставлять на полке оставшиеся пачки из блока.

В течение некоторого времени царило неловкое молчание. Рат ничего не предпринимал, поскольку это было ему на руку. Пусть Шарлотта думает, что это толстяк своими словами привел его в смущение. Тогда она, по крайней мере, не заметит, что вообще-то причиной этого была она сама.

– Двадцать пфеннигов, – сообщил продавец из темноты ларька.

Риттер открыла сумочку и стала искать кошелек. Гереон воспользовался ситуацией и поспешил распрощаться, чуть прикоснувшись к шляпе.

– Увидимся в понедельник в «замке», – сказал он.

– Вряд ли. В понедельник у меня уголовное право, – возра-зила девушка, посмотрев на него. Эти темные глаза… Что означал ее ответ?

– Ну в любом случае приятных выходных, – пожелал ей Рат.

– Ваша сдача! – крикнул ему толстяк, когда он переходил улицу, но комиссар сделал вид, будто не слышит его. Он пересек Мёкербрюкке, но не стал подниматься наверх к вокзалу. Шарли наверняка поедет на поезде, а Гереон не хотел еще раз оказаться рядом с ней. Поэтому он отправился пешком к Ангальтскому вокзалу и взял там такси.

***

В кафе «Берлин», похоже, не было ни одного трезвого человека. Тот, кто не наслаждался льющимся рекой шампанским, тот в туалетной комнате втягивал носом кокаин, а многие делали и то и другое. Кафе занимало три этажа, как и абстрактная световая инсталляция на огромном пилястре. Внизу оно было объединено с винным залом, где гвоздем программы являлись субтропические джунгли на первом этаже, и создавалось впечатление, что это буйно разросся соседний зоологический сад. Желающие немного отдохнуть от шума заходили в чайную комнату или коктейль-бар на втором этаже. Танцевали только на третьем этаже, но музыка была слышна повсюду. Элегантно плавный свинг, не такой быстрый и изнурительный, как в «Какаду», где музыка била прямо в уши. Плакат указывал на то, что здесь играет отличная группа Excellos Seven.

Рат стоял на втором этаже у балюстрады и смотрел на столы внизу. В правой руке он теребил спичечный коробок, а левая находилась в кармане его брюк. Перед этим он принял ванну и надел вечерний костюм. Бог знает, что подумала Бенке, когда он в таком виде вышел из дома.

В то время как его взгляд скользил по лицам внизу, комиссар думал совсем о другом месте. И совсем о другом лице. Несмотря на то что с тех пор прошло уже несколько часов, его мысли все еще кружились вокруг встречи у киоска. Не потому, что он опасался, что Бём узнает о его поездке на Мёкернбрюкке – это представлялось ему невероятным, ведь Риттер даже не спросила его имя. Нет, это ее глаза странным образом не выходили у него из головы. Темные, загадочные глаза. Гереон чувствовал себя как в плохой любовной мелодраме, где женщины бросают на мужчин томные взгляды. Шарли этого не делала, она всего лишь просто смотрела на него, и все же этот взгляд не отпускал Рата. Возьми себя в руки, уговаривал он себя, она ведь из «замка»! Она из команды Вильгельма Бёма!

Хлопок пробки от шампанского вернул полицейского в реальность, и он продолжил планомерно изучать столы в поисках знакомых лиц. Гереон не знал наверняка, кого или что он, собственно говоря, ищет. Он знал только одно: в «Берлин» захаживают русские здоровяки. И они знакомы с Кардаковым. Втайне он надеялся увидеть кого-нибудь из той группы, которая встретилась ему в «Какаду». Например, молодого блондина. Если повезет, то без сопровождения мускулистого громилы. Тогда блондин, возможно, будет более словоохотлив, несмотря на языковой барьер, об этом уж Рат позаботится. Русские должны регулярно продлевать свое разрешение на пребывание, и он как полицейский мог бы доставить им соответствующие неприятности.

Обведя взглядом весь зал, комиссар направился к коктейль-бару. Он отыскал свободный табурет между худощавым парнем и расфуфыренной блондинкой и сел, после чего заказал «американо», вытащил из кармана фотографию и стал ее рассматривать. «Может быть, все же еще раз попробовать спросить напрямую?» – размышлял он, наблюдая за тем, как бармен смешивал кампари с мартини. Алексей Кардаков серьезно и мечтательно смотрел в потолок, когда Рат положил фото на стойку. Пока полицейский ждал кофе, он заметил краем глаза некоторое движение. Худощавый парень, сидевший рядом, несколько поспешно поднялся со своего табурета.

Гереон инстинктивно повернул голову в сторону, и едва он взял парня под прицел, как тот опрометью бросился бежать. У этого посетителя был затравленный взгляд и впалые щеки. Он задел элегантную даму, выбил у нее из руки бокал с шампанским, отпихнул ее, и она налетела на своего спутника. Оба упали на пол, и женщина закричала.

Рат схватил фотографию и бросился за беглецом в направлении лестницы, одним махом перепрыгнув через упавшую пару. Бармен с заказанным коктейлем в руке удивленно посмотрел ему вслед.

Мужчина помчался к туалету! Полицейский быстро сориентировался. Пару недель тому назад они забирали здесь несколько сутенеров вместе с проститутками, которые хотели прозондировать почву во вновь открытом «Берлине» в отношении своих бизнес-перспектив. Может быть, тощий парень был одним из них и сейчас узнал комиссара? Кем бы он ни был, теперь он сидел в ловушке. Из туалета ему некуда было деться. Внезапно Гереон услышал женский крик и брань, а вместе с этим непристойную шутку. Тощий тоже хорошо здесь ориентировался: из женского туалета выходило во двор окно. Рат помчался в служебное помещение, оттуда можно было еще быстрее попасть на улицу, так как не нужно было протискиваться через узкое окно. Он пробежал через небольшой вестибюль – и вот он уже у черного хода. Полицейский осторожно открыл дверь. Никого не видно. Он вернулся в коридор, слегка прикрыл дверь и стал ждать. Парень должен пройти здесь, если он захочет выйти на улицу. Наконец Рат увидел тощего через щель и резко распахнул тяжелую железную дверь, когда тот пробегал мимо.

Громкий удар. Потом грохот. Комиссар вышел во двор и потащил парня вверх. Тот выглядел слегка ошалевшим, а из носа у него текла слизь и кровь. Но постепенно он пришел в себя, и Рат показал ему жетон. Испуганный взгляд. Как у косули, оказавшейся перед фарами автомобиля. Большие, лихорадочно мигающие глаза. Кокаинщик.

– Я сразу понял, что ты фараон! – закричал парень. – Что тебе надо от меня?

У него кровоточила еще и десна. Ничто в его произношении, кроме грассирующей «р», не указывало на то, что он русский. Гереон схватил его за воротник и заорал. Полицейский не должен показывать свою слабость, а в этом городе, насколько он успел уже понять, даже приветливость истолковывалась, как слабость.

– По мне, ты можешь нюхать кокаин до тех пор, пока у тебя не отвалится нос! – рявкнул комиссар. – Мне на это наплевать! Я не доставлю тебе за это никаких неприятностей, если ты мне скажешь то, что я хочу знать.

– А что ты хочешь знать?

Полицейский сунул русскому под нос фото Кардакова, продолжая держать его другой рукой за воротник.

– Ты знаешь его?

Парень замялся. Рат недовольно скривился.

– Послушай, братишка! До сих пор я говорил с тобой по-дружески, но, поверь мне, я умею разговаривать и по-другому. Так что не пудри мне мозги: ты знаешь этого мужчину?

– И что? Если я и знаю кого-то, кто шепчет что-то, продавая сигареты, это не значит, что я тоже снеговик.

Гереон насторожился. Предыдущий арендатор его комнаты торговал кокаином! Еще одна причина найти его! Может быть, ему следует поговорить с кем-то из службы по борьбе с наркотиками.

– Только не рассказывай мне, что ты только вдыхаешь эту штуку! – продолжил комиссар наезжать на русского. – Но меня сейчас это не волнует. Меня интересует он. – Рат поднес фото прямо к глазам тощего. – Так что давай рассказывай – тогда я оставлю тебя в покое.

– Вы, фараоны, представления не имеете, как тяжело здесь, в этом городе, заработать деньги! – Парень сплюнул на асфальт слюну вперемешку с кровью. – Если бы Алексей не был вынужден это делать, он бы не делал. Большие деньги зарабатывают все равно другие. Но им вы предоставляете свободу действий. И высшему обществу, которое это употребляет, тоже. Но если ты русский, то у тебя обязательно будут неприятности. Вы даже можете вышвырнуть человека из страны. Несмотря на то что в России на каждом шагу большевики.

– Если ты хочешь, чтобы мы продлили твой паспорт, ты должен быть готов оказывать нам содействие. – Рат выудил из куртки русского документ желтого цвета и положил его к себе в карман. – Ты получишь его назад, если я буду доволен твоими ответами. Где Кардаков?

– Значит, вы его еще не нашли? – Эмигрант рассмеялся, и его глаза сузились. – Я должен был бы это предположить! Так быстро Алексея не поймать. А откуда у вас его фото? Его подруга-певица потеряла самообладание?

Лана Никорос. «Делфи-Паласт».

– Если здесь кто-то сейчас потеряет самообладание, так это я, – сказал Гереон, потянул парня вверх за воротник и прижал его к стене. Он был легким как пушинка. – И поверь мне, ты об этом пожалеешь. Ты наверняка об этом пожалеешь!

Рат слушал свой голос, как будто говорил кто-то другой. Он вспомнил Бруно на стройке и немного испугался самого себя. Неужели он уже усвоил лекцию коллеги? Во всяком случае, его жесткий тон давал себя знать.

– Хорошо, не волнуйся так! – Парень поднял руки, будто успокаивая полицейского. – Но не говори никому, что ты мне сказал. Вы ведь все равно знаете, что он подрабатывает.

– Где мне его найти?

– Не имею понятия. Он то там, то здесь. Я его не видел уже больше недели. Вокруг ходят слухи, что вы его сцапали.

– Я не верю ни одному твоему слову.

– Тогда спроси геев в «Эльдорадо». Они уже на взводе, потому что иссяк их кокаиновый источник.

Гереон знал это заведение, пользующееся популярностью среди тех, кто испытывал будоражащие чувства, двигаясь по танцплощадке неизвестно с кем: то ли с мужчиной, то ли с женщиной. Как минимум половина женщин в «Эльдорадо» таковыми не являлись. Полицейские заглядывали туда по служебным обязанностям, но так, чтобы не слишком нарушать работу на Лютерштрассе. Рат предполагал, что Бруно и там имел своих информаторов.

– Кардаков торгует чем-то еще, кроме кокаина? – спросил он худосочного русского. Может быть, он напал на след убийства из-за разборок геев, убийства из-за ревности или чего-то подобного. А труп из канала был любовником его предшественника. Хотя Борис во время своего ночного визита на Нюрнбергерштрассе не произвел впечатление влюбленного молодого человека.

– Конечно, есть такие, кто домогается Алексея, – стал рассказывать эмигрант. – Хотя он их всех отшивает. Но они все-таки ищут его. Поэтому им всем так его не хватает. Эти типы, которые также предлагают «порошок» на Лютерштрассе, и в подметки ему не годятся.

Рат посмотрел на часы. Было начало первого. В «Эльдорадо» как раз только началась вечеринка. Он оставил русского и направился к стоянке такси на Гарденбергштрассе.

– Эй, а мой паспорт? – крикнул ему тощий парень, засовывая рубашку в брюки.

– Ты получишь его, когда я найду Кардакова.

– А если за это время кто-нибудь из вас, фараонов, захочет на него взглянуть? Я должен тогда послать его к тебе?

– Смотри просто, чтобы не засветиться!

***

– Привет, дорогуша!

Эффектная, окрашенная перекисью блондинка с призывающим к поцелую ярко-красным ртом, стоявшая у стойки, называла себя Глорией, но в действительности была Густавом.

– Шикарно выглядишь, – сказала она. – Ты сегодня один? А где же Бруно? И ваш белокурый мальчик?

Танцевальная площадка «Эльдорадо» уже заполнилась, и ансамбль играл зажигательную танцевальную музыку. В помещении с обитой плюшем мебелью, в котором преобладали золотистые тона, висела голубая дымка от бесчисленных сигарет. Рат прислонился к бару и вынул очередную сигарету «Оверштольц», чтобы внести и свою лепту в чрезмерно прокуренную атмосферу.

– Мы ведь не женаты, – пробормотал он, прикуривая.

– Но можете еще стать.

Гереон не должен слишком уж здесь выпендриваться – это была территория Бруно. А ему как человеку новому следовало быть начеку. То, что он производил здесь расследование по собственной инициативе, являлось нарушением должностных инструкций. Тем более что он утаивал известную ему информацию.

– Глория, золотце! – Комиссар попытался проявить больше шарма и с улыбкой облокотился на стойку.

– Да? – отозвалась работница кафе, продолжая наливать пиво. Ее длинные ногти напомнили когти хищника, когда она подавала бокал мужчине, который уже как следует набрался.

– Спасибо, моя хорошая, – проговорил этот посетитель с саксонским акцентом, одарив ее влюбленным взглядом. Турист, который, очевидно, не имел представления о том, что говорит с мужчиной.

Глория оставила его и направилась назад к Рату. Ее ожерелье коснулось тыльной части его кистей, когда она наклонилась к нему.

– Очень мило, что ты здесь опять появился. Привлекательных фараонов не так уж много.

Гереон подал ей свою пачку сигарет.

– Не хочешь сделать паузу на перекур?

Густав взял сигарету своими когтями хищника.

– Я всегда готова. Если ты со мной что-нибудь выпьешь.

Вскоре после этого перед ними стояли два бокала и бутылка виски. Рат выбрал столик подальше от ансамбля, чтобы у них была возможность поговорить. Глория щедро наполнила бокалы.

– Ну, признавайся, – сказала она, – почему фараон предлагает мне сигарету и ставит бутылку? Явно ведь не за мои красивые голубые глаза.

Барменша похлопала накладными ресницами.

– Ты догадлива, моя дорогая! – улыбнулся полицейский, и они чокнулись и выпили. – Хотя у тебя и в самом деле красивые глаза. – Рат показал Глории фото. – Он должен здесь частенько появляться.

Переодетый мужчина посмотрел на кроткое лицо Кардакова и потянулся за следующей сигаретой. Выпустив дым через нос, он кивнул.

– Точно. Он русский, да? Симпатичный парень. Но, надеюсь, вы его не арестовали? Было бы жаль.

– Не волнуйся. Сейчас я его просто ищу, потому что хочу кое-что сообщить об одном из его друзей.

– Может быть, у него рыльце в пушку?

– Да нет, если не считать, что он торгует кокаином.

– А, это есть. – Голос Глории стал более холодным. Она сначала посмотрела на собеседника, а потом на фото, и Гереон понял, что она почуяла ловушку.

– Нет, ты меня неправильно поняла. Это меня вообще не интересует. Только в том случае, если я благодаря этому его найду.

– Я не могу себе представить, чтобы он здесь продавал «порошок». Шеф этого не потерпит.

– Может быть, он находит здесь свою клиентуру?

Барменша пожала плечами и еще раз наполнила бокалы. При этом она наклонилась совсем близко к комиссару.

– То, что я тебе сейчас скажу, я скажу только тебе, потому что это и без того знает каждый фараон в Берлине. Считай это своего рода поддержкой провинциальных полицейских.

– О’кей, если ты не скажешь Бруно, что я нуждаюсь в поддержке.

Глория засмеялась.

– Итак, слушай внимательно: если здесь кто-нибудь в городе продает кокаин, то ты можешь быть уверен, что в этом замешан доктор Мабузе…[20]

– Тот самый, из кино? Что за чушь? Доктор Мабузе!

– Только не называй его так, его вообще-то зовут Иоганн Марлоу. И не спрашивай меня, откуда у него докторская степень. Наверное, купил. Так же, как он покупает вас, фараонов. Неважно, к каким грязным делам он причастен – у него всегда была безупречная репутация. Он знает Плётцензее только снаружи. Если он ждет здесь перед большими воротами, чтобы забрать одного из своих мужчин.

– И что ты хочешь мне этим сказать?

– Этого твоего дружка, – Густав показал на снимок, – ищете не только вы, полицейские. Здесь уже были несколько мужчин из «Беролины». Пару дней тому назад. У них было точно такое же фото.

– Из «Беролины»? – Рат тихо свистнул сквозь зубы. «Беролина» была одним из старейших объединений Берлина, там еще действовал кодекс чести. Убийства были под запретом. О таких бандах молодчиков и сутенеров, как «Норден» или «Иммертрой», которые начальник полиции запретил после кровавой бойни на Бреслауерштрассе, в «Беролине» высказывались с пренебрежением.

– Значит, Марлоу – председатель объединения, – констатировал Гереон.

– Не произноси его имя слишком громко! – Глория огляделась. – Нет, доктор М. не принадлежит ни к какому объединению, для этого он слишком хитер. «Беролиной» все еще руководит Красный Хуго. Но Красный Хуго делает только то, что ему говорит доктор М. Так «Беролина» заключает более выгодные сделки, и доктор М. не надрывается. – Барменша сделала последнюю затяжку и раздавила окурок в пепельнице. – Ладно, – сказала она, вставая, – работа зовет.

– Подожди…

Фальшивая женщина еще раз наклонилась к собеседнику, и ее ожерелья забренчали. Рат сунул ей пять марок.

– Еще один вопрос, – сказал он почти шепотом. – Как мне найти доктора М.?

– Ты его не найдешь. Он сам найдет тебя. – Густав сунул деньги за подвязку для чулок. – Но я тебе советую сходить в варьете. На площади Кюстринерплац несколько недель назад открылась «Плаза». У них должна быть классная программа…

Глория чмокнула Гереона в щеку и ушла. Когда она, покачивая бедрами, пробивала себе дорогу через толпу к стойке, многие мужчины в зале, а также женщины, одетые, как мужчины, смотрели ей вслед. Рат проводил ее взглядом, пока она не добралась до своего рабочего места, и одним глотком допил то, что оставалось в его бокале. У этой красотки действительно была хорошая фигура. Особенно если вспомнить, что ее зовут Густав.

11

– Я совершенно не понимаю, что с ней случилось! За все годы, что я здесь живу, такого не было никогда, а сейчас уже второй раз за эту неделю! – Вайнерт обстоятельно хлопотал над кофейником, пытаясь вставить в него фарфоровый фильтр. Через некоторое время ему, наконец, удалось это сделать. Никто из жильцов не имел достаточного опыта в таких делах – обычно этим занималась их квартирная хозяйка. Утром, когда они вставали, по квартире распространялся аромат свежего кофе. Но сегодня, когда Рат просунул через дверь свою уставшую, тяжелую с похмелья голову, в кухне был только его сосед, и теперь Гереон сидел за кухонным столом и крутил кофейную мельницу, в то время как Вайнерт ставил на плиту чайник с водой.

– Она заболела, – защитил комиссар хозяйку, хотя ему было лучше знать, что с ней случилось на самом деле. Он не видел журналиста уже несколько дней. Во время майских беспорядков тот почти постоянно отсутствовал, но именно сегодня опять появился к завтраку.

– Заболела? Она напилась, бьюсь об заклад, – заявил Вайнерт. – Здесь запах стоит, как в кабаке! Мы должны жить здесь, как монахи, а дорогая фрау Бенке устраивает себе пьяную вечеринку!

В воздухе действительно стоял тяжелый запах сладкого ликера.

– Это всего лишь человеческие слабости. Не будем ее осуждать, – сказал Рат, засыпая смолотый кофе в фильтровальный пакет. – Представь себе, что наша хозяйка была бы непогрешима! Невероятно!

Вообще-то он был рад, что домовладелица не выходила из своей комнаты. Накануне полицейский вернулся на Нюрнбергер-штрассе около трех часов ночи, и Элизабет Бенке ждала его. Едва он открыл дверь квартиры, как она тут же очутилась в прихожей, на этот раз даже не накинув палантин поверх голубой ночной рубашки. Женщина облокотилась на дверной косяк и с упреком посмотрела на своего жильца. Из ее лепета он едва мог разобрать то, что она хотела ему сказать. И хотя в «Эльдорадо» Гереон принял изрядное количество виски, он чувствовал себя вполне трезвым. Когда он подошел ближе, Элизабет упала ему на руки. Он помнил, что отнес ее в постель и там она завязала с ним нечто наподобие борьбы. Каким-то образом ему все же удалось от нее отделаться, и вскоре она заснула. Комиссар укрыл ее одеялом и еще некоторое время смотрел на нее, а когда он, наконец, лег в свою постель, будильник показывал полпятого утра. Полицейский посмотрел на маленькую стрелку, и ему ужасно захотелось отключить звонок. Он позволил себе немного поспать, до восьми часов. Слишком мало, чтобы чувствовать себя по-настоящему бодрым. Но достаточно, чтобы суметь выполнить сегодняшнюю программу на день.

Послышался резкий свист чайника, который становился все более громким.

– Естественно, ты ее понимаешь, – ухмыльнулся Вайнерт и снял чайник с плиты. – Ты вчера и сам немного перебрал.

Журналист залил кипятком молотый кофе в фильтре, и по кухне распространился приятный аромат. Один только запах кофе способен был вернуть жизненные силы. Рат с наслаждением вдыхал этот чудный аромат.

– Это старый обычай: у кого есть заботы, у того есть и ликер, – продекламировал он.

– Ну тогда у Бенке должна быть полная забот жизнь, – констатировал Вайнерт, наливая кофе в приготовленные чашки.

Гереон предпочел промолчать. Он осторожно взял чашку с горячим кофе в обе руки и подул на него.

Его сосед подсел к нему за стол и развернул воскресную газету. Беспорядкам и на этот раз была посвящена вся первая страница.

– Социал-демократы устроили вам веселую жизнь, а? – спросил Вайнерт мимоходом, не отрываясь от чтения.

– Что ты имеешь в виду?

– Вот, бои против майских демонстрантов. Ты не находишь, что все это имело довольно тяжелые последствия? Более двадцати погибших. Масса раненых. А некоторые до сих пор находятся между жизнью и смертью. – Он стал читать вслух. – «Мы и сегодня еще не можем избавиться от ощущения, что меры, принимаемые социал-демократом Цёргибелем, и в частности его запрет на демонстрации, продиктованы прежде всего партийно-политическими мотивами».

– Это ты написал?

– Три дня в некоторых рабочих кварталах шла настоящая гражданская война. И только потому, что ваш начальник полиции хотел показать коммунистам, кто в красном Берлине имеет право голоса. Небольшой силовой бой между красными, поддерживающими государственный порядок, и их противниками, для которого он не по назначению использовал полицейский аппарат, невзирая на потери!

Рат опасался, что журналист в своей интерпретации был не так уж далек от истины. Но он лишь пожал плечами:

– Я ничего не смыслю в политике. Но это было задачей полиции – восстановить покой на улицах.

– Лучше ничего мне не говори! Я в последние дни был по делам на улице и видел, что никакой покой вы там не восстановили, даже наоборот! Вы только усугубили ситуацию! Ведь красные через час отправились бы домой, если бы вы их оставили в покое!

– Но они построили баррикады! Началось мародерство! Стрельба!

– Всегда есть люди, которые используют такие беззаконные ситуации, громят витрины, грабят магазины и совершают прочие пакости. Но я не видел ни одного замаскированного снайпера-коммуниста. Только стрелявших полицейских…

– …которые каждую минуту могли быть взяты на мушку бойцами Союза Красных фронтовиков, – добавил Рат. – Они вооружены.

Теперь уже Вайнерт пожал плечами:

– Разумеется, коммунисты с их наглыми действиями тоже виновны во всеобщей истерии. Они и сейчас еще выпендриваются и используют всех погибших для своей пропаганды, хотя среди убитых нет никаких коммунистов. В среду три жертвы майских волнений должны быть похоронены во Фридрихсфельде. У их могил будет выступать лично Эрнст Тельман. Они делают из невинных жертв мучеников, создавая картину приближающейся революции. Все это абсолютная чушь, если ты меня спросишь. И вашему дорогому Цёргибелю эти идиоты играют даже на руку. Если коммунисты хотели устроить революцию, то жесткая полицейская операция была как раз кстати. Но последний погибший не был коммунистом! Он был моим ни о чем не подозревающим коллегой, который работал в «Дейли Экспресс» и оказался в неудачное время в неудачном месте. В отличие от него, многим журналистам, которых полицейские дубинки выгнали из зон беспорядков, как раз повезло. Как и коллеге из газеты «Фоссише Цайтунг», который отделался простреленной ногой.

Гереон ничего не сказал. Он вспомнил о двух погибших женщинах.

– А об угрызениях совести вашего начальника полиции ты можешь прочитать здесь. – Сосед показал ему новости на четвертой странице. Сегодня газета опять опубликовала фотографию погибшего Бориса. – После всего того насилия полиции против нас и тактики завуалирования начальника полиции по делу о майских беспорядках едва ли можно было поверить в доброжелательность полиции по отношению к прессе и в этом деле. Как это нам его доверили! Ответ прост: этот погибший возник в самое подходящее для Полицейского управления время. – Газетная бумага зашуршала, когда Вайнерт ударил ладонью по фотографии. – Этот труп – то, что надо! Смерть этого человека не имеет никакого отношения к беспорядкам. И обстоятельства этой смерти так загадочны! И жутки! Раздробленные руки и ноги. Это будет занимать Берлин еще несколько дней. И если герои отдела по расследованию убийств найдут преступника, то полиция вновь будет на высоте, как «Персил» в небе! Белой и сияющей![21] Пресса будет чествовать ее, весь Берлин будет рукоплескать. И ни один человек не вспомнит более о кровавых майских днях.

Рат кивнул, полностью погруженный в свои собственные мысли. Теория Вайнерта звучала достаточно убедительно. Оставалось только подождать, чтобы узнать, кто в этой истории окажется героем.

– Только не говори мне, что ты не написал бы эту историю, – сказал комиссар. – Если бы у тебя была эксклюзивная информация о расследовании убийства, которое интересует весь Берлин, ты ничего бы не написал только потому, что твоей историей воспользовался бы начальник полиции?

Вайнерт улыбнулся, обнажая зубы. Он выглядел, как акула с чашкой кофе.

– Я всегда радуюсь эксклюзивной информации, – сказал журналист.

– Полезно узнать. – Гереон поставил свою пустую чашку из-под кофе на стол и встал. – Да, кстати, я ведь недавно одолжил тебе десять марок…

– Завтра я тебе их отдам. Обещаю. У меня в последние дни просто не было времени сходить в банк.

Сосед, казалось, был и в самом деле немного смущен. Невозвращенные долги иногда бывают полезны, и Рат воспользовался ситуацией.

– Может быть, ты окажешь мне сегодня услугу… – сказал он как бы между прочим.

– Без проблем. – В голосе Вайнерта прозвучало облегчение. Он не заметил ловушку.

– Я могу взять на пару часов твой автомобиль?

Вайнерт громко рассмеялся.

– Один – ноль, – сказал он, подмигнув Рату. – До четырех автомобиль в твоем распоряжении, а потом он будет нужен мне самому. – Он помахал ключами. – Только не опаздывай. У меня назначена встреча, и без машины мне не обойтись.

Спортивный автомобиль журналиста песочного цвета стоял прямо у подъезда. Это была не новая, но элегантная машина. Американская модель, двухместный «Бьюик». Автомобиль, которым можно произвести впечатление на женщин. Но Гереон не собирался никого впечатлять, ему нужно было просто средство передвижения. Для осуществления сегодняшней программы на день ему бы это очень помогло. А если Вайнерт думал, что он собирается поехать с девушкой за город, – тем лучше.

***

«Делфи-Паласт» располагался непосредственно возле театра «Театер дес Вестенс» и казался храмом в реликтовом лесу, затерявшимся в Шарлоттенбурге. В саду перед входом действительно росли пальмы. А на фасаде, где обычно анонсируют программу, висел огромный плакат, который извещал, что «Делфи-Паласт» временно закрыт. Рат припарковал автомобиль на Кантштрассе, прямо перед воротами, и стал медленно подниматься по лестнице к саду. Полицейский был немного расстроен. Вообще-то он рассчитывал найти где-нибудь свежую программу, чтобы посмотреть, когда запланировано ближайшее выступление Ланы Никорос, но «Делфи», казалось, вымер. Деревья, обрамлявшие дорогу, которая вела к главному входу, производили жалкое впечатление. Несколько явно экзотических плетеных стульев, небрежно громоздившихся один на другом и пострадавших от непогоды, стояли в углу сада и уже покрылись плесенью. К входу вели сразу две наружных лестницы.

– Если вы один из людей Шнайда, то вам лучше покинуть территорию. – Резкий голос разрезал воздух. – Вы ведь не хотите, чтобы я вызвал полицию?

Рат оглянулся. От Фазаненштрассе к нему быстрыми шагами направлялся какой-то мужчина.

– Я из полиции, – сообщил ему Гереон.

Мужчина замедлил шаг. Он был элегантно одет, как будто собрался на танцы.

– В самом деле? – спросил он, подойдя к Рату. – Строительная полиция Шарлоттенбурга?

– Нет, – Комиссар предъявил ему свой жетон. – Криминальная полиция Берлина.

– Если вас вызвал господин Шнайд, я прошу вас немедленно уйти. Ему нечего жаловаться. Это наше полное право – отключать ему воду и электричество.

– Я не знаю никакого господина Шнайда. А вы, может быть, соблаговолите назвать мне ваше имя?

– Извините. – Мужчина протянул Гереону руку. – Фельтен. Я секретарь господина Зейринга.

– Кто?

– Вы, похоже, не очень многих знаете. Господин Зейринг – архитектор. Владелец и основатель «Делфи-Паласта». Могу я поинтересоваться, что вас привело к нам?

Рат вынул из кармана программку.

– Одна певица. Лана Никорос.

Фельтен взял программку и посмотрел на фотографию.

– О да! Она здесь выступала. Она из труппы Шнайда. – Он вернул программку полицейскому. – Но сюда скоро въедут другие арендаторы. И тогда будет другая программа.

– Программа меня мало интересует. Мне надо поговорить с этой женщиной. Я занимаюсь расследованием уголовного дела.

– Мне жаль. Тут я вам не смогу помочь.

– А где мне найти господина Шнайда?

Секретарь архитектора пожал плечами:

– Во всяком случае, не в его прежнем офисе в «Делфи». В отношении него открыто конкурсное производство. – Он зазвенел связкой ключей. – Ключи у меня.

– Вы не могли бы отвести меня в его офис?

Рат чувствовал себя не очень комфортно, когда следовал за Фельтеном через огромный зал, который на самом деле казался дворцом. Он был пышно и вычурно украшен, хотя на всей этой роскоши лежал небольшой слой пыли, едва заметный, но создающий впечатление запустения.

Фельтен, кажется, прочитал мысли Гереона.

– Скоро сюда снова вернется жизнь, – сказал он, указывая на строительные леса у продольной стены. – Работы уже начались.

Они прошли мимо незаметной двери, которая была слегка приоткрыта. Легким движением руки Фельтен прикрыл ее.

– Куда ведет эта дверь? – спросил Рат.

– Всего лишь на лестницу, в подвал. Офис Шнайда наверху, – ответил его спутник и тут же добавил: – …Был.

Секретарь повел комиссара направо, а потом вверх по лестнице. Они остановились перед тяжелой темной дверью, и Фельтен стал искать нужный ключ.

– Вы можете вот так просто сюда войти и выйти? – удивился полицейский.

– Никаких проблем. – Его новый знакомый усмехнулся и открыл дверь. – Конкурсный администратор – старый студенческий друг господина Зейринга.

В кабинете было темно.

– Здесь нет электричества, – извиняющимся тоном сказал Фельтен, после чего уверенным движением открыл стенной шкаф, достал свечу и зажег ее.

Желтый свет задрожал над тяжелым, темного дерева письменным столом и обитым кожей стулом. Рат быстро нашел картотеку труппы. В ней значилось множество музыкантов, певцов и танцоров, а также указывались их адреса, сценические имена, особые способности и договорной гонорар. Но среди них не было никакой Ланы Никорос. В ящике письменного стола лежали визитные карточки Йозефа Шнайда, и Гереон взял одну из них. Фельтен проследил за тем, чтобы все вернулось на свои места, прежде чем закрыл кабинет. Потом он проводил Рата до выхода.

– Приходите, когда мы опять откроемся, это непременно стоит того, – сказал он и быстро добавил: – Я, конечно, имею в виду – как частное лицо.

Комиссар был доволен, что отделался от него, в том числе и как частное лицо. Он сел в машину и стал рассматривать визитную карточку. Рядом с адресом офиса на Кантштрассе на ней был указан также и домашний адрес Йозефа Шнайда.

После долгой холодной зимы май, кажется, наконец-то принес желанное тепло. Рат поехал с открытым верхом по Будапестер-штрассе, наслаждаясь встречным ветром. На некоторых деревьях в Тиргартене вновь появилась нежная зелень. Весна не давала сбить себя с толку, несмотря на серый город с его холодными каменными стенами. Это было здорово – иметь такой автомобиль, пусть даже не очень дешевый. Надо будет спросить шефа, как ему приобрести «Форд». Насколько Гереону было известно, в случае использования частного автомобиля в служебных целях затраты каким-то образом компенсировались при уплате налогов. В офисе были коллеги, которые завидовали Бруно из-за его личного роскошного автомобиля. Некоторые поговаривали, что Эмми Вольтер вступила в брак, имея солидные деньги. Жалованье сотрудников криминальной полиции, во всяком случае, было довольно скромным. В том числе и у старшего комиссара, и уж тем более у простого комиссара по уголовным делам. И богатой женщины у Рата не было, разве что только сосед с автомобилем.

Тиргартенштрассе была престижным местом. Слева – зелень парка, справа – дома с роскошными фасадами. Старый Запад… Его великие времена прошли. Сегодня те, кто может себе это позволить, строят свои виллы значительно дальше, в Груневальде. Но Гереон больше обращал внимание на номера домов, нежели на лепные украшения. Он припарковал «Бьюик» недалеко от Кемперплац, под деревом, и ему пришлось пройти некоторое расстояние, прежде чем он оказался у нужного дома.

На фасаде особняка Шнайда было столько лепнины, что казалось, гипсовые ангелы там, наверху, должны побороться между собой, чтобы не потерять свое место. Рату повезло, хозяин был дома. Слуга повел его в гостиную, которая ни в чем не уступала фасаду. Здесь мало ощущалось, что в этом доме проживает банкрот. Комиссару не пришлось долго ждать – вскоре перед ним предстал опиравшийся на трость Йозеф Шнайд собственной персоной. Это была внушительная фигура в домашнем халате со старомодной бородкой.

– Лана Никорос? – переспрсил он. – Конечно, я ее знаю. Я отбил ее у Фрица. Жаль, что нам пришлось временно закрыться. Я боюсь, что она вернулась к нему. Но точно не могу вам сказать. Эта мини-война, которую мне навязал Зейринг, отнимает у меня сейчас много времени. Не спрашивайте меня, где сейчас мои артисты. Он их всех выставил за дверь, как и персонал. Он ведь только инсценировал конкурс по банкротству, потому что хочет от меня избавиться. Ведь я стою на пути его нового арендатора.

– Фрица?

– Да, Бушмана. У него несколько варьете в городе. И несколько танц-кафе. Вам нужно как следует изучить ночную жизнь Берлина, тогда вы наверняка найдете Лану. – Шнайд теребил серебряную ручку своей трости.

– Может быть, вы дадите мне ее адрес?

– Адрес? Нет. Я получил ее вместе с ансамблем и через ансамбль же платил ей.

– Какой ансамбль?

– Русский. Ну, я вам скажу, и играли же они джаз! Как негры из «Коттон Клаб»! Их лидера зовут Илья Тречков, он трубач. Если вы найдете его, то найдете и Лану.

– Значит, она русская?

– Да, а вы думали кто?

Рат вышел на улицу и посмотрел на часы. У него еще было время. Раз уж он был на машине, надо было этим воспользоваться.

***

Час спустя Гереон припарковал машину во внутреннем дворе Полицейского управления. Он проехал немало километров, но при этом ему не удалось добиться ничего, кроме непродолжительной прогулки на автомобиле по Берлину. Сначала он еще раз побывал у Мёкернбрюкке, а потом медленно проехал по Темпельхофер Уфер, не зная наверняка, что он там искал. Втайне полицейский надеялся случайно увидеть там Кардакова. Но среди пешеходов, которые прогуливались воскресным днем и с интересом рассматривали место происшествия, он не увидел ни одного знакомого лица – даже никого из «замка». Еще немного – и это место перестанет быть местом преступления и превратится просто в поврежденное береговое заграждение, ремонт которого городская администрация будет оттягивать, насколько это возможно.

Потом комиссар поехал на восток. Через Шиллингбрюкке, непосредственно в район Штралау, а после этого в центр Фридрихсхайна. Он не решился выйти на Кюстринерплац. Это был не тот район, где, просто так припарковав американский автомобиль песочного цвета, можно было рассчитывать на то, что, вернувшись, ты найдешь его в надлежащем состоянии. Если вообще найдешь. Квартал вокруг Силезского вокзала считался одним из районов, пользовавшихся самой дурной славой в городе. Полицейские осмеливались патрулировать там улицы только небольшими группами, а сотрудники криминальной полиции старались по возможности не привлекать к себе внимания. Квартал полностью контролировался уголовными элементами. Полиция не могла в значительной степени повлиять на ситуацию и переложила эту функцию на объединения, которые должны были поддерживать определенный порядок.

«Плаза» когда-то была вокзалом, но поезда здесь не останавливались уже больше сорока лет, и с тех пор старые здания прежнего вокзала Остбанхоф использовались в качестве складов. Так было, пока Юлес Маркс не перестроил просторный холл вокзала на Кюстринерплац в зал для варьете, который вмещал около трех тысяч зрителей. Варьете открылось только в начале года. Рат сначала исследовал продольную сторону этого огромного строения. Улица все еще называлась Ам Остбанхоф. Очевидно, для варьете была перестроена только передняя часть здания, а сзади до сих пор сохранялись складские помещения, часть из которых была основательно разрушена. Потом Гереон медленно поехал вдоль только что отремонтированного фасада вокзала. Реклама из больших светящихся букв, которые составляли название «Плаза», еще не была включена. Пестрые плакаты у главного входа обещали программу на тему «Дикий Запад», что было не лишено определенной иронии, как показалось Рату. В Берлине Восток был более диким, чем Запад.

Никакого следа присутствия Иоганна Марлоу. «Его ты не найдешь, он найдет тебя сам», – вспомнил комиссар слова Глории. Он ведь даже не знал, как вообще выглядит доктор М.

Именно поэтому он поехал в Управление и теперь поднимался по лестнице. На самом верхнем этаже «замка» располагалась инспекция I и отдел криминалистической техники, сокращенно «КТ». Но в картотеке криминалистического учета не было ничего об Иоганне Марлоу. Незапятнанная репутация. У этого мужчины и в самом деле не было ни одной судимости и ни одной протокольной записи – он даже ни разу не проехал по Потсдамерплац на красный сигнал светофора. То же самое касалось и Алексея Ивановича Кардакова. До сего времени он успешно скрывал свою торговлю кокаином от берлинской полиции. Так что визит к коллегам в отдел по борьбе с наркотиками был излишним, и Рат сразу отправился на первый этаж.

Однако паспортное бюро в западном крыле в воскресенье было закрыто. Приема посетителей не было, но, насколько Гереону было известно, по воскресеньям там работали, возможно, усеченным составом. Он стал обследовать поочередно все двери, и ему повезло: когда он завернул за угол и открыл среднюю дверь, которая вела в северное крыло, он увидел седовласого мужчину в пальто, который как раз собирался уже запирать дверь конторы.

– Мы уже закончили, – сказал этот мужчина, когда Рат обратился к нему. – Уже час дня.

– Что делать! Криминальная полиция тоже сегодня работает! – возразил ему комиссар. – Преступники не придерживаются рабочего графика.

– Мне нужно еще сходить на склад, за бланками.

– Я вас не задержу. Мне нужна всего лишь небольшая справка по адресу.

Седовласый вздохнул и стал поворачивать ключ в обратном направлении.

– Н-да, но тогда я надеюсь, что криминальная полиция также окажет мне услугу, если у меня в этом будет необходимость.

Он привел Рата в аккуратно убранный кабинет и достал из кармана пальто футляр с очками. За низкой деревянной перегородкой, которая отделяла посетителей от сотрудников отдела, ровными рядами располагались письменные столы, стеллажи и каталожные шкафы.

– В какой инспекции вы работаете? – спросил сотрудник бюро.

– В инспекции Е.

Старик быстро посмотрел на полицейского поверх очков, которые он только что нацепил.

– Какая буква?

Рат чуть было не сказал еще раз «Е», но потом понял, что имел в виду его собеседник.

– «К», – коротко ответил он.

Седовласый с шумом открыл шкаф на роликах.

– А фамилия полностью?

– Кардаков.

Старик уже выдвинул ящик и начал искать.

– Алексей Иванович Кардаков, – добавил Гереон, надеясь, что этим поможет сотруднику паспортного бюро.

Но тот внезапно прекратил рыться в картотеке.

– Но это не немецкая фамилия, – сказал он.

– Нет. Кардаков – русский.

Собеседник комиссара закатил глаза. Он задвинул ящик, закрыл шкаф и шумно зазвенел ключами.

– А вы не могли это сразу сказать? – спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: – Пойдемте со мной.

Он провел Рата через три следующих кабинета, каждый из которых выглядел, как первый.

– Комната сто пятьдесят два. Паспортное бюро для иностранных граждан, – объявил старик, когда они оказались в четвертом кабинете. Всю дальнейшую процедуру Гереон уже знал. Шкаф на роликах, ящик, поиски. Это продолжалось недолго. Старик вынул из ящика карточку.

– Вот он… Кардаков, Алексей Иванович. Родился двадцать пятого июля тысяча восемьсот девяносто шестого года в Санкт-Петербурге, в России. Зарегистрирован в Берлине пятнадцатого декабря тысяча девятьсот двадцатого…

– Мне нужен адрес!

– Не спешите, молодой человек. – Опять полный упрека взгляд поверх очков. – Зарегистрирован в Берлине пятнадцатого декабря тысяча девятьсот двадцатого… – повторил он голосом, исполненным спокойствия, которое сводило Рата с ума. Это был тип прусского чиновника, от которого полиции никогда не было никакого толку. – Проживает на Нюрнбергерштра…

– Нет, это его старый адрес.

– Дорогой господин комиссар! Зачем вы меня, собственно говоря, беспокоите, если вы уже все знаете?

– Извините, но этот человек выехал оттуда месяц назад.

Сотрудник бюро стал изучать листок.

– Здесь об этом ничего не сказано. Кардаков уже три года проживает по этому адресу. – Он еще раз взглянул на бумагу. – Через неделю он должен продлить свой желтый паспорт. Иностранцы обязаны это делать каждые полгода. Тогда он, воспользовавшись случаем, укажет новое место проживания. Шестнадцатого мая я смогу вам что-то сказать.

– Благодарю вас, вы очень мне помогли, – сказал Гереон приветливым голосом, насколько для него это было возможно. Но внутри у него все кипело. Больше всего ему хотелось удушить этого старика, но потом ему в голову пришла более подходящая идея. – Подождите, – сказал он, когда седовласый уже стоял у двери. – Подождите! Вы мне можете оказать еще одну услугу? Мне нужен адрес одной женщины. Лана Никорос.

Старик что-то проворчал, но не стал возражать.

– Похоже, что это тоже не немецкая фамилия, – сказал он.

***

Визит в «замок» оказался не очень удачным. Ни в отделе криминалистической техники, ни в паспортном бюро Рат не получил никакой информации, которая помогла бы ему в расследовании. Лана Никорос не была зарегистрирована в Берлине. Но, по крайней мере, он теперь знал, что Кардаков скоро должен продлить свой паспорт. Если он не появится, то будет как минимум ясно, что русский действительно исчез. Если бы дело было только в последней арендной плате, то он как иностранец ни за что не стал бы рисковать и жить в Германии без действующих документов.

Большие белые буквы оторвали комиссара от его мыслей. «ИНСПЕКЦИЯ ПО РАССЛЕДОВАНИЮ УБИЙСТВ». Гереон не отрываясь уставился на стеклянную двустворчатую дверь. Каким-то образом он очутился на втором этаже. Сила привычки? Неделю назад он уже однажды стоял перед этой дверью и тогда впервые увидел ее. Сегодня коридор был пуст. Рат быстро повернулся и направился в то крыло здания, где располагалась полиция нравов. Не хватало только встретить здесь Вильгельма Бёма! Но и в коридоре инспекции Е было все спокойно: из кабинетов не доносилось ни звуков, ни голосов, ни стука пишущих машинок. А вот этажом выше, в политическом отделе, все еще продолжалась напряженная работа. Из-за майских беспорядков камеры полицейской тюрьмы были переполнены. Но в инспекции Е сегодня не работал ни один человек. Их офис должен был сегодня быть оазисом покоя внутри суетливого города. Самое подходящее место для размышлений вообще-то.

Дверь была не заперта. Комиссар рассчитывал, что в кабинете никого нет, и был очень удивлен, когда увидел там своего коллегу.

– Штефан!

Новичок Йеннике сидел за письменным столом Дяди, углубившись в гору бумаг. Услышав свое имя, он выпрямился.

– Привет, Гереон! – Йенике, похоже, был удивлен не меньше, чем Рат. – Господи, тебе эта банда тоже не дает покоя? Я хотел еще раз посмотреть дело Кёнига. Этот тип не выходит у меня из головы. Обычный, порядочный фотограф – и вдруг такое свинство.

– Дело Кёнига отдела IA? Оно лежит у меня в столе. Это я его нарыл, не Бруно.

– Точно! – Штефан запихнул бумаги с письменного стола Вольтера назад в ящик и задвинул его.

– Это я бы долго искал.

Ящик письменного стола Рата был еще полупустым. Он быстро нашел папку, в которой были отмечены политические предпочтения Кёнига, и бросил ее Йенике.

Коллега ловко поймал ее. Говорили, что он играл в гандбол.

– Спасибо! – Светловолосый молодой человек прошагал с папкой к своему письменному столу. – А что тебя принесло сюда в воскресный день?

Хороший вопрос. У Гереона не было желания притворяться, что он увлечен этим порноделом, чтобы потом, чего доброго, вместе с новичком ломать голову над делом Кёнига. А то, что он искал русского по имени Кардаков, мальчишки не касалось.

– Скука, – ответил он. – У меня нет автомобиля, который я мог бы помыть.

Йенике засмеялся. Скорее, вынужденно – все-таки у Рата была более высокая должность.

– Теперь я знаю, почему здесь нет Бруно. – Блондин откашлялся. – Да я тоже не собираюсь проводить здесь все воскресенье. «Герта» сегодня играет с «Зюдштерн». Не хочешь пойти?

– Я думал, ты гандболист.

– Я и в футбол играл, еще в юности. Стоял в воротах за «Викторию Алленштайн». А в гандбол начал играть только в Потсдаме, когда учился в полицейской школе. Тоже вратарем.

– «Герта» сегодня все равно победит, – предположил Рат. – У них ведь монополия на берлинских мастеров. – Он сделал вид, будто что-то ищет в своем письменном столе. – Я сейчас тоже ухожу. Я хотел только посмотреть… Ах, вот он!

Комиссар вытащил из ящика кошелек, который положил туда три секунды назад.

– Ух! – выдохнул он с облегчением. – А я уж думал, его стянул у меня какой-нибудь карманник на Алексе – и оставил меня на выходные без денег.

Гереон положил кошелек в карман и направился к двери.

– Так что до завтра.

***

Два дня они не видели своего молодого коллегу, и именно сегодня Йенике опять появился! Рату показалось, что новичок испытывал еще большую неловкость от этой неожиданной встречи, чем он сам. Это тоже было не совсем прилично – копаться в чужих письменных столах. Знал ли об этом Бруно? Вероятно, нет. Гереон решил ничего ему об этом не рассказывать. А пока Штефан будет пребывать в страхе от того, что он может это сделать. Было бы неплохо, если бы Йенике понял, что обязан вести себя более обходительно.

Спускаясь по лестнице, Рат ощутил сильное чувство голода. Была только половина второго, и у него было еще достаточно времени, чтобы перекусить. Но не в столовой. Он направился не во внутренний двор, а к выходу на Дирксенштрассе. Арки городской железной дороги освещались тонкими солнечными лучами, а на Алексе свистел резкий ветер, и комиссар с трудом удержал на голове шляпу, когда завернул туда. Несмотря на воскресный день, на площади, окруженной строительными заборами, царила сутолока. Торговец журналами рекламировал бульварную прессу по цене 20 пфеннигов за штуку: «Брак! С интересными и пикантными подробностями!» Рат задавался вопросом: появится ли здесь вновь тот самый торговец порнопродукцией, благодаря которому их розыскные мероприятия принесли успех? Он протиснулся через толпу, с трудом преодолел узкий проход между зданием «Ашингер» и стоявшим перед ним хлебным фургоном и вошел внутрь.

В помещении было сумрачно, но в то же время полицейский ощутил приятное тепло. Здесь пахло пивом и табачным дымом. Рат снял с крючка воскресную газету и стал искать свободный столик. Подошел официант, и Гереон заказал жаркое из говядины с клёцками и пиво, а потом развернул газету. В сегодняшнем номере тоже было опубликовано фото трупа Бориса, и материал, относящийся к этому, занимал две следующие страницы. И хотя текст на этот раз выглядел более объемным, существенных новостей в нем все еще не было. Расследования Бёма пока не дали особых результатов.

– Похоже, вы не только агитируете за «Ашингер», но и едите здесь! – послышался чей-то голос.

Полицейский вздрогнул от неожиданности, оторвавшись от своих мыслей. Перед ним стояла девушка в темном пальто. Шарлотта Риттер. И она улыбалась. Гереон поспешно сложил газету и пробормотал приветствие. Стенографистка продолжала стоять.

– У вас свободно? – спросила она, указывая на место за его столиком.

– Конечно. – Комиссар встал и отодвинул стул, помогая ей сесть. В тот момент, когда он стоял позади Шарлотты, глядя на ее тонкую шею, он ощутил исходивший от нее приятный аромат.

Риттер села за стол, и он стал размышлять, как ему начать разговор с ней. Прежде чем он успел сказать какую-то глупость, официант принес для него еду.

– Мне, пожалуйста, только кофе, – сказала девушка и пожелала Гереону приятного аппетита.

– Спасибо. – Больше всего ему хотелось забрать жаркое с собой. – Опять мы с вами встретились, – добавил он вместо этого и начал есть. – Вы тоже сегодня были в Управлении?

– Что значит «была»? Я сейчас снова туда вернусь. Бём отпустил меня ненадолго. Очень много работы! Поэтому у нас опять рабочий выходной. – Шарли дернула плечами, как будто хотела сказать: «Что же? Ничего не поделаешь!»

– И как? Есть результат?

– Результат – это слишком громко сказано. Странное дело. Совершенно не за что зацепиться. Я боюсь, что с делом «Водолей» нам еще предстоит немало повозиться.

– «Водолей»?

– Несмотря на то что это не классический утопленник. Но как иначе назвать его дело, если мы не знаем имени жертвы?

– Вы не идентифицировали труп?

– Если бы мы знали его имя, то значительно продвинулись бы вперед. А так мы, к сожалению, все топчемся на месте. Хотя Цёргибель хотел видеть результаты еще позавчера.

Угрызения совести начальника полиции. Вайнерт был прав. Толстяк нажал на тюбик, он хотел быстрого успеха. Следователи, занимающиеся убийствами, были самыми любимыми полицейскими Берлина, столь же популярными, как актеры UFA. А инспекция А имела невероятный уровень раскрываемости, и Цёргибель, очевидно, возлагал на них большие надежды. И, разумеется, Дёррцвибель[22], как за глаза звали начальника полиции его сотрудники, испытывал давление. Кличка эта к нему приклеилась еще в период работы Карла Цёргибеля начальником полиции в Кёльне.

– А я думал, все силы инспекции А сконцентрированы сейчас на расследовании убийств во время майских беспорядков, – заметил Рат.

Его собеседница покачала головой.

– Этим занимается только IA. У политической полиции все письменные столы завалены делами по погибшим. Такого давно не было. Массовая обработка в чистом виде. Поверьте мне, расследовать «майский» труп было бы для нас проще. Ход событий в большинстве случаев устанавливается достаточно быстро. Даже если тем самым наживаешь себе врагов среди коллег.

– Почему? – вопрошающе посмотрел Гереон на стенографистку.

– Я бы сказала так: несомненно, во время боев было выпущено слишком много полицейских пуль. И достаточно мало пуль коммунистов.

Похоже, она была хорошо информирована.

– Но кроме IA, расследование проводит и соответствующий отдел, – возразил комиссар. – В конце концов, коллеги привыкли к тому, что они не пользуются особой популярностью.

Официант принес кофейник и налил кофе.

– Кофе в инспекции Е такой же ужасный, как и у нас? – спросила Шарлотта.

– Вы знаете, что я работаю в полиции нравов? – удивился Рат.

Девушка засмеялась. Ее ямочка была очаровательной. Хорошо, что Гереон сидел.

– Ну тот, кто добровольно стоит в коридоре с Парабеллумом-Вольтером, вероятно, работает вместе с ним, – сказала она. – Умение делать выводы в инспекции по расследованию убийств является условием принятия на работу. В том числе и на должность стенографистки. – Риттер осторожно сделала глоток кофе.

– Парабеллум? – Такую кличку комиссар слышал впервые.

– Да, этот юноша был раньше инструктором в тире. Он считался одним из лучших стрелков в Берлинской полиции.

– Серьезно? – Рат никогда бы не подумал этого о Бруно. Внезапно ему пришло в голову, что он никогда не видел, как тот стреляет. В полиции нравов сорудникам не так уж часто случается прибегать к оружию.

– Вам следовало бы почаще питаться в столовой, а не в «Ашингер», – посоветовала Шарлотта. – Там можно узнать много интересного о коллегах. В том числе и о вас.

– Обо мне? – Гереон был поражен. – И вам известно мое имя?

– Уф! – воскликнула девушка и настолько явно прикрыла рот рукой, что Рат понял всю несерьезность ее фразы и ухмыльнулся. – Не будьте таким лицемером! – сказала она. – Вы ведь еще вчера знали, что я стенографистка. Значит, вы уже собрали про меня информации больше, чем говорите. И я все же очень надеюсь, что к ней относится и мое имя. – Она театрально вздохнула. – Что делать, – проговорила она, – мир тесен. А «замок» тем более.

– Один из лучших стрелков Берлинской полиции. Добрый старый Бруно! – Рат покачал головой. – Как же такие люди оказываются в полиции нравов?

– Хороший вопрос. – Риттер помешала ложечкой кофе и улыбнулась собеседнику. – Вы-то как попали в инспекцию Е?

– Это длинная история. Я думаю, значительно длиннее, чем одна чашка кофе. Вам лучше поинтересоваться этим в столовой.

– Там действительно много говорят о вас, но узнать можно лишь немногое. – Шарлотта указала на кофейник. – Кроме того, у меня здесь вон сколько кофе.

– Моя история длиннее, чем все сплетни.

– Значит, я должна пригласить вас на кофе с тортом, если хочу услышать вашу историю, господин Рат?

– Как минимум. – Гереон на мгновенье задумался, а потом проговорил: – А на что я должен пригласить вас, если я хочу услышать вашу историю?

– Я думаю, ужина будет достаточно.

***

Когда он уже опять сидел в машине, мысли его все еще кружились вокруг нее. Он бесцельно ехал по городу и наслаждался свободными улицами ранним воскресным вечером. Для чего она пришла в «Ашингер»? Кофе она могла выпить и в инспекции А. И там всегда было достаточно кондитерских изделий, об этом заботился Эрнст Геннат, шеф инспекции по расследованию убийств, одержимый страстью к сладкому. Может быть, Риттер должна была вынюхать у него что-то по заданию Бёма? В связи с их встречей на Мёкернбрюкке? Но почему она тогда так с ним кокетничала? Или это тоже входило в ее планы?

Постепенно пришло время возвращаться домой. Отрезок, который Гереон проехал, был бы идеальным для его отца, если бы тот и в самом деле решил его навестить. Идеальный маршрут для провинциальных туристов, таких, как Энгельберт Рат: от Алекса на Кёнигштрассе, мимо ратуши и замка, через Шлоссбрюкке на Линден, мимо Арсенала и «Альте Вахе» на Шарлоттенштрассе, круг через Жандарменмаркт, по Лейпцигерштрассе и Вильгельм-штрассе, мимо министерств, назад на Линден и потом через Бранденбургские ворота. Сжатая программа по Пруссии для образцового прусского служащего Энгельберта Рата, гордости кёльнской полиции. И в «Бьюике» Вайнерта было комфортнее, чем в туристическом автобусе Käse, набитом массой шумных туристов. Но в ближайшее время Гереон Рат вообще-то не планировал приезд отца. Тот лишь дважды позвонил ему в Берлин, причем оба раза в Управление, и только коротко справился о том, как его сын вжился в коллектив. Рат-младший знал своего отца с тех пор, как только научился думать: Энгельберта всегда интересовали служебные дела и никогда частные. Только мать уже много раз звонила Гереону в квартиру на Нюрнбергерштрассе, но от ее обеспокоенных звонков он мог отказаться. И в данном случае даже сдержанность отца зачастую была ему ближе.

На Потсдамерплац комиссар остановился на перекрестке. Была четверть четвертого. В тот момент, когда светофор на мачте как раз переключился на зеленый сигнал, он увидел на афишной тумбе плакат. Полицейский уже хотел нажать педаль газа, но оставил ногу на тормозе. Позади него загудел водитель такси. Рат дал ему дорогу, свернул на Потсдамерштрассе и стал искать парковочное место. Он встал справа, сразу за Josty, а затем вышел из машины и прошел пару метров назад до угла улицы. Перед рекламным щитом высотой с дом, который отгораживал строительную площадку от тротуара, стояла афишная тумба. Буквы на ней были значительно меньше и скромнее, чем огромные надписи на стене сзади, но он сумел прочесть надпись на ней. «Играет Илья Тречков», – гласил плакат, заманивающий гостей в Европейский павильон. Комиссар записал время и, довольный, направился назад к машине. Пожалуй, это был бы подходящий предлог для встречи с Шарлотой Риттер, подумал он. В Европейском доме был еще и кинотеатр. В целом день был вполне успешным. Интересно, каким будет вечер.

***

Когда Рат вернулся на Нюрнбергерштрассе, Вайнерт уже ждал его на улице. Часы показывали без пяти четыре. Гереон остановил автомобиль прямо у ног журналиста, потянул ручной тормоз и вышел из машины.

– Минута в минуту, – сказал его сосед одобрительно и сел на место водителя. – Ну как? Ты доволен?

– Во всяком случае, лучше, чем у BVG[23].

– Надо думать. – Вайнерт отпустил тормоз и включил передачу. – Ну, тогда приятного вечера с полицейскими! – крикнул он через плечо и нажал педаль газа.

Рат не понял, что он имел в виду этими словами. Когда комиссар открыл дверь квартиры, из кухни доносились чьи-то голоса. Видимо, у Бенке гости. Мужского пола. С тех пор, как он здесь поселился, этого еще не было ни разу.

Гереон прямиком прошел в свою комнату и повесил пальто. Его взгляд упал на карту города издательства Pharus, висевшую на стене. Накануне он повесил ее рядом со сломанным платяным шкафом, а потом подошел к ней, взяв жестяную банку с булавками. Первую булавку он воткнул в Ландвер-канал, рядом с Мёкернбрюкке, где из канала достали труп Бориса, вторую – в Нюрнбергерштрассе, 28, где Борис незадолго до своей смерти искал Алексея Кардакова, а остальные булавки расположились на Луизенуфер, возле зоопарка, у кафе «Берлин» и на Лютерштрассе, в «Эльдорадо». След Кардакова. Он вел к Кюстринерплац. «Плаза». Там сидел человек, от которого Кардаков получал кокаин. Рат подошел ближе к карте и вытащил булавку, которая отмечала осиротевший в настоящее время «Делфи-Паласт», и воткнул ее рядом с Ангальтским вокзалом. Европейский дом на Кёниггрэтцерштрассе, где Илья Тречков нашел новую работу. А возможно, ее там нашла и Лана Никорос.

Рат вынул из кармана фотографии обоих русских, высококачественную копию фото Кардакова и газетный обрывок с фотографией трупа Бориса, и прикрепил их кнопками рядом с картой, а потом добавил туда же программку «Делфи-Паласта» с изображением певицы. Была ли какая-нибудь связь между всеми троими? Певица была русской и являлась подругой Кардакова. Может быть, она была замужем за Борисом? Любовная парочка убила супруга и исчезла. Такое нередко случается. Полицейский, сам того не замечая, покачал головой, а потом достал из бумажника визитную карточку Йозефа Шнайда и прикрепил ее к программке.

Он отошел на шаг назад и стал рассматривать карту Pharus, как художник рассматривает свое произведение. Иногда он видел какой-то рисунок, какую-то стыковку, территориальную близость или еще какую-либо связь. Но сейчас булавки, казалось, хаотично распределились по всему городу. Следы Бориса и Кардакова пересекались только в одном месте: на Нюрнбергерштрассе, 28. Уже несколько лет у Рата была привычка отмечать на карте города важные точки расследования, но свою собственную квартиру он еще никогда не маркировал булавкой. Однажды – это всегда первый раз, подумал он.

В дверь постучали. Вайнерт определенно не мог вернуться. Может быть, Бенке хотела пригласить Гереона в кухню к своему гостю? Рат открыл дверцу шкафа. Готическая резьба закрыла фотографии на стене и небольшую часть городской карты.

– Войдите! – крикнул он, и дверь в комнату открылась.

– Сюрприз! – раздался мужской голос.

В дверях стоял Бруно Вольтер. Дядя рассмеялся.

– Ну, ты можешь уже закрыть рот, – сказал он. – Я подумал, раз уж я пришел к Элизабет, то надо проверить, дома ли мой коллега. Я хотел посмотреть, как ты устроился. Вижу, неплохо.

Вообще-то Рат никак не рассчитывал на такой визит. Бруно порекомендовал ему квартиру Элизабет Бенке, потому что знал ее лично. Он воевал вместе с ее погибшим мужем и вроде даже в свое время передал молодой вдове известие о его смерти. Гереон отгонял от себя подобные истории, как и все, что было связано с войной.

– А я не заметил твою машину, – сказал комиссар. – Ты приходил к Э… к фрау Бенке?

Вольтер кивнул и сделал шаг в комнату. Он был уже в пальто и держал в руке шляпу.

– Сегодня годовщина смерти ее мужа, – сказал он. – Я каждый год в этот день приношу ей цветы. Гельмут Бенке был лучшим товарищем, какого только можно себе представить.

Рат сглотнул. Вот почему она прошлой ночью напилась! Ее муж погиб двенадцать лет тому назад. Она напилась и искала немного человеческого тепла. И здесь как раз случайно пришел он.

Дядя огляделся и одобрительно кивнул.

– Очень уютно, – сказал он, а потом его взгляд остановился на городской карте. – А этот уголок выглядит почти точно так же, как в комиссариате.

– Или как в исповедальне, – поправил его подчиненный. Он считал, что платяной шкаф значительно больше бросается в глаза, чем городская карта. Но Бруно шкаф тоже не заинтересовал.

– Это здесь русский побывал? – Вольтер указал на сломанную боковую стенку шкафа.

Кто бы мог подумать! Элизабет уже наболтала. Рат кивнул.

– Какой-то пьяный.

– И что? Он появлялся еще раз?

«Да, в виде трупа», – подумал Гереон, но вместо ответа покачал головой.

– Я тогда сразу сказал Элизабет, чтобы она не пускала в квартиру никаких русских. С ними одни неприятности. Неважно, большевики они, или монархисты, или еще кто-нибудь. – Старший комиссар неожиданно жестко посмотрел Рату в глаза, как на допросе. – Поэтому в качестве нового жильца я порекомендовал ей своего коллегу. Надеюсь, что он не доставит ей хлопот. – Складывалось ощущение, будто Элизабет Бенке поведала другу своего мужа кое-что. Спрашивалось только – что именно и в каком объеме?

Рат предпочел сменить тему.

– Хочешь что-нибудь выпить? – спросил он и сделал шаг к двери. Ему хотелось выпроводить Бруно из своей комнаты, пока тот не бросил свой любопытный взгляд на городскую карту. – Тогда, пожалуй, пойдем на кухню, там…

Вольтер сделал возражающий жест.

– Не беспокойся, меня уже угостили наилучшим образом. Я забежал к тебе просто так, на секунду. – Он на мгновенье задумался. – Может быть, мы сегодня вечером выпьем вместе пивка? У меня, во Фриденау? Эмми нам что-нибудь приготовит поесть.

– Спасибо за приглашение. Я бы с удовольствием, но, к сожалению, сегодня вечером не получится… – Рат, извиняясь, дернул плечами. – Я иду в варьете.

– Понимаю, – кивнул его шеф, и по его лицу пробежала легкая ухмылка. – Когда-то ты должен выбираться из своей тюрьмы-исповедальни. Я надеюсь, она симпатичная!

На улице загудел автомобиль.

– Ну, мне пора, – сказал Дядя, надевая шляпу. – Тогда до завтра.

Гереон подошел к окну и осторожно посмотрел из-за шторы вниз. Перед входной дверью у обочины стоял черный «Форд», модель А. Это была машина Бруно. За рулем сидел молодой человек, которого Рат не знал. Был ли у его начальника сын? Комиссар вдруг подумал, что он не так много знает о своем коллеге. Бруно сел в машину, и она тронулась с места, сделала резкий разворот и помчалась в направлении Тауентциена. Фриденау находился в другой стороне. Вольтер пока не собирался домой.

***

Гереон непроизвольно поднял воротник пальто, когда вышел из поезда городской железной дороги на Силезском вокзале. Он надеялся, что его не сразу опознают как стража порядка. Полицейский жетон не являлся хорошей рекомендацией в данном случае. Заряженный маузер был у комиссара в кобуре под пиджаком. Его тяжесть успокаивала Рата. В этом квартале никогда не знаешь, что может случиться.

Именно это привлекало многих любителей ночных приключений: провести ночь в квартале Штралау, посидеть в баре рядом с более или менее дерзкими преступными элементами и красивыми женщинами, бросая им украдкой взгляды с соседнего стола, – это было увлекательнее, чем веселиться в светских кварталах в западной части города. На Курфюрстендамм ты рискуешь максимум быть избитым отрядом штурмовиков, если имеешь недостаточно арийскую внешность, но здесь, в восточной части, если повезет, можно даже нарваться на перестрелку между настоящими криминальными структурами.

Уже стемнело, когда Рат оказался на Кюстринерплац. Даже уличное освещение здесь, в восточной части, казалось более сумеречным, чем в Сити или в Шарлоттенбурге. Будто уличные фонари стыдились того, что они освещали. Неоновые буквы на фасаде «Плазы» добавляли света, рассеивая его в темноте. Прожекторы отбрасывали лучи на все три этажа до самой балюстрады на крыше. «Плаза» сияла, как маленький светящийся остров, в этом мрачном квартале.

Перед входом постоянно останавливались такси, высаживая посетителей в дорогой одежде – жаждущих приключений туристов, приехавших сюда из западной части города. Люди из квартала, которые накопили какое-то количество денег для посещения варьете, приходили пешком или приезжали на велосипеде. Рат смешался с пестрой толпой, и она пронесла его мимо касс, через фойе и гардероб в огромный зрительный зал.

На него произвело сильное впечатление то, что Юлес Маркс сделал из старого холла вокзала. Комиссару открылся огромный зал, не имевший ни единого угла: везде были только плавные закругления. В «Плазе» насчитывалось три тысячи сидячих мест, и было похоже, что сегодняшним вечером все они будут заняты. В зале уже определенно собралось больше тысячи посетителей, и через десять минут программа должна была начаться. Заиграл оркестр, но из-за гула голосов зрителей, искавших свои места, его было едва слышно.

Рат огляделся. Для него оставалось загадкой, как он найдет Марлоу среди трех тысяч зрителей. Он сел на свое место и стал листать программку, при этом довольно заметно теребя в руках фотографию Кардакова.

– Он тоже будет выступать? – спросила его соседка, стройная дама в очках, похожая на преподавателя по блокфлейте.

Полицейский что-то пробормотал о каком-то знакомом. Жещина покраснела и отвернулась от него. Он мог догадаться, что она думала. Сосед с другой стороны вообще не проявил к нему никакого интереса. Вероятно, его немного развлек эпизод с преподавательницей по блокфлейте. Рат, разозлившись, убрал фотографию. Между тем погас свет. Первым выступал фокусник, который выглядел, как колдун, потом акробаты с лассо в ковбойских костюмах и метатель ножей в индийских украшениях. Когда затем еще один ковбой затянул свою жалобную песню об одиночестве в прериях, Гереону захотелось забросать его помидорами. Но, к сожалению, у него их не было.

Почему он, собственно говоря, сидел здесь? Ему нужен был Марлоу! Вместо этого он смотрел программу варьете, хотя еще в детстве не любил цирк. Комиссар сжал зубы и продержался до антракта. Когда другие направились в фойе, он некоторое время оставался на своем месте и оглядывался по сторонам. Зрители, недовольно ворча, протискивались мимо Рата. Среди множества окружавших его людей никто не бросился ему в глаза. А сам Гереон не знал, что ищет. Он понятия не имел, как выглядит Марлоу. Кого он ожидал увидеть? Главу гангстеров наподобие Аль Капоне? Или какого-нибудь тучного мужчину в белом костюме в сопровождении двух борцов-тяжеловесов? Такой определенно сидел бы наверху, на балконе. Но и там комиссар не обнаружил ни одного человека, при виде которого его инстинкт полицейского дал бы сигнал. Наконец зал почти опустел, и он тоже встал и вышел в фойе.

Там Гереон снова взял фото вместе с программкой и, небрежно держа их в руке, не спеша побрел мимо групп курящих, пьющих и болтающих людей. Но, очевидно, изображение Алексея Кардакова оставляло здесь людей безразличными. Почему Глория послала его в «Плазу»? Какое отношение доктор М. имеет к варьете? Может быть, он является его владельцем, а Юлес Маркс – всего лишь подставное лицо? В этом случае доктор М. вряд ли посещает каждое представление. Скорее всего, он сидит в офисе. Это полная глупость – искать его здесь. Рату нужно будет выудить более подробную информацию у Глории из «Эльдорадо».

Или, может быть, ему следует подняться наверх и посмотреть в служебном помещении?

– Минуту, наверх проход запрещен!

Полицейский поднялся всего на три-четыре ступени, когда его остановил один из распорядителей зала во фраке.

Рат как следует постарался, чтобы его приняли за бизнесмена. По крайней мере, на нем был его лучший костюм.

– Извините, – сказал он, – мне надо поговорить с кем-нибудь из руководства.

– Вам не нравится программа?

– Нет, что вы, – солгал комиссар, – мне срочно нужен господин Марлоу. Мне сказали, что я его могу найти здесь.

– Вас неверно информировали. Здесь не работает никакой господин Марлоу.

– Доктор Марлоу.

Распорядитель поднял правую бровь и каким-то странным образом наморщил только одну половину своего высокого лба.

– Я сожалею, – проговорил он, – но, как я вам уже сказал, вас, должно быть, неверно информировали. Могу я вас теперь попросить покинуть лестницу?

– Вам это имя вообще ни о чем не говорит?

– Нет, понятия не имею.

Потеряв терпение, Рат сдался. Зрители уже устремились назад в зал. Гереон терпеливо выдержал оставшуюся часть программы, хотя на сцене не было Великого Марлони, который вынимал бы из шляпы кролика, а сам доктор М. не блистал в качестве метателя ножей. Обнаружить Марлоу среди артистов комиссар, во всяком случае, не рассчитывал.

Но что-то все-таки должно было связывать доктора Марлоу с «Плазой», подумал он, двигаясь с толпой посетителей варьете к станции городской железной дороги и негодуя из-за потерянного времени. Или Глория сумела его надуть. Неужели она могла пойти на это? Вряд ли. «Эльдорадо» находилось в некоторой зависимости от дружески расположенных к кафе полицейских из полиции нравов. Возможно, Гереон просто пришел в варьете не в тот день. Или Марлоу его давно нашел и просто не хотел с ним говорить.

Сотни людей устремились из «Плазы» на вокзал, и Рат, разумеется, не заметил, что за ним кто-то следил.

12

Утром в понедельник у всех в «замке» было кислое настроение. Серые коридоры Полицейского управления казались еще более мрачными, чем обычно. Крупная трехдневная операция вылилась в катастрофу для руководства полиции. Отклики прессы были ужасными – Бертольд Вайнерт оказался не единственным журналистом, который осудил майские беспорядки Берлинской полиции. По версии «Фоссише Цайтунг» словосочетание «кровавый май» обошло весь город.

Статистика на данный момент зафиксировала двадцать два погибших, а кроме того, жизнь множества раненых висела на волоске. Полиция израсходовала большое число боеприпасов: из пистолетов полицейских было произведено 7885 выстрелов, а еще 3096 выстрелов приходились на карабины и пулеметы. Бухгалтерия Берлинской полиции была в этом отношении по-прусски точной.

Конфискованного оружия было не много. Стражи порядка могли бы воздержаться от домашних обысков в Веддинге и в Нойкёльне. Вряд ли стоит говорить, какое количество оружия им удалось изъять во время этой крупной акции, когда были прочесаны сотни квартир. Добрый десяток револьверов и пистолетов, две-три винтовки… В любом тире на ярмарке оружия было больше.

Но в кабинете шефа Гереон и его коллеги старательно работали над легендой о попытке коммунистического переворота, который полиция предотвратила благодаря своим решительным действиям. С раннего утра были обысканы все офисы коммунистов не только на Бюловплац, но и во всем городе в соответствии с именными списками: Министерство внутренних дел Пруссии использовало майские беспорядки как повод для запрета Союза Красных фронтовиков.

В самом начале рабочего дня были собраны сотрудники всех отделов криминальной полиции. Начальник полиции Цёргибель лично поприветствовал их в большом конференц-зале над главным входом. Дёррцвибель ничуть не изменился со времен его работы в Кёльне. Это был склонный к полноте бывший профсоюзный секретарь, облеченный доверием руководства полиции, так как к власти пришли социал-демократы, которые однажды должны были занять соответствующие посты. Он был политиком, но не специалистом по уголовному праву – даже теперь, по истечении всех этих лет работы в должности начальника полиции. Подчиненные редко встречались с ним лично – обычно на подобные собрания он отправлял своего заместителя. Доктор Бернхард Вайс был специалистом, возглавляющим Берлинскую полицию. Он считался выдающимся профессионалом в области уголовного права. Практически идеальный персонаж, чтобы пользоваться если не любовью коллег, то, по крайней мере, всесторонним уважением. В этом было его преимущество перед Цёргибелем. Вайс выражал очевидное сомнение в поддержке запрета на проведение демонстрации Первого мая, но Цёргибель всячески настаивал на этом. С известными последствиями.

После того как шеф полиции поблагодарил собравшихся сотрудников криминальной полиции за их противодействие «коммунистическим бесчинствам», он быстро перешел к другой теме. Цёргибель был политиком, он знал, что криминальная полиция не любит брать на себя проблемы, которые входят в сферу деятельности политического отдела. Этим должен был заниматься исключительно IA. И многие сотрудники довольно закивали, когда начальник полиции сообщил, что он собрал их по другому поводу: на повестке дня стоял невыясненный смертельный случай, который требует совместной работы всех отделов. Его быстрое раскрытие чрезвычайно важно, чтобы показать берлинцам, что полиция продолжает держать бразды правления в своих руках и обеспечивает безопасность города. Цёргибель призывал к чувству солидарности с криминальной полицией. Он обращался ко всем инспекциям отдела IV с просьбой оказать содействие специалистам по расследованию убийств. И, разумеется, при этом не следует пренебрегать текущей работой.

– Вы много разъезжаете по городу, господа, – сказал он напоследок, – используйте ваши контакты!

Потом к трибуне подошел старший комиссар Бём. Рату больше всего хотелось запустить в него бумажным шариком, как когда-то в школе. Разумеется, мокрым бумажным шариком. Он попытался отыскать Шарлотту Риттер где-то там, на возвышении, где располагалось руководство, но ее нигде не было. Там вообще не было женщин – наверху стояли только мужчины. Кто-то ведь в инспекции А должен заниматься работой, подумалось Гереону, раз все мужчины находятся в этом большом зале и изо всех сил стараются выглядеть важными. Будда Эрнст Геннат тоже стоял на сцене. Рат знал, что шеф инспекции по расследованию убийств предпочитал таким громким выступлениям тихую оперативно-розыскную работу.

А это и в самом деле было громкое выступление.

– Уважаемые господа! – голос Бёма, прогремевший в помещении, был таким оглушительным, что коллеги в первом ряду вздрогнули. – Позвольте мне поблагодарить вас за ваше массовое присутствие здесь. Мы в настоящее время ведем расследование во всех направлениях. Нашей самой большой проблемой является то, что погибший до сих пор не идентифицирован. Первоочередной задачей является установление личности мужчины, тело которого мы обнаружили в Ландвер-канале.

Старший комиссар поднял вверх фото. Это была газетная вырезка.

– Эта фотография была опубликована в выходные дни во всех крупных ежедневных газетах Берлина. У нас есть отклики берлинской публики, но, к сожалению, ни один из них не является актуальным. До сих пор звонили только традиционные снобы и стукачи. Кажется, никто не знал этого человека. Или не хотел знать. Между тем мы пришли к выводу, что, возможно, он вообще не из Берлина. Вне всякого сомнения, он стал жертвой насильственного преступления. Его тяжкие повреждения не могут быть следствием автомобильной катастрофы. Позвольте мне перейти к результатам вскрытия…

Основную часть из того, что сообщил Вильгельм, Рат уже слышал в морге. За выходные они получили не особо много дополнительной информации. Но пока Бём излагал скудные результаты расследования, которые имелись на сегодняшний день, два ассистента по уголовным делам обходили зал, раздавая фотографии. Те самые, которые были опубликованы. Но эти копии отличались большей четкостью, чем не очень качественная газетная печать. Теперь Гереон увидел, что у русского на лоб свисали мокрые пряди волос. Его влажная кожа блестела в свете вспышки. Это действительно были фотографии с места преступления.

***

Женщины Кёнига доставили им немало хлопот. И если сначала они упорно молчали, то теперь бурно извергали из себя потоки слов. И все это благодаря очередному пополнению улова, который они доставили сюда после краха Старого Фрица. В отличие от мужчин, участвовавших в фотосессиях Кёнига, получавших контракты благодаря схожести с прусскими знаменитостями, все дамы были профессионалами: проститутками с Линден или Фридрихштрассе. Четырех женщин полиция смогла без всяких проблем идентифицировать по изъятым фотографиям и взять в оборот. Прорыв произошел, когда Рату удалось втереться в доверие к Сильвии Валковски по кличке Визгливая Сильвия. Своим арестом она была обязана исключительно болтливости Рыжей Софи с гражданским именем Софи Цитен. Той самой дамы, которая в день облавы блистала в роли Маты Хари.

А потом их уже нельзя было остановить. Когда Софи узнала, что Сильвия проболталась, она выложила все. Это опять-таки разозлило других дам в соседних камерах, и в итоге полицейские постепенно узнали, что большинство женщин из труппы Кёнига зарабатывали свои деньги не только проституцией и порнографией, но и в нелегальных ночных притонах – как правило, простым стриптизом. Двое из них работали в «Пегасе», который специализировался на том, что дамы красовались в униформах различных прусских войн, причем нижняя деталь одежды у них отсутствовала. А мужчинам из публики дозволялось прикреплять ордена на их самые округлые части тела.

Сейчас все дамы сидели в полицейской тюрьме и поносили друг друга. Надзирательницам в женской части тюрьмы было не позавидовать, Визгливая Сильвия делала себе имя.

В списке полицейских было восемь нелегальных ночных притонов, разбросанных по всему городу. Им предстояла большая работа. Сотрудники полиции нравов должны были незаметно собрать дополнительную информацию, а также спланировать и подготовить полицейскую облаву. Они хотели в один вечер накрыть все притоны, прежде чем об акции станет известно повсюду.

– Как в былые времена, – обрадовался Дядя, поговорив по телефону с Ланке и попросив его предоставить им в ближайшую субботу около двадцати грузовиков. – Такие акции раньше проводили регулярно. Тогда мы грузовиками привозили людей на Алекс. И в большом конференц-зале, именно там, где Дёррцвибель только что читал свою проповедь, отделяли зерна от плевел, – сказал он, потирая руки.

– На грузовиках в злачные места, – сострил Штефан Йенике.

Коллеги засмеялись.

– Вот именно, – ответил Вольтер, – но до этого надо сделать еще уйму дел. У нас нет времени расспрашивать народ о каком-то трупе. Пусть инспекция А самостоятельно занимается своим дерьмом, им, в конце концов, за это платят деньги! – Он взял фотографию, которую ему дали в конференц-зале, разорвал ее пополам и бросил в корзину для мусора. Йенике, войдя в кабинет, небрежно швырнул свой снимок убитого на письменный стол. У Рата фотография Бориса по-прежнему оставалась в кармане пиджака. И он не собирался ее выбрасывать.

Бруно бросил на него взгляд сбоку, но, ничего не сказав, опять повис на телефоне. Начальник Гереона был не так глуп, и все-таки комиссар не думал, что Дядя во время своего вчерашнего неожиданного визита что-то заподозрил. Рат совсем недавно приехал в Берлин, так почему у него в квартире не могла висеть карта города? А булавки Вольтер не мог увидеть, стоя у двери. Но он знал, что Гереон Рат когда-то работал следователем по расследованию убийств.

Вскоре после того как Йенике вышел из кабинета, Бруно отвел Рата в сторону.

– Ты вошел во вкус, Гереон? Ты хочешь показать крутым парням из убойного отдела, что ты тоже лихой малый?

Рат не собирался дать себя запугать. То, что Бём велел раздать фотографии, в конечном счете давало ему служебный повод продолжать расследование по делу Бориса.

– Было дано официальное распоряжение начальника полиции о поддержке инспекции А в конкретном деле, – сказал он и сам испугался своей слишком бюрократической фразы. – И я буду заниматься этим, ни больше ни меньше.

– Мне ты не должен ничего доказывать, Гереон. Ты уже показал, что ты хороший полицейский. И моя оценка содержится в твоем личном деле. – Вольтер сделал паузу перед следующей фразой. – Или ты хочешь завоевать симпатии маленькой сладкой стенографистки? В этом я, конечно, не смогу тебе помочь.

Сработало! Как удар под дых. Рат внутренне стал ловить воздух. Почему Бруно хотел его задеть? Потому что он сам был задет? Потому что он чувствовал, что коллегу, которого он в течение короткого времени научился ценить, потянуло на другую сторону стеклянной двери? Вероятно, он испытывал это слишком часто.

– Смотри фактам в глаза, Бруно, – проговорил Гереон, пытаясь, невзирая на злое замечание, оставаться спокойным и деловым. – Если я могу чем-то помочь в расследовании убийства, я это сделаю. Ты не можешь требовать от меня действовать вопреки распоряжениям начальника полиции.

– Я требую от тебя только одного – чтобы ты свою рабочую энергию полностью предоставил в распоряжение инспекции Е. Что, ты думаешь, тебе это даст, если ты поможешь Бёму с его грёбаным трупом? Что, ты думаешь, он скажет? Ты будешь рад, если вообще услышишь хоть «спасибо»! Он воспользуется твоей информацией, чтобы раскрыть дело. А потом Дёррцвибель одного его благодарно похлопает по плечу.

Возможно, Бруно был прав. Но Рат вовсе не собирался помогать Бёму. Этой заднице! Он хотел всего лишь не допустить, чтобы Вольтер слишком задевал его интересы.

– Распоряжение начальника полиции дано для всех, – сказал комиссар.

Он действовал, как его собственный отец. Спрятаться за служебные инструкции, если не хочешь выдать никакую информацию.

– Не надо действовать так формально, мой мальчик! – Тон Дяди опять стал более миролюбивым. – Пока ты в полную силу занимаешься нашей работой, ты можешь делать все, что ты хочешь. Но не забывай, на кого ты работаешь. И если слишком часто будешь путать буквы Е и А, я не буду всякий раз ставить свою широкую спину между тобой и Ланке, если будут возникать неприятности, это ты должен знать.

– У тебя есть какие-нибудь причины для жалоб? Мы прочешем кучу нелегальных ночных притонов, а это кое-что или нет? А с Ланке я разберусь сам.

Вольтер засмеялся.

– С Ланке? Это было бы великолепно! С ним никому из нас не стоит тягаться, не имея поддержки. Он опаснее, чем сутенер, которому расцарапали машину. – Дядя протянул Гереону руку. – Давай, прощено и забыто! Я немного переутомился. Нам нельзя ссориться.

Рат чуть помедлил и протянул руку в ответ. Гневные складки на лице Вольтера исчезли так же быстро, как и появились.

– Вообще-то я хотел пригласить тебя к себе, – сказал Бруно. – Послезавтра у меня в гостях будет несколько друзей. Было бы неплохо, если бы и ты пришел.

В среду вечером! Канун Вознесения. Вечер, который он зарезервировал для Шарлотты! На этот раз комиссар не мог отговориться. Приглашение было предложением примирения, и он должен был его принять. Да он и хотел его принять. Бруно называл его своим другом, а ему были нужны друзья в этом городе.

– В среду вечером? – переспросил Гереон. Ему придется отменить встречу с Шарлоттой. – Если у меня не будет сверхурочной работы, то с удовольствием приду. Но у меня строгий шеф.

– В среду не будет сверхурочной работы. Мы сделаем все сегодня. А то, что не успеем до среды, отработаем в праздники! – Бруно усмехнулся. Улыбаться он просто не умел.

13

Когда он вышел на небольшую площадь перед вокзалом Фриденау, было уже темно, но улицы в этом квартале были хорошо освещены. Совсем иные ощущения по сравнению с Силезским вокзалом. Комиссар вспомнил свой визит в «Плазу». Ему надо было бы повторить его. Накануне вечером он еще раз поговорил с Глорией, а потом поехал домой и без ног свалился в постель. Барменша его не обманула, теперь он был в этом уверен.

– Если он захочет с тобой говорить, он будет с тобой говорить, – сказала она, немного обидевшись на то, что он ей не поверил. – А если нет, то ты ничего не сможешь сделать.

Два последних дня Гереон и его коллеги сидели в конторе допоздна. Бруно их не щадил. Они работали сверхурочно не только в понедельник, но и накануне, однако Дядя сдержал слово и сегодня в пять часов отпустил их по домам. Все старались успеть как можно больше, но работы на следующий, праздничный день им избежать не удалось. Тем не менее ничто не мешало Рату и завтра закончить работу вовремя. Тогда у него был бы свободный вечер. Сначала можно пойти в кино, потом где-то поужинать. И, возможно, сходить на танцы. С Шарлоттой.

Он вспомнил, как в понедельник искал ее по всему «замку». Тайком, конечно. Он не мог просто так пойти в инспекцию А. Когда у него получалось заглянуть туда, комиссар всюду высматривал фройляйн Риттер. Он использовал каждую возможность, чтобы ненадолго улизнуть из кабинета, он искал ее в «Ашингер» и в столовой и то и дело околачивался в коридоре перед стеклянной дверью, ведущей в убойный отдел. Все безуспешно. Поздним вечером Гереон вернулся домой, так и не увидев ее за бесконечно долгий день, не говоря уже о том, чтобы с ней поговорить. Решение пришло к нему при взгляде на телефон возле кровати. Все сотрудники криминальной полиции должны быть в пределах досягаемости, поэтому с ними всегда имелась телефонная связь. И хотя Шарлотта являлась всего лишь стенографисткой, ее отличало честолюбие. У Рата появился крошечный шанс, хотя он не очень в него верил. Лишь у немногих имелся дома телефонный аппарат, но попытка того стоила. Он полистал телефонную книгу и наткнулся на следующую запись: Ritter, C., Spenerstrasse, 32, NW HANSA 3919. Может быть, ему повезет. Полицейский набрал номер и стал горячо молиться, чтобы на проводе не оказался какой-нибудь Карл или Кристиан[24].

– Овербек, – ответил женский голос.

Наверное, он ошибся номером. Мужчина хотел уже чисто рефлекторно положить трубку, но потом нашелся.

– Добрый вечер, это комиссар Рат. Извините за поздний звонок, фройляйн Шарлотта Риттер…

– Почему поздний? Раз уж Полицейское управление звонит до полуночи, то это еще не поздно, насколько я уже это усвоила. Одну минуту. – Женщина положила трубку рядом с аппаратом и крикнула: – Шарли, тебя к телефону. Из Управления!

Гереон услышал, как хлопнула дверь. А потом раздались шаги, и в трубке послышался какой-то треск, когда стенографистка подняла ее.

– Бём?

Это был ее голос. Он почти забыл, что должен ответить.

– Бём, это вы?

– Нет, это Рат.

Повисла пауза.

– О!

И на том спасибо. Он был рад преподнести ей сюрприз.

– Добрый вечер, господин комиссар, – сказала девушка. – Я надеюсь, вы не собираетесь загрузить меня работой в инспекции Е.

– Нет, это не связано с работой.

– Значит, с мероприятием в среду вечером?

Похоже, Риттер не забыла об их неопределенной договоренности.

– Нет, – сказал Гереон, – с мероприятием в четверг вечером.

Опять пауза.

Он этого опасался.

– Я смог достать билеты только на четверг, – быстро придумал полицейский отговорку.

– Билеты?

Вот как, он сумел вызвать у нее любопытство!

– Да, в «Фоэбус-Паласт».

– В кино? И билеты были только на праздничный день?

– Это кинотеатр в Европейском доме, туда не так просто достать билеты. Кроме того, приглашение включает еще кое-что: я зарезервировал столик в ресторане «Европа-Павильон».

Рат не знал, поверила ли Шарли в его ложь и свободна ли она вообще в четверг. Но когда стенографистка ответила, ему стало ясно, что она приняла его приглашение. При этом ее слова вовсе не были ответом.

– А что за фильм? – спросила она.

***

Дом Вольтера находился недалеко от вокзала. К нему вела небольшая пешеходная дорожка. Фрегештрассе оказалась спокойной улицей, обрамленной по обеим сторонам деревьями. Фасады домов свидетельствовали о том, что здесь проживали солидные бюргеры. Рат вспомнил Клеттенберг. На обочине дороги, под деревьями, было припарковано несколько автомобилей. Комиссар узнал «Форд» Бруно. Кроме него, здесь стоял огромный «Хорьх» и даже «Майбах». Гереон прошел через небольшой сад перед домом, одернул пальто и, позвонив в дверь, посмотрел наверх. Симпатичный двухэтажный домик, не вилла, но и не халупа. Единственный свободно стоящий дом, насколько гость мог видеть. Прошло немного времени, и дверь открыла женщина. Ее лицо было знакомо Рату по небольшой фотографии на письменном столе Бруно.

– Добрый вечер, фрау Вольтер. – Он пожал ей руку и протянул букет цветов.

– О, большое спасибо! Вы, наверное, господин Рат, не так ли? – спросила хозяйка дома, и он кивнул. – Бруно много о вас рассказывал.

Полицейский вошел в дом и огляделся. Внутри было просторно. На вешалке в прихожей висело много пальто, в том числе две шинели рейхсвера, а дальше виднелась ведущая наверх лестница. Сзади, в гостиной, слышался беспорядочный гул многочисленных голосов и звон бокалов. На проигрывателе вертелась пластинка с каким-то шлягером.

– Давайте ваше пальто и шляпу, – сказала Эмми Вольтер.

– Спасибо.

Хозяйка дома отложила букет цветов в сторону, помогая Гереону снять пальто.

– Идите на шум голосов, – подсказала она. – Мужчины любят громкие звуки. Ваш молодой коллега, господин Йенике, тоже здесь.

И новичка пригласили? Для Рата это было неожиданностью. Отношения Штефана и Бруно нельзя было назвать дружескими. Но, вероятно, Дядя просто хотел, чтобы здесь сегодня присутствовала вся их группа. Скорее всего, он и сам бы поступил точно так же, подумал Рат.

Эмми Вольтер быстро прошла вперед и открыла дверь.

– Прошу вас. Я только поставлю в воду цветы. Что вам предложить?

– Пожалуйста, коньяк.

В большом зале, в который Гереон вошел, висел густой сигаретный дым. В помещении находилось человек десять мужчин. «Всего несколько друзей», – вспомнил Рат слова Бруно. Штефана он нигде не видел, а хозяин дома стоял рядом с двумя офицерами рейхсвера и с каким-то мужчиной в гражданском и с серьезным выражением лица беседовал с ними. Когда он увидел Рата, его лицо просветлело.

– Гереон! Замечательно, что ты пришел!

– Да, не так часто представляется возможность опустошить алкогольные запасы коллеги, – отозвался новый гость.

Бруно рассмеялся.

– Пойдем, я познакомлю тебя со своими друзьями. Штефан тоже здесь, но я понятия не имею, куда он запропастился. – Он подвел Гереона к троим мужчинам, с которыми до этого говорил. – Господа, позвольте представить вам моего ближайшего коллегу! Комиссар по уголовным делам Гереон Рат.

Рат кивнул, и Вольтер стал представлять мужчин.

– Генерал-майор Альфред Зеегерс… – Седовласый мужчина с узкими губами и худым лицом чуть поклонился. – Старший лейтенант Вернер Фрёлих… – Блондин лет сорока приподнял бокал с коньяком. – А это Пауль Гейтнер, – назвал, наконец, Бруно мужчину в гражданском костюме. На лацкане пиджака Гейтнера блестел небольшой красно-белый металлический значок с черной свастикой. – Мы все вместе воевали. Это очень сплачивает. И мы до сих пор регулярно встречаемся. К сожалению, с нами нет больше Гельмута Бенке, который был нашим товарищем.

– Вы служили, господин комиссар? – спросил Зеегерс. Выходец из Пруссии старой закалки. Он немного напоминал Рату его отца.

– Да. Но не на фронте. Когда я получил командировочное предписание, война закончилась.

– Как много готовых к борьбе молодых людей… Мы бы могли выиграть войну! Если бы нас не выдали эти ноябрьские предатели!

Гереон знал эти избитые фразы. В националистических кругах они считались хорошим тоном. Он, со своей стороны, был рад, что не стал пушечным мясом. Но здесь этого не следовало говорить слишком громко.

– Ничего, с Германией все будет в порядке, – сказал Вольтер. – Ах! Спасибо, Эмми.

Фрау Вольтер появилась с бокалом коньяка, который протянула Рату. Это был повод сменить тему – у комиссара не было особого желания говорить о проигранной войне.

– За хозяина дома! – сказал он и поднял бокал.

– За лучшего снайпера немецкой армии, – добавил худой генерал-майор. Очевидно, он имел в виду Бруно. Мужчины чокнулись.

Зеегерс отвел нового гостя в сторону.

– Скажите, вы участвовали вместе с Бруно в операции против коммунистов?

Рат кивнул.

– Социал-демократы собираются однажды принять решительные меры, и тогда все пойдет наперекосяк. – Альфред покачал головой. – Бруно мне все рассказал. Эти дилетантские поиски оружия… – Офицер похлопал Гереона по плечу. – Только не обижайтесь, молодой друг, это не упрек в ваш адрес. Приказ есть приказ. Ваше руководство дало осечку. Нечто подобное надо организовывать совсем иначе, но социал-демократы на это неспособны.

– Тем не менее они запретили теперь Союз Красных фронтовиков.

– Да, превосходная шутка, не правда ли! Красные ведь посмеиваются втихомолку! Социал-демократы не в состоянии захватить один-единственный склад оружия и при этом одним лишь запретом собираются стать хозяевами положения. Смешно! «Рот фронт» еще до запрета имел нелегальный склад оружия, почему его теперь должны испугать нелегальные действия? И революция, о которой мечтают красные, все равно является нелегальной.

– Я не думаю, что коммунисты готовы к революции. Они были бы рады, но это, собственно говоря, неорганизованное стадо баранов.

Зеегерс засмеялся.

– Вы мне нравитесь, молодой друг. В самом деле, стадо баранов. Но как долго еще это будет продолжаться? В Красной Армии служат талантливые офицеры, можете мне в этом поверить, я знаю, о чем говорю. И Москва поддерживает немецкий «Рот фронт» силами. И если золото, за которым все сейчас охотятся, попадет не в те руки, то можно сказать: «Спокойной ночи!» Тогда красные смогут получить оружие, против которого ваша полиция ничего не сможет сделать. И мы с нашей жалкой сотней тысяч человек тоже будем бессильны.

– О каком золоте вы говорите?

Альфред вдруг заговорил тихо, как заговорщик:

– Вам говорит что-нибудь фамилия Сорокин?

Рат пожал плечами:

– А я должен его знать?

– Это старая русская аристократия. Она представляла поколения офицеров, служивших в царской армии. – Зеегерс вынул из кармана кителя небольшой серебряный портсигар и открыл крышку. – Угощайтесь!

Гереон взял сигарету. Истории, где были замешаны русские, его сейчас очень интересовали. Собеседник поднес ему огонь и закурил сам.

– Только последнее поколение бросило царя на произвол судьбы и переметнулось к Керенскому. – Зеегерс жадно затянулся. Он напоминал вампира, сосущего кровь. – Большевикам было все равно. Они покончили с либералами точно так же, как с монархистами. Только кое-кому из Сорокиных удалось бежать. Но свои баснословные сокровища они вынуждены были оставить. Красные обыскали каждый уголок во дворцах Сорокиных и ничего там не нашли, а потом сделали из них казармы и фабрики. Золото исчезло. – Он сделал многозначительную паузу и еще раз глубоко затянулся. – Но теперь оно должно снова всплыть!

– Сталин будет рад.

– Да что вы, юный друг! – Альфред сделал возражающий жест. – Сталин вне себя! Золото на сумму около восьмидесяти миллионов рейхсмарок вывезено за пределы страны. И вы знаете куда?

Рат не имел об этом понятия и пожал плечами.

Зеегерс попытался говорить еще тише:

– Ходят слухи, что золото Сорокина в Берлине!

– Восемьдесят миллионов? Это невероятная сумма!

Альфред кивнул.

– Поэтому Сталин так и перепугался. Именно сейчас, когда он сместил Троцкого. Он опасается того, что деньги могут быть вложены в контрреволюцию. Сорокины могли бы это сделать. Сталин рассчитывает на худшее. Как вы думаете, сколько чекистов в связи с этим находятся сейчас в Берлине? Люди Тельмана помогают им в поисках – в надежде на то, что и им достанется кусок пирога.

– Откуда вы все это знаете?

– В рейхсвере можно узнать много чего. – Зеегерс ухмыльнулся, что должно было означать улыбку, и подмигнул полицейскому. Эта улыбка выглядела неестественно искаженной, как будто на его худом лице не помещалась такая богатая мимика.

– И коммунисты охотятся за этим золотом? – уточнил Гереон.

– За этим золотом охотится каждый, кто об этом знает. Рассказывают, что курьер не выдержал и решил присвоить все себе. Во всяком случае, деньги не пришли туда, куда должны были прийти.

– К Сорокиным?

– Или к их соратникам. Болтают, что либералы Сорокины сделали это вместе с «Красной Крепостью», чтобы лишить Сталина власти.

– С кем?

– С «Красной Крепостью». Коммунистические отступники. Как Троцкий. Возможно, он тоже замешан в игре. И он может организовать армию, насколько мне известно.

– Почему вы мне все это рассказываете?

– Потому что речь идет о Германии, юный друг. Вы были солдатом. Мы товарищи! Это золото не должно попасть в чужие руки.

– Но почему об этом нет никаких сведений в политической полиции?

– Как я уже сказал, золото не должно попасть в чужие руки. В этом деле не может быть никаких сведений, ничего официального. Людей в полиции, которым мы доверяем, можно посвящать в это, но политическая полиция как аппарат не должна ничего знать об этой истории. Вы понимаете? Я и вам рассказал об этом строго конфиденциально. Ваш друг Бруно является и моим другом.

– Ваше доверие – честь для меня.

– О! – Когда Альфред улыбался, он был похож на гиену. – Дело здесь не только в доверии, юный друг, речь идет о товариществе. Вы знаете, что Немецкому Рейху полагается иметь не более ста тысяч солдат. Это смешно! Но есть множество мужчин, которые являются хорошими солдатами, даже если они не носят военную форму. Германии нужны хорошие солдаты, а хороший полицейский – это всегда еще и хороший солдат. Полиция и рейхсвер должны держаться вместе, если речь идет о Германии.

– Я думаю, что в отношении меня вы обратились не по адресу. Полицейский и солдат для меня всегда были совершенно разными категориями. И мне это известно, потому что я был и тем и другим. – Наконец настало время высказать этому офицеру свое мнение. Рат не сказал этого сразу, потому что хотел до конца выслушать теорию заговора нового знакомого. – Я стал полицейским, потому что хотел обеспечивать правопорядок и безопасность на улицах города, а не играть в солдата и войну. И уж тем более в гражданскую войну.

Зеегерс успокаивающим жестом поднял руку.

– Я не хотел вас обидеть, юный друг. Никто не хочет войны. Но у Германии много врагов, и если они развяжут войну, то мы должны быть вооружены. Я уверен, если Родина объявит мобилизацию, то и вы откликнетесь на этот призыв. Солдат всегда солдат. Вы – солдат, мой друг, вы не можете этого отрицать. И нам нужны такие люди, как вы!

Рат обрадовался, увидев в соседней комнате Штефана Йенике.

– Извините меня, – сказал он своему собеседнику, – но я должен поздороваться со своим коллегой.

– Хорошо, – крикнул ему вслед Альфред, – просто подумайте об этом!

Комиссар подошел к новичку, который, чуть потерянный, стоял в комнате с бокалом в руке.

– Привет, Гереон! – Йенике, похоже, тоже обрадовался, увидев его.

Рат чокнулся с ним.

– Наш дорогой Бруно, кажется, очень тесно привязан к своим военным событиям.

– Да, столько солдат… Или, по меньшей мере, бывших солдат, – ответил Штефан. – Наверное, причина в его возрасте.

– Здесь только старые товарищи, боюсь, что мы с тобой не входим в их число.

– Ты ведь был солдатом, Гереон. – Кажется, Йенике сожалел, что не участвовал в войне.

– Я проходил общую военную подготовку, а потом война закончилась. Повезло.

Эмми Вольтер обходила всех с подносом в руках. Рат взял фаршированное яйцо.

– Где ты пропадал все это время? – спросил он своего младшего коллегу. – Мы уже стали беспокоиться. Чуть было не поместили объявление о пропавшем без вести. Ты не заблудился?

Йенике смутился.

– В этом доме не так легко найти туалет, – сказал он. – Внизу было занято, и я пошел наверх.

Жена Бруно засмеялась, и яйца на подносе затряслись.

– Представьте себе, я нашла господина Йенике, когда он наверху беспомощно бродил в темноте и искал свет! При этом ванная была за ближайшей дверью! – Хозяйка дома нашла это забавным. Йенике залился краской.

– Н-да, но дом действительно довольно большой.

– Да, у нас даже две ванные комнаты! – Фрау Вольтер сказала это не без гордости.

– Тем больше вероятность найти одну из них, – сострил Рат.

Эмми хихикнула.

– Бруно рассказывал мне, что вы весельчак. Надеюсь, вы не скучаете. – Она понизила голос. – Друзья Бруно иногда слишком злоупотребляют рассказами о войне.

– Что вы, все в порядке, – ответил Гереон. – Мы чувствуем себя здесь вполне комфортно.

– Если захотите побеседовать с коллегой, то Бруно всегда приглашает Руди Шеера. Единственный полицейский, который приходит регулярно уже много лет. Остальные коллеги меняются чаще, но с Руди у него до сих пор приятельские отношения.

Шеер? В инспекции Е не было никого с такой фамилией. Эмми заметила вопрошающий взгляд Рата.

– Он заведует арсеналом, – сказала она, – а раньше они вместе работали. Давайте я вас познакомлю.

Арсенал. Вольтер-Парабеллум. Конечно. Гереон до сих пор не спросил Бруно, как он, снайпер, собственно говоря, попал в полицию нравов.

– Я вам признателен, но, боюсь, у меня уже нет времени. Я, так или иначе, хотел лишь ненадолго заглянуть к вам, – ответил комиссар. – Завтра снова на работу, и надо отдохнуть.

Йенике согласно кивнул.

– У нас строгий шеф.

Эмми засмеялась.

– Жаль, жаль. Но я понимаю: служба есть служба. Бруно тоже всегда это говорит, если где-то редко появляется. Но заходите в другой раз – и вы, и ваш коллега.

– Обещаю, – сказал Рат, и госпожа Вольтер понесла поднос дальше.

Бруно не выглядел разочарованным, когда оба коллеги несколько минут спустя прощались с ним. Его слегка покрасневшее лицо свидетельствовало об уровне выпитого алкоголя, которого он за это время достиг. Вольтер весело похлопал на прощание своих подчиненных по плечу, и его жена повела их из задымленного зала в холл. Рат был доволен, когда они через некоторое время снова оказались на свежем воздухе. И не только из-за сигаретного дыма.

– Уф! – воскликнул он, когда они вместе с Йенике брели к вокзалу Фриденау. – Старые товарищи Бруно! Кто бы мог подумать, что существует столько солдат. В то время как рейхсверу положено иметь только сто тысяч человек.

– Это не так уж мало. Полицейские – тоже солдаты, – возра-зил Штефан.

Рат оторопел.

– Что ты сказал?

– Мне сегодня сделали предложение. Полиция должна больше сотрудничать с рейхсвером. Неофициально, конечно.

– Генерал-майор Зеегерс?

Йенике кивнул.

– У него была сегодня вербовочная миссия. Меня он тоже агитировал.

– Может быть, Бруно уже является неофициальным сотрудником рейхсвера?

Гереон пожал плечами:

– Не могу себе представить. У него просто слишком много друзей в армии. Воспоминания о былых временах. Возможно, они время от времени что-то рассказывают, но чтобы сотрудничать?.. Нет! Мне кажется, этот Зеегерс просто слишком много выпил. Мне он рассказывал что-то о русском золоте, которое исчезло в Берлине и которое коммунисты, по предварительной информации, якобы хотят присвоить. Восемьдесят миллионов, сказал он. Что за чушь! Столько денег невозможно незаметно провезти контрабандой из России в Берлин.

Йенике поднял брови. Но этот немногословный выходец из Восточной Пруссии ничего не сказал. Они с Ратом молча пошли вниз по улице, пока перед ними не появилось кирпичное здание небольшого вокзала. Часы со светящимся циферблатом показывали половину двенадцатого.

14

Он не выспался, но тем не менее был в хорошем расположении духа, когда утром в четверг вошел в кабинет, напевая песню, которую толком и не знал. Потом он бросил шляпу в направлении вешалки и попал точно в цель. Йенике в восхищении свистнул сквозь зубы.

– Где ты этому научился?

– Этому не учатся, это умеют. – Рат снял пальто. – Бруно еще не пришел?

Штефан покачал головой.

– Вчерашняя вечеринка была для него утомительной.

Шмитхен, их секретарша, уже сварила кофе. Из приемной доносился непрерывный стук ее пишущей машинки. «Ра-та-та-та!» – трещала машинка, быстро, как пулемет. Для подготовки полицейской зачистки в субботу требовалось множество служебных ходатайств и судебных решений, так что Лизелотте тоже пришлось работать в праздничный день.

– Да, пока я не забыл: здесь кто-то только что звонил и хотел поговорить только с тобой или с Бруно, – сказал Йенике.

– И?..

– Я хотел записать его номер, но он сказал, что меня это не касается и что он позвонит еще раз позже.

И тут же, как по команде, зазвонил телефон на письменном столе Рата.

– Это наверняка он, – предположил Штефан.

Гереон снял трубку. Это был Вольтер. Он бормотал что-то о том, что приедет позже, и дал несколько лаконичных распоряжений. Не успел Рат положить трубку, как телефон зазвонил вновь.

Комиссар сразу узнал голос звонившего. Франц Краевски.

– Еще так рано, а ты уже на ногах? – спросил Рат порнокайзера. – И это в День Отца?

– Послушайте, я не могу долго говорить, но мне надо встретиться с вами, – ответил осведомитель. – Если вы окажете мне услугу, я предоставлю вам информацию, которая вас заинтересует.

– Услугу я тебе уже оказал, не так ли? – Рат старался, чтобы его голос звучал мирно, как будто он говорил со своей подругой. Йенике не должен знать, кто у него на проводе.

– Мне нужно еще.

– А почему я должен это делать?

– Послушайте сначала, что я вам скажу. – Краевски стал говорить тише. – Вы ведь ищете эти фильмы. Если вы захотите пойти на выставку…

Рат догадался.

– Я еще сегодня не завтракал, – сказал он. – Может быть, вместе перекусим.

– Только не приезжайте в Нойкёльн! – Голос Франца был едва слышен в трубке, но звучал явно испуганно.

– Я и не собирался приходить к тебе. Встретимся где-нибудь в другом месте.

– Но не на Алексе, там меня многие знают. – Краевски все еще говорил шепотом, и его речь едва можно было разобрать. – Кафе «Гринцинг» в «Хауз Фатерланд». Там бывают только туристы.

Гереон знал это место. На метро он мог доехать туда за четверть часа.

– Хорошо, – согласился он. – В половине девятого?

– В половине девятого. И вы платите!

– Я решу это после завтрака.

Рат положил трубку и взял пальто и шляпу.

Йенике удивленно посмотрел на него.

– Это была, однако, короткая игра на чужом поле.

– Ты забыл, что сегодня праздник? Если придет Дядя, скажи ему, что я уехал по делам. Надо кое-что проверить. – Гереон заговорщицки подмигнул коллеге – точно так же, как это делал Вайнерт, чего сам он в нем терпеть не мог. Пусть Штефан думает, что он встречается с женщиной. – Я вернусь через час или два.

«Хауз Фатерланд» был гигантским развлекательным комплексом поблизости от Потсдамерплац. Все под одной крышей: огромный кинотеатр и множество забегаловок и ресторанов, от турецкого кафе до Вильдвест-бара. Жители Берлина избегали «Фатерланда», но тем не менее там каждый вечер царила невероятная суматоха. Рат вспомнил о том, как он провел свой первый вечер в чужом городе на «Рейнтеррассе» в «Фатерланде», где не было никакого кёльша[25], а подавали лишь слишком сладкое вино. А вокруг были подвыпившие женщины среднего возраста, охотившиеся на одиноких мужчин. После этого отрезвляющего вечера он никогда больше не был в «Хауз Фатерланд».

Утром здесь было довольно спокойно. По крайней мере, в это время не нужно было оплачивать вход, чтобы вообще войти в комплекс. Вечером же это являлось обязательным условием. Туристы немало удивлялись, когда им потом приходилось еще раз платить за билеты в кинокассе. Интерьер кафе «Гринцинг» скорее напоминал венский винный погребок, нежели кофейню. Вверх по стенам поднималась искусственная зелень, а на потолке висели цветные бумажные фонарики. Когда Рат вошел в зал, Франц Краевски сидел за одним из столов, накрытых белой скатертью. Перед ним стояла чашка кофе и бокал белого вина. Осведомитель нервно дымил сигаретой. Гереон подсел к нему и положил на стол шляпу. Он не собирался здесь долго задерживаться.

– Ты уже завтракаешь? – спросил он.

Краевски улыбнулся вымученной улыбкой.

– Всегда остроумный «друг и помощник»[26]! – Он немного помолчал и потом сказал: – Вы можете оказать мне услугу.

Рат ничего не ответил. Его молчание явно нервировало Франца, и тот продолжил:

– Говорят, что грядут некие события. Вы планируете что-то масштабное, я прав?

Удивительно хорошо работало сарафанное радио в этом городе. Через какую-то брешь в «замке» просочилась информация о предстоящей зачистке.

– Как ты думаешь, кто кому здесь должен что-то рассказывать? – поинтересовался полицейский. – Игра идет иначе. Ты вообще-то должен это знать. Расскажи-ка мне, и, может быть, у меня тогда настолько улучшится настроение, что я даже оплачу твой завтрак.

– Я знаю, как идет игра, я тоже вам кое-что расскажу. Только я не хочу, чтобы меня задержали ваши коллеги. И вам это ничего не даст, если я буду сидеть в кутузке.

Рат ничего не сказал. Его руки теребили мелкокалиберную пулю, которую он достал из кармана.

Краевски сделал примирительный жест, подняв руки.

– Хорошо, мастер, я расскажу. Но вы все же должны обдумать мои слова.

Он замолчал, как только официант подошел к их столу и принял у Гереона заказ, и продолжил, только когда они опять остались одни:

– Так вот, если вы хотите сходить на интересный кинофильм, то это будет в субботу, в двенадцать. – Франц нагнулся вперед и заговорил еще тише. – «Ди Пилле», закрытый кабак в подвале на Мотцштрассе, совсем рядом с Ноллендорфплац. Там есть дальний зал, где все это и происходит, вплоть до самого вечера.

Рат убрал пулю назад в бумажник.

– Звучит правдоподобно, – сказал он. – Но если ты мне вешаешь лапшу на уши, у тебя будут неприятности. Если мы придем туда в субботу и ничего не найдем, то я буду исходить из того, что ты нам насвистел. Тебе понятно?

Краевски кивнул. Подошел официант и поставил на стол чашку кофе и бокал воды. Полицейский сделал глоток и положил перед Краевски фотографии, которые он брал с собой каждое утро.

– Может быть, и ты мне сможешь оказать услугу? – сказал он. – Ты знаешь кого-нибудь из них?

Порноактер взял фотографию погибшего Бориса.

– Эта фотография была в газете, да?

Рат кивнул.

– Понятия не имею и никогда его не видел.

– А этого? – Гереон указал на фото Кардакова.

– Гмм… – Краевски наморщил лоб. – Мне кажется, этого я знаю. Что он натворил?

– Он кокаинщик, – сказал комиссар. – Торгует кокаином.

Его собседник покачал головой.

– Нет, тогда все же нет. Я имел в виду другого. – Он вернул Рату фотографии и допил свое вино. – Ну так кто платит? Я ведь должен знать, могу ли я еще что-нибудь заказать.

– Ты должен выбрать: или я тебе оказываю услугу, или оплачиваю твой счет.

Краевски немного задумался.

– Тогда лучше услугу.

– Хорошо. – Гереон поднялся и надел шляпу. – Только небольшой совет: оставайся в выходные дома.

***

Его чем-то задело. Не зная, как это случилось, он опять оказался на полу. У него болели все кости, и было ощущение, что его переехал скорый поезд, но они не ездят на первом этаже Полицейского управления. Очевидно, это был человек.

– Вы не можете быть повнимательнее?

Голос был ему знаком. Это было хуже, чем скорый поезд. Рат поднял глаза.

Все правильно! Старший комиссар Бём.

Следователь, занимающийся убийствами, все еще неподвижно стоял возле него, как немецкий дуб на сером каменном полу, а Гереон, напротив, лежал, держась за ушибленное плечо. Он чуть было не упал с лестницы, по которой только что поднялся. Рат действительно слишком стремительно бежал вверх по лестнице Управления, пребывая в легкой эйфории. Информация Краевски еще больше стимулировала его. Это было удобное для них время, и все укладывалось в их планы на субботу. Он чувствовал, что этот день будет для него удачным. Комиссар был уже на лестничной площадке, и здесь дверь, ведущая в коридор, резко распахнулась, и от сильного удара он упал навзничь на пол.

– Где ваши глаза? Вы меня чуть не сбили с ног! – возмущался теперь Вильгельм.

Рат ничего не сказал. Шляпа слетела у него с головы, а фотографии выпали из кармана, и он принялся собирать их.

– Может быть, вы что-нибудь мне скажете, господин коллега? – спросил Бём, прищурив глаза.

Гереон выпрямился и надел шляпу.

– Я? С позволения сказать, господин старший комиссар, это вы должны извиниться, – заявил он, решив перейти в контрнаступление. При всем уважении.

Вильгельм, казалось, его не слышал.

– Если вы что-нибудь знаете об этом трупе, фотографию которого только что сунули в карман, вы должны мне об этом сообщить, – сказал он.

Рат молча отряхнул свой костюм.

– Может быть, вы начнете с того, что скажете мне, что это за человек на другой фотографии? – добавил старший комиссар.

Этот тип видел Кардакова. Не знает ли он также и то, что Шарлотта встретила его у Ландвер-канала? Гереону следовало вести себя более осторожно, чтобы не вызвать у Бёма особых подозрений. Это не так просто сделать в отношении коллег. Подозрение является профессиональной особенностью полицейского, а Вильгельм, похоже, являет собой ходячее подозрение.

– Это касается следственных действий инспекции Е, – сказал Рат. – Этот человек – торговец кокаином, который, возможно, связан с порнопреступниками.

Это была версия, которую комиссар держал наготове на тот случай, если ему придется объяснять, почему он занимается расследованием дела, которое не входит в сферу его компетенции. Распутывание убийства на Ландвер-канале – так называемый побочный продукт их порнографических расследований. В случаях с кокаином всегда устанавливаются различные связи. Или, по крайней мере, создаются.

– У нас тоже есть чем заняться, – продолжал Гереон. – Вы не должны думать, что все лезут из кожи вон, чтобы только помочь убойному отделу. – Он достал из кармана фотографию Бориса. Главное – взять быка за рога! – Я знаю коллег, которые выбросили это фото. Вы должны быть рады, что я еще поддерживаю инспекцию А.

На лице Бёма еще оставались следы недовольства.

– Хорошо, – сказал он наконец, – но моя радость ограничится допустимыми пределами, если вы всего лишь носите это фото с собой, ничего мне не объясняя. Я хотел бы уточнить одно: если у вас есть что-то, что вам следует мне сказать, то вы должны это сделать. Я не люблю, когда вмешиваются в мои дела!

Рат невозмутимо достал сигарету из пачки «Overstiolz». Сейчас ему надо было просто оставаться безразличным. Этот тип не мог что-то знать. Вильгельм всего лишь использовал каждую возможность, которая ему предоставлялась, чтобы напуститься на подчиненных.

– Я ясно выразился, господин комиссар? – спросил Бём.

– Более чем, господин старший комиссар! – Гереон зажег сигарету, глубоко затянулся и выпустил дым, только когда его коллега прошел мимо него и стал спускаться по лестнице.

***

Она была рада, что сможет сегодня уйти немного пораньше. Атмосфера в инспекции по расследованию убийств была не самой лучшей. Бём не продвинулся в расследовании ни на шаг, и его настроение заметно ухудшилось. И это не было связано с работой в праздничный день. Он только что выкатился из кабинета! Как паровой каток. Шарлотта знала, что ее шеф иногда был вспыльчив, но в целом она находила к нему подход – он считался с ней, и она это очень ценила. Но сейчас с ним было лучше не общаться. Как только он вышел за дверь, атмосфера сразу разрядилась. Грэф, который сидел за своим письменным столом сгорбившись, как будто пригнулся под ударами, выпрямился и выдохнул.

Риттер думала о предстоящем вечере. Зеленое платье ей надевать не хотелось. Оно приносило неудачу. И опять четверг. Ровно неделю тому назад ее последнее свидание потерпело грандиозное фиаско. Вчера она впервые после того испорченного вечера опять была в «Мока Эфти». С Гретой. Весь вечер они говорили о мужчинах и пришли к единому мнению: нельзя связываться с мужчинами, которые не воспринимают женщин с точки зрения их профессиональной деятельности. Шарли не призналась Грете в том, что уже договорилась о новой встрече. Она вообще еще ничего не рассказывала ей о новичке из Управления. Скорее всего, стенографистка стыдилась того, что после неудачи в «Эфти» она опять шла на свидание с мужчиной. К тому же из «замка». Но Грета, в конце концов, не должна знать всего о ней.

***

Хорошо, что он пришел сюда еще четверть часа назад и заранее купил билеты. Похоже, «Фоэбус-Паласт» будет сегодня переполнен, как будто масса желающих попасть сюда хотела подтвердить его обман, когда он пытался убедить Шарлотту по телефону, что, вероятно, будут проблемы с приобретением билетов. В то время как люди пытались пробиться в кинозал, Рат стоял у стендов и рассматривал рекламные фотографии. Густав Фрёлих в роли полицейского и женщина, которая немного напоминала ему фройляйн Риттер, только более размалеванная. Но это было кино, здесь и мужчины применяли губную помаду. Даже если они играли роль полицейского. Гереон улыбнулся, представив себе туповатых полицейских из общевойсковых частей с Алекса с ярко накрашенными губами.

Фильм назывался «Асфальт». Драма о полицейском. Комиссара это устраивало. Когда он приглашал Шарлотту в кино три дня назад, он понятия не имел, какой фильм будет демонстрироваться. И «Фоэбус-Паласт» он выбрал исключительно из-за того, что тот находился рядом с «Европа-Паласт». И тот и другой располагались в крупном, недавно построенном комплексе «Европейского дома». Хорошо, что это будет фильм о полицейском. Хотя Рат предполагал увидеть скорее любовный сентиментальный китч, нежели детектив. Он обеспокоенно посмотрел на часы. Фильм начинался через пять минут, но Шарлотты не было.

Суматоха вокруг него все больше усиливалась. В «Европейском доме», кроме кинотеатра, было также множество ресторанов, кафе и танцзалов, которые располагались под одной крышей. Почти так же, как и в «Хауз Фатерланд», только здесь не было такой обдираловки, потому что в «Европейском доме» конкурировали разные владельцы, в то время как в «Фатерланд» был один хозяин. Предполагалось, что комплекс у Ангальтского вокзала будет высотным зданием, но сначала он существовал только на бумаге, и лишь недавно, после долгих колебаний, строительная полиция выдала разрешение на строительство – после того как архитектор сократил высоту здания на десять этажей.

Внизу, в уже отстроенной части комплекса, царило большое оживление. «Европейский дом» считался объектом, присущим крупным городам, и, естественно, пользовался популярностью у жителей Берлина, которые приветствовали всё, что укрепляло репутацию их города как современной мировой столицы.

Внезапно Гереон увидел ее. Она выходила из такси, остановившегося на другой стороне Кёниггрэтцерштрассе. На ней было короткое пальто и красная юбка. Он помахал ей и от радости чуть было не обнял ближайшего прохожего, когда заметил, как она улыбнулась, увидев его.

***

Вечер обойдется ему недешево, это было ясно. Шарли была ужасно голодна, когда входила в «Европа-павильон», опираясь на его руку. Официант повел их к столику. Фильм шел полтора часа, и в конце стенографистка надеялась, что ее желудок не начнет урчать во время сеанса. К счастью, оркестр играл довольно громко. Гереон ни разу не попытался, воспользовавшись темнотой, взять ее за руку или поцеловать. Он не был одним из тех, кто себе это позволяет. В этом случае Риттер сразу отказалась бы от ужина, какой бы голодной ни была. Но теперь, стало быть, ничто больше не препятствовало приятному вечеру.

И «Европа-Павильон» ей тоже понравился. Ресторан и танцевальный зал занимали два этажа. Доминирующим цветом интерьера был золотисто-оранжевый с вкраплением серебристого орнамента, а мебель была сделана из красного дерева. Официант повел их вверх по лестнице, на галерею. На Шарлотте был красный костюм, который она до этого дня надевала только на работу. Рат не должен был думать, что она принарядилась ради него. Но Грета увидела, как Шарли тщательно наносила макияж и придирчиво рассматривала себя в зеркале, с удовлетворением отмечая, как выгодно юбка подчеркивала ее длинные ноги. Подруга ничего не сказала, но ее высоко поднятые брови явно давали понять, что Грета ждет от Риттер объяснений.

Официант указал им на столик прямо возле балюстрады, так что они могли сверху наблюдать за танцплощадкой, на которой уже кружилось несколько пар. Музыка Шарлотте нравилась. Это был быстрый свинг, правда, голос певца, который время от времени напоминал о себе, казался ей немного слащавым. Подошел официант, который поставил на стол два бокала «Хайдсик Монополь» и положил перед каждым из них меню.

– Я позволил себе заранее кое-что заказать, – сказал Рат и поднял свой бокал. Вот о чем он до этого шептался с официантом!

Девушка нервно улыбнулась, чокаясь с ним. Его серо-голубые светящиеся глаза понравились ей с самого начала, еще когда он столкнулся с ней в первый раз в «замке». Пока стенографистка пила шампанское, она незаметно разглядывала Гереона. Он был элегантен. Хотя на нем был коричневый костюм, который он мог бы надевать и на работу и, вероятно, надевал. Как и она – свой красный комплект. Они могли бы поговорить об этом и все выяснить, но вместо этого листали меню.

Официант принес вино и принял заказ. Они решили взять рыбу.

– Я вас обманула, – призналась Риттер, когда мужчина во фраке отвернулся, – моя история не такая уж длинная, как я утверждала. Речь шла только об ужине.

– Тогда вы должны просить меня, чтобы я не подключал отдел по борьбе с мошенничеством.

– Только не это! – Девушка подняла руки, изображая на лице ужас. – Я расскажу вам все, господин комиссар. Но это все, к сожалению, включает в себя совсем немного. – Она сделала глоток вина. – Итак, родилась и выросла в Берлине. Точнее, в Моабите, совсем рядом с уголовным судом. Поэтому вполне естественно, что я вот уже четыре года работаю в криминальной полиции. В должности стенографистки. Но я не собираюсь заниматься этим до конца своей жизни.

– Чем же тогда?

– Я учусь в университете. На факультете юриспруденции.

Комиссар одобрительно свистнул сквозь зубы.

– Вы хотите получить более высокую должность?

Его собеседница пожала плечами:

– Посмотрим. Я нахожу, что у нас слишком мало сотрудниц, занимающихся уголовными делами.

– И как вы все это успеваете? – спросил Гереон. – Я имею в виду работу и учебу.

– В комиссии по расследованию убийств я работаю только с четверга по воскресенье, так мы договорились. Поэтому я не сетую, если мне приходится сидеть в офисе до позднего вечера или куда-нибудь с кем-то ехать.

– Многие убийства происходят в выходные дни.

– Кому вы это говорите!

– И вы берете дежурство каждый выходной?

– В основном. Коллеги бывают рады, если им удается избежать работы в выходные.

– В таком случае у вас не так много свободного времени.

– В настоящее время да. Свое свободное время я переношу на вечерние часы.

– Пока не раздастся звонок из инспекции А.

– Вот именно.

Рат поднял свой бокал.

– Давайте выпьем за то, чтобы Бём как минимум сегодня не воспользовался вашим номером телефона.

Они еще раз чокнулись. Официант принес еду, и оба на какое-то время замолчали.

– Вы мне все еще не рассказали, как вы оказались в полиции нравов, – заговорила наконец Риттер. – Или вы влюбились в воровку ювелирных изделий, которую должны были доставить в полицейский участок?

Нечто подобное случилось с полицейским в фильме, который они только что посмотрели. Но ко всем прочим бедам он убил еще и друга этой воровки, гангстера. Однако в конце фильма воровка спасла своего возлюбленного, взяв вину на себя, и отправилась вместо него за решетку. Конечно, притянуто за уши, но довольно забавно. Ясно было, что сюжет фильма не имел никакого отношения к будням полиции.

Похоже, Гереон тоже подумал об этом.

– Было бы неплохо, – сказал он. – Реальность менее романтична: я хотел переехать в Берлин. А на Алексе не было других вакансий.

– Откуда же вы?

Рат удивленно посмотрел на собеседницу.

– Разве вы это еще не поняли?

– Из Рейнской области?

– А я надеялся, что уже избавился от моего акцента. Я даже поймал себя на том, что пытаюсь говорить на берлинском диалекте.

– Вообще-то я хотела узнать, в каком департаменте вы раньше работали.

– Мы занимались всем, от телесных повреждений до убийств.

Девушка удивилась. Кто бы мог подумать! Комиссар, работавший следователем по расследованию убийств, добровольно перешел в полицию нравов. Она молча продолжила есть, отдавшись своим мыслям.

– А почему вы решили работать в полиции? – неожиданно спросил Гереон.

– Потому что в этой профессии слишком мало женщин. И потому что я не терплю людей, которые считают, что они могут делать все, что хотят, и при этом выходят сухими из воды. – Шарлотта ненадолго задумалась. – Но вообще-то я еще не решила окончательно, буду ли я полицейским чиновником, сначала надо выучиться, – сказала она затем.

Комиссар серьезно кивнул.

– Вы правы. Нет ничего хуже, чем закрывать папку с нераскрытым делом.

– Да, к счастью, у нас при руководстве Генната не так много «глухарей». – Так они в «замке» называли нераскрытые дела. Риттер выжидающе посмотрела на собеседника, но ему, похоже, было известно это понятие. – В инспекции А необычайно высокая квота раскрываемости, – добавила она и тут же прикусила язык.

– Тогда коллега Бём в настоящее время работает против статистики, – заметил комиссар. – Когда я слушал его в понедельник в конференц-зале, у меня создалось впечатление, что его «утопленник» как раз грозит превратиться в «глухаря».

Шарли кивнула.

– Это правда. Ситуация не из лучших. Меня три дня не было на работе, и когда я сегодня пришла в офис, то оказалось, что расследование с воскресенья не продвинулось ни на шаг. Такое случается редко.

– Но вам удалось установить личность погибшего?

Стенографистка покачала головой.

– Мы проверили все дела о пропавших без вести с двадцать седьмого года, опросили многократно всех соседей, почти все газеты опубликовали фото, но никто, кроме традиционных идиотов, не позвонил. Это очень странно, что никто не знает этого человека.

Гереон кивнул.

– Это просто невероятно. В центре четырехмиллионного города обнаруживают труп, и никто из четырех миллионов жителей никогда его не видел.

– Один человек должен был его видеть.

– Вы имеете в виду убийцу?

– Именно. Но он не объявится.

– В таком случае у вас нет ничего, что могло бы послужить отправной точкой?

– Если вы когда-то занимались расследованием убийств, то знаете, что это такое – иметь неопознанный труп. Обычно преступника ищут в окружении жертвы, среди друзей, врагов, семьи, деловых партнеров… Но как быть нам, если мы не знаем, кем вообще является умерший человек?

– И у вас нет абсолютно никаких следов?

– У нас есть минимальные данные. На мужчине был дорогой костюм, никто его не знает, и у него были плохие зубы. Он ездил на дорогой машине, но это авто было краденым. Его пытали, и умер он от отравления героином. Когда его автомобиль сорвался в канал, он был мертв уже часов восемь-десять. Кто-то зафиксировал педаль газа металлическим прутом. Странным образом этим прутом оказалась рулевая стойка «Опеля». Все это не имеет никакой связи.

– Вам нравится ваш шеф?

– Бём? – Девушка пожала плечами. – Что значит «нравится»? Во всяком случае, он уже давно не такой ворчливый, каким был раньше.

– Это его идея – чтобы все инспекции помогали в этом деле убойному отделу?

– Конечно, нет. Это было личное распоряжение Цёргибеля. Он хочет поскорее получить результаты, а такие массовые акции иногда помогают. Хотя обращение к прессе до сих пор не принесло удачи. При этом за информацию было назначено вознаграждение из городской казны в размере пятисот марок.

– Так социал-демократы обходятся с нашими налоговыми средствами.

– Значит, вы не социал-демократ?

Рат содрогнулся.

– Только не о политике! Работа в IA – это единственное, что хуже, чем в полиции нравов. Там шпионят даже за собственными коллегами.

Официант убрал пустые тарелки.

– Я еще не поблагодарила вас за приглашение, – сказала Риттер и достала из пачки Juno сигарету.

Комиссар поднес девушке огонь и посмотрел ей в глаза. Она ощутила легкую нервную дрожь.

– А я благодарю вас за ваше общество, – сказал он и тоже закурил. – Я не хочу вас обидеть, но вы самая симпатичная коллега из всех, кого я до сих пор встречал в «замке».

– Да, это соревнование в данный момент легко выиграть. Вы как раз не относитесь к числу самых популярных коллег. Рассказывают, что вы пресмыкаетесь перед Цёргибелем, и поэтому он оказывает вам покровительство.

– Покровительство? Это шутка? Поэтому я работаю в полиции нравов?

Шарлотта сделала протестующий жест.

– Я повторяю только то, что рассказывают в столовой. Эти слухи распускает, скорее всего, Ланке. Он хотел, собственно говоря, вернуть на Алекс своего племянника и посадить его на должность, которую занимаете вы. Вы виноваты в том, что он на данный момент просиживает в криминальной полиции района Кёпеник.

– Кёпеника? Он впал в немилость?

– Мне кажется, что молодой Ланке на самом деле еще оттуда и не выпадал. Пять лет назад он пришел на Алекс после окончания полицейской школы и сразу наворотил дел. Постепенно все забылось, и теперь старший Ланке хочет его вернуть. Они с Дёрцвибелем уже все решили, но тут пришли вы.

– Бруно никогда мне об этом не рассказывал.

– Вольтер? Конечно, не рассказывал. В «замке» вы узнаете все, но только не то, что касается лично вас. Но поверьте мне: Вольтер рад, что чаша по имени Ланке-младший его миновала. Он, должно быть, встретил вас с распростертыми объятиями.

– А почему вы мне все это рассказываете?

***

Еще во время ужина Гереон наблюдал за оркестром, который играл внизу. Певицы не было на протяжении всего вечера. Если кто и пел, то это был сам Илья Тречков. На трубе он играл лучше. Было похоже, что лидер ансамбля расстался с Ланой Никорос. Или что она рассталась с ансамблем. Но Рат хотел, по крайней мере, спросить об этом Тречкова.

Сразу после ужина он пригласил Шарлотту на танец. Танцевала она хорошо, а взгляд ей в глаза приводил полицейского в замешательство. Он должен был следить за тем, чтобы не забыть, зачем он здесь. Зачем еще он здесь. Они находились в «Европа-Павильон» уже больше двух часов, и ансамбль все это время беспрерывно играл и только сейчас сделал первую паузу. Музыканты поклонились, и танцующие начали аплодировать. Местный скрипач заполнил паузу тягучей заунывной музыкой, но никто не обращал на него внимания. Музыканты Тречкова, которые в полном составе направились к бару, вызывали больший интерес.

Рат с Шарлоттой вернулись к своему столику. Бутылка шампанского в ведре со льдом была уже почти пуста. Комиссар подозвал официанта и заказал еще одну.

Сделав глоток, Гереон извинился и исчез в направлении туалета, но недалеко от его двери свернул к бару. Этого Риттер уже не могла видеть, несмотря на ее удобное место на галерее.

Илья Тречков сидел со своими музыкантами за столом, и перед ним стояла большая кружка пива, которую он уже наполовину опустошил. У Рата был с собой полицейский жетон, и он предъявил его, но незаметно – так, чтобы его увидел только Тречков.

– Мне надо с вами поговорить, – сказал он трубачу, – лучше с глазу на глаз.

Илья встал. Они нашли спокойное место в углу у бара.

– Мои документы в порядке, – сказал музыкант, прежде чем сесть, после чего стал проверять свои карманы. Он говорил по-немецки почти без акцента.

– Речь идет не о вас, а о певице Лане Никорос, – сообщил ему полицейский.

Тречков сел рядом с ним.

– Лана. Вы ее нашли?

– Что вы имеете в виду?

– Значит, нет. Хотя, вероятно, ничего хорошего не будет и в том случае, если полиция ее найдет. – Надежда на лице Ильи сменилась разочарованием. – Я беспокоюсь за нее. После того, как нам пришлось уйти из «Делфи», она больше не появлялась. При этом она знала, что мы заключили новый контракт.

– Что вы имеете в виду, говоря о том, что она больше не появлялась?

– Мы вот уже две недели играем в «Европа-Павильон». До этого мы пару раз здесь репетировали. Она знала время репетиций, но не пришла. Раньше с ней такого никогда не случалось. А мы работали вместе почти два года.

– Вы не пытались ее разыскать?

– Разумеется, пытался. Но безрезультатно. Вы тоже, наверное, были в ее квартире. Почти все на месте, только ее нет. Ну и каких-то отдельных вещей. Такое впечатление, что она уехала.

– А вы были в ее квартире?

– В Кройцберге, на Луизенуфер. У меня есть ключ.

Рат кивнул. Он мог бы поспорить, что знал и номер дома.

– Это не то, что вы думаете, – поспешил объясниться Тречков. – Мы просто коллеги. И друзья.

– На Луизенуфер? – повторил Гереон. – Но там она живет не под именем Лана Никорос…

– Нет, это только ее сценическое имя. Вообще-то ее фамилия Сорокина. Графиня Светлана Сорокина. Известное имя в России…

Золото Сорокина! Рат был поражен. Лана Никорос была одной из рода Сорокиных! Подруга Алексея Кардакова!

Музыкант не заметил его волнения и продолжал:

– …Поэтому она, естественно, живет в Берлине инкогнито, и по этой же причине на двери ее квартиры также указано формальное имя. Иначе «советские» ее давно бы выследили. – Складывалось впечатление, что именно это вызывало его опасения.

– Чего же хочет от нее Сталин? – спросил комиссар.

– Чего он хочет? Она принадлежит к одному из самых знатных аристократических родов страны. Напомнить вам, что сделали большевики с Романовыми?!

***

Он отсутствовал уже довольно долго, а таких женщин, как Шарлотта, нельзя оставлять в одиночестве. Когда Гереон вернулся, за их столиком кто-то сидел. Мерзкий, жирный тип со смехом щелкунчика, женоподобный хвастун, который ощущал себя невероятно крутым и не замечал, что он противен фройляйн Риттер. Рат ненавидел таких типов и почувствовал, как в нем закипает ярость. Или это была ревность? Он отогнал от себя эти мысли.

– Извините, но этот стол зарезервирован. Оставьте нас, пожалуйста, одних, – сказал он незнакомцу.

Тот рассмеялся.

– А дама тоже зарезервирована?

Полицейский посмотрел мерзавцу в глаза и увидел там лишь безмерное нахальство, которым толстяк заправился перед этим в туалете в форме порошка.

Он наклонился к этому мужчине и быстро схватил его за причинное место, прежде чем тот успел среагировать. Теперь толстяк сидел, стиснув зубы и не решаясь пошевелиться. Вся сцена разыгрывалась под скатертью стола, так что Шарлотта не могла этого видеть.

– Послушай меня, снеговичок, – тихо прошептал Рат в самое ухо жадно глотающего воздух мужчины, хотя со стороны могло показаться, что он – воплощенная любезность. – Ты имел глупость, нажравшись кокаина, сесть за стол к полицейскому. Если через десять секунд ты не исчезнешь, то ты не только в ближайшие недели будешь испытывать боли, справляя нужду, но я еще позабочусь и о том, чтобы ты отправился за решетку. Ты меня понял? – Он особо выделил последний вопрос, еще сильнее зажав свои тиски. Пижон старательно закивал. Он весь побагровел – даже кожа головы, по которой проходил ровный пробор, залилась краской.

– Итак, – прошептал Гереон, – если ты не хочешь следующий год провести на стройке, катись отсюда, как только я тебя отпущу, но не забудь перед этим вежливо раскланяться с дамой!

Незнакомец опять закивал, и Рат отпустил его. Жиголо встал и на самом деле изобразил перед Шарли нечто похожее на поклон, а потом направился вниз, в вестибюль, переступая быстрыми, неуклюжими шагами, так что создавалось впечатление, будто он наделал в штаны. Шарлотта смущенно смотрела ему вслед.

– Ему в голову ударил алкоголь, – сказал Рат, снова подсев к ней. Казалось, девушка была под впечатлением.

– Вы поступаете так со всеми людьми, которые переходят вам дорогу? – спросила она.

15

Он поставил будильник на значительно более раннее время, чем обычно. Спал он недолго. Они спали недолго. Рат уже проснулся, когда стрелка почти добралась до нужной точки и вот-вот должен был раздаться звонок. Быстрым хлопком он остановил жестяного монстра на тумбочке, прежде чем тот успел сработать, и перевернулся на другой бок. Черные волосы на подушке. Она лежала рядом с ним. Это был не сон. Он погладил ее и поцеловал в затылок и тонкую шею. А вскоре почувствовал, как она проснулась, хотя какое-то время еще оставалась лежать в том же положении, будто давая ему возможность продолжать ее целовать. Потом она повернулась и улыбнулась ему.

Когда же это случилось? Вскоре после того, как Гереон поговорил с этим жиголо, на подиум вернулись музыканты Тречкова, и он опять пригласил Шарлотту на танец. Шарли! Они танцевали, и при этом она так на него смотрела, что он не мог вести себя иначе. Сначала они всего лишь коснулись друг друга лицами, а потом он ее поцеловал, очень осторожно, но она ответила на этот поцелуй.

Они еще продолжали некоторое время танцевать, но больше не решались поцеловаться у всех на виду, на танцплощадке. Потом они вернулись за стол. Их руки больше не расцеплялись. Они еще немного выпили и при этом все время смотрели друг на друга. Внезапно оба испытали ощущение чего-то серьезного. Риттер улыбнулась первой.

– А что теперь? – спросила она.

Рат пожал плечами.

– Может быть, перейдем на «ты», – предложил он.

Девушка засмеялась.

– Меня зовут Шарлотта. Но все, включая маму, зовут меня Шарли.

– И в «замке» тоже?

– Там я фройляйн Риттер.

– А меня зовут Гереон.

– Редкое имя. Я такого никогда не слышала.

– Это кёльнский святой. Мои родители – ревностные католики. И большие патриоты Рейнского края.

– Я хотела бы большего, Гереон, – прошептала стенографистка.

И уже в такси они дали волю чувствам.

***

Теперь она лежала рядом с ним, гладила его по щеке и улыбалась ему. Одеяло соскользнуло вниз, и солнце освещало ее стройное тело. Рат почувствовал, как в нем вновь закипает желание, но у них уже не было на это времени. Надо было торопиться.

Он не захотел уподобляться Вайнерту, который всегда среди ночи отправлял своих дам домой. Нет, только не Шарли! Гереон хотел уснуть и проснуться рядом с ней. Но у него не было ни малейшего представления о том, как ему незаметно вывести девушку из квартиры, чтобы Элизабет Бенке их не застукала. Она уже, наверное, готовила завтрак.

Накануне комиссар уже признался Шарлотте в том, что не имеет права принимать в квартире женщин.

– Я всегда хотела сделать что-то запретное, – сказала она на это.

Рат тихо провел ее в свою комнату. Он не рассчитывал всерьез на такой поворот событий, но все же заранее, прежде чем отправиться в «Европейский дом», предусмотрительно снял со стены карту города и спрятал фотографии.

Они произвели небольшие водные процедуры над раковиной, которая стояла на старомодной туалетной тумбе в его комнате, а потом привели себя более-менее в порядок перед зеркалом, подготовившись к рабочему дню в «замке». Все шло как надо. Гереон появлялся на службе и в более помятом состоянии, а Шарлотта все равно выглядела потрясающе. Даже если потратила мало времени, чтобы уложить свои волосы. Кроме того, она никак не могла найти один чулок, но в конце концов предстала перед Ратом в полной форме и готовой к выходу.

Он открыл дверь своей комнаты и выглянул в коридор. Никого не было видно. В нос ему ударил запах кофе. Полицейский открыл входную дверь квартиры, в то время как Шарли осталась в комнате. Потом он сделал ей знак, и она, быстро пробежав по коридору, выскочила на лестницу и на цыпочках стала спускаться по ступеням вниз. Рат тихо, насколько это было возможно, закрыл дверь в квартиру и вернулся в комнату. Уф, с самым трудным они справились, Шарлотта была на улице!

Он быстро влез в пальто, взял шляпу и хотел уже мчаться за ней, как дверь в кухню неожиданно открылась. Там стояла Элизабет Бенке в халате – на этот раз, правда, полностью застегнутом.

– Доброе утро, Элизабет! – поздоровался ее жилец.

– Завтракать не будешь?

– Спасибо, я сегодня очень спешу. Я тебе этого вчера не сказал?

– Ты сегодня уже выходил? Мне показалось, я слышала, как хлопнула дверь.

«Могло быть и хуже. Спасибо!» – пронеслось у Гереона в голове.

– Я забыл важные документы. – Комиссар посмотрел на часы. – Ну, мне пора!

Никаких дальнейших разговоров. Он надел шляпу и побежал вниз по лестнице. Шарли ждала его на улице, спрятавшись под козырек подъезда. Они мыслили одинаково. Было сразу видно, что она работает в «замке».

***

Так же незаметно, как они выбрались из квартиры, примерно через час Гереон и Шарлотта вошли в здание Управления. Перед этим, наскоро позавтракав на Виттенбергплац, они какое-то время вместе ехали в метро, прижавшись друг к другу на сиденье, переполненные чувством влюбленности. Но когда поезд приблизился к Алексу, они отстранились друг от друга: с каждой станцией возрастала вероятность того, что в поезд войдут их коллеги. Потом Рат поцеловал Шарли на прощание и у Шпиттельмаркт поднялся с места. У Алекса они вышли из поезда из разных дверей и вскоре после этого прошли через станцию мимо дощатых стен и заграждений на некотором расстоянии друг от друга, как два посторонних человека. На глубине шести метров Александерплац напоминала строительную площадку. Риттер первой вошла в «замок», а Гереон, прежде чем тоже отправиться на Дирксен-штрассе, остановился перед расписанием и стал внимательно его изучать.

В кабинете никого не было. Почту уже доставили, и Рат обнаружил у себя на письменном столе пакет. Рассмотрев иностранные наклейки, он сразу понял, от кого пришла посылка. Был лишь один человек, от которого он получал почту из-за океана и который знал его новый служебный адрес. Разрезая шпагат и вскрывая упаковку, комиссар на какое-то мгновенье даже забыл о Шарли. Из пакета выпали газетные страницы на английском языке – он был плотно набит бумагой для амортизации. Сверху лежало письмо, но любопытство Рата касалось в первую очередь совсем другого. Новая пластинка! Он рассмотрел плоский картонный квадрат и привычным движением вытряс из него диск. «”Fletcher Henderson Orchestra”, – прочитал он. – “Easy Money Blues”». Только что из Нью-Йорка! Больше всего ему хотелось немедленно это послушать.

Только один человек посылал ему такие пластинки, человек, которого больше не было в жизни его отца: Северин Рат весной 1914 года уехал на почтовом корабле в Америку и с тех пор больше не возвращался. Ни в августе, когда разразилась война и Родина призвала всех под знамена, ни позже, когда через четыре с половиной года война закончилась.

Гереон с пониманием отнесся к решению своего брата еще тогда, а сегодня тем более был с ним согласен. А вот Энгельберт Рат не понял своего сына. Позор иметь предателя Родины в собственной семье глубоко ранил его, и даже героическая смерть его старшего сына не смогла затмить этот позор. Напротив, казалось, что Рат-старший возлагает на Северина вину за смерть Анно. Во всяком случае, Энгельберт не моргнув глазом объявил своего второго сына также умершим. Выражалось это исключительно в молчании. В доме Рата никогда больше не упоминалось имя Северина. На его письма не отвечали, их никогда не читали. И в один прекрасный день они просто перестали приходить.

Никто, даже Урсула, не знал, что Гереон после войны пытался найти своего брата. Это было не так просто, так как по старому нью-йоркскому адресу Северин больше не проживал, и многие в городе во времена американской военной истерии изменили свои имена на английский манер, чтобы избежать опасности быть интернированными на остров Эллис. После обстоятельной переписки с официальными службами США, которые не всегда реагировали приветливо, Гереон в 1921 году наконец нашел Севрона Рата в Хобокене, Нью-Джерси. И тот ему действительно ответил. До востребования. Так они договорились. Тогда же брат прислал первую пластинку с джазовой музыкой. Это было началом небольшой коллекции.

Комиссар осторожно, как дорогой фарфор, достал из конверта диск. Он был темно-синего цвета с серебристой надписью. «Come on, Baby!» – прочел Гереон на другой стороне. И сразу вспомнил о ней.

Кабинет Шарли находился всего через две комнаты от него. Одна эта мысль сводила его с ума.

Штефан Йенике оторвал Рата от его грез. Новичок ворвался через дверь, полный жажды деятельности и удивленный тем, что в кабинете уже сидел его коллега.

– Ты же вчера вечером куда-то собирался! – сказал он удивленно.

– Высплюсь в конце месяца, – отозвался Рат и закрыл пакет. То же самое он сказал ночью и Шарлотте, когда они упали в его постель, но не для того, чтобы спать.

Комиссар почувствовал, как одна лишь мысль об этом опять возбудила его. Он должен перестать думать об этой женщине! По крайней мере, в ближайшие несколько часов. У него столько работы! Он должен быть в форме. И все же, как ни пытался он переключиться на что-то другое, у него перед глазами весь день стояло ее милое лицо. Бруно постоянно заставал его погруженным в раздумья. И при этом они занимались разработкой предстоящей полицейской зачистки. Даже Йенике, кажется, заметил, что с Ратом что-то не так. А хуже всего был эпизод, когда Гереон случайно встретился с фройляйн Риттер в коридоре.

Он обратился к ней на «вы», вежливо и на расстоянии поздоровался, как они и договаривались.

А она? Она потянула его за галстук, втащила в свой кабинет и поцеловала. Слава богу, там никого не было!

– А если кто-то войдет? – спросил Рат и огляделся вокруг.

– Не беспокойся, мой коллега в отпуске.

Прежде чем закрыть дверь, комиссар выглянул в коридор. Там было пусто.

Они бросились друг к другу в объятия.

– Мы встретимся сегодня вечером? – спросила Шарлотта.

– К сожалению, нет. Ты ведь знаешь. У нас совещание.

– Я знаю. Служба есть служба. Ты можешь не объяснять это старой пруссачке.

– Это верно. И для шнапса сегодня тоже, увы, не будет времени.

– Тогда я сейчас хочу еще немного шнапса, – сказала девушка и опять поцеловала Гереона.

Доведенный до эрекции, он поковылял по коридору в свой кабинет, радуясь, что никого не встретил по пути. Когда он вошел в комнату, то мог уже нормально передвигаться, но в его голове все еще царил полный хаос. Ничего не клеилось, и Бруно, наконец, отпустил его домой. К счастью. Так комиссар лучше мог подготовиться к вечерней операции и немного упорядочить свои спутанные мысли.

Он с удовольствием пошел бы вместе с Шарлоттой и в «Плазу», хотя, конечно, понимал, что это невозможно. Никто из «замка» не знал, что он был здесь, и, главное, не знал, почему. И никто не должен был этого знать.

Гереон сидел в баре варьете, тянул свой «американо» и думал о Шарли. Сценическая программа показалась ему еще более скучной, чем в воскресенье, пять дней тому назад. На этот раз Рат встал, когда выступал одинокий ковбой. Его соседи в зрительном зале подшучивали, шептались и смеялись, когда надрывающийся тенор завел свою песню. Теперь рядом с полицейским сидела не преподавательница по игре на блокфлейте, а седобородый мужчина с моноклем, которого сопровождала молодая элегантная дама. Они были явно из западной части города. Скоро и эти заскучают, подумал Рат, протискиваясь мимо соседей к выходу.

И он оказался прав: не прошло и пяти минут, как эта парочка тоже заявилась в бар. Мужчина с моноклем сел на барный табурет рядом с комиссаром, а женщина чуть дальше. Рат заказал еще один «американо». На сегодня после воскресной неудачи он избрал иную тактику. И для этого бар был самой подходящей исходной точкой. По большинству людей, которые толпились в фойе, можно было понять, что они являлись обитателями западных районов Берлина. И хотя «Плаза» была мирным островком в центре квартала омерзительных забегаловок, они то и дело украдкой озирались, будто в любой момент ожидали какой-нибудь поножовщины либо, по крайней мере, драки или полицейской облавы. Это народное варьете на самом деле не являло собой ничего ужасного. Обычное разочарование. Молодая соседка Гереона по зрительному залу, похоже, придерживалась того же мнения.

– И здесь все не очень здорово, воробушек, – сказала она мужчине с моноклем.

«Воробушек» отпил из своего бокала, с отсутствующим взором поглаживая бороду.

– Ты права, мой ангел. Я тоже рассчитывал на другое. Какое-то захолустное увеселительное заведение. Хальбах должен был бы нас предупредить. Это не шампанское, а какое-то клейкое ситро. Допьем и уходим. Я знаю здесь одно заведение. Ты удивишься!

– Прежде всего, мне надо припудрить нос, – сказал «ангел» и нервно засмеялся.

– Тогда нам надо быстро все допить.

Рат насторожился. «Припудрить нос» было одним из условных словосочетаний, которых он ждал. Он положил назад во внутренний карман пачку «Оверштольц», которую только что достал из пиджака.

– Извините, – обратился он к седобородому, который сидел возле него. – Я случайно услышал ваш разговор. Вы действительно знаете здесь поблизости ресторан?

Мужчина недоверчиво посмотрел на него.

– Понимаете, – продолжал Гереон, – я не могу найти здесь на карте ни одного какао. На Тауентциен я ориентируюсь, но в этом районе…

Седобородый, кажется, понял полицейского, и взгляд его стал более дружелюбным.

– Вы тоже, что ли, из Шарлоттенбурга?

Рат кивнул.

Собеседник по-свойски хлопнул его по плечу.

– Дорогой мой, я ничего не имею против сумасшедшего вечера в любимом Шарлоттенбурге, но здесь есть кабак, о котором мы на своем Западе можем только мечтать. У нас ищейки это давно бы ликвидировали, а здесь они на это не пойдут. На наше счастье! В «Венускеллер» есть все, что вам нужно для счастья. И если я говорю «все», то я имею в виду все.

Шли они недолго. «Воробушек» привел их на Позенерштрассе и там уверенно направился к развалившемуся зданию казарменного типа с облупившейся на фасаде штукатуркой. На здании не было никакой неоновой рекламы, никаких вывесок – ничто ни в какой форме не указывало здесь на ночную жизнь. Ничто, кроме нескольких темных фигур. Мужчины, которых едва можно было заметить, слонялись на углах улицы и в тени домов, а еще один стоял в подворотне, через которую Гереон и его спутники хотели пройти. Одет он был вполне элегантно: под легким пальто на нем был смокинг и «бабочка». Но своей фигурой это человек все же напоминал скорее боксера, чем джентльмена. Его глаз не было видно под тенью полей шляпы – лишь массивный подбородок выдавался вперед. Рат был готов ко всему – к незаметному удару в подложечную впадину или к пистолетному стволу у виска, но только не к тому, что произошло в действительности.

– Господин генеральный директор, вы оказываете нам честь еще одним вашим визитом! – воскликнул подозрительный незнакомец.

«Воробушек» был явно горд тем, что его здесь знали. Он вырос минимум на два сантиметра.

– Пришлось, пришлось, мой дорогой! Я хочу показать моим друзьям, где по-настоящему гуляют.

«Ангел» стояла со скучающим видом. Рат был уверен, что она была не проституткой класса «люкс», а избалованной девицей из кругов крупной буржуазии, любительницей приключений, которую подцепил старик. Его женой она, во всяком случае, не являлась.

– Конечно, господин генеральный директор. Приятного вечера.

Мужчина пропустил их, и они направились во внутренний двор. При входе в подвал горел красный свет, а внизу располагалась железная дверь. Господин генеральный директор постучал: сначала два раза, потом три коротких стука, пауза, еще три коротких стука, один длинный и два коротких.

Дверь бесшумно открылась, и наружу сразу проник отдаленный гул голосов и глухой звук неистовой джазовой музыки. Перед вошедшими стоял мужчина, по сравнению с которым горилла на улице казался мартышкой. Только придирчиво измерив всю компанию взглядом, он отошел в сторону и пропустил их внутрь. Пока они шли по черному коридору, музыка становилась все более ощутимой. Красные лампы на стенах бросали сумеречный свет. Гардеробщик взял их пальто, а потом человек в ливрее отодвинул тяжелый кожаный занавес, который доходил до самого пола.

Между тем звуковая завеса становилась все громче. Чтобы слышать друг друга, посетителям приходилось повышать голос. Просторное помещение, в которое они вошли, не производило впечатление подвала, а казалось скорее погруженным в красный свет тронным залом, правда, основательно переполненным. Повсюду на стенах красовались гипсовые фигуры амуров, которые пускали свои стрелы. Официант подвел «воробушка» и его спутников к столику прямо возле сцены, имевшей форму ракушки. Там псевдоиндеец развлекался с подлинной белой женщиной – ее руки были привязаны к пыточному столбу, но в целом она была вполне доступна. По своей тематике «Венускеллер», похоже, был тесно привязан к «Плазе». А может быть, и наоборот.

– Ну, я не слишком много наобещал? – спросил генеральный директор, когда они сели за стол и он сделал официанту заказ, сунув ему в руку купюру в сто марок. Представление на сцене, видимо, не слишком его удивляло. Рат же, напротив, лишился дара речи, хотя в ходе своей работы в полиции нравов он привык к разному. Даже у «ангела» слегка порозовели щеки, хотя, возможно, это были всего лишь отблески света. Ее глаза по-прежнему отражали скуку.

Вернулся официант, который поставил на стол бутылку шампанского, три бокала и маленькую серебряную сахарницу. Генеральный директор, видимо, щедро раскошелился. После того как они чокнулись бокалами с шампанским, он передал сахарницу сначала «ангелу», а потом и Рату.

– Вот видите, здесь есть в меню «какао», – сказал он, – и очень неплохое! Вы можете спокойно попробовать, дорогой друг.

Гереон заколебался. Он еще никогда не пробовал кокаин. Но, с другой стороны, он не мог сейчас спасовать. Иначе можно было бы сразу предъявить свой жетон или отправляться домой.

– Оставьте ложную скромность, – сказал седобородый. – Берите! Мы, жители Шарлоттенбурга, в таких местах, как это, должны держаться вместе.

Комиссар собрался с духом и взял из сахарницы небольшую щепотку. Он должен это преодолеть. «Ангел» уже выложила на карманном зеркальце маленькую дорожку и поднесла к ней серебряную трубочку.

Полицейский рассчитывал на все что угодно: увидеть звезды, пёстрые краски, яркие огни или нечто подобное, но то, что он ощутил, когда втянул носом белый порошок, было подобно анестезии. Он больше не чувствовал свой нос. Скорее всего, он даже не заметил бы, если бы ему его кто-то отрезал. Потом Гереон почувствовал, как кокаин проник в его мозг, а потом он вдруг разом очнулся. Как будто кто-то увеличил громкость звучавшей музыки, но в то же время комиссар более четко, чем прежде, мог разобрать множество раздававшихся наперебой голосов. Он почувствовал, как энергия и жажда жизни готовы буквально брызнуть из него.

Молодая женщина тоже преобразилась. Неожиданно она стала улыбаться, и это придало ей определенный шарм, хотя еще недавно Рат считал, что она начисто лишена этого. Только сейчас он заметил, как она молода. Не старше двадцати. А генеральный директор тянул минимум на пятьдесят лет, если не шестьдесят.

– Я хочу танцевать, воробушек! – сказала она.

Ее спутник отмахнулся.

– Не со мной! А как насчет вас, юный друг?

И тогда «ангел» потянула Гереона со стула. Танцплощадка находилась на другом конце зала, прямо перед эстрадой с инструментальной группой. Танцующие в экстазе люди дергались рядом с обнявшимися любовными парочками. Подруга «воробушка» сразу притянула полицейского к себе и положила руки ему на шею.

– А вы очень милый, вы это знаете?

– Вы не первая, кто это заметил.

Рат попытался освободиться от ее рук, но это было так же невозможно, как бороться с гигантским спрутом.

– О, что это у вас? – спросила вдруг девушка. Было слишком поздно. Наплечная кобура. Она посмотрела на Гереона так, будто оружие возбудило ее. – В таком случае вам повезло, что гориллы у входа нас не обыскали! Вы вор или мошенник? А может быть, фараон?

– В этих местах нужно быть осторожным… – начал было комиссар, но прежде чем он успел закончить фразу, партнерша сунула ему в рот язык. Это продолжалось до тех пор, пока он не освободился. Она рассмеялась.

– Стреляйте же, если я кажусь вам слишком опасной!

Ее рука уже оказалась на его причинном месте.

– У вас, оказывается, есть еще одно оружие, – проговорила она с придыханием, прижавшись к его уху, – может быть, нам его испытать?

С него было довольно. К бурной жизни Гереон, очевидно, не готов. Он вырвался, оставив дамочку стоять посреди площадки. Но ее это, кажется, ничуть не смутило. Полицейский слышал ее смех, когда пробивал себе дорогу через зал. Хорошо, что было темно. Когда он дошел до своего стола, его эрекция успокоилась. Между тем на сцене какой-то ковбой связывал индейца с помощью лассо, а отвязанная от пыточного столба женщина благодарила его. Генеральный директор с интересом наблюдал за происходящим.

– Вы что-то быстро, – сказал он, заметив Рата. – Вы извините. Вивиан иногда меня напрягает, и я передаю ее другим. Но она забавная, не так ли? Когда она уймется, я заберу ее назад. А так она как раз то, что нужно в моем возрасте. Доктор сказал, что я должен следить за своим сердцем.

Комиссар сел.

– Вы хорошо ориентируетесь.

– Нужно изучать жизнь, дорогой друг! А это лучше всего делать в таких местах! А вы? Вы первый раз в этом квартале?

– По крайней мере, в это время суток. – Гереон вынул из кармана пиджака фотографию и положил ее на стол рядом с сахарницей. – Вообще-то я ищу здесь этого человека. Он русский, и зовут его Алексей Кардаков. Он должен частенько бывать здесь.

– Я понимаю. – В голосе директора и в самом деле можно было уловить понимание. – Симпатичный парень! – Он рассмеялся. – Н-да, если бы Вивиан знала, кого она собралась соблазнить! – Седобородый хлопнул Рата по плечу, сотрясаясь от смеха. – Простите, пожалуйста, юный друг, простите.

Очередной тип, который при виде фотографии решил, что он гей! Тоже не так уж плохо. Лучше, чем если бы его в таком месте приняли за фараона. Официант принес вторую бутылку шампанского и убрал использованные серебряные трубочки и сахарницу. Он бросил якобы незаметный взгляд на фотографию и исчез.

Генеральный директор между тем продолжал болтать.

– Извините, – сказал он еще раз, вытирая с глаз слезы от смеха, – но это действительно смешно. Я думаю, с Вивиан такого еще не случалось. Она заводила шашни с женщинами, но с мужчиной-гомосексуалистом… – Он достал из жилета монокль и стал внимательно рассматривать фотографию. – Сожалею, – сказал он, наконец, – но боюсь, что я не знаю вашего друга. Он приходит сюда постоянно?

Рат хотел ответить, но по лицу седобородого понял, что кто-то стоит за его спиной. Он обернулся и увидел мужчину в элегантном белом смокинге. Над его сверкающими глазами в отблеске красного света блестели залысины. Незнакомец улыбнулся, и вокруг его глаз образовались морщинки.

– Как я вижу, вы довольны представлением, господин Оппенберг! Я рад! – Человек в белом смокинге чуть заметно поклонился. – Меня зовут Зебальд. Я управляющий этого заведения.

– Очень приятно.

– К сожалению, я должен ненадолго похитить вашего друга.

– Я надеюсь, что вы не выгоните его! – Оппенберг засмеялся и зажег сигарету. – Мы вели увлекательную беседу, которую я хотел бы продолжить.

– Разумеется, господин Оппенберг. Это не займет много времени. – Управляющий повернулся к Рату: – Могу я вас попросить пройти со мной? Кое-кто хотел бы с вами побеседовать.

Гереон и не думал возражать. Он убрал фотографию и пошел за Зебальдом через зал. Управляющий открыл дверь прямо возле танцплощадки, где «ангел» Вивиан за это время притянула к себе больше взглядов, чем три актера на сцене. Она опустила свое платье и босиком танцевала на эстраде, где играла музыкальная группа. У нее были красивые округлые груди. Как свежие яблоки. Глаза мужчин сверкали, чего нельзя было сказать о дамах. Зебальд улыбнулся и пожал плечами, будто хотел сказать: вот что происходит в «Венускеллер», такое вы можете увидеть только у нас.

– Сюда, пожалуйста, – произнес он вместо этого.

Они вошли в современно обставленный кабинет. Рат ожидал увидеть здесь сидящего за столом Марлоу, но кожаный стул за огромным письменным столом был пуст. Они пересекли помещение, в конце которого Зебальд открыл вторую дверь, и Гереон увидел ведущую наверх лестницу. Во дворе стоял тот самый горилла, которого они встретили перед входом. В руках он держал шляпу и пальто Рата. Он сунул ему в руки его вещи и начал его обыскивать.

– Куда мы идем? – спросил комиссар.

Горилла вытащил из его кармана маузер, а потом бумажник и передал все Зебальду, пожав при этом, как бы извиняясь, плечами.

– Что за работа, Бенно! – сказал управляющий холодно и вытащил из бумажника служебное удостоверение прусской полиции. – Рат, Гереон, комиссар по уголовным делам, – прочитал он. – Сначала ты пропускаешь этого с пушкой в кармане, а потом он оказывается еще и фараоном!

Бенно попытался изобразить раскаяние, если это вообще было возможно для типа с такой конституцией. Рат подумал, что ему это не особенно удалось.

– Н-да! – Настроение Зебальда, похоже, довольно быстро улучшилось. На его лицо вновь вернулась прежняя улыбка. – Я вряд ли мог рассчитывать на то, что к нам пожалует не гнушающийся нелегальными развлечениями кинопродюсер и актриса – любительница кокаина, да еще с прицепом в виде фараона. Но то, что он сам балуется кокаином, вообще-то совсем неплохо. В этом случае он сам становится таким же гостем, как и любой другой. – Управляющий убрал бумажник и маузер. – Я смею предположить, что ваш визит носит частный характер.

– Исключительно частный, – заверил его Гереон.

Мужчины повели его назад на Позенерштрассе. Путь был ему знаком. Они шли к вокзалу Остбанхоф, но на этот раз не к «Плазе», неоновая вывеска которой все еще заливала ярким светом площадь Кюстринерплац, а к тыльной стороне бывшего вокзала, где было темно, как на обратной стороне луны. Бенно постучал в железную дверь.

– Это мы, Лян!

Дверь открыл худощавый мужчина. Его костюм был столь же элегантным, как и у Бенно, но шел ему значительно больше. У него были блестящие черные волосы, затянутые в длинный хвост, раскосые глаза и непроницаемый взгляд. Рат слышал, что Китай – это страна улыбок, но этот китаец не улыбался. Зебальд протянул ему служебное удостоверение Гереона и маузер. Китаец молча взял их и впустил мужчин внутрь. Он провел их через большой темный склад, а потом открыл дверь, которая вела в помещение, казавшееся здесь совершенно неуместным, как будто оно было украдено из какого-то английского загородного дома и перенесено сюда. Оно было таким же просторным, как и склад, но полностью обставленным. Здесь явно присутствовало смешение элементов салона, библиотеки и кабинета. На противоположной стене был даже установлен камин с мерцающим огнем. За письменным столом, который был еще больше, чем у Зебальда, сидел элегантный мужчина плотного телосложения, в черном костюме. Он разговаривал по телефону и делал какие-то записи, и только когда вошедшие приблизились к письменному столу, поднял взгляд и движением руки предложил им сесть. Лян взял у них шляпы и пальто, и Рат опустился в тяжелое кожаное кресло. Один лишь китаец продолжал стоять. Он отнес пальто и потом положил документы и маузер Рата на письменный стол, после чего встал сзади стола, скрестив руки на груди. Мужчина за письменным столом положил телефонную трубку и стал быстро листать служебное удостоверение Гереона.

– Добрый вечер, господин Рат! – сказал он. – Вам понравилось в «Венускеллер»? К нам не так часто захаживают в гости полицейские.

Комиссар кивнул.

– Я предполагаю, что имею честь говорить с Иоганном Марлоу? – спросил он и вынул из пиджака пачку «Оверштольца». – Могу я закурить?

Он был удивлен. Ему было ясно, что он попал в преступное логово и преступники знали, что он полицейский. Тем не менее он не испытывал никакого страха. Действие кокаина еще не прошло. Марлоу лишь слегка дернул бровью, и китаец поставил возле кресла Рата тяжелую латунную пепельницу, после чего опять встал позади стола.

– Вы хорошо ориентируетесь, – сказал Марлоу. – В этом городе не так много полицейских, которые могли бы меня узнать. А те немногие, которые со мной знакомы, получают хорошие деньги. – Он достал из металлического контейнера сигару и обрезал ее кончик. Китаец поднес ему зажигалку, и Иоганн с наслаждением пустил дым. – Правда, я не думаю, что мы вам платим!

Рат зажег сигарету.

– Нет, – ответил он вскользь.

– Но, может быть, мы могли бы вступить в деловые отношения.

– Чем, вы полагаете, я могу вам помочь? Я – полицейский, а вы торгуете кокаином.

– Господин комиссар, я забочусь о том, чтобы люди получали то, что они хотят. И сейчас это кокаин. Среди прочего. – Марлоу откинулся назад в своем кожаном кресле, как поморский земле-владелец. – Закон о предложении и спросе. Единственный закон, которого всегда должен придерживаться бизнесмен. – Он вежливо улыбнулся. – Как мне сообщил Зебальд, мое предложение не в последнюю очередь удовлетворяет и ваш спрос. Возможно, я смогу также помочь вам и иным образом. В деловой жизни такие понятия, как «давать» и «брать», неотделимы.

Рат проклинал свое легкомыслие. Зачем он только взял у Оппенберга кокаин! Доктор М. хотел оказать на него давление. Наркотик позволял его шантажировать. И в то же время данная ситуация придавала ему мужества. Хотя и то и другое было сейчас неактуально. Слово «мужество» было всего лишь синонимом слова «неосторожность». Он должен был взять себя в руки и быть начеку.

– Я, вообще-то, явился сюда не ради заключения сделок, – сказал Гереон.

– Давайте просто немного поболтаем. Тогда вы сможете принять окончательное решение. – Бархатистый голос Марлоу стал чуточку резче, когда он обратился к управляющему: – Зебальд, я думаю, вам не следует так надолго оставлять ваш клуб без присмотра. А Бенно будет более полезен у входа, чем в мягком кресле.

Управляющий и горилла поднялись, и китаец повел их к выходу.

– Ну вот! Я думаю, так будет проще говорить, – сказал Иоганн, когда они остались одни. Прежде чем продолжить, он неторопливо потянулся за новой сигарой. – Зебальд сказал мне, что у вас есть интересная фотография. Меня интересует, откуда она у вас.

– До этого вы говорили о таких понятиях, как «давать» и «брать». Собственно говоря, я нахожусь здесь, чтобы задать вам несколько вопросов.

Марлоу засмеялся. Вернулся Лян, который поставил на стол бокалы – сначала своему шефу, потом комиссару. Он налил виски, и из бокалов потянулся приятный запах.

– Выпьем за «давать» и «брать», – сказал Иоганн и поднял свой бокал. – Скажите мне, откуда у вас фотография, и задавайте ваш первый вопрос.

Рат сделал глоток. Вкус у напитка был тоже отменный. Но чего же от него хотел этот человек?

– Из подвала, – ответил полицейский.

– Так-так. – Марлоу затянулся сигарой, провожая взглядом завитки дыма. – Я хочу играть открытыми картами, господин комиссар. Мои люди тоже были в этом подвале, и у меня есть такое же фото.

– Ваши люди ищут Кардакова? Зачем? Он хранит кокаин?

– Скажите мне, почему его разыскивает полиция.

– Позвольте и мне играть открытыми картами: полиция ищет не его. Его ищу я.

– Зачем?

Это было внезапное озарение.

– Из-за денег Сорокина, – сказал Гереон.

Внешне Марлоу оставался спокойным, но Рат почувствовал, что попал в самую точку. Пауза чуть затянулась, пока, наконец, Иоганн не сформулировал следующую фразу. Он сделал чуть заметное движение пальцем, и китаец подлил Рату виски.

– А вы не боитесь надорваться? Не будет ли эта ноша тяжеловата для бойца-одиночки? – спросил доктор М.

– А кто сказал, что я боец-одиночка?

– Во всяком случае, за вами не стоит полицейский аппарат. – Марлоу рассмеялся. – Может быть, вы мечтаете о том, чтобы досрочно отойти от дел? Вы были бы не первым полицейским, который перешел бы на другую сторону. Или в игре участвуют еще несколько ваших коррумпированных коллег? В частности, тот, который вытащил курьера из канала? Он был еще жив? Вы из него что-нибудь еще выжали? И теперь хотите заполучить большие бабки? Но будьте осторожны! Это слишком важно еще для целой кучи фараонов.

Курьер! Рат насторожился и попытался разыграть безразличие. Его собеседник явно говорил о Борисе.

– Вы знаете, почему Кардаков скрылся? – спросил полицейский.

– Что вы имеете в виду, господин комиссар? Вероятно, потому, что он ведет собственную игру.

– А курьер? Почему его отправили на тот свет?

– Господин комиссар, не старайтесь казаться глупее, чем вы есть на самом деле! Что вы знаете о золоте?

– То, что оно в Берлине.

Марлоу вымученно улыбнулся.

– Вы тоже не должны совершать ошибку и держать меня за идиота! Давайте говорить начистоту! Вы хотите золото, и я хочу золото. Нам обоим кое-что известно. Если мы объединим нашу информацию и наши возможности, мы, возможно, будем иметь шанс заполучить его. Итак: что еще вам известно?

Рат дернул плечами.

– Что это составляет примерно восемьдесят миллионов.

Иоганн громко рассмеялся, но смех его звучал совсем не весело.

– Вы должны рассказать мне немного больше, чем я сам уже знаю!

– Я бы с удовольствием, но вы, очевидно, знаете столько, что мне не удастся это сделать.

Марлоу потушил в пепельнице сигару, и это выглядело так, будто он раздавил вредное насекомое.

– Может быть, я должен дать вам некоторое время, чтобы вы могли подумать об этом? Куэн Яо проводит вас.

– Как мне вас потом найти?

– Если вы захотите со мной поговорить, приходите в «Венускеллер». Но только по этому поводу! Если же захотите повеселиться, то идите куда-нибудь в другое место. Зебальд не терпит в своем клубе полицейских-кокаинщиков.

Китаец уже стоял за Гереоном, держа в руках его пальто и шляпу. Рат встал.

– До свидания, господин комиссар, – сказал Марлоу. – Отнеситесь, пожалуйста, с пониманием к тому, что Куэн Яо в целях безопасности вернет вам ваше оружие только на улице.

Полицейский кивнул.

– Благодарю за виски, – сказал он.

– Я также очень рад! Было приятно познакомиться с вами, господин комиссар, – сказал Иоганн дружеским тоном, от которого, однако, у Рата по спине пробежала струя холодного пота. – Но при нашей следующей встрече я жду более тесного сотрудничества.

Это походило на угрозу и, видимо, ею и являлось.

***

Иногда он все же сожалел, что у него не было машины. Световая реклама на «Плазе» между тем погасла, и стоянка такси на Кюстринерплац выглядела столь же осиротелой, как банковское хранилище после налета братьев Засс[27]. Поезда уже не ходили. Хорошо, что Гереону не нужно было утром идти в Управление. Теперь ему предстояла работа только вечером, когда состоится операция «Ночной сокол». «Венускеллер» он больше не будет включать в список. Никто не должен знать, где он провел сегодняшний вечер. При полицейской облаве до Марлоу они все равно не доберутся, а смогут заполучить только его марионетку Зебальда. Но хуже было то, что Марлоу поймет, кому он обязан этим налетом фараонов в синей униформе.

Ближайшая стоянка такси была у Силезского вокзала. У Рата не было иного выхода, и он отправился в путь, подняв воротник пальто и сунув руки глубоко в карманы. На площади свистел пронизывающий ветер, и казалось, что приближается гроза.

Он попытался соединить воедино фрагменты паззла. Лана Никорос, она же графиня Светлана Сорокина, рассказывает своему возлюбленному Алексею Кардакову о золоте своей семьи. Они решают нелегально доставить золото в Берлин, как это обычно бывает, когда речь идет о такой огромной сумме. Для этой цели они используют русского курьера по имени Борис. Почему курьера? Что он привез в Берлин – золото или только какое-то сообщение? И почему с ним все это произошло? Курьер умирает после того, как начинает искать в чужом городе Алексея Кардакова. Похоже, что он за что-то злился на него. За что? Может быть, тот обманул его? Затеял свою собственную игру, как выразился Марлоу? Во всяком случае, Кардаков и графиня исчезли, едва лишь появился их соотечественник. Может быть, они лишили Бориса его заслуженного вознаграждения? Устранили соучастника? И потом скрылись, прихватив золото?

Бред, подумал Гереон. Чтобы перевезти такое количество золота из Советского Союза в Германию, одного помощника недостаточно. Они нужны и в России, и в Германии. Откуда Марлоу знает о золоте? Случайно? Может быть, проговорился Кардаков? Или он сознательно втянул в это короля преступного мира? Каким-то образом ведь нужно превратить такое количество золота в наличные деньги! Такое возможно только в том случае, если имеешь какие-то связи. Связи, которыми располагает Марлоу. А в России? Там у Сорокиных еще есть друзья. О чем говорил офицер рейхсвера у Бруно? О коммунистических отщепенцах, которые называли себя «Красной крепостью». Может быть, Кардаков был одним из них? Почему бы и нет? Писака…

Какой-то шум вырвал полицейского из раздумий. Он остановился и прислушался. Ничего не слышно. Рат огляделся. Уличные фонари бросали такой скудный свет, что стены домов были почти погружены в темноту. Не было видно ни души. Пошел дождь. Мокрый тротуар отражал слабый свет. Когда комиссар пошел дальше, ему показалось, что он опять услышал какие-то звуки, напоминавшие эхо его шагов. Он не стал вновь останавливаться, будучи уверен, что его кто-то преследует. Кто-то шел за ним и не хотел, чтобы Гереон его заметил. Этот квартал не считался безопасным. Тем более в это время суток. Полицейский ощупал свой левый бок. Его маузер снова был в кобуре – китаец вернул его, как приказал Марлоу, вместе с его удостоверением и фотографиями.

На следующем перекрестке Гереон неожиданно свернул вправо, хотя вокзал был уже в непосредственной близости. Он хотел удостовериться в своих предположениях. Эхо исчезло. Рат увеличил темп, а потом резко остановился и обернулся. По-прежнему никого не было видно. При этом фасады домов были настолько погружены в темноту, что если идти близко к стенам, то различить силуэты прохожих практически невозможно. Комиссар дошел до следующей улицы и снова сделал крюк, после чего нырнул во двор у ближайшего арочного въезда. Его преследователь тоже перешел на осторожный шаг и остановился на долю секунды позже. И снова Рат услышал искусственное эхо своих шагов. Он стал вслушиваться в ночь. Стучали капли дождя, которые стекали с водосточных желобов и оконных отливов на асфальт, и вместе с этим ему казалось, что он слышит также шум шагов по булыжной мостовой. Этот шум был совсем тихим, но полицейский уловил его. Его преследователь не отставал. Рат прошел дальше в глубину двора, постоянно держа в поле зрения въезд во двор. Ему надо было спрятаться и застать своего преследователя врасплох.

Он огляделся. Это был не обычный двор. В сумеречном свете фонарей, освещавших его, Гереон разглядел строительное ограждение – за ним, очевидно, возводилось новое здание, а перед ним стоял строительный вагончик. Комиссар еще раз бросил взгляд на въезд во двор, в котором пока еще не обозначился силуэт преследователя, а потом повернулся и, пройдя несколько шагов, оказался в тени вагончика. Отсюда ему великолепно была видна арка. Снова пошел дождь.

Рату не пришлось долго ждать – вскоре он увидел его. Увидел тень мужчины в пальто и шляпе. Это была не какая-то кепка, а самая обычная шляпа с широкими полями по последней моде. Кто это? Один из людей Марлоу? А может, доктор М. послал за ним Бенно или другого столь же благожелательного приятеля?

Мужчина остановился. Наверное, размышлял, стоит ли ему заходить в арку. Потом он все же прошел вперед, все так же медленно и осторожно, прижимаясь к стене дома и постоянно оглядываясь по сторонам. Гереон немного расстегнул пальто и пиджак и отстегнул кнопку на плечевой кобуре. Он подождал, пока мужчина войдет во двор, и снял предохранитель на маузере, после чего с вытянутым вперед оружием вышел из тени строительного вагончика.

– Вы ищете меня?

Незнакомец остановился – сюрприз удался. Он повернул голову, будто размышляя, может ли еще скрыться, а потом молча подошел ближе.

– Стоп! Не двигайтесь!

Рат направил на него пистолет.

Незнакомец стоял всего в нескольких шагах от него. Он был не очень высокого роста. Во всяком случае, это был не Бенно.

– Итак, объясните мне спокойно, почему вы меня преследуете…

Мужчина ничего не ответил. Вместо этого он сделал еще один шаг вперед.

– Стоять, я сказал!

Голос комиссара стал громче. Незнакомец по-прежнему молчал, но, по крайней мере, остановился.

– Мы можем побеседовать и в Управлении, если здесь вам не очень уютно, – сказал Рат. – Тогда вам не придется беспокоиться о том, где провести ночь.

Он все еще не мог разглядеть глаз незнакомца в тени от полей его шляпы, но при слове «Управление» узкий рот этого человека слегка дернулся. Это была всего лишь угроза – Гереон не собирался на полном серьезе доставлять его на Алекс.

А потом у него мелькнула мысль, что его просто заманили в ловушку.

Внезапно полицейский услышал позади себя какой-то лязг и звук, похожий на легкий взрыв.

Он инстинктивно повернул голову, но вокруг не было ни единого человека – лишь белая шипящая лужа на мостовой и красно-коричневые блестящие осколки. А еще Рат услышал, как наверху захлопнулось окно.

В тот же самый момент на него набросились.

Комиссар почувствовал это еще до того, как это произошло, но было слишком поздно. Крепкая рука схватила его за правое предплечье и рванула его в сторону, повернув дуло пистолета вниз. Рат потерял равновесие и упал на землю. Это происходило так медленно, что казалось, будто время превратилось в густую тягучую кашу. По ощущениям Гереона, прошли минуты, прежде чем он упал на мокрые камни.

Уже при падении раздался выстрел. Это был рефлекс. Он просто нажал на спусковой крючок. Не целясь. Не понимая толком, что случилось.

Выстрел был оглушительно громким.

Вместе с ним полицейский услышал громкий металлический звук, похожий на гонг, а потом щелчок срикошетившей пули.

Рат падал бесконечно долго и чувствовал, как ослабевала вцепившаяся в него рука. Его преследователь упал на землю, а рядом с ним распластался и он сам.

Гереон быстро встал на ноги, готовый к следующей схватке. Он все еще держал в руке маузер. Теперь он снова мог целиться и контролировать свое боевое оружие. Но его противник лежал, не двигаясь. Шляпа слетела у него с головы и открыла лицо, которое было незнакомо Рату. Довольно тонкие губы, кривой нос, что свидетельствовало о многочисленных ударах, широко раскрытый глаз… Только один. Там, где должен был находиться второй глаз, зияла темная, с влажным блеском впадина. В скудном свете фонаря кровь, которая текла тонкой струйкой по бледному лицу, казалась почти черной.

Некоторое время Рат стоял и держался за правое ухо, которое болело и гудело. Только сейчас он понял, что произошло. Или попытался понять.

Неужели из-за адской смеси алкоголя, кокаина и адреналина эта сцена показалась ему сюрреалистичной? Но нет, она произошла наяву. Она была ужасающе реальной. Он тронул труп ногой.

А потом рядом со своей ногой он увидел что-то, отливающее металлическим блеском, и чуть было не рассмеялся. Крышка канализационного люка! Самая обычная крышка канализационного люка, через которую стекает дождевая вода с мощеной поверхности двора, стала злым роком для его противника. Как в бильярде: угол падения равен углу отражения.

Как будто кто-то ударил по стеклу, и за ним только сейчас открылась истинная картина – так и Гереон вдруг осознал, что стоит здесь рядом с трупом. Рядом с человеком, которого убила пуля из его маузера.

Кто поверит ему, если он расскажет всю эту историю? Здесь лежит труп, и господин комиссар по уголовным делам Гереон Рат, накачанный до отказа кокаином и алкоголем, утверждает, что все это чистое недоразумение. Ему стало ясно, что он никого не сможет в этом убедить. Он уже слышал, как адвокат задает ему вопросы: «Как вы сказали, почему вы приняли кокаин, господин комиссар? Ах, чтобы попасть к господину Марлоу? Очень интересно! А что вам было нужно от него? Что вы вообще забыли в ночное время в этом печально известном преступном квартале?»

На этот раз ему в суде дешево не отделаться. Не говоря уже о прессе. Полицейский, который стреляет в человека в состоянии наркотического опьянения – такого заголовка Кохштрассе ждала еще со времен отречения кайзера от престола.

Гереон огляделся. Все окна были по-прежнему темными. Но как минимум один человек наблюдал за произошедшей борьбой. Рат стал рассматривать коричневые осколки. От белой пены в луже не осталось и следа – лишь несколько пузырьков вспучивались на поверхности какой-то жидкости. В нос полицейскому ударил знакомый запах. Рядом с мокрыми осколками лежал металлический хомут с фарфоровой пробкой. Бутылка пива. Какой-то страдающий бессонницей любитель поглазеть в окно от страха уронил с подоконника бутылку пива.

И этот человек был свидетелем!

И что? Никакой паники! Выстрел в этих местах – обыденное дело. Никто не захочет связываться с ненавистными полицейскими только потому, что стал свидетелем перестрелки. Все это Рат внушал себе, как ребенок, который не хочет верить в привидения и тем не менее боится темноты. При мысли о том, что за ним могут наблюдать из одного из этих черных окон, он невольно еще глубже надвинул на лоб шляпу.

А потом в его мыслях наступила полная ясность: он точно понял, что должен делать. Комиссар совершенно спокойно убрал оружие и обследовал карманы убитого. Он отпрянул назад, когда что-то кольнуло его в палец. Это был значок-булавка, который его противник носил в пальто. Больше не было ничего – ни оружия, ни бумажника. Только небольшой стилизованный стальной шлем. Рат бросил его в водосток, а затем застегнул пальто преследователя до самого верха, надел ему на голову шляпу и потащил его за воротник.

Дождь усилился, когда он притащил неожиданно тяжелое тело к строительному заграждению и стал искать там лаз. В таких местах всегда существовал лаз, Гереон знал это с детства, когда у них с друзьями это превратилось в своего рода спорт – они проникали на какую-нибудь стройку в Клеттенберге и играли там. Здесь он тоже довольно быстро нашел свободно болтающуюся доску. Ему пришлось воспользоваться и соседней доской, чтобы расширить лаз и протащить в него труп. Оказавшись внутри, полицейский огляделся. Строительство на площадке только начиналось: был залит фундамент и установлена донная плита. Рат спустился в котлован и проверил бруском жесткость цемента. Он еще не затвердел. Они залили его, должно быть, только сегодня. Гереон сбросил тело в котлован и взял из строительного вагончика лопату. Для этого ему пришлось взломать замок, который он потом вытер своим носовым платком. У него ужасно пересохло во рту, и он чуть было не взял бутылку пива из ящика, который стоял неподалеку, рядом с ржавым велосипедом у стены, но пересилил себя. Лучше он подставит язык под дождь, который с шумом лил на землю.

Как в дурмане он проделал в свежем цементе канаву, положил туда тело и снова забросал его раствором, а остатки цемента распределил по поверхности. Потом комиссар отнес лопату назад в вагончик и вытер ее ручку носовым платком. Он протер все, чего касался, даже болтающиеся доски в заграждении, когда вылез со строительной площадки. Кажется, он все предусмотрел.

Гереон наделся, что кровь во дворе до утра смоет дождь, наблюдая, как вода смешивается с темной жидкостью и гонит ее в водосток.

Затем Рат осмотрел себя. Его темное пальто блестело от дождевой воды, грязное, заляпанное цементом. Он попытался оттереть пятна, но это было бессмысленно – он только еще больше размазывал их по ткани. В таком виде он не мог сесть ни в одно такси, так что полицейский опять отправился к вагончику, который все равно был взломан, вытащил велосипед и проверил его. Заднее колесо было прилично спущено, но для его целей сойдет.

Гереон еще раз обвел взглядом темные окна, которые выходили во двор. Он не был уверен, что его никто не видел, но не сомневался, что в этой темноте никто не различит его лицо под тенью, падающей от полей шляпы. Даже если здесь и живет кто-то, кто любит пообщаться с полицией.

Он вывел велосипед через въездную арку. На улице по-прежнему не было ни души. Комиссар разбежался и прыгнул на велосипед, который затрясся по булыжной мостовой. Если его сейчас не остановят его коллеги, потому что он едет без света, то примерно через полчаса он будет на месте.


Часть II
Инспекция А

11 мая – 21 мая 1929


16

Дождь все еще барабанил по крыше автомобиля. Потом эта барабанная дробь превратилась в шелест. Дверца машины открылась, и мужчина, несмотря на свое массивное тело, неожиданно легко опустился на обитое черной кожей заднее сиденье – должно быть, ему помог Лян. Дверца захлопнулась с сильным лязгом и откроется теперь, только когда этого захочет Иоганн Марлоу. Через постоянно меняющийся рисунок дождевых капель на лобовом стекле доктор М. видел темное пальто Ляна Куэн Яо, который остался на улице под дождем.

Марлоу молча посмотрел на своего гостя. Мужчина накинул на плечи плащ, на котором дождь оставил темные следы, а под плащом на нем была только пижама. Его серое лицо было покрыто щетиной, а глаза свидетельствовали о том, что он мало спал. В машине распространялся запах алкоголя, пота и дождя. Несмотря на усталость, его глаза испуганно бегали взад и вперед, а голос пытался переиграть страх и поэтому звучал слишком решительно.

– Что это значит? Почему ваш китаец поднимает меня с постели среди ночи? В шесть часов утра я должен быть на Алексе. Мне надо выспаться!

Иоганн достал сигару толщиной в палец и, сохраняя полное спокойствие, обрезал у нее кончик. Прежде чем ответить, он дождался щелкающего звука ножниц для сигар. Его гость уже однажды видел, для чего еще с успехом может использоваться такой инструмент.

– Сегодня ко мне приходил один из твоих коллег, и у меня возник вопрос – почему я об этом ничего не знал, – сказал Марлоу, не отрываясь от своих манипуляций с сигарой.

– Что? Я не имею об этом понятия. Никаких официальных визитов не было. Зачистка ведь назначена только на завтра… – гость запнулся и исправился, посмотрев на часы, – …на сегодняшний вечер.

– Речь не о зачистке. Это был один полицейский. Рат, Гереон Рат. Говорит тебе что-то это имя?

Сидящий перед бандитом мужчина, казалось, задумался. Во всяком случае, он скривил рот, но потом всего лишь пожал плечами:

– В любом случае, он не работает в отделе по борьбе с наркотиками.

– Я плачу тебе не только за то, что ты избавляешь меня от ищеек, которые занимаются наркотиками. Я надеюсь, что ты еще получаешь дополнительную информацию на Алексе.

– А кто доложил вам, что полиция нравов планирует зачистку? Я ведь не могу знать каждого коллегу в Управлении. Вероятно, он новенький.

– Но ведь на Алексе не может быть так много новых сотрудников, прибывших из Рейнской области. Раскрой глаза!

– Из Рейнской? – Полицейский запнулся. – Возможно, я о нем что-то слышал. Как, ты говоришь, его имя?

– Рат. Гереон Рат.

Гость опять пожал плечами:

– Я не уверен, но, возможно, он работает в полиции нравов. Им навязали какого-то нового сотрудника. То ли из Дюссельдорфа, то ли из Кёльна. Откуда мне знать? По-моему, он закадычный друг начальника полиции.

Марлоу задумчиво кивнул.

– Теперь ты знаешь его имя. Подумай, что можно с этим сделать. Завтра мне нужна новая информация.

Он сделал легкое движение рукой, и Куэн Яо открыл дверцу. Дождь прекратился. Полицейский продолжал сидеть, неуверенно озираясь по сторонам.

– А теперь иди и продолжи свой заслуженный сон, – сказал ему Иоганн почти дружески. – Поговорим завтра вечером.

Едва гость Марлоу вышел из машины, Лян тут же закрыл за ним дверцу. Он не стал провожать его назад в дом, из которого перед этим привел его, а сразу подошел к двери водителя, бросил на пол у пассажирского места зонт и сел за руль. На его пальто не было ни одной капли. Как будто он вообще не был на улице.

– К Петерсу? – коротко спросил китаец.

Марлоу покачал головой.

– Довольно, Куэн Яо. Поехали домой.

Водитель включил двигатель, и новенький, черный как смоль, сверкающий «Стандарт 8» покатился назад на проезжую часть дороги.

Улицы постепенно заполнялись велосипедистами – первые рабочие ехали на фабрики. Лян спокойно и уверенно вел огромный лимузин «Адлер» по просыпающемуся городу. Ночные грозовые облака рассеивались так же быстро, как и появились. Только у восточной стороны горизонта они рисовали на утреннем небе красные полосы. Занимался погожий день. В зеркале заднего вида Марлоу видел темные загадочные глаза китайца.

***

Бруно Вольтер относился к той категории людей, которые легко встают утром – даже в шесть часов. Но сегодня он задумчиво посмотрел в окно, и не только потому, что знал: ему предстоит долгий день. Стояло прекрасное утро. Ночью, должно быть, шел дождь, и кое-где на асфальте еще блестели лужи. На Фрегерштрассе в ветвях деревьев щебетали птицы, делая все, чтобы встретить солнечный весенний день, но Дядя этого не слышал. Как во сне, Бруно соскреб с лица пену для бритья и задумался. Звонки, которые он получил накануне вечером, преследовали его, пока он не уснул, и до сих пор вертелись у него в голове. Он не думал, что ему следовало действительно беспокоиться, ведь они тщательно все спланировали. Но никогда не знаешь, как все сложится.

Одно, во всяком случае, было совершенно ясно: с новым комиссаром Вольтер скоро расстанется. При этом он уже почти привык к этому долговязому парню, хотя тот вел себя довольно амбициозно для человека, не имеющего никакого представления о том, что происходит в этом городе. Но Рат еще добьется своего и перейдет в инспекцию по расследованию убийств. Ну, успехов тебе, коллега! Выбритое наполовину лицо Дяди, отражавшееся в зеркале, изобразило гримасу.

– Бруно, – услышал он снизу голос жены. – Бруно, кофе готов!

После завтрака он почувствовал себя лучше. Эмми проводила его до самой двери, неся в руках его коричневую папку, и отдала ему ее, только когда он вышел из дома. Вольтер быстро поцеловал ее и направился к черному «Форду», который был припаркован прямо перед домом. Когда он отъехал, супруга помахала ему вслед. Он смотрел в зеркало заднего вида и видел, как постепенно она удалялась.

Эмми была женщиной, о которой он всегда мечтал. Она восхищала его, была заботливой и не задавала никаких вопросов. Все, что он делал, казалось ей правильным, и она доверяла ему целиком и полностью. И до сих пор он не разочаровывал ее. Они были женаты уже больше четырнадцати лет. Когда разразилась война и объявили мобилизацию, Бруно попросил ее руки. Эмили фон Бюлов пользовалась большим успехом, но он вышел победителем в этих соревнованиях. Во время его первого фронтового отпуска они поженились. На фронте было приятно осознавать, что есть кто-то, кому можно писать. И он делал это. Регулярно и подробно. И жена как минимум раз в неделю отправляла ему письмо. Пока война продолжалась и не отпускала солдат из окопов, у Эмми в Берлине все шло своим чередом. Шаг за шагом она обставляла их совместный дом, который им купили ее родители, в то время как ее муж защищал отечество за убогое жалованье, на которое они никогда бы не смогли позволить себе ничего подобного. Но они сражались не ради денег – ни один из его товарищей не думал об этом. Они сражались за будущее Германии. Это была установка, которую поддерживал тесть Бруно.

Чем дольше продолжалась война, тем более грязной она становилась. Многие из товарищей Вольтера порой думали только о том, чтобы целыми вернуться домой. Он – нет. Он надеялся до конца. В конце концов, они уже четыре года находились во вражеской стране. Но будущее Германии было погублено, когда «красные» в Берлине в конечном счете изгнали кайзера и подписали капитуляцию – и это несмотря на то, что Бруно со своим подразделением в течение трех лет не отступил ни на миллиметр. Они закрепились в центре Франции, ни разу не уступив, в самом центре территории врага, и потом неожиданно все сразу рухнуло: страны, за которую они сражались, больше не было. Она все еще называлась Германией, но это была больше не их страна.

При всем при этом Вольтер остался в полиции, где служил еще при кайзере. Но и при социал-демократах должен был, в конце концов, кто-то обеспечивать правопорядок. И он никогда не оставлял надежду на возвращение той Германии, за которую он сражался. Он хотел и дальше служить этой стране и поддерживал связь со старыми товарищами, которым удалось пережить войну.

Бруно припарковал «Форд» на Кайзераллее, прямо перед филиалом «Josty», и нашел себе солнечное место на террасе. Вскоре официант принес ему заказанный кофе, и Вольтер стал просматривать газеты. Все они писали о Плане Юнга[28]. Идиотская болтовня эти переговоры в Женеве! Полицейский нетерпеливо шуршал бумагой, то и дело отрываясь от чтения и поглядывая на вход на террасу кафе и на широкий тротуар Кайзераллее. Его настроение заметно ухудшалось. Он не мог ждать бесконечно!

Прождав три четверти часа и выпив две чашки кофе, Дядя потерял терпение. Все-таки он рассчитывал на этого человека, и именно сегодня тот нарушил их договоренность! У Вольтера действительно было полно дел! Раздосадованный, он отсчитал деньги и положил их на стол. Покинув освещенную солнцем террасу и выйдя на Кайзераллее, Бруно попытался успокоиться. Не стоит нервничать, подумалось ему. Он достаточно долго был в деле. Лучше всего спокойно дождаться сегодняшнего вечера – тогда у него будет больше информации. А пока ему предстояло решить массу проблем.

На другой стороне улицы из тени газетного киоска появился силуэт мужчины. Когда Вольтер опустился на водительское сиденье своего автомобиля, этот мужчина остановил такси.

17

Рат проспал всего несколько часов, когда телефонный звонок вернул его из мрачных снов в реальность. Он заморгал склеившимися глазами и попытался нащупать рукой телефонную трубку.

– Алло, – пробормотал комиссар.

– Гереон?

Голос в трубке разом разбудил его.

Шарли!

Он сел в постели.

– Доброе… – Полицейский посмотрел на будильник. Половина одиннадцатого. – Доброе утро.

– Доброе утро, соня! – приветливо сказала девушка. – Я подумала, раз уж мы не встретимся сегодня в «замке», то нужно хотя бы поболтать по телефону.

– Да, – кратко ответил Рат. Его мысли путались в смутных снах слишком короткой ночи, и некоторые обрывки оставались там до сих пор. Звонок Шарли вырвал его из глубокого сна, в который он совсем недавно погрузился. Когда комиссар попытался прояснить свои мысли, он мгновенно понял, что одноглазый мужчина из его снов существовал в реальности. События прошедшей ночи снова настигли его, как выгнанная собака своего хозяина. Нелюбимая, но привязчивая. В голове Гереона начал жужжать кинопроектор, который отображал картинки, преследовавшие его, пока он не уснул: нападение незнакомца, выстрел, кровь в пустой глазнице, труп, исчезнувший в бетоне. Картинки без звука, но идеальной резкости.

– У тебя такой голос, будто я тебя разбудила. – Голос Риттер остановил беззвучный фильм, и у Рата возникло ощущение, будто его в чем-то уличили. Как будто проектор работал в том числе и для Шарли, как будто ей удалось заглянуть в самый отдаленный уголок его души и увидеть ее темную сторону. О Кёльне он еще ничего не рассказывал. Ни разу. Как он должен был сейчас преподать ей то, что произошло вчера ночью? Гереон махнул рукой по воздуху, как будто хотел прогнать эти мысли, как назойливую муху. Однажды он все ей расскажет. Всю эту ужасную историю. Но не сейчас.

– Я действительно еще лежу в постели, – сказал полицейский. Боже мой, как омерзительно он себя чувствовал! Почему ей пришло в голову ему позвонить?

– Я надеюсь, один?

– Ты ведь знаешь, что я всегда выпроваживаю дам из дома ранним утром.

Шарлотта рассмеялась, и комиссар услышал в трубке звук, похожий на автомобильный сигнал. Разумеется, она никогда бы не стала звонить ему из офиса, где рядом так много обладающих тонким слухом полицейских. Наверное, девушка воспользовалась телефоном-автоматом где-нибудь на Алексе. Она понизила голос:

– Жаль, что ты не меня вынужден был сегодня выпроводить, – прошептала она.

Ее голос! Гереон тосковал по Шарли больше, чем сам себе мог в этом признаться. Прежде всего, больше, чем он в данный момент мог себе позволить. Его голова была забита сейчас другими вещами.

– Наверное, это было бы неплохо, – сказал он, и это прозвучало жестче, чем ему хотелось. – Мне надо было выспаться.

– Вчера утром мне не показалось, что тебе надо выспаться.

Ее подозрения сводили его с ума. Почему она за это зацепилась?

– Да уж, иногда я еще тот хвастун, – признался полицейский.

– Только не сегодня. Сейчас ты скорее производишь впечатление человека, который хочет, чтобы его не беспокоили.

– Глупости, – запротестовал Рат, хотя и знал, что она была права. – Я всего лишь немного устал. У меня сейчас дел по горло.

– Я знаю, – согласилась Риттер, – вчера совещание, сегодня ваша зачистка. У меня тоже полно работы. Тем не менее я бы сейчас с удовольствием оказалась у тебя.

– А я у тебя, – ответил Гереон, зная, что это было не так. И хотя ему очень хотелось ее близости, он никак не мог быть сейчас рядом с ней. Конечно, комиссар с радостью заключил бы ее в объятия, с наслаждением вдохнул бы ее запах, почувствовал бы ее тело. Но только в другой Вселенной, в другом мире, в котором никогда бы не произошли события минувшей ночи. Он солгал Шарлотте о якобы назначенном на вчера совещании и вместо этого встретился с преступником и закопал мертвого человека. Безобидная вынужденная ложь неожиданно обрела значение, о котором девушке не следовало знать. Как он теперь покажется ей на глаза?

– Ты у меня? – Она засмеялась. – В данный момент это не самая хорошая идея. Я стою в телефонной будке. Здесь было бы довольно тесно. И я уже должна возвращаться в «замок». Но, возможно, Бём отпустит меня сегодня пораньше, и тогда мы могли бы встретиться еще до вашей операции. Когда вы начинаете?

– Сегодня во второй половине дня. Но нам надо еще кое-что подготовить.

– Я, наверное, смогу уйти около двух. Потом можно выпить кофе в «Последней инстанции».

Вообще-то это была неплохая идея. «Последняя инстанция» на Клостерштрассе находилась недалеко от Управления и, несмотря на свое название, не пользовалась особой популярностью среди сотрудников полиции. Но Рат отмахнулся. Он надеялся, что его отказ не прозвучал так же ужасно, как он чувствовал себя на самом деле.

– Я боюсь, не получится, – сказал он, – у меня еще много дел. – Например, уничтожить следы, сжечь испачканные бетоном и кровью вещи. Купить новый костюм, и желательно еще новую обувь. – И мне бы хотелось еще немного поспать.

– Поспать? Спят только в конце месяца!

Комиссар заметил, что смех его собеседницы был натянутым. Она застигла его врасплох.

– Что с тобой? Что-нибудь случилось? – спросила она.

– Почему ты так решила?

– Я чувствую себя довольно глупо. Может быть, мне не надо было тебе звонить?

– Перестань! – Рат осознавал, что все его фразы звучат неубедительно. – Я всего лишь немного устал, только и всего.

– Хорошо, в ближайшие дни у тебя будет возможность выспаться. Во всяком случае, я не буду тебя беспокоить, если ты этого не захочешь. Мой телефон у тебя есть. И служебный, и домашний.

Его правая рука с телефонной трубкой упала вниз, как мешок с песком, которым проверяют виселицу перед казнью. Погруженный в свои мысли, он держал в руке трубку, в которой раздавались короткие гудки. На улице за окном светило солнце, уничтожая следы ночного грозового дождя. Гереон чувствовал себя мерзко. Звук упавшей на рычаг телефонной трубки больно уколол его, но одновременно он почувствовал облегчение. Он больше не выдержал бы ни секунды разговора с фройляйн Риттер.

Множество спутанных мыслей проносилось в голове Рата. Он должен навести порядок в этом хаосе, понять, что произошло. Что он сделал и что ему еще предстоит сделать.

Его никто не видел, когда он среди ночи возвращался на велосипеде назад в Шарлоттенбург. На набережной Лютцоууфер комиссар бросил велосипед в Ландвер-канал и остаток пути прошел пешком. Когда он, наконец, добрался до двери своего дома на Нюрнбергерштрассе, уже щебетали птицы. Он все еще действовал так, будто им кто-то руководил, механически, не слишком задумываясь над тем, что делает. Потому что знал, что нужно делать. Сначала надо было как можно быстрее снять одежду. Его пальто и костюм были в плачевном состоянии. Следы бетона, грязи и крови могли выдать его. Кроме того, Гереон оставил несколько следов от своих ботинок из опойка в грязи на строительной площадке. Ему было жаль красивых туфель, но от них надо было избавиться – все указывающее на него должно было исчезнуть. Этим полицейский хотел заняться сегодня утром. Прежде чем погрузиться в короткий сон, он выбрал меньший из двух чемоданов, с которыми два месяца назад приехал в Берлин, упаковал в него все снятые с себя вещи и снова задвинул его под кровать.

Теперь комиссар встал и стал рассматривать себя в небольшом зеркале на туалетном столике. Вообще-то он выглядел вполне сносно, если не считать щетину и круги под глазами. Ванна пойдет ему на пользу. Он накинул халат и пошел в столовую. Со стола после завтрака было уже убрано, и только на месте Гереона стоял одинокий прибор. Кофе в кофейнике уже остыл. Рат налил кофе в чашку и выпил его одним глотком. Сейчас речь шла не о вкусе, а о действии. Аппетита у него не было, и он даже не прикоснулся к корзинке с хлебом. Он постучал в дверь, которая вела в апартаменты его хозяйки. Никакой реакции. Ее не было дома или она была обижена?

– Элизабет, я хочу принять ванну! – крикнул полицейский через дверь на тот случай, если Бенке вдруг именно сейчас вздумается затеять уборку в ванной комнате своих квартиросъемщиков.

Вообще-то Гереон не думал, что ей в голову могут прийти идиотские мысли, но, вернувшись в ванную с полотенцем и чистым бельем, он все же запер дверь, после чего открыл противопожарную заслонку в водогрейной колонке, поджег клочок газеты и подкинул брикет. Пока печка постепенно нагревалась, комиссар раздевался. Потом он развернул полотенце, и на напольную плитку упали его грязные вещи. Он вынул из сумки для банных принадлежностей ножницы и стал резать на полоски пахнущую дождем влажную ткань. Сначала пальто, потом костюм. Фрагменты ткани один за другим отправлялись в печь, пока все, наконец, не исчезло в языках пламени.

Некоторое время спустя Рат сидел в горячей ванне, погрузившись в свои мысли. Он еще не знал точно, как ему освободиться от туфель, но, вероятно, лучше всего было бы бросить их, как и велосипед, в канал – конечно, в другом месте, примерно на расстоянии в несколько километров. Ему все равно надо было ехать сегодня в Кройцберг, а дом на Луизенуфер находился совсем недалеко от Урбанхафен. Прежде чем приступить к выполнению задания инспекции Е, он хотел взглянуть на квартиру графини Светланы Сорокиной.

Он должен раскрыть это проклятое дело. Особенно теперь! Чьи интересы он задел своей слежкой? Терьер, которого они натравили на него, только убедил комиссара в том, что он вышел на правильный след. Марлоу явно замешан в игре – возможно, именно он послал за Гереоном того парня, который лежит сейчас в бетоне. Доктор М. имел какое-то отношение к смерти Бориса, и Гереон Рат был намерен выяснить, какое именно. В любом случае Марлоу знал о золоте Сорокина. И Алексей Кардаков работал на него и был в близких отношениях с графиней Сорокиной. Любезная парочка исчезла, а третий русский был мертв.

Когда Рат вылез из взбодрившей его воды, он почувствовал себя лучше. К нему постепенно возвращалась прежняя энергия. Прежде чем выйти из ванной, он заглянул в печку и не обнаружил там никаких остатков ткани – все превратилось в пепел. Его любимого костюма больше не существовало. Теперь ему оставалось лишь избавиться от обуви и надеяться на то, что строительные работы в квартале Штралау продолжатся в хорошем темпе.

***

– Вы теперь будете заходить каждую субботу? Потому что знаете, что моего мужа нет дома? Или почему?

Она его сразу узнала. На лестнице так же пахло моющими средствами, как и неделю назад. Гереон снова помешал ее домашней уборке. На лестничной площадке еще стояло ведро.

– Мне надо задать вам еще пару вопросов, фрау Шеффнер. – Рат на этот раз не предъявил ей свое служебное удостоверение. Она впустила его и так. Он не стал садиться в кресло, а предпочел говорить с ней стоя. Шеффнер в это время демонстративно махала по полкам тряпкой для пыли.

– На этот раз я ищу женщину…

– Э-э-э… я уже замужем!

– …одинокую женщину, которая живет в этом доме. – Рат не дал сбить себя с толку этим язвительным юмором. – Женщину, которая некоторое время тому назад уехала.

– Почему же вы ничего не сказали на прошлой неделе? Речь шла о каком-то русском! А сейчас вы, наверное, имеете в виду фрау Штайнрюк. Она считает себя довольно утонченной дамой, но при этом живет в маленькой лачуге под крышей. Но она не русская, я бы это знала.

Полицейский решил не полагаться на информацию дамы-портье. Он даже не говорил ей, что искал русскую – это не должно ее интересовать. Гереон попросил фрау Шеффнер открыть квартиру той женщины, и она принесла из деревянного сарая во дворе ключ, после чего стала театрально изображать одышку, поднимаясь перед ним по лестнице. Ингеборга Штайнрюк жила в первом доме из тех, что располагались во дворе, на самом верхнем этаже. Когда Рат зажег свет в прихожей, где не было окон, любопытная Шеффнер остановилась сзади.

– Извините, что я прервал вашу уборку, – сказал комиссар, обернувшись к толстушке, – но теперь вы можете продолжать.

Хозяйка с недоумением посмотрела на него.

– Я верну вам ключ, когда закончу здесь, – добавил Рат. – Или мне просто повесить его в сарай?

В глазах женщины на секунду вспыхнуло недоверие и, как показалось Гереону, обманутое любопытство, но потом она молча повернулась и стала спускаться вниз по лестнице. Связку ключей она оставила в замочной скважине. По крайней мере, эта дама испытывала достаточное уважение к властям, чтобы не просить предъявить ордер на обыск. Рат вошел в квартиру.

Она выглядела более убранной, чем он ожидал. Вероятно, это была работа Ильи Тречкова. Даже цветы под небольшими мансардными окнами – единственным источником света здесь, наверху – кажется, были политы. Квартира состояла из мансардной комнаты, в которой размещались кровать, шкаф и маленький стол со стулом, небольшой кухни и совсем крохотной ванной. На резиденцию графини, семья которой располагала сказочным состоянием, это в любом случае похоже не было. О каком-то налете роскоши напоминал лишь электрический фен для волос, который лежал под зеркалом в сверкающей чистотой ванной.

Взгляд Рата блуждал по комнате. Он искал какую-то отправную точку, что-то, что могло бы подсказать ему, в каком направлении он должен вести свое расследование. На стене над кроватью висела книжная полка. Все книги были на немецком языке. Ни одного русского названия, ни одного русского автора. Комиссар полистал книги. Ничего особенного, никаких записок – ничего! Эта женщина действительно приложила все усилия, чтобы скрыть свои русские и аристократические корни. Корзина для мусора под столом была пуста. Если Сорокина действительно сбежала, она определенно постаралась не оставить никаких улик. А если она что-то и просмотрела, то Тречков уже давно это обнаружил. Все здесь выглядело так, будто он хорошо потрудился.

Гереон не нашел ни одной фотографии. Ни на стенах, ни на тумбочке, ни в ящиках. Никаких плакатов, ничего, что указывало бы на профессию певицы. Рат достал из кармана программку «Делфи» и посмотрел на лицо Светланы. Красивая женщина. Почему же она исчезла?

Было только три предположения: она сбежала внезапно очертя голову, ее увезли насильно или кто-то ее убил. Сбежала ли она с Кардаковым? А может быть, люди Сталина вывезли ее в Москву? Или она была на совести Кардакова так же, как и Борис, потому что Кардаков хотел присвоить золото, и ему мешали оба – и курьер, и владелица? Рат очень немного знал о своем предшественнике-арендаторе, чтобы судить, способен тот на такое или нет. Правда, в своей профессии комиссар сталкивался с тем, что люди иногда совершали такие поступки, которые, казалось бы, были им совершенно несвойственны.

Платяной шкаф был полон вещей – простых, но свидетельствовавших о хорошем вкусе хозяйки. Рат снял с вешалки платье в осенних тонах и стал его рассматривать. Графиня, должно быть, была изысканной дамой. Он просмотрел весь шкаф. В нем висело и одно зимнее пальто. Значит, она исчезла после волны жаркой погоды? Или была вынуждена его оставить? Пальто было более старым, чем выглядело. Подкладка в одном месте разорвалась. Нет, не разорвалась, а была аккуратно отпорота. Гереон стал внимательно рассматривать это место. Создавалось такое впечатление, что кто-то хотел что-то вынуть из-под подкладки. И этому «кому-то», очевидно, повезло. Рат обыскал все пальто и ничего не нашел. Потом он тщательно осмотрел комнату. Ничего! Все было стерильным, как в клинике, и полицейский понял, что он должен еще раз нанести визит Тречкову.

Вскоре после этого он снова встретился с фрау Шеффнер. Она, пока он исследовал комнату Сорокиной, поставила свое ведро и мыла лестницу в заднем корпусе. Оторвавшись от работы, женщина подняла голову. У нее было красное, мокрое от пота лицо.

– Вы здесь? – удивился Рат. – А я думал, вы сначала моете лестницу в первом доме?

Толстушка выразительно вздохнула. Ее жирные плечи затряслись, когда она стала шумно выжимать тряпку.

– А вы думаете, что я работаю только в первом доме? Не надо судить опрометчиво. Берегите нервы!

Полицейский намеренно пропустил ее упрек мимо ушей. Это прозвучало так, будто весь мир был виноват в том, что Маргарет Шеффнер должна мыть лестницу, а в первую очередь виноваты берлинская полиция и комиссар по уголовным делам Гереон Рат.

– Крепкие нервы – это основное условие при приеме на работу в прусскую полицию, – сказал он и побренчал связкой ключей.

– Так, и куда я их сейчас дену?

– Сделайте перерыв и отнесите их в сарай. Я все равно хотел бы задать вам еще пару вопросов.

– Опять вопросы? – Хозяйка бросила тряпку в ведро и вытерла руки о фартук. – Скажите, а вы не хотели бы приобрести у меня абонемент? Тогда это обошлось бы вам дешевле!

Глупо, но метко. Рат проигнорировал ее тон. Несмотря на это, она встала и пошла вместе с ним вниз.

– Вы знаете, как давно уехала фрау Штайнрюк? – спросил он еще на лестнице.

– Откуда мне знать? Может быть, недели две тому назад, может быть, больше. Она постоянно куда-то уезжает.

– Кто-нибудь в доме был с ней знаком более близко?

– С Штайнрюк? Вы шутите! Она ведь особенная и никогда ни с кем из нас не общалась! И видели мы ее лишь изредка, она всегда долго валялась в постели и уходила в основном только вечером.

– Как и этот господин.

– Что?

Рат указал на дверь квартиры, мимо которой они как раз проходили.

– Господин Мюллер, – сказал комиссар. – Он ведь тоже работает по ночам.

Он раскрыл перед Маргарет дверь во двор, и она протиснулась через нее.

– У господина Мюллера, по крайней мере, есть причина – он ходит на работу, – заявила женщина.

– А фрау Штайнрюк – нет? Ведь она певица, не так ли?

– Так она говорит, но мы нечасто слышали, как она поет. Если вы меня спросите, то я скажу вам, что у женщины есть еще и другие возможности, чтобы зарабатывать деньги ночью.

– У нее бывал кто-нибудь?

– Бывал? Постоянно! И исключительно мужчины!

– Русский, фотографию которого я вам показывал на прошлой неделе, тоже здесь был?

– Откуда мне знать? Когда эти парни приходили, было уже почти всегда темно.

Они подошли к переднему дому. Шеффнер открыла квартиру, вошла в нее и насторожилась, когда Рат остался за дверью.

– Ну! Что такое? – удивилась она.

– А что не так?

– Вы не зайдете?

– Спасибо за приглашение, но я уже задал вам все вопросы. До свидания. – С этими словами Гереон чуть приподнял шляпу, после чего развернулся и ушел. Он представлял себе лицо толстушки, хотя и повернулся к ней спиной. Прошла примерно секунда, прежде чем она заговорила:

– И для этого я шла сюда через весь двор? Вы могли бы задать мне эти вопросы и на лестничной клетке! Это просто…

То, что она хотела сказать еще, полицейский уже не расслышал, потому что тяжелая входная дверь захлопнулась. Рат даже не пытался скрыть свою гримасу, когда проходил мимо больших окон молочного магазина, направляясь к городской железной дороге.

***

Было начало пятого, когда Гереон пришел в «замок». Он надеялся, что не встретит Шарли, ведь она уже давно должна была уйти с работы. С визитом к Илье Тречкову он мог бы повременить. Трубача не было дома, и Рат несолоно хлебавши вернулся из Шёнеберга. По крайней мере, он купил себе в «Титце» на Алексе новый костюм. Коричневый шевиотовый костюм за шестьдесят восемь марок. Типичный костюм полицейского – недорогой, потому что хорошую одежду вполне можно испортить на службе. Или в свободное время при закапывании трупа. Кроме этого, комиссар потратил почти двадцать марок на обувь. Его вчерашний поход дорого обошелся ему. И еще он должен купить себе новое пальто – в своем старом плаще он выглядел, как шпик из политической полиции.

Гереон поставил на письменный стол бумажные пакеты с покупками. Бруно и новичка еще не было, и он решил еще раз примерить новые вещи. Он как раз пытался заправить рубашку в новые брюки, когда зазвонил телефон на его письменном столе.

– Рат, криминальная полиция, – взял он трубку.

– Аналогично.

Так отвечал только один человек – начальник криминальной полиции Энгельберт Рат. Сердечные поздравления! Его благонамеренными советами Гереон меньше всего мог сейчас воспользоваться.

– О, какой сюрприз, – пробормотал младший Рат в трубку. – Откуда ты знаешь, что я еще в офисе? – Он зажал трубку плечом и продолжил одеваться, одновременно разговаривая с отцом.

– Я сотрудник криминальной полиции, мой мальчик, – ответил Энгельберт и рассмеялся своим лаконичным, но громким смехом. Даже по телефону отец Гереона казался человеком, который одновременно кладет кому-то руку на плечо, берет сигару в рот и разговаривает. – Нет, я шучу! Твоя хозяйка сказала мне, что ты сегодня работаешь во второй половине дня. Правильно! Всегда надо работать на полную катушку!

Элизабет Бенке подошла к его телефону! Что она забыла в его комнате? Любопытная корова! Хорошо, что он взял сегодня утром маленький чемодан с собой и утилизировал его.

– А ты? Ты все еще сидишь в Кребсгассе?[29] – поинтересовался Рат-младший.

– А ты догадлив, мой мальчик!

– Считай это криминалистическим инстинктом, – сказал Гереон, застегивая ремень. – Тебе надо пораньше отпускать свою секретаршу. Дома не стучат пишущие машинки в соседнем кабинете. Как мама?

– Ну ты ведь знаешь ее проблемы с коленом. А так все хорошо. Она передавала тебе привет. – В голосе Энгельберта Рата послышалась отцовская нотка. – Позвони ей, – добавил он. – Она очень хочет знать, как у тебя идут дела в Берлине.

– А она не хочет также знать, как идут дела у ее сына в Нью-Йорке?

– Что за намеки?

– Если она хочет знать, как у меня идут дела, пусть позвонит мне и спросит.

– Ты ведь ее знаешь. Она не любит навязываться. При этом она будет так рада, если ты позвонишь сам.

– Меня нет дома уже два месяца.

– Гереон, я прошу тебя.

– Хорошо, я позвоню ей на днях.

– Замечательно! А что нового у тебя?

«Я вчера закопал человека, – подумал комиссар, – а так все идет своим чередом».

– У меня уйма дел, – сказал он вслух. – Сегодня ночью у нас крупная операция…

– Зачистка? Карл мне об этом рассказывал.

Значит, старик опять звонил Дёррцвибелю! Но все же работу инспекции Е отмечают в аппарате шефа.

– Ты делаешь успехи, мой мальчик, – продолжал отец. – Начальник полиции возлагает на тебя большие надежды.

– Я надеюсь, не только из-за моей фамилии.

– Не будь таким восприимчивым!

– К тому, что твой отец обращается на «ты» к твоему начальству, надо еще привыкнуть.

– Но ты ведь это знаешь.

Верно. Гереон знал это слишком хорошо. В Управлении Кёльнской полиции ее начальник Энгельберт Рат был не только сотрудником полиции высокого ранга, но и легендой. Он был человеком, с которым почти все работающие на Кребсгассе люди, занимавшие высокие посты, были на «ты» и гордились этим. Перевод в Берлин Гереон рассматривал как шанс, позволявший ему наконец работать без опеки со стороны отца. Но тень Рата-старшего падала достаточно далеко.

– Так что же рассказал старый Сушеный Лук? – спросил Рат-младший.

– Перестань, ты знаешь, что я не терплю эту кличку!

Конечно, Гереон это знал. Поэтому он ее и употребил.

– Ну хорошо, у меня просто вырвалось.

– Я слышал, что ты хорошо за это время вписался в полицию нравов.

– Как сказать… Это все еще не отдел моей мечты, даже если сегодня вечером все вдруг пройдет гладко.

– Благодаря твоей работе, мой мальчик! Поверь мне, что даже на самом верху известно, что ты добился решающего успеха! Возможно, ты в ближайшее время снова будешь работать в более интересном подразделении. Карл уверен, что тебя скоро прикомандируют к комиссии по расследованию убийств.

– Здесь так принято. В этом нет ничего особенного, такое в порядке очереди проходит каждый. А потом, через четыре месяца, опять возвращается в свой отдел.

– Возможно, но Карл знает тебя еще по Кёльну. Он понимает, что тебе нечего делать в полиции нравов. Скоро в инспекции А освобождается штатная единица. Она предполагает должность комиссара.

– Ага. – Гереон понял, что последует дальше.

– Карл хочет, чтобы ее занял ты. Конечно, он не может в качестве аргументов привести Геннату твои рекомендации из Кёльна. Это секретное дело. Старые истории не должны всплывать. Но он хочет дать тебе шанс, чтобы ты проявил свой талант.

– Что это значит? – Младший Рат почувствовал, как его тон стал более агрессивным. Почему старик не может просто не вмешиваться в его жизнь?

– Не сердись. Ты знаешь, что начальник полиции придает особое значение тому, чтобы каждый сотрудник использовался в соответствии со своими способностями. Карл уже разговаривал с начальником инспекции по расследованию убийств о том, чтобы поручить тебе, по возможности, ответственное задание в их отделе. И если ты с этим успешно справишься, мой мальчик – а в этом мы все ни капли не сомневаемся, – то у тебя появятся прекрасные перспективы на вакантную должность. Ну, хорошую новость я тебе сообщил?

Гереон, как в трансе, уставился на городскую карту в торце своего кабинета, на которой пестрыми флажками были отмечены самые злачные места Берлина. Это старик великолепно организовал. Вот он, прекрасный шанс для комиссара по уголовным делам Гереона Рата! Сам Цёргибель хотел перевести его в инспекцию А! При небольшом участии Энгельберта Рата.

– До сего времени мне еще никто не говорил, что я перехожу в убойный отдел, – сказал комиссар. – Не говоря уже о том, чем я там буду заниматься. – Это был мягкий протест. Он злился на себя самого. Причем не только из-за этого ответа. Каждый раз, когда Гереон говорил с отцом, он казался себе маленьким мальчиком.

Что он сделал за одну неделю? Вспугнул главаря преступного мира, настроил против себя русскую колонию в Берлине и ночью тайно избавился от трупа. Браво! Блестящий итог! Если бы его отец позвонил на день раньше, ничего бы этого не случилось. Никаких выстрелов, никаких трупов. Он и дальше продолжал бы свою службу в инспекции Е и спокойно ждал перевода в убойный отдел. Если бы мог, продолжал бы.

Нетерпеливый голос Энгельберта оторвал его от размышлений.

– Или как? – еще раз проскрипел этот голос в трубке. Рат-младший понятия не имел, что подразумевалось под этим или.

– Что ты сказал? – переспросил он.

– Ты что, меня не слушаешь?

– Плохо слышно.

– Я сказал, что официально ты тоже еще ничего об этом не знаешь, но я думаю, будет лучше, если ты будешь информирован, не так ли? Ты знаешь мой девиз: «Знание – …

– …сила».

Старый лозунг. Рат всегда думал, что его отцу было бы лучше работать в политической полиции.

18

Несмотря на то что солнце уже давно исчезло за домами, на улице все еще ощущалось приятное летнее тепло. Из «Тетра на Ноллендорфплац» как раз выходила публика после окончания последнего представления, когда за угол свернули два грузовика, которые на бешеной скорости помчались на Мотцштрассе. Посетители кинотеатра посмотрели вслед этим автомобилям, а те, завизжав шинами, через несколько метров остановились за американской церковью. Почти одновременно открылись их задние откидные дверцы, и на асфальт один за другим стали выпрыгивать мужчины в синей униформе. Казалось, будто что-то произошло. Несколько зевак, очевидно, ожидавших продолжения фильма в реальной жизни, с любопытством направились туда, другие же незаметно ретировались в противоположном направлении. У многих любителей приключений были основания избегать контактов с полицией, даже в качестве любопытствующих.

Рат стоял рядом с Вольтером возле зеленого «Опеля» на противоположной стороне улицы и наблюдал за происходящим. На заднем сиденье располагался Штефан Йенике рядом с бледным мужчиной, на руки которого были надеты наручники, прицепленные к скрытому шарниру. Они всего несколько минут тому назад задержали агента, который незаметно слонялся перед «Пилле». Дяде не составило особого труда при короткой беседе тет-а-тет в салоне машины выбить у парня пароль в виде условного стука в дверь, при котором стальная дверь кабака в подвале открывалась как по мановению руки. Потом он вышел из машины и дал условный сигнал сотруднику в гражданской одежде на Ноллендорфплац. Не прошло и двух минут, как подъехали два грузовика.

Гереон и Бруно пересекли улицу, и готовые к операции полицейские выжидательно посмотрели на них. Вольтер сделал знак, и они последовали за оперативниками через арку во двор. Дядя спустился вниз по лестнице и постучал в неприглядную дверь, ведущую в полуподвальное помещение. Три коротких стука, два длинных – и в стальной двери открылась заслонка. Послышалась приглушенная музыка.

– Ты что-то поздно, дорогой, – сказал неожиданно высокий голос. В окошке появилась пара глаз, зрачки которых взволнованно бегали справа налево. Очевидно, кому-то не хватало здесь сторожевого пса, который обычно отводил гостей к входу и стучал в дверь.

– А где же Джонни? – Голос неожиданно зазвучал недоверчиво и даже уже не столь приветливо.

– Он пошел справить нужду, – сказал Вольтер и в тот же самый момент сунул ствол своего «Р 08» в окошко. – Но мы с моими друзьями все же войдем, хорошо?

Дверь открылась, и перед ними оказался худой трансвестит в зеленом бархатном платье, который поднял вверх довольно мускулистые руки.

– Ты от Красного Хуго? Тебе, видно, надоело жить, если ты хочешь здесь неприятностей! С этим я вас сюда не пущу!

– Нам не надоело жить, нас много. – Бруно легким движением головы указал на лестницу. – И кроме того, у нас есть форма, дорогуша. И приготовься к тому, что сегодняшнюю ночь ты проведешь на Алексе.

Он отодвинул назад мужчину в женском платье, где его перехватили двое полицейских, надевших на него наручники. Одна группа стражей порядка вошла в пивную вместе с Вольтером и Ратом, а другая осталась на улице, чтобы заниматься клиентами и записывать номера машин, которые парковались перед въездом во двор.

Когда полицейские в синей униформе спустились по лестнице и очутились в длинном темном коридоре, который вел непосредственно в увеселительное заведение, началась ужасная суматоха. Там было человек пять мужчин, и некоторые, похоже, только сейчас поняли, что случилось. Бруно раскрыл жестяной жетон на своем жилете и медленными шагами с обнаженным оружием направился вдоль подвала. Рат тоже вынул свой маузер и последовал за коллегой. Только сейчас ему пришло в голову, что после вчерашнего случая он его не дозарядил. Он молился, чтобы во время этой операции ему не пришлось производить выстрелы, иначе потом будет ясно, что в магазине его маузера не хватает одного патрона. За ними тянулись другие полицейские, тоже с оружием наготове.

Они согнали мужчин в одно место. Некоторые из них подчинились, но многие попытались скрыться. Как в лисьей норе во время охоты. Лисы побежали ко второму выходу, не предполагая, что и там их ждет свора собак. Резвых собак. Один грузовик полиция поставила у Кляйстштрассе, возле двора, в который можно было попасть через задний выход «Пилле». Там ждал отряд опытных полицейских, которые действовали не мешкая, так как туда направились прежде всего те, кто прекрасно ориентируется в этом лабиринте подвалов. Крутые парни.

Музыка стала громче, и стражи порядка неожиданно оказались в большом подвале, где горело лишь несколько тусклых ламп. Самой светлой была зона сцены, которая погрузилась в яркий свет прожектора. Две женщины обнимались, изображая нечто наподобие танца, правда, их движения не всегда совпадали со звуками музыки. Когда они заметили стену мужчин в синей униформе, которые выстроились у входа, то плотно прижались друг к другу, как будто им было холодно. Возможно, танцовщицы стыдились. При этом они не были полностью обнаженными. Вообще это заведение было относительно безобидным, подумал Рат. В «Венускеллер» обстановка была более крутой.

Оба комиссара по уголовным делам, сохраняя полное спокойствие, встали перед остальными полицейскими и осмотрелись в подвале. Они не спешили преследовать убегающих мужчин, потому что знали, что никто из них не уйдет. Дверь сзади вела в следующий подвал, и, насколько им было известно, это помещение было таким же просторным, как и то, в котором они находились, – правда, оно делилось на несколько небольших отдельных кабинетов. За столики в кабинетах нужно было платить более крупную сумму, чем здесь, в общем зале, где предлагался вполне безобидный стриптиз.

Вольтер убрал оружие, сунул большие пальцы за ремень и попытался привлечь к себе внимание, но его голос все еще заглушался музыкой. Прошло некоторое время, пока ансамбль не разобрался в ситуации. Последним закончил свою партию кларнет. Потом Бруно дождался, когда стихнет общий гул и можно будет разобрать его голос.

– Прошу всех сохранять спокойствие. Это полицейское мероприятие. Мы всего лишь доставим вас в Полицейское управление, установим там личности и запишем ваши краткие показания. Потом вас отпустят. Данная акция проводится в отношении владельцев этой нелегальной пивной, а не ее посетителей.

Многие гости повели себя, как послушные ягнята, подчинившись требованию полицейских. Как и музыканты, которые даже не пытались скрыться. Персонал за стойкой тоже был спокоен. Лишь некоторые помчались вниз, где также скрылись мужчины из коридора. Обычно здесь был охранник крепкого телосложения, который следил за тем, чтобы во втором подвале случайно не оказался тот, кто за это не заплатил, но теперь туда мог пройти каждый. Из заднего помещения послышался крик. Какая-то полуобнаженная женщина показалась в двери, но, увидев полицейских, сразу удалилась.

Постепенно суматоха, вызванная бегущими в разных направлениях людьми, улеглась, и помещение опустело. Рат сделал Вольтеру знак, что он идет вниз, прихватив с собой четверых полицейских. Они не занимались кабинетами, где на диванах сидели мужчины, поспешно натягивающие на себя одежду. Женщины исчезли, и только кое-где валялась одежда. За следующей дверью открывался длинный мрачный коридор, по потолку которого проходили канализационные трубы. Гереон включил карманный фонарь, который он прихватил с собой специально для этого мероприятия. Справа извилистые коридоры вели в задний двор, выходивший на Кляйстштрассе. Комиссар повел своих людей в другом направлении. В конце сводчатого коридора обозначилась стальная дверь, за которой раздавались звуки органа. Сейчас будет ясно, можно ли доверять Краевски.

Рат выключил фонарь. Никто не знал, охраняется ли это помещение, и если это было так, то карманный фонарь мог стать хорошей целью. Дверь была плотно закрыта, и он нанес прицельный удар ногой на уровне замка. Дверь распахнулась, открывая их взору темное помещение.

Только пучок света, который мерцал среди висевшего в воздухе сигаретного дыма, разгонял темноту. Духовой орган исполнял вычурную музыку – странную смесь «Марсельезы» и «Славься ты в венце победном»[30]. Никто не обернулся в их сторону: орган заглушал все прочие звуки, и все вокруг были прикованы к происходившему на экране. В том числе и полицейские, которые вслед за Ратом вошли в помещение.

Экран был явно меньше, чем в «Глория-Паласт», но фильм, вероятно, заполнил бы и крупнейшие кинозалы города, если бы он мог демонстрироваться там легально. Довольно крепкий кайзер Вильгельм, на этот раз Первый, развлекался с дамой, которая очень напоминала французскую императрицу Евгению, в то время как Наполеон Третий сидел на стуле и наблюдал за ними, вне себя от ярости, но будучи не в силах оторваться. На тумбочке стоял симпатичный портрет Бисмарка. Был очевиден почерк Иоганна Кёнига, на этот раз в движущихся фотографиях. Гереон подошел к органистке, глаза которой были полностью сконцентрированы на фильме, и слегка коснулся ее плеча. Она вздрогнула, но перестала играть, только когда он приложил указательный палец к губам.

Когда звуки органа смолкли, еще какое-то время были слышны отдельные вздохи и жужжание проектора, а потом все замерло, и вспыхнувший карманный фонарь Рата дал толчок к мгновенной суматохе. Женщины, которые, очевидно, сидели в глубине помещения, стали вскакивать, одергивая одежду. Они казались менее испуганными, чем мужчины в зале, лица которых освещал неестественный свет фонаря. Солидный пожилой господин, явно возбужденный происходящим на экране и услугами какой-то молодой особы, поспешно натягивал брюки. Другие мужчины в зале, примерно десятка два, были заняты аналогичными делами, с дамами или в одиночку.

– Это полицейская операция, господа, – объявил Гереон. – Прошу вас подчиниться силам порядка.

– Какая наглость! – проворчал толстяк, который продолжал натягивать брюки, чтобы поскорее скрыть свое возбуждение. – Это вам еще аукнется, молодой человек! Вы не имеете права так со мной поступать!

– Я имею, – сказал Рат и повернулся к полицейским: – Буйного жирдяя отправьте на всякий случай в камеру!

Толстяк начал было протестовать, но двое стражей порядка взяли его под руки и повели к выходу.

– Вы еще об этом пожалеете, я вам обещаю! – раздавались крики толстяка уже на улице. – Министр внутренних дел – мой знакомый! Это будет скандал!

– И не говорите! – крикнул Рат ему вслед.

Этот тип был не первым мужчиной с якобы высокопоставленными друзьями, который сегодня вечером угодил им в руки. У кого из задержанных действительно есть связи, вплоть до правительственных и прочих кругов, они узнают не позже следующей недели, если к начальнику полиции поступят соответствующие жалобы. Но Гереон сомневался, что их будет много. Некоторые, даже располагая влиятельными знакомыми, предпочли бы провести ночь в полицейской тюрьме на Алексе, о которой они больше не будут распространяться, нежели подтвердить, что они развлекаются в нелегальных ночных клубах сомнительного толка.

***

Не прошло и получаса, когда и посетители, и персонал были загружены в машины. Рат посмотрел вслед двум грузовикам, которые отъехали с Мотцштрассе в направлении Алекса. Зеленый «Опель» все еще стоял на обочине дороги. Из окна заднего сиденья выглядывал охранник Джонни, как его назвал трансвестит. По паспорту у него было обычное имя – Вильфрид Йонен. Гереону показалось, что за последние полчаса этот мужчина еще больше побледнел. Это было неудивительно, Джонни каждую минуту ждал, что со всей этой пестрой толпой, которую помещали на грузовики, мимо него пройдут и его работодатели. В этом случае не очень приятно сидеть в полицейском автомобиле. Вероятно, охраннику повезло, так как многим ответственным лицам пришлось ждать отправки на Алекс на Кляйстштрассе.

Штефан Йенике сидел на заднем сиденье с таким окаменевшим лицом, какое могло быть только у выходца из Восточной Пруссии. Ничто не говорило даже о малейшем душевном волнении. Рат знал, что новичок в последние полчаса ни словом не обмолвился с охранником. Нечто подобное не раз демонстрировали парни из Восточной Вестфалии, с которыми Гереон работал вместе в Кёльне. Йенике идеально подходил для этой работы: ничто так не нервировало мошенника такого калибра, как полицейский, не произносивший ни единого слова. Вильфрид Джонни-Йонен сварится всмятку, прежде чем доедет до Управления.

***

Вольтер показал на свои часы и поднял вверх пять пальцев. Штефан кивнул. Рат последовал за Дядей в катакомбы «Пилле», перед которыми одиноко дежурил полицейский. С поднятыми служебными удостоверениями они вышли из подвала с другой стороны, но двор был пуст. Двигатель грузовика, стоявшего на Кляйст-штрассе, уже работал, хотя откидная дверца была еще открыта, и над ней трудились двое полицейских. Оба сотрудника криминальной полиции поздоровались и подошли ближе. Гереон посмотрел на погрузочную платформу, но мало что сумел разглядеть.

– А ты симпатичный, – раздался женский голос. – Может быть, еще развлечемся сегодня?

Пару женщин эта фраза развеселила, но их хихиканье остановил грубый мужской голос:

– Заткнитесь!

Трудно было разобрать, принадлежал ли этот голос коллеге Рата внутри грузовика или сутенеру. Пока Бруно разговаривал с полицейскими, Гереон отошел чуть в сторону и зажег сигарету. Эта зачистка была на сегодня последней. За ночь полиция обработала в целом девять нелегальных ночных заведений. В большинстве операций они с Дядей участвовали непосредственно, производя одну облаву за другой, следуя поминутному временному плану. Теперь все было позади, Рат глубоко вдохнул дым сигареты, как будто это был кислород.

Бруно стоял рядом с полицейским, который как раз фиксировал шибер на последнем грузовике и должен был остаться здесь в качестве дежурного. После того как автомобиль, заревев, тронулся с места, Дядя что-то еще сказал этому полицейскому и отошел. На ходу он достал из пиджака пачку сигарет.

– Мы это заслужили, не так ли? – сказал он, остановившись рядом с Ратом.

– Одиннадцатая заповедь: ты не должен прекословить своему шефу.

– Ты рад, что все позади?

Гереон кивнул.

– Ты выглядишь усталым. – Вольтер посмотрел на него. – Мало спал прошлой ночью?

Круги под глазами говорили обо всем. Это невозможно было скрыть, и комиссар пожал плечами.

– Такая акция, в конце концов, тоже случается не каждый день.

– Это точно. Все могло бы пойти коту под хвост. Но теперь можно вздохнуть спокойно. И при этом нет ни одного заведения, которое мы накрыли не на законных основаниях. Никто из них не почуял неладное. И старого Ланке мы тоже не застукали в разгар любви. Лучше и быть не могло.

Рат усмехнулся, представив себе шефа инспекции Е, развлекающегося с проституткой. Но Бруно был прав. Все прошло практически без срывов. Максимум от них упорхнула стая ночных бабочек, зато в каждой пивной в их сеть угодило несколько крутых парней. Кроме того, им удалось заполучить кое-какие доказательства – во многих пивных владельцы даже аккуратно вели журнал. Правда, смысла таких операций Гереон все еще не понимал. Зачистка преступных притонов, ликвидация точек хранения наркотиков и складов оружия – все это имело смысл! Но ночные заведения? Если люди хотят развлекаться, пусть себе развлекаются!

Вольтер хлопнул его по плечу.

– Что задумался, мой мальчик? Я бы не оторвал тебе голову, если бы сегодня вечером операция провалилась. Мы вместе планировали ее, и если бы что-то пошло не так, я бы подставил свою голову на отсечение. И Ланке мог бы долго биться о нее, она выдержала бы.

– Все, к счастью, прошло гладко.

– Да. И если примерно три десятка ближайших друзей министра внутренних дел, рейхсканцлера и китайского кайзера, которых мы сегодня отправили на Алекс, не подадут жалобы, то у нас даже не будет неприятностей. – Бруно посмотрел на часы. – Через два часа мы должны закончить. Ты продержишься столько на ногах?

– Кофейник крепкого кофе, несколько сигарет – и я хоть до послезавтра буду заниматься самыми крутыми парнями.

– Да, но мы не должны перегибать палку. Закончим не позже трех. Если захочешь, я отвезу тебя домой. Сегодня еще сделаем небольшую отсортировку. Основная работа будет все равно завтра. Поэтому тебе надо выспаться. Будет долгий день.

– Штефана это не очень обрадует.

– Почему?

– Его футбольное воскресенье пойдет крахом. По-моему, завтра играет Герта.

– Кстати, нам надо за ним присмотреть, что-то он меня беспокоит.

Коллеги бросили свои сигареты на мостовую и, пройдя мимо дежурного, направились в подвал.

– Кстати, Ланке недавно интересовался тобой, – сообщил Вольтер как бы между прочим, когда Рат своим карманным фонариком осветил путь через лабиринт.

– Да?

– Он звонил мне даже домой. Я впервые удостоился такой чести. Интересовался, как ты справляешься. Это звучало очень по-отечески, мне стало прямо-таки не по себе.

Было ощущение, будто начальник полиции справляется у шефа инспекции Е о сыне своего друга. Ланке самому никогда бы не пришла в голову такая идея, и Гереон заметил, что и Бруно было любопытно, что за этим кроется. Интересно, предполагал ли он что-нибудь?

– И что? – спросил Рат.

– Как что? Я рассказал ему, что ты строптивый провинциальный полицейский, которого я должен был ввести в курс дела.

– Я имею в виду: что именно Ланке хотел узнать?

– Трудно сказать. Но мне, как ни странно, не показалось, что он ищет какие-либо промахи, чтобы намазать тебе их на хлеб. Скорее напротив. У него был вполне дружелюбный тон, когда я ему рассказывал, кому мы обязаны нашим небольшим успехом в расследовании.

Конечно, подумал Рат, Ланке опять чует выгодное дельце. Если Цёргибель дал понять, что он думал о том, чтобы перевести одного сотрудника из Е в А, то Ланке был бы только рад получить замену. Замену из криминального ведомства Кёпеник. Может быть, Бруно боялся именно этого? Того, что они ему, чего доброго, подсадят Ланке-младшего? Теряясь в догадках, Гереон шел дальше, освещая путь.

Наконец Дядя нарушил тишину.

– Ты уже подал заявление в инспекцию А? – спросил он прямо.

– Что? – Похоже было, что этот человек умел читать мысли.

– Ходят слухи, что скоро там освободится место, когда коллега Рёдер предпочтет доносить свои героические поступки до народа в форме книги, вместо того, чтобы продолжать делать для Генната эту грязную работу.

– Рёдер собрался уходить? – спросил Рат, и его удивление было неподдельным. Эрвин Рёдер славился в «замке» своим тщеславием и опубликовал немало книг о героических операциях, в которых он участвовал в качестве комиссара по уголовным делам. Правда, эти книги вызывали среди его коллег скорее усмешки, нежели восхищение. К тому же коллега Рёдер изображал из себя «карманного» Шерлока Холмса в отвратительной маскировочной одежде. Так что он сделал выводы из своей писательской деятельности, не слишком одобряемой важными птицами. Может быть, Цёргибель и Вайс также поставили его перед выбором. Как бы начальник полиции и его заместитель ни ценили сотрудничество с прессой, ничто не злило их больше, чем тот факт, что комиссар стал более известной личностью среди общественности, чем они сами. Кроме того, Эрвину приписывали определенные антисемитские тенденции, а начальник полиции испытывал аллергию на подобные вещи.

Бруно не отступал.

– Так все-таки – ты подал заявление? – повторил он свой вопрос.

– Нет, – ответил Рат с чистой совестью.

– И ты не делаешь никакую дополнительную работу для отдела А?

– Что это такое? Допрос? – Гереон остановился и посветил карманным фонариком Вольтеру в лицо. Он лихорадочно думал. Что мог знать Бруно? Может быть, он все же что-то увидел тогда, во время своего визита на Нюрнбергерштрассе? Или Элизабет Бенке рассказала ему что-нибудь про имущество Кардакова? Да и Бём мог пустить соответствующие слухи. С другой стороны, это все был вчерашний снег. Рата не интересовало больше дело «Водолей». Кошмар, случившийся в ночь на субботу, разом подвел черту под всеми самостоятельными расследованиями, которые с самого начала были обречены. Достаточно этого постоянного страха – быть уличенным в нарушении должностных инструкций, в превышении полномочий. Со всем этим покончено. Пусть даже его брала досада, что он должен оставить это дело именно сейчас, когда ему удалось сделать значительный шаг вперед в своем расследовании.

– Если бы это был допрос, мы должны были бы осветить твое лицо, а не мое, – пошутил Вольтер и подмигнул подчиненному. Он смотрел Рату прямо в глаза, хотя при всем своем желании не мог видеть их в темноте, да еще и будучи ослепленным карманным фонариком.

– Я только задаюсь вопросом, как тебе пришло в голову, что я веду какие-то расследования для отдела А? Примерно две недели тому назад я получил фото, как и каждый оперативник в «замке», и на этом все закончилось. Если ты называешь это дополнительной работой, тогда я тебе в этом признаюсь. Но я думал, что мы давно закрыли эту тему!

– Ты прав, – сказал Бруно, – это уже однажды спровоцировало ненужную ссору, не будем наступать на те же грабли.

– Не будем. – Рат опять направил луч света на пол, и они пошли дальше. – Ты знаешь, что я действительно хотел бы работать в убойном отделе, и рано или поздно я использую свой шанс. Но я играю открытыми картами.

Они дошли до заднего двора на Мотцштрассе и попрощались с полицейским у главного входа «Пилле». При выходе из двора на улицу Вольтер остановился под темной аркой и положил руку на плечо Гереона.

– Не будем обманывать себя, – сказал он. – Похоже, операция «Ночной сокол» была нашей последней совместной операцией в полиции нравов. Если я правильно понял звонок Ланке, на следующей неделе ты отправишься на гастроли в убойный отдел.

Рат посмотрел в сторону своего шефа, но не смог разглядеть в тени его глаза.

– Если бы это было так, я бы уже давно об этом знал, – успокоил он коллегу. – Меня еще никто об этом не информировал.

– Не информировал? Это необязательно. – Вольтер засмеялся и сымитировал грассирующий грубый начальственный тон. – Ты будешь делать то, что тебе прикажет твое начальство, понятно?

– Менять отдел, когда еще не закончено расследование? Что за бред!

– Бред? – Дядя пожал плечами. – Может быть, ты и прав. Но, поверь мне, это еще никому в «замке» не мешало. Если Геннату нужны люди, то он их получит.

***

Часы в большом конференц-зале Управления полиции показывали половину первого, и здесь царила сутолока, как в зале ожидания на Ангальтском вокзале. Это впечатление усиливал беспорядочный гул бесчисленных голосов. Все светильники были включены, и зал окутал дневной свет, создавая ощущение светлого дня, хотя на улице уже стояла глубокая ночь. Все толпились у стен, и только восемь столов аккуратно выстроились в ряд. За каждым из них сидели по двое оперативных сотрудников – один из инспекции I, службы уголовной регистрации, чаще называемой просто ED, и один из инспекции Е, под руководством которой проводилась операция. У каждого стола длинными вереницами стояли ожидающие своей очереди люди под наблюдением нескольких полицейских. Ночные гуляки из девяти нелегальных заведений, в которых несколькими часами раньше происходила полицейская зачистка. Здесь были мужчины с повязанными вокруг талии фартуками, рядом с ними – жиголо в элегантных вечерних костюмах, сомнительные типы в явно дорогой одежде и солидные господа, которые, судя по их внешности, являлись как минимум тайными советниками или генеральными директорами. Еще более пёстрыми выглядели очереди ожидающих, образовавшиеся перед двумя столами, за которыми сидели сотрудницы инспекции G, женской криминальной полиции. Там стояли молодые и старые, черные и белые женщины, причем несколько девушек выглядели так молодо, что их можно было принять за несовершеннолетних. В очереди скучали дамы, на которых были прусские форменные жакеты из двух прошлых веков. Это была, вероятно, труппа из «Пегаса». Многие сумели лишь едва прикрыть наготу, накинув на себя что попало. Некоторые набросили лишь мужские пальто, и не всегда с разрешения владельца: если один из потерпевших обнаруживал свою украденную у него дорогую вещь на женщине, с которой он развлекался еще пару часов назад, раздавался громкий протестующий крик.

Рат наблюдал за происходящим. Они только что прибыли в «замок». Бруно и новичок вместе с Джонни, застигнутым врасплох вышибалой в «Пилле», были все еще в переговорной комнате. Они хотели допросить Джонни еще сегодня – он уже вполне созрел. Гереон чувствовал, что парень расколется. Прежде всего, если узнает, что в ином случае его не отправят в камеру к его приятелям. А если он там не появится, то это вызовет больше подозрений, чем все остальное.

Камеры постепенно заполнялись, но основная часть улова полицейских все еще находилась в конференц-зале. То, что казалось хаосом, имело вполне упорядоченную систему: когда подходила очередь очередного любителя ночной жизни, следовала стандартная процедура: предъявление паспорта, личный досмотр, несколько вопросов. Если он оказывался ничем себя не опорочившим гражданином и не значился в списках службы уголовной регистрации, если у него не было при себе никаких запрещенных предметов, таких, как, например, наркотики, порнография или даже оружие, то он мог забрать свои документы и отправляться домой, при условии, что не подозревался в чем-либо еще. Тот, кого задерживали, передавался полицейским, дежурившим в коридоре, потом направлялся к фотографу службы уголовной регистрации и, наконец, в полицейскую тюрьму в «замке».

Полицейский аппарат работал безукоризненно. Здесь, в конференц-зале, Бруно и Гереону, собственно говоря, делать было нечего. Разве что только показаться на глаза. Это было дело чести. Они отвечали за операцию «Ночной сокол», благодаря которой их коллеги в зале вынуждены были работать в ночную смену, да к тому же в выходные.

Рат бесцельно шел через ряды. Здесь надо было смотреть в оба. Собрать первые впечатления и обдумать, как следует завтра начать допросы. Сегодня они задержали больше пятисот человек, и из них примерно шестая часть после проверки личных данных проведет остаток ночи в полицейской тюрьме. Все равно это от восьмидесяти до девяноста человек. И все они должны быть допрошены.

– И вы здесь, юный друг! Какой сюрприз! Вот что значит не держать ухо востро! В «Пегас» я больше ни ногой, я вам точно говорю! – услышал Гереон знакомый голос и обернулся. Оппенберг, киношник из «Венускеллер», смотрел на него сияющими глазами. Несомненно, это был он. Мужчина, который угощал его кокаином. Зачистка не испортила ему настроение. Возможно, он к этому привык.

Неожиданно он перешел на конфиденциальный тон.

– Не беспокойтесь, – прошептал он, – фараоны нас отпустят. Главное, что у вас с собой документы и в кармане нет порошка.

Рат не нашелся, что ответить. Этот мужчина был столь же словоохотлив, как и при первой встрече.

– Где же вас подцепили? – поинтересовался он. – Вы опять были в «Венускеллер»? Вы тогда так внезапно исчезли, Вивиан вас недоставало. Что делать! Но мы все равно хорошо развлеклись!

«Воробушек» потянул Гереона в сторону, оглядываясь при этом по сторонам. Вероятно, в поисках «ангела». Но Вивиан нигде не было видно. Возможно, она улизнула от полицейских. Рат это вполне допускал.

Один из полицейских заметил эту сцену и протиснулся вперед.

– Спокойно, дружок, – сказал он и довольно грубо похлопал Оппенберга по плечу резиновой дубинкой. – Оставьте в покое господина комиссара!

Ошеломленный кинопродюсер посмотрел сначала на этого полицейского, а потом на Гереона. На мгновенье их взгляды встретились, а потом Рат тоже перевел глаза на своего коллегу.

– Все в порядке, господин вахмистр, – обратился он к дежурному. – Господин только сообщил мне кое-что важное.

Прежде чем Рат успел почувствовать себя еще более неловко, присутствующих в зале отвлек громкий крик, и все повернули головы в том направлении. На другом конце зала двум полицейским пришлось вмешаться, когда двое мужчин, встретившихся, очевидно, в очереди, бросились друг на друга. Было непонятно, что они не поделили, но лица у обоих были бордового цвета. Сутенеры, подумал Гереон, который воспользовался суматохой и незаметно улизнул от Оппенберга. Полицейские разняли петухов и вывели их наружу. Тот, кто ведет себя таким образом, честно заслуживает ночь в камере, так что в их случае больше не потребуется никаких расследований.

– Что здесь происходит? – Перед комиссаром возник Бруно.

Рат кивнул.

– По крайней мере, не так скучно, как на собраниях Цёргибеля.

– Да, наконец-то можно побыть в помещении.

– Ну как? – спросил Гереон. – Пропел что-нибудь наш паренек?

– Он более упертый, чем я думал. Хотя я ему ясно втолковал, что ему грозит. Блондин сейчас у него. Посмотрим, кто будет молчать дольше.

Неожиданно Рат увидел еще одно знакомое лицо. Собственно говоря, их было даже два: пара мускулистых русских парней из бара «Какаду». Тех самых, которые невольно вывели его на «Берлин» и, соответственно, на след Кардакова. Эти двое и здесь, в «замке», в ожидании проверки службой уголовной регистрации, казались неразлучной парой – тип со шрамом на лице и его неотесанный друг. Гереон был готов скорее встретить обоих еще раз в «Какаду», чем именно здесь, в Управлении. В этот момент как раз подошла очередь типа со шрамом, и он положил на стол свой желтый паспорт. Это напомнило Рату о документах, которые он отобрал у торговца кокаином в «Берлине». Было самое время передать их в бюро находок.

Он почувствовал, как вместе с воспоминаниями о том вечере вновь проснулось его любопытство. Эти двое русских тогда недвусмысленно ему угрожали. Два сторожевых пса, которые защитили своего соотечественника от немецкой полиции? Во всяком случае, у них была более тесная связь с Кардаковым, чем у всех тех, с кем он до этого имел дело, – комиссар это чувствовал. Возможно, они все входили в этот одиозный политический тайный союз. Направляясь вместе с Бруно к одной из очередей у стола женской полиции, Гереон постарался по возможности не поворачиваться лицом непосредственно к русским. Они не должны узнать его здесь, на глазах у всех. Пока Вольтер разговаривал с женщиной-комиссаром из инспекции G, Рат постоянно наблюдал уголками глаз за русскими и быстро понял, что у него нет необходимости слишком стараться, потому что те, в свою очередь, тоже отводили взгляды, и это было слишком явно, чтобы подумать, будто они его не заметили. Тем лучше, подумал комиссар, значит, парни, похоже, тоже не лезут из кожи вон, чтобы снова сцепиться с ним.

Сотрудник службы уголовной регистрации тщательно проверил паспорт типа со шрамом, внес его личные данные в свой список и стал листать журнал фотографий и отпечатков пальцев преступников, а его коллега из полиции нравов в это время обыскивал мужчину, проверяя все карманы и тщательно ощупывая его с головы до ног. Закончив осмотр, он отрицательно покачал головой. Сотрудник службы уголовной регистрации, похоже, что-то обнаружил в досье и долго делал какие-то записи. Во всяком случае, домой русского не отпустили и вывели в сопровождении полицейского. Его друг подвергся аналогичной процедуре. Оба выдержали это со стоическим хладнокровием. Похоже, ночь за решеткой не казалась им чем-то устрашающим.

Когда Рат и Вольтер подошли к столу, русские уже давно были на пути в камеру. Дядя обращался на «ты» к сотруднику полиции нравов, с которым Гереон был знаком лишь мимолетно. Пока Бруно разговаривал с коллегой, Рат незаметно посмотрел через плечо сотрудника службы уголовной регистрации. Ужасный почерк! Оба имени, указанных в списке, было не так просто разобрать. Комиссару показалось, что имя одного из русских было Никита И. Фалин. Вероятно, это был тип со шрамом. Под ним стояло имя Виталий П. Зеленский или Геленский. Обоих задержали в баре «Нуар», небольшой пивной поблизости от площади Винтерфельд-плац. Зачистка одновременно проводилась и в «Пилле». Записи в графе «Примечание» Рат разобрать не смог, как, впрочем, и адреса. Ну и ладно, подумал он, отведя взгляд от списка. Бруно покосился на него, удивляясь любопытству коллеги.

Гереон снова обежал глазами сутолоку в конференц-зале и огляделся. Теперь осталось только увидеть среди ожидающих своей очереди непосредственно Кардакова. Впрочем, он считал, что может случиться всякое – у судьбы иногда самым странным образом проявлялось чувство юмора. Но вместо исчезнувшего русского он заметил другого хорошего знакомого. Этот мужчина спокойно шел по рядам, скрестив руки за спиной. Своим вечерним нарядом он едва ли отличался от ночных гуляк, одетых даже более изысканно. Он бросился Рату в глаза только благодаря своему внимательному лисьему взгляду и слегка согнутой фигуре, из-за которой этот человек получил прозвище Кривой Ланке. Не было сомнений – советник по уголовным делам Вернер Ланке, шеф инспекции Е, собственной персоной принимал парад и ради этого, очевидно, даже прервал свой отдых в выходной день.

Рат толкнул Вольтера, украдкой указав ему на Вернера.

– Теперь меня не удивляет, что мы не застали Ланке в каком-нибудь борделе, – прошептал он. – Он был в курсе.

– Н-да, я проболтался. Неудивительно, если шеф звонит тебе домой.

Когда Ланке увидел комиссаров полиции нравов, на его лице появилась улыбка, и он взял курс в их направлении. Гереон почувствовал себя неловко. Было неприятно видеть этого человека улыбающимся. Чуть ли не больше, чем быть им обруганным.

Советник по уголовным делам Вернер Ланке, кажется, в самом деле был в прекрасном расположении духа.

– Ну, господа, – поприветствовал он своих коллег по-прусски лаконично, – все идет блестяще! Как в былые времена!

– Так точно, господин советник. – Вольтер знал, как положено докладывать, и сообщил: – Операция «Ночной сокол» прошла успешно.

– Да, вы притащили целую кучу всякого сброда. При этом среди них есть и несколько важных птиц, как мне только что сказал Кронберг из службы уголовной регистрации. Заведения, в которых вы производили зачистку, похоже, представляют собой в чистом виде преступные норы.

– Это как сказать, господин советник, среди этого сброда немало и честных граждан. Прежде всего, с помощью этой акции полиции нравов мы надеемся несколько поубавить пыл нелегальных ночных заведений. Некоторые господа после сегодняшнего вечера понесут ощутимые финансовые потери.

– Все правильно! Никаких шансов пороку!

Рат, который как младший по званию до сих пор скромно молчал, слегка струхнул, когда советник неожиданно обратился к нему и к тому же перешел на конфиденциальный шепот:

– Ну что, юный друг? Кажется, вы хорошо адаптировались у нас, не так ли?

Юный друг! Так Ланке к нему еще никогда не обращался. Такими словами Кривой, вероятно, еще никогда никого не называл. Комиссар чуть заметно кивнул, смущенно улыбнувшись, когда руководитель инспекции положил руку ему на плечо и отозвал в сторону.

– Ваше участие в этом деле не останется незамеченным, поверьте мне!

Теперь они стояли у одного из окон, которые выходили на Александерштрассе, на некотором отдалении от суеты в зале. Непривычное дружелюбие шефа вызвало у Рата дрожь.

– На вас обратили внимание наверху, – сказал Ланке. По тому, как он указал глазами на потолок, можно было подумать, что «наверху» для Вернера Ланке мог быть только бог. – Я знаю, что вы у нас работаете недавно, – продолжил он, – но как вы посмотрите на то, что вам могут поручить задание с еще большей ответственностью в другой инспекции?

– Я не совсем понимаю, господин советник…

– Вы на следующей неделе будете работать в инспекции по расследованию убийств, – сказал Вернер. – Как вам, возможно, уже известно, инспекция Е время от времени предоставляет сотрудников по уголовным делам следователям убойного отдела. В четырехнедельном ритме. – Он сделал указательным пальцем вращательное движение. – Ротация. Вы понимаете?

Рат старательно кивнул.

– Но теперь это будет происходить иначе, чем обычно. – Ланке походил на крестного отца, который сразу раскрыл все карты. – Начальник полиции обратился ко мне с вопросом, могу ли я порекомендовать ему сотрудника, который был бы в состоянии в случае необходимости взять на себя ответственность. В инспекции А в настоящее время отмечается относительный дефицит персонала. Там нужен кто-то с опытом, возможно, даже на длительное время.

Гереон понимал, что происходило. Ну конечно, Кривой Ланке только что продал ему ту самую идею, автором которой уже давно был Энгельберт Рат, как свою собственную.

– И здесь я, конечно, сразу подумал о вас, – продолжал советник. – О вас с вашими навыками. Если вам интересно, Бруно Вольтер о вас очень высокого мнения. Но я ему уже сказал, что таких людей, как комиссар Рат, тяжело удержать – они нужны в других инспекциях.

– Вы в самом деле могли бы посодействовать моему переходу в инспекцию по расследованию убийств?

Ланке кивнул.

– Мое слово что-то да значит в «замке», – сказал он. – Я надеюсь, что вы имеете представление, какой большой честью является работа в инспекции А. Коллега Геннат берет только лучших!

– Но я как раз включился в работу в вашей инспекции, господин советник, я ведь не могу так сразу бросить вас и старшего комиссара Вольтера на произвол судьбы. – Испытывая чувство признательности, Рат все же не мог не воспользоваться шансом, чтобы немного не позлить Кривого Ланке. – Вы знаете, что у нас так много работы, операция «Ночной сокол» сегодня ведь только началась, предстоят допросы, все еще надо обработать и подготовить материалы для прокуратуры.

– Для этого у нас ведь достаточно людей в инспекции Е. А в отношении Вольтера вы не беспокойтесь. Он относится к этому с пониманием.

Гереон был по-прежнему настроен скептически.

– Наверное, я должен все же подумать. Когда завершится операция «Ночной сокол», тогда можно будет об этом по…

– Я боюсь, вы меня не до конца понимаете. – Вернер быстро, словно переключив тумблер, перешел на интонацию, к которой Рат привык при общении с ним. – Я ваш начальник, мой дорогой господин комиссар, и если я говорю, что вы лучшая кандидатура, которую я могу предложить инспекции А, то так оно и есть. В понедельник утром, ровно в восемь, вы должны явиться к советнику по уголовным делам Геннату, понятно?

– Так точно, господин советник. – Гереону с трудом удалось скрыть усмешку и придать своему лицу типичное выражение прусского чиновника: разочарование, завуалированное строгой дисциплиной.

Ланке, кажется, это понравилось. Он тоже улыбнулся.

– Ну и хорошо, – сказал он и похлопал собеседника по плечу. – Значит, мы понимаем друг друга. И, между прочим… – Шеф полиции нравов в последний раз наклонился к Рату и опять зашептал: – Я не жду никакой благодарности. Радуйтесь втихомолку. Завтра ваш последний рабочий день в моем отделе. Я не хочу больше видеть вас в инспекции Е, мой друг.

Гереон вернулся к столу, и его коллеги нетерпеливо посмотрели на него. Когда Ланке отошел довольно далеко, Бруно не мог больше скрывать свое любопытство.

– Ну что? – спросил он, кивнув головой в сторону Вернера, который, привычно согнувшись, направлялся к выходу. – Когда?

– Что – когда? – Рат вопросительно посмотрел на коллегу. – Что ты имеешь в виду?

– Ну, когда вы женитесь? – спросил Дядя с серьезной миной, а потом прыснул со смеху. К его веселью присоединились и два других сотрудника.

19

Снова короткая ночь. Он лег около половины четвертого, а в половине восьмого его разбудил сильный шум где-то в квартире. Элизабет Бенке что-то громко говорила. Наверное, Вайнерт забыл вовремя выпроводить из квартиры свою подругу. Хотя достаточно было бы и менее веской причины, чтобы привести Бенке в бешенство. Настроение их хозяйки в последние дни значительно ухудшилось. Даже из-за мелочей она выходила из себя.

Гереону нужно было быть в «замке» только в десять, и он попытался снова заснуть и поспать хотя бы еще полчасика. Но не тут-то было. Едва он задремал, как крик раздался с новой силой. Полицейский сдался и встал. Отражение в зеркале подсказало ему, что сегодня он выглядит не лучше, чем вчера. Под глазами у него по-прежнему синели круги, но сегодня он хотя бы лучше себя чувствовал. Призраки, которые преследовали его накануне, исчезли. Чем отчетливее он представлял себе вчерашний день, тем лучше становилось его настроение. «В понедельник утром, ровно в восемь вы должны явиться к советнику по уголовным делам Геннату!» Первый приказ Ланке, которому он с удовольствием последует.

Конечно, они говорили об этом, когда Бруно повез Гереона домой. Дядя только кивнул, услышав от него распоряжение Ланке, что, видимо, должно было означать: «Я же ведь тебе говорил». Когда черный «Форд» остановился на Нюрнбергерштрассе, Рат некоторое время продолжал сидеть в машине. Прощание у двери автомобиля казалось ему прощанием с инспекцией Е. Прощанием с коллегой, которого уже не будет на его новом месте работы.

– Если окружение в инспекции А будет слишком уж действовать тебе на нервы, то просто заходи ко мне! – крикнул Вольтер ему вслед, и «Форд» покатил вниз по Нюрнбергерштрассе.

Небо за окнами было невероятно синим. У Рата не было желания портить себе это утро из-за дурного настроения Элизабет Бенке – тем более что была подходящая погода для завтрака в «Джости» на Потсдамерплац. По утрам солнце освещало Лейпцигерштрассе, попадая точно на террасу кафе.

Попытка Гереона не попасться фрау Бенке на глаза не удалась. Он едва не столкнулся с ней. Что их хозяйка забыла ранним утром в ванной комнате своих квартиросъемщиков?

Она сидела на корточках перед открытой дверцей печки и ковыряла кочергой в пепле, а когда ее жилец вошел, гневно сверкнула на него глазами.

– Ну, – прошипела женщина, – хорошо спалось, господин комиссар?

Полицейский проигнорировал ее интонацию.

– О да, спасибо, очень хорошо, – ответил он, зная, что утрированной приветливостью сможет спровоцировать ее больше, чем всем остальным. – Правда, меня разбудили несколько громкие звуки…

Бенке пошевелила кочергой в пепле, отчего поднялась пыль, и встала.

– Господин хотел принять ванну и пожаловался, что печка не вычищена.

Вот почему сегодня утром возникла ссора. Рат не мог представить себе, чтобы Вайнерт к этому стремился.

– Но, Элизабет… – начал он.

– Не называй меня Элизабет! – всерьез разозлилась хозяйка. – Ты можешь мне сказать, что значит это свинство здесь?

Гереон все еще не понимал, что она имела в виду. А фрау Бенке опять опустилась перед печкой на корточки, с остервенением покрутила крючком кочерги и вытащила длинную, наполовину сгоревшую полоску ткани. Рат оторопел. Фрагмент его костюма!

– Ты можешь мне объяснить, зачем ты суешь в печку тряпки для уборки? – напустилась на него домовладелица. – И не говори мне, что это не ты! Вайнерт не смог сегодня утром растопить печку из-за этого свинства и, так и не приняв ванну, злой уехал в редакцию. Но тебе на это наплевать! Вас ничего не беспокоит, это только старая Бенке должна всегда делать эту грязную работу!

– Я прошу прощения. – Комиссару действительно было досадно. Почему он вчера не проверил печь как следует? – Давай я все уберу.

Он протянул руку, чтобы взять обгоревшую ткань, но Бенке неожиданно начала рыдать, закрыв лицо своими испачканными сажей руками. Клочок бывшего костюма упал на пол. Полицейский заметил, что ей было неловко плакать в его присутствии. Больше всего ему хотелось обнять ее и успокоить, но это было бы самым неверным, что он только мог бы сделать в этой ситуации. Он беспомощно замер рядом с ней.

– Элизабет, ну хватит. Я не подумал. Я просто хотел уничтожить старую тряпку и…

Женщина встала и посмотрела на него заплаканными и измазанными черной краской глазами.

– Почему ты просто не можешь не выпендриваться? – сказала она и исчезла за дверью. Рат посмотрел на безобразие перед печкой и, вздохнув, принялся за уборку.

***

Он приехал в «замок» раньше, чем обычно. В кабинете никого не было, и комиссар воспользовался случаем, чтобы спокойно просмотреть списки арестованных. К ним в лапы попало несколько женщин, благодаря болтливости которых они вообще смогли провести операцию «Ночной сокол». Визгливую Сильвию они взяли в баре «Нуар», Рыжую Софи – в «Голубой бузине». Обе дамы после освобождения из полицейской тюрьмы неделю назад, очевидно, чувствовали себя уже настолько уверенно, что опять возобновили свою работу. Рат мог бы поспорить, что они уже позировали стоя или лежа для порнографических фотографий. Только не в ателье Иоганна Кёнига, который все еще сидел в Моабите, в следственном изоляторе.

Визгливая Сильвия сначала обрушилась на Гереона с бранью, когда узнала его. Он взялся за труппу из бара «Нуар» не потому, что придавал большое значение встрече с Сильвией Вальковски. В списке было два имени, которые вызвали у него любопытство, когда он увидел их накануне вечером.

Никита Иванович Фалин и Виталий Петрович Зеленский – так звучали их полные имена. Еще более информативными оказались пометки, сделанные сотрудником службы уголовной регистрации: Фалин, который значился первым в списке – тот самый тип со шрамом на лице – обратил на себя внимание в феврале 1926 года из-за тяжелого телесного повреждения. В графу, которая шла ниже, с именем Зеленский, сотруднику службы оставалось написать только краткое «то же». Значит, в то время эти двое уже были неразлучны. И, очевидно, они не особо колебались, когда применяли свою мышечную силу.

Рат выбрал помещение для допросов, пригласил стенографистку и стал вызывать клиентов в том порядке, в каком они шли по списку. Он не собирался никому сообщать о своем особом интересе к русским. Ему пришлось увидеть целый парад в той или иной степени наглых жуликов или относительно невинных отцов семейств и испытать на себе шквал брани от Визгливой Сильвии, пока очередь не дошла до тех двух мужчин.

Наконец-то.

Когда Гереон созвонился с дежурным в следственном изоляторе, чтобы первого русского привели в помещение для допросов, его ждал сюрприз. Сначала он подумал, что ослышался.

– Что это значит: его здесь больше нет? – Комиссар почти рычал в трубку, что тем не менее не вызвало никакого беспокойства у дежурного на другом конце провода. Рат слышал, как шелестела бумага, когда тот листал документы.

– Никита Иванович Фалин отпущен сегодня утром, – сообщил он, – вместе с другим русским… – Опять раздался шелест… – Виталием Петровичем Зеленским.

– И этот тоже?! – Теперь Гереон зарычал уже по-настоящему. – Кто, черт возьми, дал такое распоряжение?!

– Начальник полиции.

– Надеюсь, вы не будете мне рассказывать, что Сушеный… что господин Цёргибель лично явился к вам и отпустил задержанных?

– Нет, конечно. Достаточно было получить его подпись и печать, чтобы дать такое распоряжение.

– А кто принес вам документы об освобождении?

– Они лежали сегодня утром среди прочей почты. Как часто бывает в таких случаях.

– Что вы имеете в виду?

– Специальную обработку. Вы ведь не так давно работаете у нас, не так ли?

– Я знаю только то, что исчезли два важных свидетеля! – Голос Рата звучал все громче. – Невежественный прусский тюфяк!

– Да вы не волнуйтесь так! У вас ведь есть адрес. Вы можете сходить к свидетелям домой. Так обычно делают ваши коллеги.

Гереон бросил трубку на рычаг, прежде чем ему пришло в голову, что речь в данном случае идет о составе преступления по статье «Оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей».

Вне себя от ярости он выскочил из помещения для допросов. В кабинете их отдела Дядя как раз беседовал с мужчиной, фрак и цилиндр которого после ночи в полицейской тюрьме выглядели изрядно потрепанными. Оба удивленно подняли глаза, когда Рат вбежал в комнату и остановился только перед письменным столом Вольтера.

– Можно тебя на минуту? – спросил комиссар.

Бруно приказал охраннику в коридоре последить за типом во фраке и вышел вместе с Ратом. Затем он потянул своего подчиненного в нишу, которая вела к внутреннему двору.

– Ты что, с ума сошел? – прошипел Дядя, когда они остались вдвоем. – Почему ты так запросто врываешься в мой кабинет и прерываешь допрос?

– Это пока еще наш кабинет.

– Оставь свое хитроумие! Я надеюсь, что у тебя важная новость.

– Извини, но трудно поверить в то, что творится здесь, в этом заведении!

– Сначала успокойся!

Рат рассказал о случившемся.

– Специальная обработка, говоришь? – Вольтер рассмеялся. – В таком случае тебе не повезло!

Гереон не совсем понял, что он имел в виду.

***

– Значит, кто-то выпустил своих полицейских агентов. Эти двое были, вероятно, сексотами кого-то из коллег. Это обычное дело: мы не хотим, чтобы наши осведомители сидели в кутузке, там они для нас бесполезны. Поэтому предпринимаются все меры, чтобы их выпустить, – объяснил Бруно.

– Но кто это делает? – изумился Рат.

Вольтер пожал плечами:

– Понятия не имею. Политическая полиция, криминальная полиция… Это может быть кто угодно.

– Но это можно отследить. Если я найду того, кто отпустил тех типов, которых я задержал, он может готовиться к неприятностям!

Бруно покачал головой.

– Отследить? Здесь ты можешь обломать себе зубы. Коллеги не дают заглядывать в свои карты по делам осведомителей. Обычно достаточно одного конфиденциального письма начальнику полиции, который выписывает соответствующие документы по освобождению, – и готово.

– Но Цёргибеля ведь вообще сегодня нет на работе.

– Начальник полиции всегда на работе, запомни это. Даже в выходные дни он получает утром самые срочные документы, которые ему доставляют в его служебную квартиру, и он подписывает их во время завтрака.

– Во время завтрака начальник полиции освобождает людей, которых мы ночью ценой больших усилий задержали?

– Не перебарщивай. Освобождаются ведь не преступники. Мы задержали на одну ночь людей, которые находились в нелегальных заведениях. Мы все равно не можем держать их здесь больше двадцати четырех часов без ордера на арест.

– Они находились в следственном изоляторе не больше десяти часов. По определенным причинам мы не отпустили их вчера вечером домой. У обоих имеется судимость!

– Если ты думаешь, что вышел на след крупного дела, то ты ведь можешь сходить к ним домой.

– Ровно то же самое мне сказали в полицейской тюрьме.

– Ну вот видишь.

– Я все-таки этого не понимаю. Почему наш коллега просто не предупредил своих осведомителей перед началом операции? А вместо этого произошла вся эта кутерьма… – Рат вспомнил, как он несколько дней тому назад посоветовал Краевски в «Хауз Фатерланд» никуда не ходить в субботу вечером.

– Не предупредил? Как ты себе это представляешь? Осведомителям в принципе нельзя доверять. Уже одно то, что они на тебя работают, является достаточным доказательством того, что у них нет характера. И такому осведомителю ты собрался доверить конфиденциальную информацию? Тогда уж лучше такая кутерьма, как ты это называешь.

Ситуация была очевидной. Гереон решил ничего не рассказывать Бруно о встрече в «Хауз Фатерланд» и о том, что он предостерег Краевски.

– Поверь мне, что это достаточно правильное решение – задерживать время от времени таких типов. Ты помнишь наш домашний обыск у «кайзера Вильгельма»? Это достойно уважения. Время от времени парни должны помнить о том, что они стоят на тонком льду, иначе они зазнаются. Кроме того, твои осведомители заслуживают больше доверия среди своих, если у них иногда возникают неприятности с полицейскими.

– Но не в том случае, если они преждевременно освобождаются.

– Этого ведь никто не понял. Для других сокамерников это выглядело так, будто их увели на допрос, а там мы их взяли в оборот. А их другу и покровителю после их неожиданного освобождения они вновь будут обязаны парой услуг. Вот так это функционирует. Осведомителей необходимо подчинять своей воле. Они быстро становятся дерзкими. И тогда ты должен ему показать, кто здесь главный. От кого зависит, будут у него проблемы или нет.

Вскоре после этого Рат опять сидел в комнате для допросов и продолжал работать над списком. Имя за именем. Из остатка их улова в баре «Нуар» никто не был освобожден прежде-временно, и комиссар вызывал задержанных из камер одного за другим. Допросы были не особо результативными, хотя пару клиентов он все-таки смог передать в другие отделы. Но все это были мелкие рыбешки. Закулисного руководителя организованного порока в этой пестрой, разношерстной компании как раз не было. Последний день Рата в инспекции Е был одним из самых скучных. Ему было все сложнее сконцентрироваться. Он ощущал, как мысленно постепенно прощается с отделом нравов.

Его мысли уже кружились вокруг инспекции А. И это означало, что они касались в первую очередь наиболее красивого лица в штате этого отдела.

***

Он был вынужден ждать. И дело было не только в том, что он подвергал свое терпение серьезному испытанию – люди тоже подозрительно поглядывали на него, замечая, как он стоит у строительного забора и не отрываясь наблюдает через него за красным кирпичным зданием Полицейского управления. Комиссар считал это заслуженным наказанием за свое идиотское поведение накануне. И он был вознагражден за свое ожидание. Она появилась. Энергичными шагами она шла по проходу между строительными заборами, который направлял пешеходов через лабиринт строительных площадок точно к станции Александерплац. Прямо на ходу она застегивала пальто. Рат отошел в угол, который образовывали два строительных забора, и стал ждать, когда девушка пройдет мимо него. Она его не заметила. Было не так просто не отставать от нее. Некоторые прохожие, которых он задевал, недовольно ворчали. Наконец Гереон обогнал Шарли и прямо на ходу протянул ей букет роз, который часом раньше купил на вокзале.

Он сразу же обнял ее – как только увидел ее лицо, на котором попеременно отражалось то одно, то другое душевное состояние. Сначала это было удивление, потом, когда Риттер немного пришла в себя, нечто похожее на возмущение, но все это сопровождалось улыбкой, которую она пыталась скрыть и которая боролась с недовольным выражением на ее лице. Шарли на секунду остановилась, но потом быстро пошла дальше. Рат шел за ней следом, помахивая розами и надев на лицо обаятельную усмешку, означавшую «Ведь все мужчины – маленькие мальчики», и помогая улыбке на лице стенографистки одержать окончательную победу. Когда он увидел появившуюся на щеке ямочку, ему стало ясно, что он победил. Полицейский едва не закричал «ура!», но взял себя в руки. Шарлотта остановилась.

– А я уж опасался, что у нас состоится марафонский бег, – сказал Гереон и протянул ей цветы.

– Ты выспался? – спросила она. На губах ее при этом играла улыбка, и его душа рвалась от радости.

– Почему? Выспаться можно в конце месяца.

Наконец девушка взяла цветы и понюхала их.

– Красивые! – сказала она. – Сам нарвал?

– Только что из камеры вещественных доказательств.

– И что мне теперь с ними делать? Я нигде не вижу вазы.

– Ну тогда давай их съедим прямо здесь.

Фройляйн Риттер засмеялась.

А потом комиссар взял ее под руку.

Вскоре после этого они остановились на Дирксенштрассе перед «Бьюиком» Вайнерта. Журналист оказал Рату услугу, после того как тот пообещал ему по телефону сообщить эксклюзивную информацию о прошедшей накануне зачистке. Пресса вообще еще ничего не знала о проведенной операции, так что Вайнерт недолго колебался и привез соседу ключи от машины. Разумеется, не прямо в «замок» – они встретились за кружкой пива в «Последней инстанции». После этого каждый отправился на работу: репортер – в свою редакцию на Кохштрассе, а комиссар с ключами от автомобиля в кармане – в Управление. Оставшиеся имена в списке он обработал в ускоренном темпе.

И вот теперь он стоял перед «Бьюиком», бряцая связкой ключей, и наслаждался большими глазами Шарлотты.

– Это твоя? – спросила она.

– Если я хочу произвести впечатление на женщин, я всегда получаю в свое распоряжение такую машину.

Гереон, как вышколенный шофер, открыл дверцу пассажирского сиденья, помогая ей сесть в салон.

– Спасибо, Иоганн, – смешно проговорила девушка в нос, намеренно выдвинув подбородок вперед. – Вы можете уйти сегодня немного пораньше. А когда вы помоете машину, приходите, пожалуйста, в мою опочивальню.

– Слушаюсь, сударыня!

– Фройляйн, пожалуйста!

– Фройляйн? Гм… но я не знал, что…

– Не будьте таким дерзким! – Шарли негодующе покачала головой. – Тсс, тсс! Ох, уж эти слуги в наше время! Такого бесстыдства при кайзере и быть не могло!

Что правда, то правда. Шофер набрался наглости и одарил милостивую фройляйн долгим поцелуем, а потом включил двигатель, и машина тронулась с места. Сначала они поехали в Моабит – розы нужно было, наконец, поставить в воду. Гереон не сказал своей спутнице, что ему было еще и любопытно, как она живет. Он поехал по туристическому маршруту: мимо замка, а затем через Линден и Бранденбургские ворота, мимо Рейхстага и Триумфальной колонны, и дальше через Шпрее. Они ехали с открытым верхом, полицейский видел Шарли, сидящую рядом с ним, с развевающимися темными волосами, попадающими в лицо, и издающую радостные возгласы от удовольствия, и от счастья ему хотелось лететь, а не ехать.

К сожалению, им понадобилось не больше четверти часа, чтобы добраться до Шпенерштрассе. Гереон остался ждать в машине.

– Так будет лучше, – сказала Риттер. – Грета еще ничего не знает о тебе. Я не хочу, чтобы бедняжка была шокирована. Она в данный момент не очень высокого мнения о мужчинах.

Вскоре после этого девушка уже вновь сидела в машине. Рат не был уверен, но готов был поспорить, что она сделала свежий макияж. Кроме того, на ней было другое пальто.

– Ну куда теперь? – спросила она.

Комиссар посмотрел на часы.

– Ровно восемь – я думаю, самое время для хорошего ужина. А раз уж в нашем распоряжении машина, то можно поехать и за город. Все-таки сегодня воскресенье.


Ресторан «Бельвю» располагался прямо на озере Тегелер Зее. Они сидели на террасе и смотрели на заходящее солнце.

– У тебя красивый новый костюм, – сказала Шарлотта.

Рат пожал плечами:

– Ты находишь? Мне нужно было что-то новое для работы. Завтра у меня мой первый день в другой инспекции.

На лице его подруги появилось выражение изумления.

– Не может быть! – проговорила она.

– И тем не менее это так! – Гереон наслаждался ее реакцией. – Ровно в восемь я должен явиться к Геннату. Это личный приказ Ланке.

– Это круто. В таком случае мы будем постоянно пересекаться.

– Лучше не придумать.

– Ты понимаешь, что я имею в виду, – вздохнула девушка. – Никто не должен видеть нас вместе. Официально мы едва лишь знакомы. Мы должны обращаться друг к другу на «вы».

– Тогда нам надо немедленно выпить на брудершафт! Я, конечно, имею в виду – на глазах у всех коллег.

– Боже мой, Гереон! Я совершенно не уверена, что мне удастся взять себя в руки. – Казалось, что Шарли была серьезно обескуражена.

– Во-первых, завтра тебя все равно не будет на работе.

– К счастью! Тогда у меня, по крайней мере, будет пара дней, чтобы психологически подготовиться к новой ситуации.

– Это все временно. Пока неизвестно, сколько продлятся мои гастроли в вашей инспекции. – Комиссар не хотел открывать подруге все карты, прежде всего в отношении того, какую роль в этом переходе сыграл его отец.

– Если я когда-нибудь привыкну к тому, что ты работаешь у нас, то ты должен остаться. – Риттер сделала глоток рислинга. – Это пошло бы только на пользу нашей инспекции. У нас, в отделе А, так много идиотов, что ты даже представить себе не можешь.

– Я верю. Идиотов хватает и в инспекции Е. – Гереон подумал о Ланке. – Видимо, они есть повсюду в «замке».

– Да, но хотя бы один из них сейчас уходит. Невероятно тще-славный, мерзкий тип.

– Эрвин Рёдер.

Стенографистка согласно кивнула.

– Ты хорошо информирован! Наверное, теперь ты чаще ходишь в столовую?

– История о Рёдере известна и в «Ашингер».

– И всем также известно, что он не только покидает инспекцию А, но и вообще увольняется со службы в полиции?

– Я уже размышлял, не следует ли мне подать заявление на эту вакансию.

– Было бы неплохо, если бы это удалось, но только все это бесполезно. Я слышала, что Сушеный Лук уже кого-то метит на это место. Наверное, какого-нибудь лизоблюда или кого-нибудь со связями. Геннат, во всяком случае, от этого не в восторге.

Рат твердо решил для себя, что он на всякий случай попытается официально претендовать на это место. Шарли не должна считать его лизоблюдом или каким-нибудь типом со связями.

– Я думал, что Геннат берет только лучших, – сказал он.

– Это действительно так. Но он может выбирать только из кандидатов, которых ему навязывает начальник полиции. И Рёдер уже уволен. Нам срочно нужны люди.

– Иногда у меня складывается впечатление, что инспекция А пожирает сотрудников по уголовным делам, как Кронос своих детей.

Девушка высоко подняла брови.

– Ах! Гуманитарное образование дает себя знать!

– Жители Кёльна разбираются в античной мифологии. Мы все древние римляне.

– Мы сейчас действительно задействовали большое количество сотрудников. В деле «Водолей», о котором я тебе недавно рассказывала, мы постепенно выяснили детально, как машина с трупом попала в канал, нам известна причина смерти этого человека и точки на теле, в которые вводились инъекции…

– Много инъекций?

– Да, очевидно, его долго накачивали наркотиками. Мы можем почти полностью реконструировать последние часы жизни бедного парня. Все это мы выяснили с помощью невероятно мощной рабочей силы. И тем не менее нам до сих пор неизвестно имя несчастного. Не говоря уже о том, чтобы узнать причину, по которой от него хотели избавиться.

– И Цёргибель все еще не дает вам покоя?

– Он еще позванивает, правда, реже, чем неделю тому назад. Если пресса забывает о каком-то деле, то и для начальника полиции оно становится не таким важным.

– Тогда сдайте его в архив.

– Бём уже тоже предлагал это старику. Он считает, что есть более важные нераскрытые дела об убийствах, которыми убойный отдел мог бы заняться. Но Цёргибель ничего не хочет об этом слышать. Поэтому Бём должен продолжать расследование и собирать информацию, которая все равно не продвинет раскрытие дела вперед.

– Но вы уже наверняка собрали целую гору материала?

– Да. Скоро за ней ничего не будет видно. И по большей части эти материалы совершенно бесполезны, если хочешь знать. Какую массу людей в окрестностях Темпельхофер Уфер мы опросили! Получили бесчисленные показания, но никакие из них не указывают на преступника.

Риттер говорила, все больше распаляясь. Когда Гереон увидел эту девушку в ее родной стихии, ему захотелось тут же обрушиться на нее с критикой, но вместо этого он продолжал пить кофе и слушать ее.

– И все же у нас есть два свидетеля, которые, независимо друг от друга, видели одно и то же: двоих мужчин, которые запихивали третьего в автомобиль кремового цвета, припаркованный на Мёкернштрассе, недалеко от моста.

Рат насторожился.

– Двоих мужчин? – переспросил он почти инстинктивно. Его интерес к делу Кардакова еще не иссяк. Он мысленно представил себе картину, как Алексей Кардаков и Светлана Сорокина вместе избавляются от трупа Бориса, после того как отобрали у него деньги Сорокина.

– Таковы показания: двое мужчин. Что тебя удивляет?

– То, что странным образом всегда почему-то считается, что преступниками обязательно должны быть мужчины. И тут же исключается возможность того, что речь может идти и о женщине.

Шарлотта задумалась.

– Что-то в этом есть, – сказала она. – Женщин действительно всегда обходят. Во всех сферах, даже в уголовных делах.

***

Когда Рат приехал на Нюрнбергерштрассе, дом был погружен в темноту. Перед этим он отвез Шарли на Шпенерштрассе – она настояла на этом. Ночи вдвоем не получилось, но они долго сидели перед домом в машине и целовались. Полицейский мог бы поспорить, что Грета, если бы она случайно посмотрела в окно, увидела бы значительно больше, нежели в том случае, если бы он вместе с Шарлоттой поднялся в ее квартиру. Но если у Риттер были свои принципы, он должен был их уважать.

Он припарковал «Бьюик» прямо перед входной дверью, закрыл верх автомобиля и вынул ключ. В последние ночи часто случались грозы, и нельзя было угадать, что будет сегодня. Уже сейчас в воздухе снова ощущалась неприятная духота.

В доме все было тихо. Гереон осторожно постучал в дверь Вайнерта, но в ответ не последовало никакой реакции. Неужели сосед до сих пор в редакции? Повторный стук в дверь – и опять тишина. Тогда Рат открыл дверь. Вайнерт сделал бы то же самое. Луч света из коридора упал на пустую кровать. Журналиста и в самом деле еще не было дома. Может быть, у него появилась подруга, у которой он остался на ночь? Комиссар вздохнул, подумав о Шарли, которая сейчас одна лежала в своей постели.

Он нащупал выключатель возле двери. Если Вайнерта все равно нет дома, то нет оснований перемещаться в темноте и наткнуться на стул, который, возможно, стоит посреди комнаты. Свет лампы озарил комнату, в которой все было на своих местах. Комната репортера выглядела как обычно. Сбоку пустая кровать, у окна письменный стол со стулом. Платяной шкаф Вайнерта казался таким же чудовищным, как и тот, который стоял в комнате Рата. Самым заметным отличием в обстановке были письменный стол и большой книжный шкаф.

Куда положить ключи от машины? Беспорядок на письменном столе показался полицейскому чрезмерным, чтобы класть на него еще что-то. Потом его взгляд упал на пишущую машинку. А что, если положить ключи на клавиатуру? Здесь уж журналист их непременно увидит. В машинке торчал лист бумаги, и когда Рат подошел ближе, он увидел, что лист был почти полностью напечатанным. Было похоже, что Вайнерт забыл о нем после ссоры с Бенке сегодня утром. Возможно, он хватился его в редакции.

Гереон хотел уже повернуться, чтобы поискать более подходящее место для ключей, как ему бросились в глаза два слова из заголовка над статьей.

«Красная крепость».

Ему потребовалось мгновенье, чтобы все вспомнить. Конечно, это было объединение, о котором ему говорил генерал-майор Зеегерс. «Красная крепость». Тайный коммунистический союз. Тайный коммунистический союз Кардакова.

«Чего хочет “Красная крепость”?» – так полностью звучал заголовок над статьей в пишущей машинке.

Рат был удивлен. Как Вайнерту пришло в голову писать о той самой коммунистической секте, на которую Гереон наткнулся в ходе своих расследований по делу Кардакова? Это была странная случайность. И вдруг до комиссара дошло. Объяснение было настолько очевидным, что он опешил.

Бертольд Вайнерт знал Алексея Кардакова.

Журналист уже больше года жил на Нюрнбергерштрассе. И все это время он был соседом исчезнувшего русского! Рат готов был поспорить, что Бертольд знал о своем соседе больше, чем Элизабет Бенке о своем квартиранте. Все-таки он был журналистом!

20

И вот он сидел напротив легенды. Потому что именно таковой являлся советник по уголовным делам Эрнст Геннат. Шефа убойного отдела называли Буддой за его стоическое спокойствие, а в большей степени из-за его полноты, которая дала основание его менее учтивым современникам присвоить ему прозвище Полный Эрнст. Страсть Генната к сладкому была известна во всем городе. Раньше он даже часто останавливал у какой-нибудь кондитерской служебную машину-лабораторию, следующую на место проведения операции, и только с достаточным запасом кондитерских изделий в багажнике продолжал путь на место преступления. Это было несколько лет тому назад. Теперь Эрнст крайне редко выезжал с оперативной группой. Да и нужды в этом больше не было, так как убойный отдел по своей структуре, которая была принята на Алексе, был обеспечен специально подобранными сотрудниками и показывал самый лучший процент раскрываемости преступлений во всем «замке». Как правило, Геннат оставался в своем кабинете, обставленном почти как жилая комната, ел сладости и дергал за ниточки. Он был в курсе всех расследований, а наиболее трудные допросы все еще проводил сам. Его психологическая смекалка была печально известна – даже самых прожженных парней он вынуждал изливать перед ним душу.

Теперь, сидя напротив человека, которого опережала эта репутация, Рат мог отчетливо представить себе это. Геннат казался добродушным и немного вялым и, похоже, с определенной гордостью носил свой двойной подбородок. Но Гереон не позволил себя обмануть: на мягком лице блестели два зорких глаза, которые с любопытством смотрели на нового комиссара.

Они сидели не за письменным столом, а за журнальным столиком, возле которого стояли два зеленых кресла и такой же зеленый продавленный диван. Открылась дверь в приемную, и Гертруда Штайнер, секретарша Эрнста, проработавшая с ним много лет, вошла в кабинет и прошла к столу с подносом, на котором стоял чай и многочисленные кондитерские изделия. Пока она наливала мужчинам чай, Геннат сам стал раскладывать сладости. Рат попросил ореховый пирог – больше он в это время суток не мог съесть. Эрнст же положил себе на тарелку огромный кусок торта с крыжовником.

– Спасибо, Трудхен. – Начальник убойного отдела опять опустился в зеленое кресло. – Угощайтесь, господин Рат, – добавил он и сделал глоток чая. – Вы не так давно в Берлине?

– Примерно два месяца.

– В какой инспекции вы трудитесь?

– В инспекции Е.

– А до этого работали в Кёльне?

– Да.

– Вы когда-нибудь участвовали в расследовании убийства?

– Множество раз. В Кёльне у нас нет отдельной инспекции по расследованию убийств, как здесь, но есть специалисты. И когда происходили преступления с убийствами, меня в основном всегда привлекали к расследованию.

«Продавай себя как можно дороже», – подумал Гереон.

Генната это, кажется, не впечатлило.

– Мне рассказывали о ваших заслугах, – кивнул он. – Господин начальник полиции знал вас раньше?

– Да, я уже работал под началом господина Цёргибеля в Кёльне. Там он мне также поручал руководство расследованиями.

Эрнст кивнул и взял вилкой кусочек торта. Рат воспользовался паузой и тоже попробовал свой ореховый пирог, после чего одобрительно кивнул. Это был лучший пирог, который он до этого дня ел в Берлине. Геннат знал, где надо покупать такие вещи.

– Ну, господин Рат, здесь, у нас, вы сначала присоединитесь к уже сработавшейся группе. В комиссии по расследованию убийств Мёкернбрюкке нам нужны люди.

Комиссия по расследованию убийств Мёкернбрюкке было официальным названием дела «Водолей». Вот тебе и ответственные задания! Было бы неплохо услышать правду. Значит, все-таки подручная работа. Гереон попытался скрыть свое разочарование и взял чашку с чаем.

– Это дело доставляет нам сейчас много хлопот, – продолжал Геннат. – Речь идет о неопознанном трупе. Вы, вероятно, об этом уже слышали – мы на прошлой неделе информировали другие инспекции. Дело освещалось во всех газетах…

Рат уже знал, что последует дальше. Все правльно.

– …К сожалению, это не дало коллеге Бёму информацию, которой можно было бы воспользоваться. Но Бём – опытный сотрудник. Вы многому можете у него научиться.

Значит, добрый Цёргибель ловко обвел вокруг пальца своего старого друга Энгельберта Рата. Вот тебе и боевое испытание! Начальнику полиции нужно было всего лишь подключить максимальное число людей к делу, которым он был одержим.

– Поверьте мне, господин советник, для меня большая честь работать в убойном отделе.

– Вы говорите слишком напыщенно, мой дорогой Рат! Это не честь, а всего лишь дьявольская мясорубка. Вы должны это знать. Теперь вы можете распрощаться с упорядоченным рабочим днем…

Дверь распахнулась, и в помещение ворвалась Гертруда Штайнер. Без чайника. Геннат недоуменно посмотрел на нее.

– Что случилось, Трудхен? Я ведь просил не мешать мне!

– Господин советник, именно поэтому я и пришла! Потому что я вынуждена вас побеспокоить. Там звонят, и вам надо взять трубку!

– Хорошо, тогда переключите телефон. – Геннат встал, а секретарша пошла назад в приемную. Едва за ней закрылась дверь, как зазвонил телефон на письменном столе Эрнста. Он снял трубку.

– Да.

Его печальный взгляд, направленный на оставленную тарелку с тортом, неожиданно стал серьезным.

– Где? – спросил он и схватил карандаш. – Когда? – Карандаш забегал по бумаге. – Нет. Бёма нельзя этим обременять. У него дел по горло. Цёргибель каждый день его донимает.

Некоторое время Геннат продолжал что-то молча писать, и нельзя было понять, слушал ли он своего собеседника или о чем-то размышлял.

– Снимите со слежки Хеннинга и Червински. Она все равно бессмысленна. И проинформируйте службу уголовной регистрации. Остальным я займусь сам.

Эрнст положил трубку и медленно направился к журнальному столику. Усевшись в кресло, он снова принялся за свой торт из крыжовника, молча отправив в рот очередной кусок. Казалось, он все еще размышлял, но вскоре положил вилку на тарелку.

– Мой дорогой господин Рат, забудьте почти все из того, что я вам только что сказал. – Геннат пристально посмотрел Гереону в глаза и спросил: – Готовы ли вы возглавить убойный отдел?

***

Когда Рат и Йенике устремились во внутренний двор, машина-лаборатория уже ждала с включенным двигателем. Гереон попросил разрешения взять себе на подмогу новичка, и Ланке не отказал. Рату было необходимо иметь в убойном отделе хотя бы одно знакомое лицо, но о Бруно, к сожалению, не могло быть и речи. Так что для начала он был рад и ассистенту по уголовным делам из прежней группы. Комиссар не успел еще сесть в машину, как тут же почувствовал повисшее в черном автомобиле недоверие. И в этом не было ничего удивительного. Для троих из четверых мужчин, находящихся там, он был чужим. Водитель и два оперативника смотрели на него с вызовом, и даже Йенике не был приветлив – только стенографистка улыбалась ему. К счастью, ее звали Кристел Темме, а не Шарлотта Риттер.

– Доброе утро, дамы и господа, – поприветствовал всех Рат, усевшись на заднее мягкое сиденье. – Поехали.

Он еще не успел закрыть дверь, как водитель нажал на газ, и они выехали через арку на Александерштрассе.

Гереон сидел между Штефаном Йенике и мужчиной, который представился секретарем по уголовным делам Паулем Червински. Это был невысокий, полноватый, начинающий лысеть человек, примерно ровесник Рата, но выглядящий несколько старше из-за редеющих волос. В служебной иерархии он стоял на два ранга ниже его. На переднем сиденье, рядом с водителем, устроился ассистент по уголовным делам Альфонс Хеннинг, к которому Йенике обращался по имени – долговязый молодой человек, с живыми глазами за линзами очков. Два ассистента по уголовным делам были знакомы, очевидно, по полицейской школе. Небольшой проблеск. Может быть, хоть это улучшит настроение в их группе.

Ехали они недолго. Сначала адрес ничего не говорил Рату, но чем дальше машина приближалась к Силезскому вокзалу, тем более знакомыми становились ему эти места. Автомобиль сделал несколько поворотов, пока не оказался на Коппенштрассе, остановившись перед широким пространством в цепочке домов. Большой стенд сообщал, что некоммерческий жилищный кооператив «Нова» возводит здесь современный многоэтажный дом с квартирами для сдачи внаем. Дощатый забор загораживал обзор строительной площадки.

Машина службы криминалистической техники остановилась на обочине. В остальном лишь присутствие двоих полицейских, которые беседовали, стоя возле въезда на строительную площадку, указывало на то, что здесь что-то случилось. Ни один прохожий здесь не задерживался. И это было неудивительно: стандартные фразы полицейских, которые охраняли место происшествия от любопытных взглядов, вроде «Проходите дальше! Здесь нет ничего интересного!» делали свое дело. В этом случае они были правы: кроме строительного забора и двоих стражей порядка, там и в самом деле ничего не было видно.

Дежурные полицейские отдали честь, когда сотрудники убойного отдела вышли из черного автомобиля. Один из них остался на месте, а другой повел вновь прибывших на строительную площадку. Здесь в данный момент все было спокойно. Слева стоял экскаватор без машиниста, и несколько рабочих сидели на освещенном солнцем штабеле досок, а некоторые просто стояли на площадке, положив руки в карманы. Основная же часть строителей собралась на другой стороне котлована, у откоса из вырытого бранденбургского песка, и смотрела вниз. Там, в глубине, у фундамента, тоже толпились полицейские, но, очевидно, там вряд ли можно было что-то увидеть, кроме синей униформы. Сотрудники службы криминалистической техники начали свою работу возле котлована. В небольшой ванне они размешали гипс, чтобы залить им оставшиеся следы.

От группы строителей отделился плотного телосложения мужчина, который направился к приехавшим полицейским.

– Это прораб, – сказал дежурный, – он может вам все показать.

Седовласый рабочий, подойдя ближе, кивнул им в знак приветствия. На нем был белый комбинезон на бретелях и голубой шерстяной свитер, весь перепачканный затвердевшим гипсом и бетоном. Он зажмурился от яркого солнца, когда посмотрел сначала на Червински, а потом на Рата.

– Ну пойдемте, господа, – сказал он и направился к котловану.

Несмотря на то что светило солнце, земля все еще была скользкой после прошедших в минувшие ночи дождей. Мужчины ворчали, когда прораб повел их через всю строительную площадку. Кругом была грязь, слякоть и лужи. А у них в машине-лаборатории были самые разнообразные вещи, но о резиновых сапогах никто даже не подумал.

Неприятное чувство, которое сопровождало Рата все время, усилилось, когда они приблизились к другой стороне котлована. Южная сторона строительной площадки тоже была огорожена дощатым забором, за которым возвышались кирпичные стены мрачного заднего двора.

– Где же вы его обнаружили? – спросил Гереон прораба, который шел прямо перед ним.

– Что значит «обнаружили»? – отозвался тот. – Я только увидел, что ребята устроили это безобразие на фундаменте. Вся бетонная подушка была в буграх, и я сказал, чтобы они все это сняли и залили сначала. И вдруг здесь, в бетоне, показалась нога, ну и мы, конечно, сразу позвонили вам, господин советник.

– Комиссар.

– Как вам будет угодно.

Только когда они обошли котлован и остановились возле склона, стало возможно увидеть то, ради чего они сюда приехали. В паре метров от полицейских, которые стояли внизу, из бетона торчало что-то черное. Это была измятая ткань, полностью покрытая цементом, очевидно, нога в брючине.

– Сначала мы подумали, что кто-то пошутил и бросил в бетон брюки, но потом увидели кое-что еще, – рассказал прораб.

Рат кивнул и стал спускаться в котлован. Он больше не обращал внимания на то, куда наступает, поскольку теперь в любом случае мог выбросить свои ботинки. Уже вторую пару за несколько дней.

Полицейские отдали ему честь.

– Старшина Штюрикоу, восемьдесят седьмое отделение полиции, – отрапортовал старший по званию. – Честь имею доложить, господин комиссар: предположительно в бетоне труп мужчины.

– Еще не поднимали?

– Еще нет, господин комиссар. Мы хотели дождаться прибытия криминальной полиции.

Гереон кивнул. Замечательно. Постепенно и к простому участковому полицейскому пришло осознание того, что сохранность следов является важной составной частью расследования. Именно здесь он наткнулся на того, кто это понимал.

Рат почувствовал, как его начала охватывать беспощадная нервозность – медленно, но неудержимо. Вскоре он уже почти дрожал. Но вокруг стояли люди, которые пристально смотрели на него, люди, которые ждали его указаний. Комиссар по уголовным делам Гереон Рат был на этом месте, чтобы отдавать приказы. И он не хотел разочаровать коллег. Он действительно не позволит им расслабляться, чтобы они слишком много не размышляли!

– Хеннинг, принесите, пожалуйста, сюда, вниз, фотоаппарат! – крикнул он наверх. – Прежде чем мы начнем освобождать тело, нам нужно сделать фото status quo.

У ассистента по уголовным делам фотоаппарат висел на плече, и он, пытаясь спуститься вниз по склону, едва не поскользнулся на мокрой земле.

Рат повернулся к прорабу.

– У вас есть здесь где-нибудь место, где можно спокойно поговорить? – спросил он.

***

Вскоре после этого они стояли в соседнем заднем дворе перед строительным вагончиком, на двери которого висел замок. Двое детей играли на мостовой в классики.

– Давайте поговорим здесь, – предложил прораб. – На самой площадке места нет. А что здесь случилось? Ну конечно: взлом! – Он обстоятельно повертел ключом в замке. – Я не удивлюсь, если здесь побывал кто-нибудь из этих, асоциальных.

Строитель брезгливо указал кивком на детей. Рат не стал переспрашивать, предоставляя ему возможность продолжить.

– Украли велосипед и примерно десять марок из наших денег на напитки. В субботу уже приезжали ваши коллеги, но ничего не нашли, – рассказал прораб.

Гереон чувствовал себя неуютно за небольшим шатким столом. Его собеседник сидел напротив, а между ними устроилась стенографистка. Кристел Темме было лет пятьдесят, и ее никак нельзя было сравнить с Шарли. Правда, она серьезно относилась к своей профессии, которая заключалась в том, чтобы стенографировать все, что говорили присутствовавшие. Она не заморачивалась по поводу мыслей, выходящих за определенные рамки. Пусть думают лошади, у них большая голова. Или сотрудники по уголовным делам.

Сначала Рат записал персональные данные свидетеля. Его звали Эдгар Лауффер, 57 лет, проживает на Данцигерштрассе. Потом начался непосредственный допрос.

– Так, – сказал Гереон, – расскажите все с самого начала: когда и как вы обнаружили, что на стройке что-то не так?

Прораб поскреб голову.

– Ну, сегодня утром, конечно. Я надеюсь, вам не нужно точное время?

– По возможности хотелось бы.

– Так, мы начинаем работу в шесть. Сначала я обсуждаю с бригадой задания на день и распределяю работу. Тогда каждый знает, что он должен делать. Чтобы никто не стоял глупо в углу, не зная, чем ему заняться.

Комиссар играл карандашом и закатывал глаза к потолку, стенографистка неустанно записывала. Каждый слог.

– Рассказывать дальше? – Лауффер, казалось, был несколько сбит с толку.

– Да, рассказывайте. – Теперь Рат походил на великого инквизитора. Эдгар начал заикаться.

– Так вот, мне… мне кажется, примерно без четверти семь я спустился в котлован и увидел это свинство.

– Что вы увидели?

– Ну бетон, который был весь… как сказать… ну который выглядел как Альпы, а не как фундамент.

– А когда вы вообще заливали фундамент?

– В пятницу. Это я знаю точно. После этого был выходной.

– А в субботу бетон был еще в порядке?

Лауффер стал мять свою шапку. На его лице отразились угрызения совести. И не только потому, что он воспользовался взломом, чтобы присвоить деньги на напитки. Рат предполагал, что строители провели субботу главным образом за пивом и игрой в скат. Во всяком случае, с работой они не очень продвинулись. Иначе он не мог объяснить себе смущение прораба.

– Итак, – продолжил Гереон, – был ли бетон в субботу еще в порядке?

– Я не знаю.

– Но вы же здесь работали!

– Да, но произошел взлом, и здесь была вся эта суета.

– И вы даже не посмотрели на фундамент?

– Почему? Я посмотрел, хорошо ли схватился бетон, ну и прочее. Ночью шел дождь.

– Но это свинство, как вы его называете, вы не заметили?

– Нет, вообще-то нет, но…

– Значит, труп могли положить в бетон еще в субботу или в воскресенье.

Эдгар пожал плечами:

– Я не знаю. В лучшем случае могло быть так, что кто-то вскрыл его в дальнем углу, положил туда труп и снова залил. В субботу бетон уже начал затвердевать.

– Но все-таки это возможно. И вы в субботу не заметили в бетоне ничего особенного.

– Нет. Это правда. Я только сегодня увидел весь этот кошмар. – Было заметно, что Лауффер испытал облегчение. – Это вовсе не мои парни устроили все это свинство, это убийца испортил всю нашу качественную работу. Они сегодня вообще ничего не боятся, эти преступники.

***

Рат был вполне доволен собой, когда вышел из вагончика, чтобы взглянуть, насколько продвинулись работы на фундаменте. Более удачного разговора с прорабом нельзя было и ожидать. Внизу, в котловане, все еще пытались освободить труп из бетона. Комиссар поручил эту работу Йенике, и тот руководил полицейскими, которые за этим занятием извозили всю свою униформу. Им приходилось работать молотком и зубилом и действовать при этом очень осторожно, чтобы не повредить труп. Время от времени слышалась приглушенная брань. Затвердевающий, но все еще влажный бетон оставлял уродливые пятна на синей полицейской форме. Строители, украдкой посмеиваясь, наблюдали за работой.

Тело погибшего уже освободили – теперь дело было за головой. Приходилось постепенно, фрагмент за фрагментом, отбивать куски и крошки бетона. Гереон подошел ближе и сразу же снова ощутил беспокойство: ему казалось, что все взгляды были направлены на него. «Это совершенно нормально, – убеждал он себя, – в конце концов, ты руководишь расследованием». Неожиданно все перевели свои взгляды в сторону, где какой-то мужчина в сером пальто, с кожаной папкой в правой руке и шляпой в левой, шел через строительную площадку, неуклюже, подобно аисту, пробираясь через слякоть. Рат еще издали узнал доктора Магнуса Шварца. Судебному медику тоже не пришла в голову мысль о резиновых сапогах.

– Доброе утро, доктор, – поприветствовал комиссар врача, который оглядывался по сторонам, словно кого-то искал – скорее всего, какое-нибудь знакомое лицо из инспекции по расследованию убийств. Рат подошел к нему и протянул руку. – Комиссар по уголовным делам Гереон Рат. Я руковожу данным расследованием.

Шварц испытующе посмотрел на него.

– Мы знакомы?

– Мимолетно. Мы встречались на Ганновершештрассе. Я привозил вам некоторое время тому назад две жертвы майских беспорядков.

Магнус Шварц наконец вспомнил его.

– Ах да, – сказал он, скрывая, какое волнение вызвало у него это воспоминание. – Тогда вы с таким рвением занимались этими трупами, что вам даже показалось, что этого мало.

– Это же прекрасно, когда кому-то работа доставляет удовольствие.

– И не говорите, мой друг, и не говорите.

Насвистывая траурный марш, Шварц полез в котлован. Диковинная птица, подумал Рат и последовал за ним.

Лицо погибшего, несмотря на следы бетона, вырисовывалось уже довольно отчетливо, но серая масса все-таки искажала его выражение, а отсутствующий левый глаз придавал ему еще более жуткий вид, превращая его в настоящую гримасу.

Тем не менее один из полицейских, которые освобождали труп из бетона, несмотря на все, что произошло с лицом убитого, кажется, узнал его. Старшина Штюрикоу из 87-го отделения полиции был ошеломлен.

– Боже мой, с ума сойти! – выкрикнул он и сделал шаг назад. – Это же святой Йозеф! Ничего удивительного, для него это должно было плохо кончиться! – Он растерянно покачал головой, а потом, заметив удивленные и вопрошающие взгляды окружающих, пожал плечами и пояснил: – Я знаю его еще с начальной школы.

***

Святой Йозеф. Так называли Йозефа Вильчека, потому что он был известен не только как универсальный талантливый мошенник, но и как верующий католик. У него не было родственников, но его без труда опознали старшина Штюрикоу, а также хозяйка квартиры, где Вильчек жил. Ее доставили в морг для идентификации. К тому времени, как Йенике позвонил с Ганновершештрассе, чтобы сообщить эту новость, Рат уже давно достал досье из картотеки криминалистического учета и разложил бумаги на осиротевшем письменном столе Эрвина Рёдера. По иронии судьбы это был именно тот кабинет, в который Шарли затянула его пару дней тому назад. Он был не особо большим, но имел существенное преимущество по сравнению с прежним кабинетом Гереона в инспекции Е: это был его личный кабинет. Даже приемная пустовала, так как прежняя секретарша Рёдера тоже взяла отпуск. Вероятно, она печатала для бывшего полицейского его очередное сочинение.

Служба уголовной регистрации сфотографировала Вильчека во всех ракурсах. Тогда странный святой еще носил усы. Очевидно, фотограф забыл сказать ему «Пожалуйста, улыбочку», и Йозеф уставился в объектив с таким выражением лица, будто он сразу после фотосъемки собрался есть маленьких детей.

Комиссар в упор смотрел на досье, как будто оно попало на его письменный стол из какого-то дурного сна. У него возникло подозрение, что речь идет о его убитом преследователе, как только они сегодняшним утром вошли на территорию строительной площадки. А взгляд в котлован рассеял его последние сомнения: это была та самая площадка. Той роковой ночью он просто пришел на нее с другой стороны. С юга. С заднего двора, в котором стоял строительный вагончик.

Осознание этого пришло к нему, как скрытый удар. Он надеялся, что никто не заметил его нервозности. Или что она, по крайней мере, объяснялась тем, что на комиссара по уголовным делам Гереона Рата вылился ушат холодной воды, когда Будда поручил ему возглавить следственную работу. Рат до сих пор не мог до конца прочувствовать это. Ему казалось, что судьба тихо смеялась над ним где-то за ближайшей дверью. Его первое служебное дело об убийстве в этом городе, дело, которого он ждал, – и труп, который комиссар по уголовным делам Гереон Рат собственноручно закопал! Н-да, лучше не придумать!

Постоянно, в том числе и сейчас, в тишине крошечного кабинета Рёдера, у него в голове вертелась мысль о том, что все это могло быть ловушкой. Почему Геннат именно его послал на расследование этого дела? Было ли это связано только с дефицитом персонала в инспекции А? Или все уже давно были в курсе дела и только ждали, когда он допустит ошибку? Но сколько Гереон об этом ни думал, он приходил к одному и тому же умозаключению: никто ничего не мог знать, ему надо успокоиться и взять под контроль свои параноидальные атаки.

Телефонный звонок оторвал его от этих мыслей. Это мог быть Геннат или кто-то из коллег звонил из города. Больше никто не знал его нового номера телефона.

Рат недовольно снял трубку.

– Да.

– Добрый день, господин комиссар! – послышался в трубке незнакомый голос. – Господин Генрих был так любезен, что дал мне номер вашего телефона. Это Михаэль Линген из «Тагесблатт». У меня есть несколько вопросов, если вы не возражаете…

Теперь еще и пресса! Какой только идиот дал его номер этому газетному журналюге?

У Гереона не было оснований быть приветливым.

– А если я возражаю? – крикнул он в трубку. – У меня по случайному стечению обстоятельств очень много дел.

– Извините, господин комиссар, за беспокойство. Конечно, у вас много работы, как-никак последние дни в Управлении. Но, мне кажется, это, в конце концов, в ваших собственных интересах.

Последние дни в Управлении? Что это значит? Этот парень хотел выжать из него какую-нибудь информацию?

– Что вы имеете в виду? – Рат внутренне сжал кулаки.

– Я имею в виду то, что сказал. – По интонации журналиста было не похоже, чтобы он стремился обвести собеседника вокруг пальца – его голос звучал скорее чуть обиженно. – В конце концов, – продолжал Линген, – ваша книга продавалась бы лучше, если бы мы обсудили ее в «Тагесблатт», господин Рёдер!

Гереон чуть задумался, и внезапно у него созрел подходящий ответ.

– Вы думаете, что прусский чиновник продажен, – ответил он, и ему вполне удалась искусственная взволнованность. – И вы считаете, что поэтому я скажу вам, борзописцам, хоть одно слово?

Рат бросил трубку на рычаг. Теперь новое произведение бывшего коллеги Рёдера не будет больше пользоваться таким успехом в редакции «Тагесблатт».

Фотография на письменном столе вернула его назад в реальность. Йозеф Вильчек смотрел на него так свирепо, что создавалось впечатление, будто он упрекал его в своей насильственной смерти. Лицо на фотографии казалось комиссару чем-то знакомым. Более знакомым, чем обезображенный труп из котлована и чем ночной преследователь, лицо которого было скрыто тенью от полей шляпы.

Возможно, это усы так изменили его внешность. Во всяком случае, у Рата было такое чувство, что он уже однажды встречался с мужчиной, изображенным на снимке. Еще до его смерти. Но с какого ракурса ни рассматривал Рат лицо Вильчека – в фас или в профиль – при всем напряжении своей памяти он не мог вспомнить, когда и где мог с ним столкнуться. Только в апартаментах Марлоу? Или еще раньше? Гереон отбросил эти мысли. Они мешали ему думать о другом. Возможно, он просто слишком часто размышлял о трупах.

Сейчас было важнее другое. Комиссар понимал, что он, так или иначе, должен быть крайне осторожным. Он не мог позволить себе совершить ошибку. То, что в таком случае парадоксально называлось – допустить максимально много ошибок. Ошибок, которые делали раскрытие дела невозможным и при всем при этом не выставляли в невыгодном свете руководителя следствия. Если Рат и не раскроет это дело, он все равно должен действовать по-умному, то есть достаточно убедительно, чтобы никто не счел его дилетантом или еще хуже: не заподозрил бы в чем-либо или не вышел на след правды.

Гереон вздрогнул. Опять зазвонил телефон.

– Комиссар Рат, криминальная полиция, – ответил он на этот раз, чтобы избежать недоразумений.

– «Нибелунген-Ферлаг», – услышал он женский голос, который, похоже, не намерен был терпеть никаких протестов. – Приемная доктора Хильдебрандта, я соединяю…

Прежде чем Рат успел что-то сказать, дама переключила телефон. Мужской голос на другом конце провода он никогда раньше не слышал.

– Ну, мой дорогой! Старательно трудитесь в последние дни? Я сижу здесь как раз над последней версией корректуры. То место, где вы писали об иудаизации полицейского аппарата…

– Господин доктор Хильдебрандт, я полагаю? – перебил собеседника полицейский.

На другом конце провода воцарилось молчание. Издателю потребовалось некоторое время, прежде чем он собрался с мыслями.

– С кем я говорю? – спросил он, откашлявшись.

– Криминальная полиция Берлина. Если вы хотите заявить о преступлении, то вы обратились по адресу. По остальным вопросам я советую вам набрать другой номер…

Хильдебрандт отключился.

Рат выронил трубку. Лицо на письменном столе его предшественника смотрело на него, как будто хотело сказать: «Эй! Забудь Рёдера! Займись мною! Это мое досье!»

Святой Йозеф.

Именно святого ему пришлось закапывать!

В большинстве случаев преступный мир Берлина раздавал титулы своим парням, исходя из других выдающихся качеств, так что там значительно чаще можно было встретить взломщиков сейфов по кличке Вилли или Нож Эди, чем святых. Но Вильчек создал бы проблемы любому индейскому племени при присвоении прозвищ. Собственно говоря, он сделал все и при этом не сделал ничего стоящего. О том, в чем состояла его непосредственная специализация, в досье, во всяком случае, не было никакой однозначной информации. Похоже, в послевоенные годы этот человек подвизался во всех сферах деятельности, но только нелегально, и его постоянно задерживали. Кажется, слово «винегрет» было придумано специально для картотеки преступлений Вильчека. Список начинался простыми кражами, за ними следовали взлом, лжесвидетельство и фальсификация документов, а завершалось все опасным телесным повреждением. Все про все составляло два года предварительного заключения и пять лет тюрьмы, чего вполне хватило для рекомендации в «Беролину».

Кроме того, Рат выудил из этого досье еще более интересную информацию: Йозеф Вильчек входил в объединение Красного Хуго, которое, в свою очередь, подчинялось доктору М. – еще одно свидетельство того, что Иоганн Марлоу, должно быть, натравил Йозефа на него.

Официально дело Вильчека привело к другим выводам: теперь полиция искала убийцу в уголовных кругах. Настало время попробовать «Беролину» на зуб. Подходящее задание для новичка. Гереон немедленно отправил Йенике в район лачуг – в «Мулакритце», уголовный притон, который был любимым местом пребывания Красного Хуго. Иоганн Марлоу – Рат был в этом почти уверен – никогда бы не решился зайти в такое заведение. В крайнем случае он отправил бы туда своего китайского телохранителя, чтобы тот доставил шефа «Беролины» в ожидающий автомобиль. Таким образом, не возникало опасности, что новичок расстроит планы доктора М.

Фальшивый след, который казался многообещающим. Что еще комиссар мог себе пожелать? Еще, конечно, чтобы Червински и Хеннинг нашли как можно меньше людей в многоквартирных домах в районе между Коппештрассе, Мюнхебергштрассе и Силезским вокзалом, которые могли бы дать показания. Жители этого квартала были не особо словоохотливы, тем более с полицейскими. Гереон надеялся, что эти два эксперта из убойного отдела максимально долго и абсолютно бессмысленно будут ходить по домам, а также – что им не придут в голову идиотские мысли и они не станут приводить собственные соображения и делать выводы.

Он попросил Кристел Темме начисто переписать собранные показания рабочих-строителей. С этой стороны ему пока не грозила никакая опасность. Допрос прораба тоже прошел как нельзя лучше. По показаниям Лауффера практически невозможно было точно определить, когда труп поместили в бетон, а рабочие давали еще более расплывчатые сведения, чем их шеф, так что в конечном счете днем совершения преступления считалась скорее суббота или воскресенье, нежели пятница. И на оба вечера у комиссара по уголовным делам Гереона Рата – если дело действительно дойдет до крайности – было абсолютно твердое алиби, свидетелем которого являлись сотрудники полиции и стенографистка. Он надеялся, что ему никогда не придется этим воспользоваться, но еще не все следы, которые указывали на него, были ликвидированы.

На письменном столе Рёдера опять зазвонил телефон. Гереон снял трубку.

– Объединение «Александрия». Услуги любого рода. Кого вам надо отправить на тот свет?

– Я оценил вашу шутку, господин Рат! – ответили ему. – Но она уже так стара, что пора с ней покончить.

Кажется, это был не журналист и не издатель. Голос показался комиссару знакомым.

– С кем я говорю? – спросил он.

– Это Шварц. Вы можете выкроить немного времени и приехать на Ганновершештрассе? Или вы предпочтете разыгрывать телефонного шута?

Судебный медик. Рат вздохнул. По крайней мере, звонили не из секретариата шефа.

– А вы шустрик! – воскликнул Гереон. – Вскрытие уже завершено?

– Нет. Но я подумал, что вы могли бы присутствовать на вскрытии и тогда получили бы результаты уже сегодня вечером.

Это, должно быть, была своего рода проверка на храбрость. Врач хотел испытать новичка. Был ли он тряпкой или способен был выдержать испытание?

Рат решил, что сможет с этим справиться.

– Я буду у вас через час, доктор, вас это устроит?

***

Не прошло и двух недель с тех пор, как он в последний раз проходил через эту дверь. Рат еще раз глубоко вздохнул, прежде чем войти в здание из желтого кирпича на Ганновершештрассе. Здесь все началось. Он, негодуя, распахнул дверь, которая вела из фойе в демонстрационный зал. На пути к прозекторским ему пришлось идти мимо стеклянной стены, за которой, как в зловещем музее восковых фигур, были выставлены неидентифицированные трупы, обнаруженные в Берлине. Здесь в течение трех дней лежал и труп Бориса, но не нашлось никого,