Йоханнес Марио Зиммель - В лабиринте секретных служб [= Пятый угол]

В лабиринте секретных служб [= Пятый угол] [Es muß nicht immer Kaviar sein ru] 1465K, 372 с. (пер. Дроздовский)   (скачать) - Йоханнес Марио Зиммель

Йоханнес Марио Зиммель
В лабиринте секретных служб


Пролог

— Мы, немцы, дорогая Кетти, можем совершить «экономическое чудо», но не сумеем приготовить салат, — сказал Томас Ливен хорошенькой черноволосой девушке.

— Конечно, конечно, милостивый государь, — ответила Кетти. Она сказала это задержав дыхание, так как была страшно влюблена в своего хозяина. Кетти, не отводя глаз, смотрела на Томаса Ливена, стоявшего перед ней на кухне. Поверх своего смокинга, темно-синего с узкими лацканами, он повязал фартук. В руках Ливен держал салфетку, в которой находились нежные листья двух головок салата.

«Что за мужчина», — думала Кетти, ее глаза блестели. Девушке нравилось, что владелец огромной фешенебельной виллы так уверенно чувствовал себя в ее владениях на кухне.

— Правильно приготовить салат, — продолжал Томас Ливен, — это уже почти утраченное искусство. В Средней Германии его делают сладким, в Южной Германии — кислым, а в Северной Германии хозяйки употребляют салатное масло. О святой Лукулл! Дверные замки надо смазывать этим маслом, а не салат.

— Да, милостивый государь, — подтвердила Кетти, все еще не дыша.

Вдали послышался колокольный звон. Было 19 часов 11 апреля 1957 года. Казалось, что этот день должен быть таким же, как и другие. Но не для Томаса Ливена!

Именно сегодня Томас Ливен надеялся покончить со своим прошлым. Ему исполнилось 48 лет. Он снимал виллу в лучшей части Цицилиеналлеи в Дюссельдорфе, владел солидным счетом в «Рейн-Майн Банке» и роскошным спортивным автомобилем, стоившим 32 тысячи марок.

Томас Ливен был хорошо сохранившийся мужчина, худощавый, высокий и загоревший, с умными, несколько меланхоличными глазами, красиво очерченными губами и узким лицом. Черные волосы были коротко подстрижены. Он был холост. Соседи считали его спокойным, приятным человеком, солидным западногерманским коммерсантом.

— Моя дорогая Кетти, — сказал Томас Ливен, — вы красивы, молоды и, несомненно, должны многое знать. Хотите у меня чему-либо научиться?

— С радостью, — прошептала девушка.

— Хорошо, я познакомлю вас с рецептом приготовления вкусного салата. Что мы делали до этого?

Кетти присела в реверансе.

— Два часа назад мы прополоскали в воде две небольшие головки салата, мой господин, и отобрали наиболее нежные листья.

— Что мы сделали с ними далее? — продолжал экзаменовать Томас Ливен.

— Мы завернули их в салфетку, чтобы удалить последние капли воды.

— Очень важно, чтобы листья были сухими, — заметил учитель. — Теперь мы сосредоточимся на приготовлении соуса к салату, — добавил он. — Дайте мне, пожалуйста, салатницу и салатный прибор.

Передавая их, Кетти случайно коснулась длинной узкой руки своего хозяина, и ее охватила сладкая дрожь. «Что за мужчина!» — опять подумала она.

Так думало бесчисленное множество людей, которым в прошедшие годы пришлось познакомиться с Томасом Ливеном. В зависимости от положения этих людей можно было определить, кого и что Томас Ливен любил и кого и что ненавидел.

Томас Ливен ненавидел униформу, политиков, вооруженное насилие, ложь, плохие манеры и грубость.

Томас Ливен любил красивых женщин, элегантную одежду, дорогую мебель, скоростные автомобили, хорошие книги, отличную кухню, ценил ум.

Одно время Томас Ливен, образец порядочного гражданина, избегая интриги, жил спокойно, в полной безопасности. И именно такого человека злой рок вырвал из этой удобной для него жизни.

Томас Ливен был вынужден помимо своей воли сотрудничать с такими организациями, как германский абвер и гестапо, британская «Секрет Сервис», французское «Второе бюро», американское ФБР и советская служба госбезопасности.

За пять лет войны и двенадцать послевоенных лет Томас Ливен сменил шестнадцать фальшивых паспортов, девять гражданств и подданств.

Во время войны Томас Ливен вносил большую путаницу в планы германской и союзнических разведывательных служб. После войны он почувствовал, что здравый смысл, которым он руководствовался и в который верил, восторжествовал. Заблуждение!

Рыцари плаща и кинжала не оставили его в покое. И тогда Томас Ливен начал сводить с ними счеты. Он обирал спекулянтов в период оккупации, гиен денежной реформы и нуворишей, разбогатевших в период «экономического чуда». Для Томаса Ливена не существовало «железного занавеса». Он действовал и на Западе, и на Востоке. Депутаты земельных ландтагов и бундестага в Бонне дрожали и дрожат до сих пор, так как Томас Ливен жив и очень много знает о подставных банках, строительных и других аферах германского бундесвера.

Сейчас он, разумеется, не носит имя Томаса Ливена.

Надеюсь, нам простят, что в данной ситуации мы изменили его имя и адрес. Однако история нашего миролюбивого героя, чьей страстью всегда являлось приготовление вкусной пищи и который поневоле стал участником одной из величайших авантюр нашего времени, от начала до конца правдива.

Мы начинаем эту историю 11 апреля 1957 года вечером, в тот момент, когда Томас Ливен учил Кетти готовить салат. Итак, вернемся снова на кухню его виллы.

— Салат не должен никоим образом соприкасаться с металлом, — говорил Томас Ливен.

Кетти загипнотизированно смотрела на его руки и, все еще охваченная волнением, слушала эту своеобразную лекцию.

— Теперь о соусе. Берут немного черного перца, соли, чайную ложку горчицы. К этому добавляют мелко нарезанное яйцо, много петрушки, еще больше другой зелени, четыре столовых ложки итальянского оливкового масла. Кетти, пожалуйста, масло!

Кетти, покраснев, подала бутылку с маслом.

— Четыре ложки, как я сказал, к этому 250 граммов сметаны, кислой или сладкой — дело вкуса. Я предпочитаю кислую.

В этот момент открылась дверь на кухню и появился человек богатырского роста. На нем были брюки в черно-серую полоску, домашняя куртка с сине-белыми полосами, белая рубашка и белый галстук-бабочка. Жесткие волосы покрывали голову.

— Что случилось, Бастиан? — спросил Томас.

Слегка пришептывающим голосом с французским акцентом слуга ответил:

— Герр директор Шеленберг прибыл по вашему приглашению.

«С точностью до минуты, — отметил Томас Ливен, — с ним можно иметь дело». Он снял фартук.

— К столу пригласишь через десять минут. Ты, Бастиан, будешь обслуживать. Вы, Кетти, свободны.

Томас Ливен отправился в выложенную черным кафелем ванную, а Бастиан в это время почистил смокинг хозяина.

— Как выглядит господин директор? — спросил Томас.

— Обычный провинциал. Жирный, бычий затылок и круглое брюшко.

Томас Ливен подумал: «Звучит симпатично». Надевая смокинг, он почувствовал запах коньяка.

— Ты успел приложиться к коньяку? — спросил он Бастиана.

— Только один глоточек, я немного взволнован.

— Оставь это! Если сегодня произойдет что-нибудь неожиданное, мне понадобится твоя светлая голова. Ты не имеешь права бить господина директора, если не трезв.

— Толстяка я возьму на себя, даже будучи мертвецки пьяным.

— Спокойно! Как тебе действовать, когда я буду звонить, ясно?

— Конечно.

— Повтори!

— Один звонок — я приношу следующее блюдо, два звонка — я несу фотокопии документов, три звонка — я вхожу с мешком песка.

— Я буду тебе благодарен, если ты не перепутаешь.


— Великолепный суп, — говорил спустя несколько минут директор Шеленберг. Он отклонился назад, вытирая салфеткой свои узкие губы.

— «Леди Керзон», — сказал Томас Ливен и позвонил один раз, нажимая на кнопку, скрытую под крышкой стола.

— Какая леди? — переспросил директор.

— «Керзон» — так называется суп. Черепаха с вишнями и сметаной, — ответил Томас.

— Ах, так!

Пламя свечи, стоявшей на столе, вдруг заколебалось. Бесшумно появился Бастиан, внося второе блюдо — курицу в красном перце. Пламя свечи успокоилось. Свет падал на темно-голубой ковер, широкий фламандский стол, на удобные деревянные стулья тоже старофламандской работы. Курица, несомненно, понравилась директору.

— Деликатес! Просто великолепно! Очень мило, что вы пригласили меня, герр Ливен. Где же мы можем поговорить о делах?

— Все обговаривается самым лучшим образом во время еды, герр директор, возьмите еще рису, он стоит перед вами.

— Благодарю, герр Ливен, скажите, о каком деле пойдет речь?

— Еще немного салата?

— Нет, спасибо.

— Ну, отлично, — сказал Томас Ливен и продолжил: — Герр директор, вы владеете бумажной фабрикой?

— Да, это так. Все восстановлено из руин.

— Этим можно гордиться. Ваше здоровье! — Томас поднял свой бокал.

— Спасибо. Принимаю ваш тост.

— Герр директор, насколько я знаю, вы изготавливаете особую бумагу с водными знаками?

— Да.

— Вы поставляете этот сорт бумаги для печатания новых акций акционерному обществу «СНПС» — Союзу немецких производителей стали, которое продает их сейчас на бирже?

— Правильно. Могу вам сказать, что изготовление этой бумаги находится под строжайшим контролем, поднимается крик по поводу каждого испорченного клочка бумаги. Это делается для того, чтобы мои рабочие не пришли к мысли напечатать себе пару акций.

— Герр директор, мне хотелось бы заказать 50 листов этой бумаги.

— Что? Вы… хотите…

— 50 листов большого формата бумаги, на которой печатаются акции. Как директору вам не составит большого труда обойти контроль.

— Но, ради Бога, что вы будете с ней делать?

— Печатать акции, естественно, а вы думали, зачем мне эта бумага?

Директор Шеленберг сложил свою салфетку, посмотрел не без сожаления на полную тарелку и сказал:

— Боюсь, я теперь должен идти.

— Ни в коем случае. Сейчас подадут яблоки в винном соусе и гренки с сыром.

Директор встал.

— Герр Ливен, я забуду, что когда-то был у вас.

— Сомневаюсь, что вы сможете когда-нибудь это забыть, — возразил Томас, добавляя в свою тарелку рис. — Почему, собственно, вы стоите, герр милитервиртшафтсфюрер? Сядьте!

Лицо Шеленберга стало красным. Он тихо переспросил:

— Что вы сказали?

— Садитесь, курица остывает.

— Вы сказали — милитервиртшафтсфюрер?

— Именно так я и сказал, вы были им, даже если в 1945 году забыли указать об этом в анкете. Зачем об этом вспоминать? В свое время вы достали себе новые документы и сменили имя. Ваше имя было Макс.

— Вы с ума сошли!

— Ни в коем случае. Вы занимали этот пост в Познани. Вас до сих пор разыскивает польское правительство как военного преступника, разумеется, под именем Макс, а не Шеленберг.

Директор сник на своем старофламандском стуле, вытер салфеткой затылок и бессильно произнес:

— Не понимаю, почему я слушаю вас?

— Видите ли, герр директор, — сказал Томас, — у меня тоже непростое прошлое, и я хочу за это получить от вас бумагу. Делать мне ее самому сложно, хотя надежных специалистов у меня достаточно. Вам стало плохо? Ну, ну! Выпейте глоточек шампанского, это поможет. Видите ли, герр директор, когда война близилась к концу, я имел доступ к секретным досье. В то время вы прятались в деревне Мисбах.

— Ложь!

— Извините меня, я имел в виду Розенталь.

На этот раз директор только молча поднял руку.

— Я знал, что вы там прячетесь, и мог бы вас арестовать, используя мое тогдашнее положение. Но подумал, что я получу, арестовав его? Можно выдать польскому правительству. А дальше?

Томас с аппетитом смаковал куриную ножку.

— И я сказал себе, если ты оставишь его в покое, то через пару лет он выплывет. Этот сорт людей никогда не тонет, всегда держится на поверхности.

— Неслыханная наглость, — сквозь зубы процедил директор.

— И тогда он сможет тебе чем-нибудь помочь. Я так думал, соответственно действовал и вижу: все идет прекрасно.

Шеленберг с усилием поднялся.

— Я иду прямо в полицию и сделаю заявление о шантаже.

— Рядом с вами стоит телефон, — ответил Томас и дважды нажал кнопку под крышкой стола.

Снова поколебалось пламя свечи, когда в комнату вошел Бастиан. Он нес на серебряном подносе фотокопии документов.

— Прошу ознакомиться, — предложил Томас. — На копиях вы, герр директор, в униформе, здесь также есть квитанции о вашем пожертвовании 100 тысяч марок на нужды СА и СС и приказы, подписанные вами в период 1941–1945 годов.

Директор снова свалился на свой старофламандский стул.

— Бастиан, можете убрать, герр Шеленберг уже созрел.

— Слушаюсь, уважаемый хозяин!

После того как Бастиан вышел, Томас Ливен проговорил:

— За эту сделку вы получите 50 тысяч марок. Хватит вам?

— Я не позволю меня шантажировать!

— А не поддерживали ли вы, герр Шеленберг, последнюю выборную кампанию своими солидными суммами? Как называется немецкий журнал, который интересуется подобными фактами?

— Вы сумасшедший! Вы хотите напечатать фальшивые акции! По вам плачет тюрьма. И я с вами туда попаду!

— Я не попаду в тюрьму. А вы попадете, если не дадите мне эту бумагу. Попробуйте, как вкусны яблоки, — Томас нажал кнопку один раз.

— Я в рот не возьму ни кусочка у вас. Вы шантажист!

— Когда я могу рассчитывать на получение бумаги, герр директор?

— Никогда, — закричал в раздражении Шеленберг, — никогда вы не получите от меня ни клочка бумаги!


В тот же день около полуночи Томас Ливен сидел со своим слугой в большой библиотеке перед камином, в котором жарко горели дрова. Красными, голубыми, желтыми, зелеными цветами переливались обложки сотен книг. Из проигрывателя тихо лилась музыка. Это был концерт для фортепьяно № 2 Рахманинова.

На Томасе был безупречный смокинг. Бастиан в расстегнутой рубашке сидел, положив ноги на соседний стул.

— Герр Шеленберг доставит бумагу через неделю. Сколько времени понадобится твоим друзьям, чтобы напечатать акции?

— Около десяти дней, — ответил Бастиан, поднося к губам большую рюмку с коньяком.

— Тогда 1 мая — прекрасная дата, День Труда. Я поеду в Цюрих.

Он передал Бастиану акцию и лист бумаги.

— Вот образец для печатания, а на листе текущие номера, которые я хотел бы видеть на акциях.

— Если бы я знал, что ты намереваешься сделать, — проговорил Бастиан.

Только когда Бастиан оставался со своим хозяином наедине, он обращался к нему на «ты», так как знал Томаса уже 17 лет и раньше он был вовсе не слугой.

Бастиан привязался к Томасу еще с тех пор, когда познакомился с ним в Марселе на квартире главаря гангстерской банды. Кроме того, они находились некоторое время в одной тюремной камере, а это, согласитесь, сближает.

— Томми, так что ты хочешь?

— Речь идет, дорогой Бастиан, о завоевании доверия, моя операция с акциями будет элегантной. Никто не заметит, что это будет мошенничество. Все заработают, все будут довольны.

Мечтательно улыбнувшись, Томас достал золотые часы с репитером. Он получил их от своего отца. Через все перипетии его жизни часы сопровождали Томаса. Ему всегда удавалось их спрятать при бегстве или получить вновь при утрате. Томас нажал кнопку, на часах открылась крышка, и нежные звуки отбили время.

— У меня не укладывается в голове твоя идея, — сказал Бастиан. — Акция является документом, удостоверяющим право владельца на участие в прибылях предприятия. По очередным купонам получают определенные дивиденды, составляющие часть прибыли.

— Ну, и что из этого следует, мой дорогой?

— Боже мой, ведь купоны своих фальшивых акций ты не сможешь предъявить ни в один банк мира. Номера, которые там будут указаны, стоят также и на настоящих акциях, которыми где-то кто-то владеет. Мошенничество сразу же обнаружится.

Томас поднялся.

— Купоны я никогда не предъявлю.

— Тогда в чем же состоит трюк?

— Дай мне приготовить тебе сюрприз, — ответил Томас, подойдя к стенному сейфу и открывая цифровой замок. Тяжелая дверь из стали отодвинулась. В сейфе лежали деньги, два слитка золота со свинцовой сердцевиной, три коробочки с драгоценными камнями и стопка паспортов. Задумчиво рассматривая паспорта, Томас проговорил:

— В целях безопасности в Швейцарию лучше всего ехать под другим именем. Давай посмотрим, какие немецкие паспорта есть у нас?

Смеясь, он читал фамилии.

— Боже, сколько воспоминаний у меня связано с ними: Мориц Хаузер… Петер Шойнер… Людвиг Фрайхерр фон Транденленбург… Вильфрид Отт.

— Под именем Транденленбург ты отправил партию «кадиллаков» в Рио-де-Жанейро, герр Фрайхерра я бы оставил в покое, Хаузера тоже. Их до сих пор разыскивают во Франции, — посоветовал Бастиан.


— Прошу вас садиться, господин Отт. Чем могу быть полезен? — спросил начальник отдела фондов, разглядывая визитную карточку, на которой было напечатано: «Вильфрид Отт. Промышленник из Дюссельдорфа».

Оба находились в кабинете начальника отдела фондов «Центрального банка Швейцарии» в Цюрихе. Хозяина кабинета звали Юлиус Вермонт. Томас Ливен, который сейчас имел фамилию Отт, спросил:

— Вы француз, месье?

— Да, по матери.

— Тогда будем говорить по-французски, — предложил Томас Ливен на французском языке без малейшего акцента. Солнечная улыбка осветила лицо Юлиуса Вермонта.

— Могу ли я абонировать в вашем банке сейф? — спросил Томас.

— Разумеется, месье.

— У меня есть несколько акций «СНПС». Я хотел бы их оставить в Швейцарии, положить их у вас в абонированном сейфе. Но этот вклад я хочу сделать не на свою фамилию, а положить под номером.

— А, понимаю. Эти злые немецкие налоги, — сочувственно кивнул Вермонт.

То, что иностранцы депонировали в швейцарских банках целые состояния, было ему хорошо известно. В 1957 году здесь находилось 150 миллиардов франков, принадлежащих иностранцам.

— Чтобы я не забыл, — попросил Томас, — дайте указание состричь купоны за 1958 и 1959 годы. Я не знаю, когда снова буду в Цюрихе, и хочу купоны иметь при себе, чтобы своевременно получить дивиденды. Это сэкономит и ваше и мое время. — Про себя же он подумал: «А меня избавит от тюрьмы».

Через некоторое время все было улажено. В кармане Томаса находилось удостоверение «Центрального банка Швейцарии», подтверждающее, что Вильфрид Отт, промышленник из Дюссельдорфа, депонировал в банке новые акции «СНПС» по номинальной стоимости один миллион франков.

В своем спортивном автомобиле, который в Цюрихе производил большое впечатление, возвращался Томас в отель «Адлон». В этом, как и во всех отелях мира, где останавливался Томас, его любили все служащие. Это зависело от вежливых манер, демократического поведения и чаевых. Прежде всего он прошел в ванную и спустил в унитаз купоны. Затем вышел на балкон и, усевшись в шезлонг, довольно щурясь на солнце, любовался маленькими суденышками, скользившими по глади Цюрихского озера.

После краткого отдыха Томас сел за письменный стол и написал на бланке отеля следующее объявление:

«Немецкий промышленник ищет на два года участия в делах под высокие проценты и надежное обеспечение в Швейцарии.

Только серьезные предложения с банковскими документами будут приняты во внимание».

Двумя днями позже это объявление появилось в «Новой цюрихской газете» на заметном месте. Был указан и почтовый адрес, на который следовало направлять предложения.

Сидя на балконе под покровом тента, Томас сортировал поступившие предложения. Их можно было разделить на четыре группы:

17 писем содержали предложения принять участие в торговле недвижимостью, продаже антиквариата, ювелирных изделий и автомобилей. Отправители не имели достаточно денег для расширения дела. 10 писем пришло от господ, не имевших денег, но знавших, куда лучше поместить капитал, 11 писем с фотокарточками прислали дамы, предлагавшие не деньги, а себя, 8 писем от господ, нуждавшихся в наличных деньгах.

38 писем Томас порвал. Из оставшихся только два привлекли его внимание. Одно, напечатанное на плохой бумаге и на не очень хорошем немецком языке. Отправитель предлагал кредит в сумме одного миллиона швейцарских франков под солидные проценты. Под ним стояла подпись: «Пьер Мурелли. Посредник по продаже домов». Второе письмо было написано красивым почерком на бланке, в центре которого находилась корона. Текст гласил:

«Глубокоуважаемый господин

В связи с Вашим объявлением в „Новой цюрихской газете“ прошу посетить меня, предварительно уведомив об этом по телефону.

Замок „Шато Монтенак“ X. де Кувелле».

Задумчиво положил Томас два таких неодинаковых письма рядом, внимательно их разглядывая. Машинально достал из кармана жилета часы с репитером и нажал кнопку. Нежные серебряные звуки пробили четыре раза.

«Пьер Мурелли, — думал Томас, — безусловно, богатый, но очень жадный. Он покупает плохую бумагу и пользуется старой машинкой. Этот Х. де Кувелле пишет собственноручно, но на лучшей бумаге. Может быть, он граф или барон».


Замок «Шато Монтенак» находился в огромном парке на южных склонах цюрихской горы. Серпантином вилась дорога к небольшому дворцу. Томас остановил свою машину у солидного въезда. Внезапно перед ним возник необычайно высокомерный слуга.

— Месье Отт? Пожалуйста, следуйте за мной.

Он провел его в кабинет через роскошные комнаты.

Из-за письменного стола поднялась элегантная женщина лет двадцати восьми. Слегка вьющиеся волосы падали на плечи, необычный разрез карих глаз, длинные ноги и тонкая талия с красивыми бедрами вызвали в Томасе волнение. Дама серьезно посмотрела на него.

— Добрый день, господин Отт. Мы с вами говорили по телефону. Пожалуйста, садитесь.

Она села и положила ногу на ногу. Платье при этом слегка открыло ноги. «Ко всему еще они и прекрасные», — подумал Томас.

— Господин Отт, вы желаете получить деньги под первоклассное обеспечение. Мне хотелось бы знать, о чем идет речь?

— Я думаю, что вас не стоит затруднять подобными вещами, — холодно сказал Томас. — Не были бы вы столь любезны сообщить господину де Кувелле, что я приехал? Он мне писал.

— Вам писала я. Мое имя Хелена де Кувелле, я веду все денежные дела дяди, — высокомерно ответила молодая дама. — Итак, господин Отт, что вы называете первоклассным обеспечением?

Томас весело кивнул головой.

— Недавно положенные в «Центральный банк Швейцарии» акции «СНПС» номинальной стоимостью один миллион швейцарских франков. Биржевой курс — 217 пунктов.

— Какие проценты предлагаете вы?

— Восемь процентов.

— А о какой сумме может идти речь?

«Боже мой, какие холодные глаза», — подумал Томас и сказал:

— 750 тысяч швейцарских франков.

— Сколько?

К своему удивлению, Томас заметил, что Хелена занервничала. Кончик языка показался из светло-красного рта.

— Это, пожалуй, большая сумма, господин Отт.

— Почему же, при таком биржевом курсе акций.

— Пожалуй, да… но… Извините, мне очень жаль, я должна позвать моего дядю. Секундочку. — Она встала и исчезла за дверью.

Томас сел, он ждал восемь минут. Инстинкт, приобретенный им за многие годы жизни, подсказал ему, что здесь что-то не так. Но что?

Открылась дверь, и вошла Хелена в сопровождении подтянутого мужчины высокого роста с загорелым лицом, широким подбородком и короткими седыми волосами. Хелена представила его:

— Барон Жак де Кувелле. Мой дядя.

Господа пожали друг другу руки. Томас становился все недоверчивее. «Лапы у него, как у ковбоя, челюсти, будто он все время жевал резинку… И акцент… Если он действительно аристократ французского происхождения, я съем веник».

Томас решил ускорить процесс.

— Барон, я сожалею, что напугал вашу очаровательную племянницу. Давайте позабудем эту историю. Для меня честь познакомиться с вами.

— Секундочку, месье Отт. Не будьте таким нетерпеливым. Давайте присядем.

Барон явно нервничал. Он позвонил.

— Давайте лучше спокойно обговорим все за стаканом виски.

Высокомерный слуга принес не шотландское виски, а «Бурбон». «Все больше и больше не нравится мне этот барон», — думал Томас.

Де Кувелле возобновил разговор. Он предполагал, что речь пойдет о 100 тысячах.

— Барон, давайте оставим эту тему, — сказал Томас.

— Ну, может быть, 150 тысяч, — продолжал торговаться барон.

Внезапно появился слуга и пригласил барона к телефону. Барон и племянница вышли из комнаты. Томас начал про себя иронизировать по поводу этой аристократической семьи. Через десять минут вернулся барон, осунувшийся и ужасно потный. Томасу стало его очень жаль, и он, распростившись с ним, вышел из кабинета. В холле Томас увидел Хелену, которая, удивившись, спросила, не уходит ли он.

— Я и так отнял у вас много времени, — ответил Томас, целуя ее руку.

Он почувствовал ее духи, запах кожи и сказал:

— Вы сделали бы меня счастливым, если бы сегодня вечером мы провели время в баре «Бар Аулак» или там, где вы прикажете. Пожалуйста, приходите.

— Господин Отт, — ответила Хелена, и это прозвучало, как будто заговорила мраморная статуя, — я не знаю, сколько вы выпили, но считаю ваше приглашение нетактичным. Прощайте.


Насколько неудачной была встреча с бароном, настолько гладко развивалось дело с маклером Пьером Мурелли. Вернувшись в отель, Томас позвонил ему и вкратце объяснил, что бы он хотел. А именно, получить 750 тысяч франков под залог акций «СНПС».

— Больше не хотите? — спросил Мурелли на немецком языке.

— Нет, этого мне, пожалуй, хватит, — ответил Томас, подумав, что не следует преувеличивать.

Маклер пришел в отель. Краснолицый, четырехугольный человек, быстрый в своих действиях. На следующий день в нотариальной конторе был составлен следующий договор:

«Господин Вильфрид Отт, промышленник из Дюссельдорфа, берет кредит в сумме 750 тысяч швейцарских франков из 8 % годовых. Кредит должен быть возвращен не позднее 24 часов 9 мая 1959 года. До истечения этого срока господин Мурелли, маклер из Цюриха, обязуется хранить в неприкосновенности вклад акций „СНПС“ на сумму 1 миллион швейцарских франков в качестве гарантии кредита.

В случае, если кредит не будет возвращен в обусловленное время, ценные бумаги поступают в полное распоряжение господина Пьера Мурелли».

С договором в кармане Томас и Мурелли поехали в «Центральный банк Швейцарии», где был подтвержден факт депонирования акций «СНПС» на один миллион швейцарских франков.

Затем в маклерской конторе Мурелли передал Томасу чек на сумму 717 850 швейцарских франков, за вычетом 16 % за два года пользования кредитом.

Теперь он два года мог работать с этим капиталом, в мае 1959 года своевременно выплатить кредит, забрать фальшивые акции и уничтожить их. Все при этом заработают, никто не понесет убытка, и никто не заметит, какой трюк был проделан.

Когда позднее Томас вошел в вестибюль своего отеля, он увидел Хелену, сидевшую в кресле.

— Хелло, какая радость!

Нескончаемо медленно поднимала она взгляд от журнала мод.

— О, добрый день! — монотонно и безразлично произнесла она.

На ней было коричневое платье и жакет из меха норки. В холле не было ни одного мужчины, который бы не оглядывался на нее.

Томас с восхищением проговорил:

— Вы немного опоздали, но я очень счастлив, что вы все же пришли!

— Господин Отт, я пришла не к вам, а к своей приятельнице, которая здесь живет.

— Если не получится сегодня, то, может быть, встретимся завтра перед обедом?

— Завтра я уезжаю на Ривьеру.

Томас всплеснул руками.

— Какой случай! Я тоже завтра уезжаю на Ривьеру. Я заеду за вами. Скажем, в 11 часов?

— Разумеется, я с вами не поеду. А вот идет и моя приятельница. Прощайте!

На следующий день Хелена проехала в 11 часов мимо Томаса на спортивной автомашине. Томас находился в своем автомобиле у ворот резиденции барона. Она не удостоила его даже взглядом. Томас последовал за ней.

Проехав Гренобль, Хелена остановилась и вышла из машины. Томас остановился около нее.

— Что-то с мотором, — сказала она.

Томас осмотрел мотор и не обнаружил никаких дефектов. Хелена отправилась в ближайший дом, чтобы по телефону вызвать автомеханика. Прибывший механик заявил, что бензиновый насос неисправен, машину надо отбуксировать в ближайшую мастерскую, ремонт будет продолжаться дня три.

Томас был убежден, что механик говорит неправду, чтобы выписать счет побольше, но радовался этому обстоятельству. Он предложил Хелене продолжить путешествие в его автомашине.

— Вы очень любезны, господин Отт, — ответила она после некоторого колебания. Ее багаж был перегружен.

Механик получил от Томаса крупные чаевые.

На протяжении ста километров Хелена не произнесла ни слова. Наконец разговор завязался, и она сообщила, что договорилась о встрече в Монте-Карло со своим женихом.

В Монте-Карло Томас подвез ее к отелю «Париж». Здесь Хелену ждало сообщение, что ее жених не сможет приехать.

— Я займу его апартаменты, — заявил Томас.

— Пожалуйста, месье, — ответил администратор, пряча пятитысячную банкноту в жилетный карман.

— Но если мой жених все-таки приедет…

— Тогда он будет устраиваться сам.

Отодвигая Хелену в сторону, Томас прошептал:

— Он вообще не для вас. Вам не кажется, что он вами пренебрегает?

Молодая дама внезапно рассмеялась. Два дня Томас и Хелена оставались в Монте-Карло, а затем поехали в Канны. Здесь они остановились в гостинице «Отель Кралтон». Томас провел несколько прекрасных дней. Он ездил с Хеленой в Ниццу, Сан-Рафаэль, Сан-Максим, Сан-Тропез. Купался с ней в море, катался на катере и водных лыжах, загорал на пляже.

Хелена смеялась над теми же шутками, что и Томас, те же блюда нравились ей, те же книги и картины. После нескольких дней она стала его любовницей.

На восьмой день случилось нечто.

С глазами, полными слез, лежала Хелена на кровати в своей спальне. Томас сидел рядом. Оба курили. Он перебирал ее волосы. Легкая музыка звучала в комнате, освещаемой маленькой лампой.

— Ах, Виль, я так счастлива, — прошептала Хелена.

— Я тоже счастлив, мое сердце.

— Правда?

В ее глазах вновь появился тот оттенок напряженности, который Томас не мог понять.

— Правда, дорогая!

Хелена внезапно откинулась на подушки и повернулась так, что Томас мог любоваться ее прекрасной загорелой спиной. С пугающей страстью она начала целовать Томаса.

— Я лгала тебе, я плохая, какая я плохая!

Томас молчал некоторое время, а потом спросил:

— Ты думаешь о своем женихе?

Она откинулась на спину и крикнула:

— Какая глупость! У меня вообще нет жениха. О, Томас, Томас!

Он почувствовал ледяной холод, пробежавший по его телу.

— Что ты сказала?

— У меня нет вообще жениха.

— Нет, я не об этом спрашиваю.

Он немного помедлил.

— Ты только что назвала меня Томасом?

— Да!

Из ее глаз полились слезы, они стекали по ее щекам и груди.

— Да, я сказала Томас. Так зовут тебя на самом деле, мой дорогой, мой любимый, мой бедный Томас Ливен. Ах, зачем я встретилась с тобой? За всю мою жизнь я не была так влюблена! И как раз я должна тебе причинить неприятность.

— Что за неприятность?

— Я работаю на американскую секретную службу, — сказала Хелена.

Томас не замечал, что сигарета обжигала ему пальцы. Он долго молчал. Наконец он вздохнул.

— О Боже, опять это начинается.

— Я не хотела тебе этого говорить, я не имела права. Они предупреждали меня. Но я должна сказать тебе всю правду. Они хотели меня убить, — прошептала Хелена.

— Пожалуйста, медленнее и с самого начала, — попросил Томас, обретая уверенность. — Значит, ты являешься американским агентом?

— Да.

— А твой дядя?

— Мой начальник полковник Гирек.

— А замок?

— Снят. Наши люди в Германии сообщили, что ты планируешь грандиозную аферу. И для этого собираешься приехать в Цюрих. Когда в газете появилось твое объявление, мы получили указание предоставить тебе кредит до 100 тысяч франков. В объявлении был скрыт какой-то трюк, который мы не поняли, а нам хотелось об этом знать, чтобы прибрать тебя к рукам. ФБР хочет тебя заполучить при любых обстоятельствах. Они там с ума сходят по тебе.

Она начала опять плакать.

— Потом ты потребовал 750 тысяч. Мы заказали срочный разговор с Вашингтоном. Что, ты думаешь, они ответили нам? 750 тысяч? Бред. Такой суммой они не хотели рисковать и тогда ввели в действие меня.

— Тебя? — повторил он. — И поэтому ты предприняла это путешествие? Так это была игра?

— Да, и механик в Гренобле!

— О Боже, а я, идиот, ему еще и чаевые дал. А жених?

— Все выдумка! Все! И теперь… и теперь я влюбилась в тебя и знаю, если ты не будешь на нас работать, они причинят тебе большие неприятности.

Томас встал.

— Останься со мной, любимый!

— Я вернусь, дорогая, — сказал он уставшим тоном, — я должен подумать в полном спокойствии, если ты разрешишь. Все это, знаешь ли, со мной уже происходило.

Томас покинул ее и пошел через салон в свою спальню Здесь, у окна, он долго смотрел в ночь. Затем позвонил на кухню и попросил шеф-повара.

— Спит, все равно разбудите его.

Через пять минут зазвонил телефон.

— Гастон, это Отт. Я только что пережил страшный удар судьбы. Мне нужно что-нибудь легкое, возбуждающее. Сделайте мне томатный коктейль и несколько сардин.

Он положил телефонную трубку и подумал, что ничто не прошло. И в 1957 году они так же прижали его, как и в 1939 году.

Через открытую балконную дверь Томас взглянул на город, на звезды, блестевшие над Средиземным морем. Отмелькали в темноте, и из этой темноты вдруг возникли мужчины, женщины его прошлого, то приближаясь, то удаляясь: рафинированные красотки, холодные агенты, могучие руководители концернов, расчетливые купцы, главари банд, платные убийцы.

Вся его жизнь прошла перед его глазами, дикая, полна авантюр, которая во всей полноте развернулась во время войны, а началась в тот памятный майский день в 1939 году


Книга первая
Вербовка по принуждению


Часть 1
Агент-двойник

24 мая 1939 года без двух минут десять перед домом 122 по Ломбард-стрит в самом центре Лондона остановился черный «Бентли-Кабриолет». Из него вышел молодой элегантный мужчина. Загорелая кожа, манера движения, пробор на голове находились в явном противоречии с его педантичной одеждой.

На нем были брюки в черно-серую полоску с безупречной складкой, двубортный короткий пиджак темного цвета, черная жилетка с золотой цепочкой от часов, белая рубашка со стоячим воротником и жемчужно-серый галстук.

Прежде чем закрыть дверь автомобиля, он взял с сиденья шляпу и газеты: «Таймс» и напечатанную на розовой бумаге «Финансовый Таймс».

Тридцатилетний Томас Ливен подошел к входу в дом, на котором висела черная мраморная доска с золотыми буквами.

МАРЛОК И ЛИВЕН. АГЕНТСТВО ДОМИНИОНОВ

Томас Ливен был самым молодым банкиром Лондона и самым удачливым. Блестящей карьере он был обязан своей интеллигентностью, способностью серьезно действовать и вести две совершенно различные жизни.

Сама корректность был Томас Ливен на бирже. Вне этих священных мест он был молодой человек, пользующийся исключительным вниманием женщин. Один раз в неделю Томас посещал свой клуб в фешенебельном квартале Лондона и два раза в неделю занимался джиу-джитсу. Томас любил жизнь, и жизнь, казалось, любила его.

Роберт Марлок, его старший партнер, стоял посреди кассового зала, когда Томас вошел в банк и с достоинством поклонился.

Марлок — человек 50 лет, высокий, худой. Его водянистые глаза останавливались на собеседнике таким образом, что тому делалось неприятно.

— Хелло, — сказал Марлок.

— Доброе утро, господа.

Шесть служащих, сидевших за письменными столами, тоже поприветствовали Томаса.

Марлок стоял у металлического столба, на котором был установлен телеграфный аппарат, накрытый стеклянным колпаком, печатавший на узкой ленте, казалось, бесконечной, биржевые курсы. Томас подошел к партнеру и посмотрел записи ленты.

Руки Марлока почему-то слегка задрожали. Можно было сказать, глядя на них, что это руки шулера. Однако Томас не обратил на них внимания.

— Когда вы вылетаете в Брюссель? — нервно спросил Томаса Марлок.

— Сегодня вечером.

— Самое время. Смотрите, как неустойчивы ценности. Это следствие проклятого нацистского стального пакта. Газеты читали, Ливен?

— Конечно, — ответил Томас. Это звучало с большим достоинством, чем просто «да».

Газеты утром 24 мая сообщили о заключении между Германией и Италией договора о дружбе и союзе. Этот договор был назван «Стальным Пактом».

Через главный зал, старомодный кассовый зал Томас прошел в свой кабинет. Марлок последовал за ним и плюхнулся на один из обитых кожей стульев, стоявших перед высоким письменным столом.

Сначала господа обсудили, какие бумаги Томас должен продать, а какие купить. Их фирма имела отделение в Брюсселе. Кроме этого, Томас был пайщиком одного из частных банков Парижа.

После обсуждения деловых вопросов Марлок с выработанной годами привычкой, глядя своему собеседнику в глаза, сказал:

— Ливен, у меня есть частная просьба. Вы, конечно, помните Луизу?

Томас хорошо ее помнил. Красивая блондинка из Кёльна жила в Лондоне у Марлока на содержании. Затем Луиза вернулась в Германию. Никто не мог по этому поводу сказать ничего определенного.

— Неудобно с моей стороны затруднять вас этим, Ливен, — проговорил Марлок своему младшему партнеру, — но я подумал, если вы будете в Брюсселе, для вас не составит большого труда заехать в Кёльн и поговорить с Луизой.

— В Кёльн? Почему вы сами не едете? Вы же немец.

Марлок продолжал:

— Я охотно поехал бы в Германию, но международное положение… Кроме того, я Луизу сильно обидел. И совершенно откровенен — в этом скандале повинна другая женщина. Луиза оставила меня. Скажите ей, я прошу у нее прощения. Я заглажу свою вину. Она должна вернуться.


Утром 26 мая 1939 года Томас прибыл в Кёльн. На здании «Дом Отеля» развевались огромные флаги со свастикой. Повсюду в городе висели такие флаги. Праздновалось заключение «Стального Пакта».

Кругом были люди в униформе. В холле отеля каблуки щелкали, как выстрелы. В номере на столе стоял портрет фюрера. Томас повесил на него свой обратный билет на самолет до Лондона.

Он принял горячий душ, оделся и позвонил Луизе Бреннер. Когда трубка на противоположном конце провода была снята, раздался подозрительный шум, на который Томас не обратил внимания. Суперагенту 1940 года в 1939 году ничего не было известно об аппаратах подслушивания.

— Бреннер, — прозвучал голос в трубке.

Это была она, ее прокуренный возбуждающий голос, который он еще помнил.

— Фройляйн Бреннер, это Ливен. Томас Ливен. Я только что приехал в Кёльн.

— О, Боже! — сказала она. В трубке опять возник шум.

— Фройляйн Бреннер, Марлок просил меня посетить вас.

— Подлец!

— Неправда!

— Жалкий подлец!

— Фройляйн Бреннер, Марлок просит у вас прощения. Разрешите, я к вам зайду?

— Нет.

— Но я ему обещал.

— Уезжайте, герр Ливен, отсюда с первым же поездом. Вы не знаете, что здесь творится.

Шум в трубке продолжался, но Томас не обращал на него внимания.

— Нет! Нет! Фройляйн Бреннер, это вы не знаете, что делается…

— Герр Ливен…

— Оставайтесь дома. Я через десять минут буду у вас.

Томас положил трубку и поправил узел галстука. Спортивное возбуждение охватило его. Такси быстро доставило Томаса в Линденталь. Здесь на втором этаже одной из вилл на улице Бетховен-парк жила Луиза. Он позвонил, за дверью раздался приглушенный шепот. Женский и мужской голоса. Томас немного удивился, но никакого подозрения у него не возникло. Открылась дверь, и он увидел Луизу Бреннер. Она была очень возбуждена.

— Сумасшедший! — прошептала она, узнав Ливена.

Затем события развивались очень быстро.

Два человека показались из-за Луизы. Они были одеты в кожаные пальто и выглядели, как мясники. Один из них грубо оттолкнул Луизу, другой схватил Томаса за лацканы пиджака.

Забыты были самообладание, осторожность и уравновешенность.

Обеими руками Томас схватил одного из «мясников» и изящно повернулся, как в танцевальном па. Ошеломленный «мясник» повис на правом бедре Томаса. Хрустнул сустав. «Мясник» дико закричал, пролетел по воздуху и приземлился с шумом на полу, оставшись без движения.

— Моя подготовка по джиу-джитсу оправдала себя, — сказал Томас. — Ну, а теперь с вами, — обратился он ко второму.

Светлая блондинка стала красной. Второй «мясник» попятился назад.

— Нет… не делайте этого, герр Ливен.

Он вынул пистолет из кобуры.

— Я предупреждаю вас, будьте разумным.

Томас остановился. Только идиот борется с человеком, вооруженным револьвером.

— Вы арестованы… именем закона, — испуганно прошептал «мясник».

— Арестован? Кем?

— Гестапо.

— Ну и дела, — проговорил Томас, — если я расскажу об этом в клубе!

Томас любил свой лондонский клуб, так же как клуб любил его. Со стаканом виски в руке и трубкой во рту, сидя у пылающего камина, слушали члены клуба каждый четверг вечером истории, которые они рассказывали по очереди.

«После возвращения я расскажу неплохую историю», — подумал Томас.

История была, действительно, неплохая. Правда, сделает ли он это и вообще увидит ли свой клуб?

Он был еще очень уверен в себе, когда в тот же день очутился в комнате особого отдела «Д» в управлении гестапо города Кёльна.

«Все происшедшее — сплошное недоразумение, — думал он, — через полчаса я выйду отсюда».

Хаффнер была фамилия комиссара, принявшего Томаса. Это был толстый человек с узкими свиными глазками. Очень чистоплотный человек. Он без остановки чистил зубочисткой свои ногти.

— Я слышал, вы сильно избили одного из камерадов, — сказал Хаффнер зло. — Это вам дорого обойдется, Ливен!

— Почему я арестован?

— Валютные преступления, — ответил Хаффнер, — давненько вас ожидаем.

— Меня?

— Или вашего партнера Марлока. Со времени возвращения из Лондона Луизы она находится под наблюдением. Я знал, рано или поздно один из вас, подлых собак, вынырнет.

Хаффнер подвинул папку Томасу.

— Лучше всего я покажу вам, какими материалами мы располагаем, и тогда посмотрим, какая у вас будет физиономия.

«Действительно, это любопытно», — подумал Томас. Он начал листать большой том и через некоторое время рассмеялся.

— Что комичного вы нашли? — спросил Хаффнер.

— Ну, послушайте, это ведь чудесная вещь! — Из документов следовало, что лондонский частный банк «Марлок и Ливен» сыграл с третьим рейхом злую шутку, а именно, используя то обстоятельство, что на Цюрихской бирже немецкие облигации, вследствие политических причин, длительное время котировались по 20 % от номинала, они или другие лица, скрывавшиеся под этой фирмой, в первом квартале 1936 года скупили государственные облигации, заплатив за них контрабандно вывезенными рейхсмарками. После чего один из швейцарских граждан, подставное лицо, получил задание скупить по дешевке в Германии высоко ценившиеся в других странах картины так называемого «вырождающегося искусства». Нацистские власти охотно разрешили вывоз этих картин. Во-первых, они избавлялись от них, во-вторых, получали так необходимую для вооружения валюту. Швейцарское подставное лицо платило за картины 30 % стоимости в швейцарских франках. Это полностью устраивало наци. Остальные 70 % уплачивались немецкими государственными облигациями, которые, вернувшись на родину, приобрели номинальную стоимость, т. е. в пять раз большую, чем за них заплатил банк «Марлок и Ливен».

«Я такую операцию не проводил, — подумал Томас, — это, наверное, Марлок. Он знал, что немцы его ищут, что Луиза под наблюдением и что меня арестуют и он таким образом получит в единоличное владение банк».

— О, Боже! — вслух произнес Томас.

— Так, — сказал Хаффнер, — теперь эта старая хитрая морда успокоится, не так ли, Ливен?

Он прекратил чистить ногти и этой же зубочисткой стал ковырять в зубах.

«Проклятье, что же мне предпринять?» — думал Томас. И тут у него мелькнула мысль.

— Разрешите мне позвонить?

Хаффнер прищурил свои свиные глазки:

— С кем вы хотите поговорить?

— С бароном фон Видель.

— Никогда не слышал.

Томас повысил голос:

— Его превосходительство Бодо барон фон Видель — посол для чрезвычайных поручений МИДа. Вы не слышали о нем?

— Я… я…

— Выньте зубочистку изо рта, когда разговариваете со мной.

— Что вы хотите от герр барона? — спросил он.

Хаффнер имел дело с обычными бюргерами. С арестованными, которые кричат на него и знают бонз, он чувствовал себя неуверенно.

— Барон мой лучший друг! — с вызовом сказал Томас.

Он познакомился с Виделем, который был намного старше его, в 1929 году на одной из студенческих вечеринок. Видель ввел Томаса в аристократические круги Лондона. Томас выплатил по векселю барона, выданному без покрытия. Их дружба продолжалась, пока Видель не вступил в нацистскую партию. После этого Томас устроил ему скандал и разошелся с ним.

«Хорошая ли память у Виделя?» — думал Томас.

— Если вы сейчас же не предоставите мне возможность позвонить, — Томас уже кричал на Хаффнера, — завтра можете искать другую работу.

Хаффнер поспешно схватил телефонную трубку:

— Алло! Берлин, но, поторопитесь, вы, сони.

«Фантастично, совершенно фантастично», — думал Томас, слыша через несколько секунд голос своего собрата по студенческой корпорации.

— Бодо, это Ливен! Томас Ливен, помнишь ли ты меня?

Квакающий смех зазвучал в его ушах.

— Томас, парень, вот это сюрприз. Тогда ты мне устроил спектакль, а сегодня ты сам в гестапо.

Томас закрыл глаза. Голос барона продолжал весело звучать.

— Смешно. Риббентроп или Шахт сказали недавно, что у тебя есть банк в Англии.

— Действительно, есть. Бодо, послушай…

— А, внешняя разведка, понимаю. Теперь ты убедился, насколько я был прав тогда?

— Бодо…

— Я должен тебя называть комиссаром?..

— Бодо…

— Криминальным советником?..

— О небо, послушай же наконец, — сказал Томас. — Я не работаю в гестапо. Я арестован.

После этого в трубке наступило молчание. Хаффнер удовлетворенно хмыкнул, прижимая отводную трубку плечом к уху, — он продолжал чистить ногти.

— Ты меня понял, Бодо?

— Как же, как же. К сожалению. Что тебе предъявляют?

Томас ответил.

— Это плохо, старик. Я не могу вмешиваться. Мы живем в правовом государстве. Если ты действительно не виновен, тебя отпустят. Всего хорошего. Хайль Гитлер!

— Ваш лучший друг, да? — сыронизировал Хаффнер.

У Томаса отобрали подтяжки, галстук, шнурки, бумажник и его любимые часы с репитером, потом его заперли в одиночку. Здесь Томас провел остаток дня и ночь. Голова работала лихорадочно. Должен же быть выход. Должен. Должен. Но он не находил его.


Утром 27 мая Томаса повели на допрос. В комнате рядом с Хаффнером он увидел майора вермахта, бледного, озабоченного человека. Гестаповец выглядел раздраженным. Казалось, оба перед его приходом сильно поссорились.

— Согласно приказу я оставляю вас одних, — зло произнес Хаффнер и исчез.

— Майор Лооз из штаба округа, — представился он. — Барон Видель позвонил мне. Я должен позаботиться о вас.

— Позаботиться?

— Да. Вы совершенно невиновны. Вас подвел ваш партнер. Это мне совершенно ясно.

Томас облегченно вздохнул.

— Я рад, что вы пришли к этому выводу, герр майор, я свободен, я могу идти?

— Как так идти? Куда? Так вы придете только в тюрьму.

— Но я же совершенно невиновен!

— Объясните все это гестапо.

«Да, — подумал Томас, — за этим еще что-то последует».

— Видите ли, Ливен, — продолжал Лооз, — выход есть. Вы немец, культурный человек, знаете мир, свободно владеете английским и французским. Таких в наши дни ищут.

— Кто?

— Мы. Я офицер абвера, герр Ливен. И могу вас вытащить отсюда, если вы согласитесь работать с нами. Кроме того, мы хорошо платим.

Майор Лооз был первым представителем секретной службы, которого встретил Томас. Других ему еще предстояло узнать. Среди них будут англичане, французы, американцы, чехи, русские и испанцы.

18 лет спустя после первой встречи с Лоозом, 18 мая 1957 года, находясь в роскошных апартаментах отеля в Каннах и глядя в ночную тишину, Томас думал: «В своей основе эти люди во всем похожи друг на друга. Все они действуют жестоко и разочарующе. Все они как бы выброшены из общества нормальных людей. Они, как наркоманы, окружают себя комическими атрибутами своей власти, своих тайн, своего страха. Они играют бесконечный спектакль. Все они страдают комплексом неполноценности». Все это знал Томас в прекрасную майскую ночь 1957 года, но не 27 мая 1939 года. Тогда он был буквально озадачен предложением майора работать на германский абвер.

«Так я выкручусь из этой неприятности», — думал Томас и не знал, как глубоко он завязнет, принимая предложение.


Когда самолет «Люфтганзы» пробил низкую облачность над Лондоном, пассажир, занимавший кресло во втором ряду, глубоко вздохнул. Стюардесса поспешила к нему.

— Вам нехорошо, господин? — спросила она и увидела, что он радостно улыбается.

— Извините. Я чувствую себя великолепно, просто я подумал об очень смешном, — ответил Томас.

Он вспомнил разочарованное выражение лица нациста из камеры хранения кёльнского управления гестапо, когда тот выдавал ему его вещи. Чиновник никак не хотел расставаться с золотыми часами с репитером. Томас взял любимые часы и нежно провел пальцем по крышке. При этом он заметил краску под ногтями и снова рассмеялся, вспоминая об оттисках пальцев, оставленных в картотеке, и своей фотографии на анкете агента абвера.

— Послезавтра к вам придет мистер Смит проверить газовую колонку в ванной. Вы поступаете в полное распоряжение этого человека — мистера Смита, — напомнил майор Лооз Томасу на прощание.

«Мистер Смит будет действительно удивлен, если он явится. Я спущу его с лестницы, вышвырну вон», — думал Томас.

Машина теряла высоту, заходя юго-западным курсом в лондонский аэропорт. Томас посмотрел на свои часы и потер руки. Он чувствовал себя прекрасно. Снова в Лондоне. Скорее домой. Принять горячую ванну, затем виски, закурить трубку. Клубные друзья. Рассказы. И, конечно же, Марлок. Так велика была радость возвращения, что раздражение на мистера Смита стало пропадать. Должен ли он именно так с ним расстаться? Может быть, у него есть объяснения, которые следует принять? Возможно, у него были трудности. Во всяком случае, сначала его надо выслушать.

Через семь минут наш герой шагал по залитой дождем площади перед четырехэтажным зданием аэровокзала. Под зонтом, насвистывая, направился он в зал, к которому вели два коридора, образованные натянутыми канатами. Над правым висела табличка «Для англичан», над левым — «Для иностранцев».

Томас повернул налево и очутился перед стойкой иммиграционного офицера.

Чиновник, пожилой человек с пожелтевшими от никотина усами, взял его немецкий паспорт, который Томас передал ему с дружеской улыбкой. Он полистал его и, посмотрев на владельца, произнес:

— Я сожалею, но вы не имеете права ступать на британскую землю. Никогда.

— Как это понимать?

— Сегодня вы выдворены из страны, мистер Ливен. Прошу следовать за мной, два господина ждут вас.

Господа поднялись, когда Томас вошел в комнату. Они выглядели, как озабоченные чиновники, невыспавшиеся и страдающие болезнью желудка.

— Морис, — представился один.

— Ловой, — сказал другой.

«Кого они мне напоминают?» — размышлял Томас. Он был очень раздражен. Однако старался быть вежливым.

— Господа, что все это означает? Я семь лет живу в Англии и ничего плохого за это время не сделал.

Человек по имени Ловой поднял высоко газету и прочитал:

— Лондонский банкир арестован в Кёльне!

— Ну и что? Это было позавчера. Сегодня я в Лондоне. Немцы освободили меня.

— И почему же, — спросил Морис, — гестапо освобождает человека, которого только что арестовало?

— Моя невиновность была полностью доказана.

— Ах, так, — сказал Ловой.

— Ах, так, — повторил Морис.

Господа многозначительно переглянулись. Первым заговорил Морис:

— Мы из «Секрет Сервис», мистер Ливен, нами получена информация из Кёльна. Совершенно бесполезно лгать.

«Теперь я вспомнил, кого они мне напоминают, — подумал Томас, — майора Лооза! Тот же спектакль, те же трюки».

— Тем лучше, если вы из «Секрет Сервис», господа, — раздраженно сказал Томас. — Вас, наверное, заинтересует, что гестапо лишь потому освободило меня, что я согласился работать на германский абвер.

— Мистер Ливен, до какой степени вы считаете нас наивными?

Томас настаивал:

— Я сказал вам правду, одну голую правду. Абвер шантажировал меня. Я не чувствую себя связанным этим обязательством. Я хочу жить на свободе.

— Вы ведь сами не верите, что мы вас после этого признания оставим в Англии. Вы официально выдворены, потому что любой иностранец, вступивший в конфликт с законом, высылается из страны.

— Я полностью невиновен. Меня обманул мой партнер. Дайте мне возможность встретиться с ним, тогда вы убедитесь в этом.

Чиновники обменялись многозначительными взглядами.

— Вы не сможете переговорить со своим партнером, мистер Ливен, — сказал Ловой.

— Почему же?

— Потому, что ваш партнер уехал из Лондона.

Томас побледнел.

— По-покинул Ло-Лондон, — начал он заикаться.

— Да, он выехал в Шотландию, но куда именно, точно никто не знает.

— Проклятье! Что же мне делать?

— Вернитесь к себе на родину.

— Но там же меня посадят. Я выпущен лишь для того, чтобы шпионить в Англии!

Оба мистера посмотрели друг на друга. Томас чувствовал, что сейчас еще что-то последует. Морис заговорил холодно и деловито:

— Насколько я могу судить, существует только один выход для вас, мистер Ливен, — это работать на «Секрет Сервис».

«О небо! — подумал Томас. — Если я расскажу об этом в клубе, то никто не поверит».

— Играйте с нами против немцев, и мы оставим вас в Англии. Мы поможем вам разобраться с Марлоком. Мы защитим вас.

Томас почувствовал дрожь. Затем он стал серьезным, поправил галстук и жилетку. Момент неожиданности и растерянности прошел. Он понял, что должен вести борьбу.

— Я отклоняю ваше предложение, господа, и улетаю в Париж, — сказал он. — С помощью лучшего адвоката Франции я начну процесс против моего партнера и британского правительства.

— Я бы не стал этого делать, мистер Ливен.

— И все же я так и сделаю!

— Это доставит вам много неприятностей.

— Посмотрим. Я отказываюсь верить, что весь мир является сумасшедшим домом.

Через год он в этом уже не сомневался. А 18 лет спустя вообще был в этом глубоко убежден. Весь мир — дом умалишенных. Это истина в наш век утраченного разума.


28 мая 1939 года молодой элегантный господин заказывал в популярном среди гурманов ресторане «Дорогой Пьер», расположенном на площади Этуаль, ужин.

— Эмиль, принеси что-нибудь легкое на закуску, затем раковый суп, после говяжий медальон с шампиньонами. На десерт «Ку пе Жака» (мороженое со взбитыми сливками и фруктами).

Пожилой седовласый старший гарсон Эмиль смотрел на гостя с улыбкой, полной симпатии. Он знал Томаса Ливена много лет. Рядом с Томасом сидела красивая девушка с блестящими черными волосами и кукольными глазами на овальном лице. Юная дама звалась Мими Хамбер.

— Мы голодны, Эмиль, после театра. Сегодня ставили Шекспира с Жаном-Луи Барро.

— В этом случае разрешите вместо холодной легкой закуски порекомендовать вам горячие бутерброды с лососиной. Шекспиру это ближе.

Они рассмеялись, а старый гарсон поспешил на кухню.

Ресторан располагался в длинном темноватом зале, но был очень уютным. На даме было шелковое платье с глубоким декольте, плотно облегающее талию и бедра. Изящная, маленького роста молодая актриса всегда, даже утром, была слегка подкрашена умело наложенной косметикой.

Томас был знаком с ней уже два года. Он улыбнулся Мими и перевел дыхание.

— Ах, Париж! Единственный город, в котором можно еще жить. Мы провели с тобой несколько прекрасных недель.

— Мне так приятно, что ты испытываешь радость, мой дорогой. Сегодня ночью ты был так неспокоен, говорил одновременно на трех языках. Я поняла только французский. Что-то случилось с твоим паспортом? Ты долго говорил о выдворении, о разрешении на проживание. Сейчас очень много немцев в Париже, у которых полно забот с паспортами.

Он нежно поцеловал ей кончики пальцев.

— Не беспокойся. Я попал в глупую историю.

Томас говорил со спокойной убежденностью, веря в свои слова.

— Со мной поступили несправедливо, понимаешь, сердце мое? Меня обманули. Несправедливость существует иногда долго, вечно — никогда! У меня теперь отличный адвокат. И то короткое время, которое я хочу провести с тобой и которое понадобится, чтобы передо мной извинились, я хочу жить в Париже.

Спустя некоторое время к их столу подошел кельнер.

— Месье Ливен, два господина хотят с вами поговорить.

Беззаботно оглянувшись, Томас увидел двух мужчин, стоявших у входа и приглашающе улыбавшихся. Томас поднялся.

— Я сейчас вернусь, дорогая, — сказал он и пошел к входу.

— Чем могу быть вам полезен, месье?

Оба господина в помятых дождевиках переглянулись. Затем один из них сказал:

— Месье, мы были уже на квартире мадемуазель Хамбер. Криминальная полиция вынуждена вас арестовать.

— Что я сделал? — тихо спросил Томас.

— Скоро вы узнаете.

«Ужас продолжается», — подумал Томас. Однако дружелюбно сказал:

— Вы французы и знаете, какой грех мешать при еде. Можно ли повременить с моим арестом, пока я не кончу ужин?

Оба чиновника заколебались.

— Сейчас мы позвоним шефу. — Один из полицейских исчез в телефонной будке и вскоре вернулся.

— Все в порядке, месье. У шефа только одна просьба.

— Какая же?

— Он спрашивает, не может ли он сюда приехать и с вами поужинать, ведь за хорошей едой все обсуждается легче.

— Хорошо. Согласен. Могу ли я спросить, кто ваш шеф?

Чиновники назвали незнакомую ему фамилию. Томас вернулся к столу и попросил Эмиля принести еще один прибор.

— Я ожидаю гостя, Мими.

— Кто же еще придет, дорогой? — улыбаясь, спросила она.

— Некий полковник Сименон.

— Ох! — произнесла Мими.

Полковник Юлиус Сименон оказался симпатичным человеком. С ухоженными усами, умными ироническими глазами и римским носом, он походил бы на актера Адольфа Мено, если бы был выше ростом. Томас отнесся к нему с большим уважением, Мими поприветствовала его как старого знакомого, что немного обеспокоило нашего героя. Костюм полковника был пошит, бесспорно, у первоклассного портного, но он блестел на локтях и спине. Полковник носил в галстуке золотую заколку с жемчужиной и небольшие запонки из золота, однако каблуки его обуви были сбиты.

За закуской и супом беседовали о Париже. За вторым полковник начал разговор.

— Месье Ливен, извините, что я мешаю вам ужинать. Прекрасный картофель, не правда ли? Но я получил приказ высшего начальства. Мы ищем вас целый день.

Томасу казалось, что он слышит издалека голос Жана-Луи Барро, который в сегодняшнем спектакле играл роль Ричарда Третьего. Отдаленно улавливал смысл, но не понимал.

— Да, прекрасный картофель, полковник. Здесь умеют готовить. Дважды кипятить в масле. О, французская кухня…

Томас положил руку на плечо Мими. Полковник улыбнулся. «Все больше и больше мне нравится этот полковник», — думал Томас. Полковник продолжал:

— Вы прибыли в Париж не только ради хорошей кухни. Мы тоже имеем своих людей в Кёльне и Лондоне. Мы знаем, что вы пережили у уважаемого майора Лооза, страдает ли он все еще от печени?

Томасу снова показалось, что он слышит голос Барро, и снова ему послышалась строфа бессмертного Шекспира, но он не мог ее понять. И почему смеется Мими?

— Месье Ливен, — сказал Сименон, — я уверяю вас в своей симпатии к вам. Вы любите французскую кухню. Вы любите Францию. Но, к сожалению, я имею приказ. Я должен вас выдворить. Вы очень опасны для моей бедной, подвергающейся угрозе нападения страны. Мы доставим вас к границе еще сегодня, и вы больше никогда не сможете ступить на землю Франции.

Томас начал смеяться. Он услышал опять голос полковника.

— И это потому, месье Ливен, — говорил он, добавляя себе в тарелку шампиньоны, — что вы агент недружественного нам государства. Но у вас есть выход. Вы перевербуетесь и будете работать на нас, на «Второе бюро».

Томас насторожился и подумал: «Как я опьянел», — а вслух продолжил:

— Вы делаете мне предложение в присутствии этой девушки?

— Но почему же нет, дорогой? — спросила Мими и поцеловала его. — Я ведь тоже состою в этом бюро.

— Ты тоже? — поперхнулся Томас.

— Я немного зарабатываю на этом. Ты злишься?

— Мадемуазель Хамбер является одной из красивейших патриоток, каких я знаю во Франции, — объявил Сименон. — Месье Ливен, — продолжал он, — согласны ли вы с нами работать?

Томас смотрел на Мими, на милую, нежную Мими. Он смотрел на полковника, человека, умудренного опытом. «Для меня нет другого выхода», — подумал он.

— Ах, дорогой, будь милым и иди к нам, — голос Мими звучал в одном ухе.

— Месье, вы решились? — слышался голос полковника в другом ухе.

— Я согласен, — промолвил Томас.

«Сначала немецкий абвер, затем „Секрет Сервис“, теперь „Второе бюро“. И все в течение 96 часов. Четыре дня назад я жил в Лондоне, уважаемый гражданин, удачливый банкир. Кто отнял у меня все это? Кто поверит всему в моем клубе?» — Томас провел своей узкой, изящной рукой по коротко остриженным волосам и сказал:

— Мне кажется, мое положение серьезно, но не безнадежно. Точнее выражаясь, я сижу на развалинах моего гражданского существования. Это исторический момент! Его надо отметить. Эмиль! — позвал он.

Старый гарсон подошел к столу.

— У нас есть причина отметить праздник. Шампанское, пожалуйста!

Мими нежно поцеловала своего друга.

— Месье, я преклоняюсь перед вашим поведением и счастлив, что вы согласились работать на нас.

— Я не заявлял о своей готовности, просто у меня нет другого выхода.

— Это все равно.

— Вы можете на меня рассчитывать, пока идет мой процесс. Если я его выиграю, то буду жить в Лондоне. Понятно?

— Полностью, месье, — усмехнулся полковник Сименон, как будто он был провидцем и знал, что Томас и после второй мировой войны не выиграет процесс и что он никогда больше не будет жить в Лондоне.

— Я хотел бы знать, в какой области представляю для вас ценность?

— Вы ведь банкир?

— И что?

— Мадемуазель рассказывала мне, какой вы способный!

— Но, Мими, — сказал Томас маленькой актрисе с блестящими черными волосами и веселыми глазами, — это так нескромно с твоей стороны.

— Мадемуазель это сделала в интересах нации. Она просто замечательная.

— Я так понимаю, что вы, месье полковник, имеете основания давать такую оценку Мими.

Мими и полковник заговорили одновременно.

— Как офицер я даю вам честное слово…

— Ах, дорогой, это было задолго до тебя, — сказала Мими.

Потом оба замолчали и засмеялись. Мими прильнула к Томасу. Она была влюблена в этого человека, который действовал так серьезно и так несерьезно выглядел. Он был классическим типом британского джентльмена-банкира и при этом жизнерадостный и самобытный, как все мужчины, которых Мими знала. А знала она их множество.

— Задолго до меня, — повторил Томас. — Ах, так, ну, хорошо. Господин полковник, по вашим словам, я могу быть полезным как финансовый советник французской секретной службы?

— Совершенно верно, месье, вы будете выполнять особые задания.

— Позвольте, пока не принесли шампанское, сказать несколько слов. Несмотря на мою относительную молодость, у меня есть ряд принципов. Если они войдут в противоречие с моей будущей деятельностью, то лучше сразу же меня высылайте.

— Каковы же эти принципы, уважаемый месье Ливен?

— Я отказываюсь носить униформу, господин полковник, стрелять в людей, сеять в них страх, арестовывать и пытать.

— Ну, что вы. Для такой мелочи использовать вас просто жаль.

— Я не буду наносить ущерб и грабить. Это возможно только в тех случаях, когда я сам буду убежден в необходимости этого в отношении конкретных лиц.

— Не беспокойтесь, месье, вы останетесь верны своим принципам. Мы рассчитываем использовать вас исключительно тогда, когда потребуется ваш мозг.

Эмиль принес шампанское. Они выпили. Затем полковник продолжал:

— На одном я должен настаивать: вы обязаны пройти курс подготовки тайного агента. Этого требует порядок в нашей организации. Там изучают такие трюки, о которых вы ничего не знаете. Я позабочусь, чтобы вы скорее попали в специальный лагерь.

— Но не сегодня же ночью, Юлиус, — проговорила Мими и нежно погладила руку Томаса.


Ранним утром 30 мая 1939 года два человека в дешевых костюмах заехали за Томасом. Это были низко оплачиваемые агенты. На Томасе был темно-серый костюм, белая рубашка, черный галстук, шляпа и черные туфли. В руке он держал небольшой чемодан.

Два серьезных господина не спускали с него глаз. Когда Томас захотел выглянуть из грузовика, на котором они ехали, он понял, что установить маршрут следования невозможно, так как машина была наглухо закрыта брезентом. Через пять часов у него заболели все кости от тряски. Наконец грузовик остановился, сопровождающие пригласили Томаса выйти. Оглянувшись, он установил, что они находятся в пустынной, всхолмленной местности, покрытой камнями и обнесенной колючей проволокой. На заднем плане в редком лесочке виднелось унылое серое здание. У ворот лагеря стоял вооруженный солдат. Оба господина подошли к нему и предъявили бесчисленное множество удостоверений и документов, которые часовой внимательно изучал.

В это время на дороге показался старик с тележкой, нагруженной сучьями. Томас полюбопытствовал:

— Далеко ли тебе идти, дедушка?

— Черт возьми, осталось еще три километра до Сант-Николас, сынок.

— А где это?

— Около Нанси.

«Ага, так», — отметил Томас про себя. Его сопровождающие меж тем вернулись. Один из них проговорил:

— Извините нас за то, что мы везли вас в закрытом грузовике. Строгий приказ. Вы не должны знать месторасположение лагеря.

Томас многозначительно усмехнулся.


Старое здание было оборудовано как третьеразрядный отель.

«Довольно бедно, — подумал Томас, — кажется, господа не имеют денег в достаточном количестве. Надеюсь, клопов нет. Ну и в положение я попал».

Кроме Томаса на курсах обучались еще 27 агентов, главным образом французы, два немца, пять австрийцев, один поляк и один японец.

Начальником курсов был худой, бледный человек с нездоровым цветом лица. Так же замкнут, так же полон таинственности, пренебрежения и неуверенности, как и его немецкий коллега майор Лооз, с которым Томас познакомился в Кёльне.

— Господа, — сказал этот человек собравшимся агентам, — меня зовут Юпитер, каждый из вас тоже должен выбрать себе имя и составить подходящую легенду. На это вам дается 30 минут. Эту легенду вы должны выдерживать при любых обстоятельствах. Я и мои коллеги будем всячески пытаться доказать, что вы не те, за кого себя выдаете. Ищите такие факты, которые вы сможете защитить от наших атак.

Томас выбрал себе прозаическое имя Адольф Майер. В полдень он получил серый костюм. На груди было написано его новое имя. Другие курсанты носили такое же рабочее платье. Кормили плохо. Комната, в которую его поселили, была отвратительная, постель неудобная. Перед тем как заснуть, он достал свои любимые часы и услышал серебряный звон, закрыв глаза, Томас представил себя в своей уютной лондонской квартире.

В три часа ночи он был вырван из сна диким криком: «Ливен! Ливен!» Обливаясь потом, Томас вскочил с кровати и доложил: «Я!» В тот же момент он получил две пощечины. Перед ним, демонически улыбаясь, стоял Юпитер.

— Я думал, что вы Майер, месье Ливен. Если это случится с вами на практике, считайте себя покойником. Спокойной ночи! Приятных сновидений!

Томас долго не мог заснуть. Он думал, как избежать новых пощечин. И вскоре додумался — стал на ночь закладывать в уши большой тампон ваты. Теперь уже Юпитер мог сколько угодно орать. Постепенно пробуждаясь, Томас отвечал: «Что вы хотите от меня? Меня зовут Адольф Майер».

Юпитер восторженно восклицал: «У вас фантастическое самообладание!»

Курсанты учились обращаться с ядами, взрывчатыми веществами, автоматами, пистолетами. Из 10 выстрелов 8 попали, к удивлению Томаса, в десятку. Он скромно сказал: «Случайность. Я вообще не умею стрелять». Юпитер смеялся: «Не умеете, Майер? Вы природный талант». Из десяти следующих выстрелов в десятку попали девять.

«Что случилось со мной, — думал Томас, — человек, подобно мне, выброшенный из своей привычной колеи, должен сомневаться в себе, обратиться к Богу или даже попытаться кончить жизнь самоубийством. Так ли это? Я сомневаюсь, пью, думаю о смерти? Ни в коей мере! Мне даже начинает нравиться это приключение. Я молод, холост. Кто еще переживет подобное сумасшествие?

Французская секретная служба. Это означает, что я работаю против моей Родины — Германии. Минуточку, против Германии или против гестапо? Вот так! Но то, что я умею стрелять… никогда не представлял! Я знаю, почему все это меня больше развлекает, чем потрясает, потому что у меня сверхсерьезная профессия — банкир. Может быть, все, что происходит, больше соответствует моему существу».

Он учился работать на телеграфном ключе. Изучал приемы шифровки и дешифровки.

Для этой цели Юпитер использовал роман «Граф Монте-Кристо».

Он объяснял: «Система функционирует безупречно. На практике вы носите книгу с собой. Получаете зашифрованное сообщение. Оно содержит три цифры, которые постоянно меняются. Первая цифра указывает номер страницы, которую надо использовать, вторая — строку на ней, третья указывает букву на данной строке. Эта буква для вас является исходной. И так далее».

Юпитер роздал листочки с зашифрованным сообщением. Половина класса расшифровала его правильно, половина неправильно, в том числе и Томас. Его результат выглядел при расшифровке бессмысленным набором букв. Юпитер приказал повторить. Они принялись за работу еще раз. Результат получился тот же. Юпитер заставил тренироваться всю ночь. Под утро обнаружилось, что курсантам по небрежности были выданы различные издания романа.

— Ничего страшного, — сказал Юпитер, побледнев, — хотя все это и фантастично. На практике такого не может быть.

— Конечно, — ответил Томас Ливен.

В конце четвертой недели весь курс был выведен в лес. Здесь курсанты вместе с инструкторами находились восемь дней. Они спали на сырой земле, страдали от непогоды. Провиант, взятый на три дня, кончился, и они питались ягодами, кореньями и листьями. Томас, предвидя такую тренировку, запасся консервами. На четвертый день он лакомился бельгийским паштетом из гусиной печенки, чем заслужил похвалу Юпитера: «Берите пример с месье Майера, господа. Вот это человек».

Однажды Юпитер привел курсантов к глубокому обрыву.

— Прыгать вниз! — приказал он.

Все курсанты отшатнулись от края, и Томас тоже. Затем он растолкал окружающих, разбежался и с криком «ура!» прыгнул в пропасть. Он мгновенно понял, что французское правительство вряд ли стало бы тратить деньги на физическое и духовное воспитание курсантов, конечной целью которого стало бы самоубийство.

В самом деле, внизу была закреплена сетка на резине, мягко принявшая Томаса.

Юпитер был в экстазе: «Вы самый лучший человек, Майер. О вас еще будет говорить весь мир!»


В конце обучения был организован строгий экзамен. Глубокой ночью курсантов грубо подняли с постелей и доставили в абвер. Инструкторы школы во главе с Юпитером были одеты в форму германского вермахта. Юпитер оказался немецким полковником.

Инструкторы кричали на курсантов, направляли им в лицо горящие рефлекторы, не давали пищи и воды всю ночь, что, впрочем, было не так страшно, поскольку курсанты плотно поужинали.

Юпитер особенно строго отнесся к Томасу. Дал ему несколько пощечин, повернул лицом к стене и, тыча пистолетом в затылок, закричал:

— Признавайтесь, вы шпион?

— Я не должен этого говорить, — храбро отвечал Томас.

Затем они стали выкручивать ему палец на руке. Как только Томас почувствовал легкую боль и вскрикнул, пытка прекратилась. Около шести часов утра Томас был приговорен за шпионаж к расстрелу. Юпитер потребовал выдать военную тайну, обещая за это сохранить Томасу жизнь.

Томас плюнул Юпитеру под ноги и воскликнул: «Лучше смерть!»

Его отвели в грязный двор, поставили к холодной стенке и расстреляли, разумеется, холостыми патронами, а затем все пошли завтракать.

Томас окончил курс с отличием. Юпитер вручил ему соответствующий документ и фальшивый паспорт на имя Жана Леблана.

— Будьте счастливы, камерад! Я горжусь вами! — напутствовал он Томаса.

— Скажите, Юпитер, только откровенно, если я когда-нибудь попаду в лапы немцев и все выдам, чему и как меня здесь учили, что будет?

— А здесь вообще нечего передавать, — ответил, смеясь, Юпитер. — Методы подготовки кадров для секретных служб во всем мире одинаковы. Все секретные службы используют новейшие достижения медицины, техники и психологии.

16 июля 1939 года Томас Ливен вернулся в Париж и сразу же попал в объятия Мими.

1 августа Томас получил с помощью полковника Сименона комфортабельную квартиру на бульваре Булонь. Отсюда было шесть минут езды до банка, пайщиком которого он был.

20 августа Томас упросил полковника Сименона разрешить ему выехать с Мими в отпуск в Шанталь — центр конного спорта и любимое место отдыха парижан.

30 августа Польша объявила всеобщую мобилизацию. На следующий день после обеда Томас и Мими предприняли прогулку к прудам и замку королевы Бианки.

Вернувшись к вечеру в город, они увидели кроваво-красное солнце, заходящее на Западе. Рука в руке они прошли мимо вилл, построенных в начале столетия, к своему отелю на авеню маршала Жоффре.

В холле к ним обратился портье:

— Вам уведомление о телефонном разговоре из Белфаста, месье Ливен.

Немного позднее Томас услышал голос полковника Сименона:

— Наконец-то, Ливен, я дозвонился. — Полковник говорил по-немецки и сразу же объяснил почему: — Я не могу рисковать, что кто-то в вашем отеле узнает меня. Вы слышите меня, Ливен, началось.

— Война?

— Да!

— Когда?

— В ближайшие 48 часов. Вы должны утренним поездом прибыть в Белфаст. Явитесь в отель «Ду Тонно д'Ор». Портье в курсе дела. Речь идет…

В этот момент связь прервалась. Томас нажимал на вилку аппарата.

— Алло! Алло!

Наконец строгий женский голос произнес:

— Месье Ливен, вы разъединены, так как вели разговор на иностранном языке.

— Это что, запрещено?

— Да. С 18 часов сегодняшнего дня все междугородние разговоры должны вестись исключительно на французском языке.

Голос исчез. Когда Томас вышел из телефонной будки, портье бросил на него испытующий взгляд.

Он вспомнил этот взгляд, когда в пять часов утра в его комнату сильно постучали.

Мими спала, свернувшись, как кошка. Томас не набрался мужества сказать ей, что должно случиться.

За окном уже рассветало, и на старых деревьях пели птицы. Снова постучали в дверь, но теперь сильнее.

«Это невозможно, чтобы немцы уже были здесь», — подумал Томас и решил не реагировать. За дверью раздался голос:

— Месье Ливен, откройте, или мы взломаем дверь!

— Кто там?

— Полиция.

— Что случилось? — спросила проснувшаяся Мими.

Стеная, Томас поднялся.

— Кажется, я буду снова арестован, — ответил ей Томас. Это предположение оказалось правильным. Перед дверью стоял офицер и два жандарма, которые приказали Томасу одеться и следовать за ними.

— Почему? — спросил он.

— Вы арестованы как немецкий шпион.

— Что привело вас к такому ошибочному утверждению?

— Вчера вы вели подозрительный разговор, нам сообщила об этом служба подслушивания. Портье наблюдал за вами, не пытайтесь запираться.

Томас обратился к жандармскому офицеру:

— Отошлите ваших людей, я хочу сообщить вам кое-что.

Жандармы ушли. Томас предъявил удостоверение «Второго бюро» и паспорт, полученный от Юпитера.

— Я работаю на французскую секретную службу, — сказал он.

— Ничего лучшего вам не пришло в голову? И еще с таким плохо подделанным паспортом. Быстрее одевайтесь!


Вечером 31 августа 1939 года Томас Ливен прибыл в бывшую крепость Белфаст, а затем на такси приехал в отель, где его ожидал Сименон. Полковник был в военной форме.

— Мой дорогой Ливен, мне очень неприятно то, что сделали эти идиоты жандармы. Как только Мими сообщила мне о происшедшем по телефону, я принял соответствующие меры. И вот вы здесь. Скорее пойдемте, генерал Эйффель ждет вас. Вам предстоит боевое крещение.

15 минут спустя Томас сидел в кабинете генерала в здании французского генерального штаба. Все стены скромно обставленного кабинета были увешаны картами Германии и Франции.

Худой, высокий, седовласый Луи Эйффель шагал перед Томасом, заложив руки за спину.

— Месье Ливен, — раздался голос генерала, — полковник Сименон доложил мне о вас. Я знаю, что передо мною находится один из лучших наших людей.

Генерал остановился у окна и взглянул на долину между Вогезами и Юрами.

— Времени для подготовки нет. Гитлер начал войну. Через несколько часов объявим войну и мы. Но, — генерал повернулся, — Франция, месье Ливен, не готова к войне, а тем более наша секретная служба. Говорите, полковник.

— Мы почти нищие, мой друг, — начал Сименон.

— Нищие?

Генерал кивнул задумчиво.

— Да. Почти без средств. Незначительные суммы, до смешного малые, отпускались военным министерством. Этого мало, чтобы вести большие операции. Мы не готовы к действию.

— Это плохо, — заметил Томас, которого просто-таки разбирал смех, — извините, если государство не имеет денег, оно не должно, видимо, позволять себе содержание секретной службы.

— Наше государство имело бы достаточно денег, чтобы подготовиться к нападению Германии. К сожалению, месье, существуют эгоистичные, жадные круги, которые отклоняют введение дополнительных налогов, спекулируют, воруют и даже в это тяжелое для Франции время обогащаются.

Генерал приблизился к Томасу:

— Я знаю, что обращаюсь к вам поздно и требую от вас невозможного, но все же я спрашиваю вас, верите ли вы, что существует возможность как можно скорее обеспечить нас большими суммами денег, чтобы мы могли начать работать.

— Я должен подумать, господин генерал, но не тут, — указал Томас на стены, завешанные картами, — здесь мне ничего не придет в голову. — Его лицо осветилось. — Если господам угодно, я сейчас распрощаюсь с вами, пойду в отель и приготовлю ужин, во время которого мы все и обсудим.

Луи Эйффель спросил безучастно:

— Вы хотите заняться стряпней?

— Если вы разрешите, месье генерал, на кухне меня осеняют превосходные идеи.

Достопамятный ужин состоялся вечером 31 августа 1939 года в специальной комнате отеля.

— Неповторимо, — проговорил генерал, вытирая губы салфеткой.

— Фантастично! — воскликнул полковник.

— Но самое вкусное, что я ел, — это суп с устрицами, — продолжал генерал.

— Маленький совет, — сказал Томас, — берите всегда большие устрицы в зеленых раковинах, месье генерал. Причем раковины должны быть закрытыми.

Гарсон принес десерт. Томас поднялся.

— Спасибо, я сделаю сам.

Он зажег маленькую спиртовку и объявил:

— На десерт взбитый лимонный крем с горящими вишнями.

Из вазы он взял вишни без косточек, положил их в небольшую медную тарелку и поставил ее на спиртовку. Затем полил вишни коньяком и спиртом. Все смотрели удивленно, полковник даже приподнялся с места. Вспыхнуло беловатое пламя. Томас потушил его и изящным движением разложил горящие вишни на крем.

— А теперь вернемся к нашим проблемам, — сказал он. — Я думаю, что нашел решение.

Ложка звякнула в руке у генерала.

— Боже мой, говорите же!

— Месье генерал, вы жаловались на отношение известных кругов, которые обогащаются на бедственном положении Франции. Я должен вас успокоить, подобные круги есть в каждой стране. Господа хотят заработать! Как, это им все равно. Если у них что-либо не получается, они забирают свои деньги и убегают. Остаются маленькие люди.

Томас съел ложку крема.

— Может быть, немного кислит? Нет? Пожалуй, дело вкуса. Так вот, господа, я думаю, мы поможем французской секретной службе за счет этих жадных, лишенных чувства Родины людей. Но как? Что нужно для этого? Один американский паспорт, один бельгийский и быстрая реакция господина министра финансов, — скромно закончил Томас.

Он сказал это 31 августа, а уже 10 сентября 1939 года в прессе было опубликовано и передано по радио следующее распоряжение:

«1. В период войны запрещается или регламентируется вывоз капитала, обмен валюты и торговля золотом.

2. Запрещается вывоз капитала в любой форме, за исключением случаев, разрешенных министерством финансов.

3. Все валютные операции без исключения проходят через банк Франции или другой, определенный министерством финансов банк».

Далее перечислялись правила относительно других ценностей и в заключение указывались ужесточенные меры к нарушителям этого распоряжения.

12 сентября 1939 года скорым поездом Париж — Брюссель, который отправлялся из Парижа в 8 часов 55 минут, ехал молодой американский дипломат. Он вез с собой большой чемодан из свиной кожи.

Контроль на франко-бельгийской границе был очень строгий. Таможенники установили, что молодой человек, согласно дипломатическому паспорту, Вильям С. Мерфи, является дипломатическим курьером американского посольства в Париже. Его багаж не подлежал контролю.

По прибытии в Брюссель дипломат, который в действительности был немцем и звался Томасом Ливеном, остановился в отеле «Рояль». Он предъявил портье бельгийский паспорт на имя Арманда Декена.

В последующие дни Декен, он же Мерфи, он же Ливен купил американские доллары на сумму в три миллиона французских франков. Эти деньги он достал из своего чемодана, а туда положил доллары.

Три миллиона франков Томас взял из своего собственного маленького банка в Париже и предоставил в качестве кредита «Второму бюро». Вследствие политических событий курс франка упал на 20 %. Во Франции богатые люди из-за страха перед дальнейшим понижением курса пытались купить доллары. Курс доллара подскочил там до астрономических цифр. В Бельгии же он оставался без изменений, так как бельгийцы твердо верили, что их страна останется нейтральной. Ни при каких обстоятельствах немцы не нападут на них еще раз.

Благодаря быстрым решениям французского правительства, запретившего вывоз капитала, внешний валютный рынок не был переполнен французскими франками. И поэтому курс франка оставался сравнительно стабильным. Это обстоятельство и являлось основой всей валютной операции, задуманной Томасом.

С чемоданом, полным долларов, ехал Томас, по паспорту Мерфи, в Париж, где в течение нескольких часов у него буквально вырывали доллары из рук те люди, которые как можно быстрее хотели перевести свое состояние в безопасное место. Вдвойне, втройне заставил Томас платить этих богачей за оскорбительный для Франции образ мыслей и действий.

От своей первой поездки он заработал 600 тысяч франков.

Во второй раз Мерфи ехал с пятью миллионами франков. Операция повторилась. Доля прибыли возросла. Спустя неделю за границу выезжали уже четыре господина с дипломатическими паспортами. Они вывозили франки и ввозили доллары. Через две недели таких господ стало восемь.

Руководство операцией осуществлял Томас. Используя свои связи, он заботился, чтобы в Брюсселе и Цюрихе предложение франков было достаточным. Предприятие давало доход в миллионы франков.

В печальных глазах офицеров разведки появился огонь надежды, выражение огромной благодарности, когда Томас передавал все возрастающие суммы.

Между 12 сентября 1939 года и 10 мая 1940 года, днем германского нападения на Бельгию, оборот операции составил около 80 миллионов франков. Свою долю, включая питание, дорожные расходы и кредитование, Томас определил в 10 % и заработал, таким образом, 27 730 американских долларов.

2 января 1940 года Томас ехал в очередной раз вечерним поездом из Брюсселя в Париж. На пограничной станции поезд долго стоял. С легким беспокойством Томас хотел выяснить причину такой задержки. В это время дверь его купе открылась, и на пороге появился начальник французского контрольно-пропускного пункта. Они видели друг друга неоднократно и были знакомы. Пограничник очень по-деловому предложил:

— Месье, сейчас вам, пожалуй, лучше покинуть этот вагон и выпить со мной бутылку вина, а потом пересесть на следующий поезд.

— Почему я должен так сделать?

— Этот поезд ожидает американского посла в Париже, который попал в аварию. Его автомобиль поврежден, поэтому соседнее купе зарезервировано за ним. Дипломата сопровождают три господина из посольства, вы видите, месье, вам лучше пересесть. Разрешите, я помогу вам нести ваш тяжелый чемодан.

— Откуда вы узнали? — спросил его Томас.

— Каждый раз нас предупреждал полковник Сименон, а вы нам понравились.

Томас открыл свой бумажник:

— Разрешите вам предложить?

— Нет, нет, месье, это дружеская услуга. Я ничего не возьму. Впрочем… нас здесь 16 человек. В последнее время у нас нет ни кофе, ни сигарет.

— В следующий раз, когда я поеду в Брюссель…

— Момент, месье, все не так просто. Мы должны точно знать, что таможенники ничего не обнаружат. Если вы поедете в следующий раз и только если ночным поездом, то стойте на первой площадке вагона первого класса. Приготовьте пакет, один из моих людей возьмет его.

Так происходило два-три раза в неделю.

— Маленькие люди хорошие люди, — говорил Томас.


Генерал Эйффель предложил Томасу орден, но Томас отклонил.

— Я сугубо цивильный человек и такие вещи не люблю.

— Тогда выскажите свое желание, месье Ливен.

— Мне неплохо было бы иметь бланки французских паспортов, месье генерал, и соответствующие печати и штемпеля. В Париже живут немцы, которые хотели бы исчезнуть, если придут нацисты. У них нет денег для того, чтобы бежать. Мне хотелось бы им помочь.

Немного помолчав, генерал ответил:

— Даже если это очень тяжело, я выполню вашу просьбу.

И на квартиру Томаса пошли люди. Он не брал с них денег и выдавал им фальшивые паспорта. Условие было одно — в случае вступления нацистов их ожидала бы тюрьма или смерть.

Томас называл это игрой в «консульство» и охотно в нее играл. Он обобрал многих богатых, чтобы немного помочь бедным.

Томас продолжал свои поездки в Брюссель и Цюрих. В марте 1940 года он на сутки раньше, чем планировалось, вернулся в Париж. Мими уже некоторое время проживала у него. Она всегда знала время возвращения Томаса. На этот раз он забыл предупредить ее о своем возвращении. «Я сделаю малышке небольшой сюрприз», — думал Томас. Он действительно сделал ей сюрприз, застав ее в объятиях полковника Юлиуса Сименона.

— Месье, — сказал полковник, застегивая кнопки своей униформы, — я виноват во всем один. Я соблазнил Мими, я злоупотребил ее доверием, это нельзя извинить, выбирайте род оружия.

— Убирайтесь из моей квартиры и не показывайтесь в ней больше!

Лицо Сименона приобрело интенсивный цвет клубники, прикусив губы, он вышел.

— Зачем так грубо, — застенчиво пролепетала Мими.

— Ты любишь его?

— Я люблю вас обоих. Он так храбр и романтичен, а ты так весел и рассудителен.

— Ах, Мими, нет ничего, что бы я для тебя не сделал! — проговорил Томас, садясь на край постели.


10 мая началось германское наступление. Бельгийцы были разочарованы в своих ожиданиях: на них напали во второй раз.

У немцев было 190 дивизий, им противостояли: 12 голландских, 23 бельгийских, 10 английских, 78 французских дивизий и 1 польская дивизия.

Против 850 союзнических самолетов, большей частью устаревшей конструкции, немцы выставили 4500 боевых машин.

Катастрофа разрасталась с ужасающей быстротой.

10 миллионов французов, спасаясь от оккупации, обратились в бегство, забив все дороги.

Томас тоже готовился к отъезду. Он выдал последние паспорта соотечественникам под звуки приближающейся немецкой канонады и сложил свою валюту в чемодан с двойным дном. Мими помогала ему. Выглядела она плохо. Томас был вежлив, но холоден. Дуэль с полковником еще не состоялась. Внешне Томас был в хорошем настроении.

— Согласно последним сводкам, немцы продвигаются с севера на восток. Мы должны использовать это обстоятельство и бежать из Парижа в юго-западном направлении. Бензина у нас достаточно. — Он прервался и спросил: — Ты плачешь?

Мими всхлипнула:

— Возьмешь меня с собой?

— Разумеется, я просто не могу тебя здесь оставить.

— Но я тебе изменила…

— Дитя мое, чтобы меня обмануть, ты по меньшей мере должна бы изменить мне с Уинстоном Черчиллем.

— Ах, Томас, какой ты чудесный! Ты прощаешь и его?

— С большей легкостью, чем тебя.

— Томас…

— Да.

— Он в саду.

— Что ему надо?

— Он в большом смятении. Вернувшись из командировки, Юлиус никого не застал на службе. Теперь он один, без автомобиля, без бензина.

— Откуда ты это знаешь?

— Он мне сам рассказывал, час назад. Я обещала Юлиусу, что поговорю с тобой.

— Это непостижимо, — воскликнул Томас и начал смеяться до слез.


После полудня 13 июня 1940 года тяжелый «крайслер» черного цвета ехал через предместье Парижа Сант-Клод в юго-западном направлении. Автомобиль медленно продвигался вперед, в потоке автомашин, следующих в том же направлении. На правом крыле «крайслера» был укреплен шток с флажком США, крыша была покрыта звездно-полосатым флагом. На полированных номерных знаках ярко выделялись буквы «СД» (Дипломатический корпус). За рулем сидел Томас Ливен, рядом с ним Мими Хамбер, на заднем сиденье среди чемоданов и другого багажа располагался полковник Юлиус Сименон. На нем был костюм синего цвета, золотые запонки и золотая заколка в галстуке. Полковник смотрел на Томаса со смешанным чувством благодарности, смущения и стыда. Томас постарался разрядить обстановку:

— Наша счастливая звезда будет нас защищать. — Он посмотрел на крыло. — Лучше сказать, наши 48 звезд.

— Убегаем как трусы. Надо остаться и бороться! — приглушенно прозвучал голос полковника.

— Юлиус, — обратилась к нему Мими дружески, — война давно проиграна. Если они поймают тебя, то поставят к стенке.

— Это было бы почетно, — ответил полковник.

— И глупо, — отозвался Томас. — Любопытно, как это сумасшествие будет развиваться дальше?

— Если немцы вас поймают, то тоже поставят к стенке, — произнес полковник.

— Немцы, — объяснил Томас, объезжая придорожный камень и направляясь к небольшому леску, — на три четверти замкнули кольцо вокруг Парижа. Еще открыта дорога между Версалем и Гобайлем. Мы находимся как раз в этой местности.

— А если и здесь уже немцы?

— Верьте мне. На этой второстепенной дороге мы не встретим ни одного из них.

Лес окончился, и открылся вид на равнину. Пересекая дорогу, двигалась длинная колонна немецких бронетранспортеров со свастикой на бортах. Мими закричала.

— Что они здесь делают?

— Должно быть, заблудились, — удивился Томас.

— Все погибло, — проговорил полковник, меняясь в лице. — У меня в портфеле находятся досье и списки с именами и адресами всей французской заграничной агентуры.

Томас с трудом перевел дыхание.

— Вы сошли с ума. Зачем вы таскаете эти вещи с собой?

— Приказ генерала Эйффеля, — сказал полковник. — Я должен их доставить в Тулузу и передать определенному лицу, чего бы это ни стоило.

— Не могли об этом сказать раньше? — закричал на него Томас.

— Если бы я сказал об этом раньше, взяли бы вы меня с собой?

Томас рассмеялся.

— Вы правы.

— У меня пистолет, пока я жив, никто не прикоснется к документам.

— Пару минут немцы охотно подождут, — пошутил Томас, включая зажигание.

Запыленные немецкие солдаты подошли к «крайслеру». Из подъехавшего вездехода вылез высокий, худой обер-лейтенант. Он подошел к машине, отдал честь и проговорил:

— Добрый день, могу ли я попросить вас предъявить документы?

Мими онемела, она не вымолвила ни единого слова. Солдаты окружили «крайслер» со всех сторон.

— Пожалуйста, мы американцы, — по-английски объяснил Томас.

— Я вижу флаг, — ответил на прекрасном английском языке обер-лейтенант, — и все же попрошу предъявить документы.

Томас передал ему документ. Обер-лейтенант Фриц Цумбуш растянул как гармошку американский паспорт, внимательно изучил его и посмотрел на элегантного молодого человека, сидевшего за рулем черного автомобиля.

— Ваше имя Вильям С. Мерфи?

— Да, — ответил, зевая, Томас, вежливо прикрывая рот рукой.

С подчеркнутой вежливостью Цумбуш вернул дипломатический паспорт США, которые в этот ясный день 13 мая оставались еще нейтральными.

Обер-лейтенант не хотел осложнений, но он был несчастлив в браке и поэтому стал ревностным служакой.

— Прошу паспорт у дамы.

Черноволосая прекрасная Мими почти ничего не поняла, но, догадавшись, открыла сумочку и протянула офицеру документ. Солдат, окруживших автомобиль, она одарила улыбкой, вызвавшей восторженный шепот.

— Моя секретарша, — объяснил Томас офицеру. «Все идет хорошо, — подумал он, — остался один Сименон, и можно будет ехать».

Но в следующую минуту разразился скандал.

Заглянув через окно, Цумбуш обратился к Сименону, державшему черный портфель на коленях. Возможно, обер-лейтенант повернулся слишком быстро к полковнику, который, почувствовав тевтонскую руку, отпрянул назад, прижимая к груди папку с фанатичным выражением лица христианского мученика.

— Ну, ну, — произнес Цумбуш, — что там у вас, покажите-ка!

— Нет, нет! — закричал полковник. Томас хотел вмешаться, но не успел повернуться к Сименону. Мими закричала. Цумбуш дернулся от неожиданности и ударился головой о крышу автомобиля.

Повернувшись, Томас увидел, что в руках Юлиуса пистолет, и услышал его голос:

— Руки прочь, иначе я стреляю!

— Вы осел, — закричал Томас и ударил по руке полковника. Раздался выстрел. Пуля пробила крышу, уйдя вверх.

Томас вырвал у Сименона пистолет и сказал ему по-французски:

— С вами наживешь только хлопоты.

Цумбуш рванул дверь машины:

— Выходите!

Принужденно улыбаясь, Томас вышел из машины. Обер-лейтенант держал в руке пистолет. Солдаты стояли без движения вокруг «крайслера», держа оружие наготове. Тишина как бы повисла в воздухе. Томас, размахнувшись, забросил пистолет полковника в поле, затем, высокомерно подняв брови, посмотрел на стволы направленных на них пистолетов.

«Теперь не остается ничего другого, как апеллировать к нашему национальному авторитету», — подумал Томас и, набрав воздух в легкие, закричал:

— Дама и господин находятся под моей защитой. Мой автомобиль несет флаг Соединенных Штатов.

— Выходите! — закричал Цумбуш бледному полковнику, сидевшему в автомобиле.

— Они останутся, эта машина экстерриториальна, кто в ней сидит, находится на территории Америки.

— Я плюю на это!

— О'кей, о'кей! Вы хотите спровоцировать международный инцидент? Из-за такого инцидента мы вступили в первую мировую войну.

— Я никого не провоцирую, а лишь выполняю свой долг. Человек в машине может быть французским агентом.

— Думаете, он вел бы себя так по-сумасшедшему?

— Я хочу знать, что в портфеле.

— Это дипломатический багаж, обладающий неприкосновенностью. Я буду жаловаться вашему начальнику!

— Вы можете это сделать не откладывая.

— Как это понимать?

— Вы поедете с нами.

— Куда?

— В штаб корпуса. Садитесь в машину, разворачивайтесь. При первой же попытке бежать будет открыт огонь, и не по шинам, — сказал он очень тихо.


Часть 2
Бегство в нейтральную Португалию

Меланхолично посвистывая, осматривался Томас Ливен в спальне, декорированной в красных, белых и золотых тонах. Спальня входила в апартамент 207 отеля «Георг IV», одного из четырех самых роскошных отелей Парижа. На его крыше уже несколько часов развевался военный флаг со свастикой. Вдоль портала проезжали тяжелые танки. Во дворе отеля стоял «крайслер». А в апартаменте 207 находились Томас Ливен, Мими Хамбер и полковник Юлиус Сименон. Они пережили 24 сумасшедших часа. Под охраной бронетранспортеров — один впереди, один сзади «крайслера» — они были доставлены в штаб корпуса. Обер-лейтенант Цумбуш пытался связаться по радио со своим генералом. Однако немецкое наступление развивалось столь стремительно, что, казалось, штаб-квартира корпуса не имела постоянного местонахождения и генерала удалось найти в отеле «Георг IV» после сдачи немцам Парижа без боя.

В коридорах слышался грохот тяжелых солдатских сапог. В холле в беспорядке лежали ящики, автоматы и телефонный кабель.

15 минут назад Цумбуш привел своих пленников в апартамент 207 и тут же пошел докладывать своему генералу.

Черный портфель лежал на коленях у Томаса. Он отобрал его у полковника, выходя из «крайслера», полагая, что так будет надежнее.

Через высокую, искусно украшенную дверь салона послышалась раздраженная брань. Офицер, появившийся в дверях, доложил:

— Герр генерал фон Фельзенек приглашает мистера Мерфи.

«Я еще считаюсь дипломатом», — подумал Томас. Медленно с высокомерным выражением лица, держа портфель под мышкой, он прошел мимо адъютанта в салон генерала.

Генерал Эрих фон Фельзенек был коренастым человеком с седыми коротко остриженными волосами.

Томас увидел небольшой стол, на котором лежали приборы с монограммами отеля и две металлические тарелки. Было очевидно, что генерал собирается перекусить. Это обстоятельство Томас использовал, чтобы продемонстрировать международный этикет.

— Генерал, я глубоко сожалею, что помешал вам во время трапезы.

— Я должен извиниться перед вами, — проговорил генерал, пожимая руку Томасу.

Томас почувствовал внезапную слабость, когда генерал вернул ему американский и два французских паспорта. Все фальшивые.

— Ваши документы в порядке. Прошу извинить обер-лейтенанта. Он был введен в заблуждение действиями ваших спутников.

— Генерал, подобное может произойти… — начал Томас.

— Подобное не может произойти, мистер Мерфи, с германским вермахтом. Это образец корректности, он уважает международные законы. Мы не хищные звери. Мистер Мерфи, я буду откровенен, на прошлой неделе у меня были большие неприятности. Дело чуть не дошло до фюрера. Пара ревностных служак задержала под Амьеном двух представителей шведской военной миссии и обыскала их. Грандиозный скандал! Я должен был лично принести извинения. Это, возможно, для меня было предостережением. Подобное больше не повторится! Вы уже обедали, мистер Мерфи?

— Нет.

— Позвольте вас угостить обедом перед отъездом. Полевая солдатская еда. Кухня отеля еще не работает, а у «Максима» сегодня, пожалуй, еще закрыто. Ха-ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха, — вежливо поддержал его Томас.

— Ну, тогда попробуем обед полевой кухни.

— Если я вам не помешаю.

— Мне очень приятно. Когге, еще один прибор и распорядитесь, чтобы покормили спутников мистера Мерфи.

— Яволь, герр генерал!

Через пять минут генерал спросил:

— Немного однообразно, не находите?

— О нет! Соответственно обстоятельствам очень вкусно, — ответил Томас, постепенно приобретая самообладание.

— Я не знаю, как это называется, парни не умеют готовить айнтопф (густой суп из овощей и мяса), — сердился генерал.

— Генерал, мне хотелось бы реваншироваться перед вами за приглашение пообедать и дать небольшой совет.

— Черт побери, мистер Мерфи, вы фантастически владеете немецким языком.

«Это угрожающий жизни комплимент», — подумал Томас и отпарировал:

— Благодарю, генерал. Моя приятельница — мекленбургская американка, ее мать специализировалась на мекленбургских блюдах.

— Интересно. Когге! — позвал он своего адъютанта.

— Яволь, герр генерал!

Томас начал диктовать рецепт, старательно американизируя свою речь. В это время подали гуляш.

— Приготовлен как деликатес, — проговорил Томас, затем, понизив голос, продолжал. — Разрешите вопрос, генерал, который меня некоторое время занимает. Это правда, что в солдатскую пищу добавляют соду?

— Говорят, но я по этому вопросу ничего сказать не могу. В то же время солдаты месяцами находятся без женщин. Надо ли продолжать?

— Ни в коем случае, герр генерал, как говорят, в любом случае помогает лук.

— Лук?

— Я продолжаю диктовать рецепт, герр генерал.

Стук в дверь прервал его. В дверях появился дежурный офицер и, приблизившись к генералу, что-то доложил ему. Генерал обратился к Томасу. Теперь в его голосе звучали ледяные нотки.

— Я наказал обер-лейтенанта. Он очень переживал и позвонил в американское посольство. Мерфи среди дипломатического персонала не значится. Как вы это объясните?

Мимо отеля все еще катились тяжелые танки и военные грузовики. Лязг гусениц и шум моторов отдавался в ушах Томаса. Машинально рефлекторным движением он вынул часы и нажал кнопку. Часы пробили 12 часов 30 минут. Генерал молча наблюдал за ним. Мысли с молниеносной быстротой проносились в его голове: «Ничто не поможет. Я должен идти на чрезвычайный риск».

— Ну хорошо, мне не остается ничего другого, хотя этим я нарушаю строжайший приказ, — сказал Томас. — Герр генерал, я прошу конфиденциального разговора.

Он говорил теперь по-немецки без малейшего акцента.

— Послушайте, мистер Мерфи, или как вас там, я предупреждаю вас, трибунал соберется очень скоро.

— Пять минут разговора с глазу на глаз, герр генерал.

Томас старался смотреть на него многозначительно. Генерал некоторое время думал, потом кивком головы отослал офицера.

— Герр генерал, своим сообщением я приобщаю вас к государственной тайне. Когда я уйду, вы тотчас же должны забыть, что встречались со мной.

— Вы что, потеряли разум?

— Я открою вам государственную тайну чрезвычайной важности. Вы дадите мне слово офицера, что об этом не узнает ни один человек.

— Ну, такой наглости я еще не встречал…

— Я получил строжайший приказ от адмирала Канариса.

— Ка-Канариса?

— Лично от Канариса я получил приказ при всех обстоятельствах выдавать себя за американского дипломата. Обстоятельства вынуждают меня сказать всю правду. Пожалуйста, — Томас вынул из внутреннего кармана жилетки удостоверение и протянул его генералу.

Документ был подлинным удостоверением немецкого абвера, выданным майором Лоозом — офицером разведки Кёльнского военного округа. Томас сохранил его.

— Вы, вы из абвера? — прошептал генерал. Томас почувствовал вдохновение.

— Если вы сомневаетесь, я прошу заказать срочный разговор с Кёльном.

«Если он закажет, я пропал», — подумал Томас. И он закричал:

— Знаете, кто эти два француза, которые меня сопровождают, — хранители важнейших секретов французского государства. Они готовы работать на нас.

Он ударил ладонью по черному портфелю.

— Здесь досье и списки всей агентуры «Второго бюро». Вы понимаете, что поставлено на карту?

Генерал фон Фельзенек был потрясен. Нервно постукивая по столу, Томас думал: «Досье, списки агентов. Если мои соотечественники, немцы, получат эти списки, они убьют этих людей, прольется много крови. Но если немцы не получат их, тогда французские агенты будут делать все, чтобы убить немцев. Мне не нравится ни то, ни другое. Я ненавижу войну и насилие. Я должен точно определить, что делать с этим чертовым портфелем. Позже я придумаю, а сейчас главное — выпутаться из этой передряги».

— И все же я не понимаю, — проговорил генерал, — если люди хотят работать на нас, почему мы должны играть в прятки?

— Герр генерал, французская контрразведка идет за нами по пятам. Каждую минуту надо ждать удара. Поэтому адмиралу пришла идея — обоих доставить под Бордо в один из замков, находящихся под защитой американского флага, и спрятать там до заключения перемирия. Правда, мы не рассчитывали, что дисциплинированный немецкий обер-лейтенант перечеркнет наши планы. — Он с серьезным видом кивнул головой. — Время потеряно, драгоценное время. Герр генерал, если эти люди попадут в руки французов, то трудно представить себе все последствия международного характера. А теперь заказывайте Кёльн.

— Но я верю вам!

— Вы верите мне? Как хорошо! Тогда разрешите мне самому заказать Кёльн и доложить о случившемся.

— Послушайте, у меня уже были такие неприятности. Должны ли вы обязательно звонить?

— Что значит должен? Я ведь не знаю, что будет со мной дальше. Ведь и тогда, когда я наконец смогу уехать от вас, рискую на ближайшем перекрестке опять попасть в руки какого-нибудь ревностного служаки.

— Я дам вам пропуск, — простонал генерал, — вас никто больше никогда не остановит.

— Ну, хорошо, — согласился Томас, — еще одно, герр генерал, не делайте больше замечаний обер-лейтенанту Цумбушу. Он выполнял свой долг. Представьте себе, что я оказался французским агентом, а он меня отпустил.


Когда «крайслер» черного цвета со звездно-полосатым флагом на крыше выезжал из отеля «Георг IV», два часовых отдали честь. Томас Ливен, он же Вильям С. Мерфи, приложив руку к шляпе, вежливо поприветствовал их.

Выехав, он разнес полковника Юлиуса Сименона в пух и прах. Тот воспринял критику. После вынужденного перерыва, затянувшегося на 48 часов, они продолжили бегство.

— Кто должен получить черный портфель? — спросил Томас.

— Майор Дебре, — ответил Сименон.

— Кто это?

— Второй после шефа человек «Второго бюро». Он должен доставить документы в Европу или Африку.

«А затем, а затем, — подумал Томас озабоченно, — ах, как был бы прекрасен мир без секретных агентов».

— Майор находится в Тулузе, — услышал он голос полковника, — но не знаю точно где. Однако это не играет никакой роли, у меня приказ воспользоваться «почтовым ящиком».

— Что это такое? — спросила Мими.

— «Почтовым ящиком» называется человек, который принимает и передает дальше сообщения, предметы и т. д.

— Понятно.

— Наш «ящик» абсолютно надежный человек. Жерар Пере владеет гаражом. Это очень для нас удобно.

Много дней ехали они по улицам, забитым беженцами и войсками. Пропуск, выданный генералом фон Фельзенеком, совершал чудеса. Немецкие военнослужащие проявляли отменную вежливость. Конец пути Томас проехал на вермахтовском бензине. Один немецкий капитан дал ему пять канистр. Перед Тулузой Томас остановился и произвел во внешнем виде «крайслера» некоторые изменения. Он отвинтил дипломатические номерные знаки и удалил флаг США с крыши и флажок с крыла. Этот реквизит был спрятан им в багажнике для возможного употребления в дальнейшем. Привинтив французские номерные знаки, он обратился к своим спутникам:

— Я очень прошу вас с этого момента называть меня не Мерфи, а Жаном Лебланом.

На это имя у него был паспорт, выданный Юпитером после окончания шпионской школы под Нанси.

В мирное время в Тулузе проживало 250 тысяч человек. Сейчас в городе находилось более одного миллиона. Город превратился в огромный лагерь. Большие группы беженцев располагались в палатках, под деревьями, в парках и на бульварах. Проезжали автомашины с номерными знаками всех департаментов Франции и половины Европы. Томас обратил внимание на автобус, следовавший по маршруту «Триумфальная арка — Сен-Жюст», и на грузовик, на котором сохранились надписи «Содовая вода фабрики Алоиса Шульмахера, Вена XIX, Кротенбахштрассе, 32».

В то время, когда полковник искал свой «почтовый ящик», Томас и Мими искали свободную комнату. Они были везде, но ничего не нашли. В Тулузе не было ни одной свободной койки. В отелях жили семьями в холлах, столовых, барах и прачечных. Гостиничные номера были переполнены в два-три раза выше нормы. Уставшие, с болью в ногах, они вернулись вечером к месту стоянки «крайслера». Полковник был уже на месте. Черный портфель находился у него в руках.

— Что случилось? Вы не нашли гаража?

— Нашел, но его владелец умер. Осталась его сводная сестра Жанне. Она живет на улице Бергерес, 16.

— Поедем туда, — предложил Томас, — может быть, там узнаем что-либо о майоре Дебре.

Улица находилась в старой части города, которая, казалось, не изменилась с XVIII века. Кривые, узкие улочки были застроены старинными домами. Возле них играли дети, кричало радио. Здесь располагались закусочные, маленькие бары, кафе. Красивые девушки, излишне подкрашенные и легкомысленно одетые, медленно прохаживались, как будто кого-то ожидали.

Дом № 16 был старомодным отелем с ресторанчиком в цокольном этаже. Над входом в дом висела медная дощечка в форме женского силуэта с надписью «Жанне».

В ложе узкого темного прохода сидел портье с напомаженными бриолином волосами. Парадная лестница вела на второй этаж. Портье объяснил, что мадам сейчас появится, и пригласил их подождать в салоне. Здесь горела люстра, было много мебели, комнатных растений, покрытых пылью, громадное зеркало и граммофон. Пахло пудрой и остывшими сигаретами.

— О Боже, мы попали… — смущенно проговорила Мими.

Томас хмыкнул.

— Мы уйдем отсюда, — сказал полковник.

В салон вошла красивая женщина лет тридцати пяти. Ее золотистого оттенка волосы были коротко острижены и хорошо подвиты. Она выглядела энергичной, знающей жизнь и находившей ее комичной. Женщина явно понравилась Томасу. Голос дамы звучал немного хрипловато:

— Добро пожаловать, господа. О, втроем! Прекрасно. Меня зовут Жанне Пере. Позвольте представить вам моих маленьких подруг.

Она хлопнула в ладоши. Открылась дверь, оклеенная обоями, и появились три обнаженные молодые девушки, одна из них мулатка. Все три были прекрасны. Улыбаясь, они подошли к зеркалу и начали принимать перед ним различные позы. Интересная дама с золотистым оттенком волос представила девушек.

— Справа налево: Соня, Бебе, Жанетта.

— Мадам, — прервал ее полковник тихо.

— Жанетта приехала из Занзибара. Она…

— Мадам, — прервал ее полковник громче.

— Месье?

— Возникло недоразумение. Мы бы хотели поговорить наедине.

Полковник встал, подошел к хозяйке и тихо спросил:

— Что сказал муравей стрекозе?

— «Ты все пела? Это дело: так поди же попляши», — ответила Жанне.

Она хлопнула в ладоши и сказала девушкам, что они свободны. Красотки исчезли.

— Я прошу прощения, я думала…

Улыбаясь, Жанне смотрела на Томаса. Казалось, он ей нравился. У Мими вдруг возникла сердитая складка на лбу. Хозяйка салона продолжала:

— За два дня до своей смерти мой брат посвятил меня, он назвал мне пароль.

Она повернулась к Сименону.

— Вы тот человек, который отдаст портфель, но человек, который должен забрать портфель, еще не появлялся.

— Тогда я буду его ждать. Это может затянуться надолго. Ситуация, в которой он находится, очень опасна.

Томас подумал: «Она станет еще более опасной, если он появится. Он не должен получить черный портфель, который сейчас у полковника. Иначе прольется много крови. Я воспрепятствую этому».

Он обратился к Жанне:

— Мадам, вы знаете, Тулуза переполнена. Не могли бы вы сдать нам две комнаты?

— Здесь? — закричала Мими.

— Мое дитя, это единственная возможность, которую я вижу.

Томас подарил Жанне чарующую улыбку.

— Прошу вас, мадам!

— Я сдаю комнаты с почасовой оплатой.

— Мадам, позвольте, я прижмусь к вашему патриотическому сердцу, — попросил Томас.

Жанне вздохнула мечтательно.

— Очаровательный съемщик. Хорошо, я сдам.


Майор Дебре не появлялся. Прошла неделя, еще неделя. «Как было бы хорошо, если бы он вообще не появился», — думал Томас. Он начал наводить порядок, осваиваться здесь. Когда позволяло время, Томас уделял его хозяйке заведения.

— Наш повар уволился, — как-то пожаловалась ему Жанне, — и с продовольствием становится все хуже. Вы представляете, сколько бы я зарабатывала, если бы действовал ресторан.

— Жанне, — ответил Томас, который уже на второй день называл хозяйку по имени, — я буду сам готовить и доставать продукты, а прибыль будем делить пополам. Согласны?

— Вы всегда так стремительны?

— Это вам мешает?

— Напротив, Жан, напротив. Я сгораю от нетерпения узнать, какими еще вы обладаете талантами.

Тем временем полковник доказывал свою пригодность к работе в секретной службе. После двухдневного отсутствия он гордо сказал Томасу и Мими:

— Оба механика в гараже не хотели ничего говорить. Я обыскал весь гараж и нашел топографическую карту, а на ней обозначен тайник с бензином, заложенный Жераром.

— Где, черт побери?

— В лесу под Вильфрансе де Лагос, 50 километров отсюда. В подземном бункере по меньшей мере сто канистр с бензином. Я только что оттуда.

Мими вскочила и наградила полковника долгим, страстным поцелуем. «Теперь я получу жиры для кухни», — подумал Томас и произнес с признанием:

— Поздравляю, полковник.

— Ах, — ответил он, когда обрел дар речи после поцелуя, — знаете, мой друг, я рад, что, наконец, смог сделать что-нибудь полезное.

Они привезли бензин из леса. Томас поставил свой «крайслер» в гараж и купил маленький «пежо», так как он потреблял меньше бензина.

Вскоре Томас стал известен во всех окрестностях Тулузы. Крестьяне, снабжавшие его продуктами, держали рот на замке. Одним Томас хорошо платил, другим привозил из города дефицитные товары. Томас варил, жарил и парил на кухне, что доставляло ему удовольствие. Жанне помогала ему. Это было счастливое партнерство. Он восторгался ею, она им. Мими совершала долгие прогулки с полковником. Ресторан был всегда переполнен. Его посещали почти одни мужчины — беженцы из разных стран, захваченных Гитлером.

Кухня отеля отличалась разнообразием и доступными ценами, что многих привлекало сюда. Больше других были довольны девушки отеля. Молодой повар вызывал их восхищение элегантностью, напористостью, любезностью и умом. Они чувствовали себя дамами в его обществе, но ни с одной из них он не сближался. Вскоре Томас стал среди них своим человеком: ссужал им деньги, давал советы по юридическим и медицинским вопросам, был хранителем их тайн.

У Жанетты в деревне воспитывался ребенок. Семья, в которой он содержался, ставила все новые и новые требования перед матерью. Томас положил этому конец.

Соня получила наследство. Жуликоватый адвокат не вводил ее в право наследования. Томас заставил его сделать это.

У Бебе был друг, который ей постоянно угрожал и требовал деньги. Легкой ссылкой на полицейские предписания и жестким приемом джиу-джитсу Томас заставил его вести себя прилично. Альфонс звали этого человека. В дальнейшем он доставит много неприятностей Томасу…

Среди постоянных посетителей ресторана был Вальтер Линдер, банкир, бежавший от Гитлера из Вены и Парижа. Во время бегства Линдер потерял свою жену, но они предварительно договорились встретиться в Тулузе, и он теперь ожидал ее. Томас был очень симпатичен Линдеру, и когда он узнал, что Томас тоже банкир, сделал ему предложение:

— Как только я встречу жену, мы поедем в Южную Америку. Там у меня есть капитал. Я предлагаю вам быть моим партнером.

Линдер показал Томасу документы «Рио ла плато Банка», подтверждающие, что на счете Линдера имеется миллион долларов. Это был момент, когда Томас, несмотря на все пережитое, вновь поверил в человеческий разум, в светлое будущее.

Он хотел избавить человечество от ужасов, которые хранили в себе документы черного портфеля. Ни «Второе бюро», ни немецкий абвер не должны их получить. И только тогда можно покинуть погрязшую в войне, неустроенную, старую Европу. Скорее в новый мир! Стать снова банкиром, свободным гражданином. Как он этого хотел!

Увы, это желание осталось не исполненным. Вскоре против своей воли Томас будет работать на французскую секретную службу против немцев, на немцев против французов, а потом снова на французов, потом на англичан против них, на все союзные разведки и против них. Жизнь, лишенная разума и логики, только начиналась. Томас, который ненавидел насилие, и предполагать не мог, что ему предстоит пережить.


Время бежало. Прошел июнь, июль. Почти два месяца они находились в Тулузе. Томас и Жанне собрались на совет. Полковник был в возбужденном состоянии, но это обстоятельство только позднее всплыло в голове Томаса. Сименон предлагал расширить радиус действия Томаса по закупке продуктов.

— Есть несколько адресов, — склонился он над топографической картой, — посмотрите-ка, здесь в 150 километрах северо-западнее Тулузы, в долине Дардоны недалеко от города Шарлот…

— Находится небольшой замок, — подхватила Жанне, нервно затягиваясь сигаретой, на что Томас также обратил внимание значительно позднее, — «Ле Мелонж». Люди, живущие там, имеют фермы, свиней и коров, словом, все, что нам нужно.

Тремя часами позднее маленький «пежо» уже прыгал по проселочной дороге. Берега Дардоны были очень романтичны. Романтичным был и замок, «Ле Мелонж», с его высокой стеной и четырьмя сторожевыми башнями, господствующими над всей местностью. Замок XV века был окружен парком с прилегающими к нему лесами и полями.

Томас остановил автомобиль перед въездом в парк и несколько раз окликнул владельцев. Никто не отвечал. Томас прошел во двор и заметил огромную приоткрытую дверь из дуба и лестницу. «Алло!» — несколько раз закричал Томас и услышал в ответ смех высокого тона, похожий на крик. Смех издавал явно не человеческий голос. В следующее мгновение на лестнице показалась маленькая коричневая обезьянка. Она быстро подбежала к Томасу, ловко забралась к нему на левое плечо и начала его целовать. Не оправившись от испуга, Томас услышал женский голос:

— Клоу, Клоу! Где ты? Что ты там вытворяешь?

Дубовая дверь открылась шире, и Томас увидел в ее проеме темнокожую женщину ослепительной красоты. На ней были белые брюки и белая блуза. На узком запястье блестел золотой браслет. Черные волосы облегали голову и были расчесаны на пробор.

Томас потерял дар речи. Он знал эту женщину и преклонялся перед ней много лет. Это было невероятно: в такое время, в разгар войны и после поражения Франции встретить идола всего мира, знаменитую негритянскую танцовщицу Жозефину Беккер.

С чудесной легкой улыбкой она поприветствовала Томаса:

— Добрый день, месье, извините за такое стремительное знакомство. Вы, кажется, понравились Клоу.

— Мадам… Это вы… вы живете здесь? Меня зовут Жан Леблан. Я приехал сюда купить продукты. При взгляде на вас, мадам, я все позабыл.

Он поднялся по лестнице с обезьяной на плече и поцеловал руку Жозефине Беккер.

— Я счастлив стоять перед вами, величайшей актрисой нашего времени.

— Вы милы, месье Леблан.

— У меня собраны все ваши пластинки, я посетил все ваши ревю.

Полный преклонения, смотрел Томас на «черную Венеру». Он знал, что она родилась в американском городе Сан-Луисе, ее отец испанский коммерсант, а мать негритянка. Она начинала свою сказочную карьеру, не имея ни гроша. Всемирная известность пришла к ней в Париже, где она привела публику в неистовство, исполняя фольклорные танцы, одетая лишь в банановый венок.

— Вы прибыли из Парижа, месье?

— Да, я беженец.

— Вы должны мне все рассказать. Я так люблю Париж. Это ваша машина у ворот?

— Да.

— Вы приехали один?

— Да.

— Пожалуйста, месье Леблан, пройдемте со мной.

Замок был обставлен антикварной мебелью. Томас узнал, что в нем проживает еще несколько животных. Кроме обезьяны Клоу, он познакомился с обезьяной Микки, быстрой Сюизой, с необычайно громадным датским догом Бонзо и питоном Агатой, лежавшим перед камином в золе, попугаем Ганнибалом и двумя мышками Вопросительный знак и Завиток Волос. Все звери жили в полном согласии. Бонзо лежал на ковре, а на его носу танцевала мышка Вопросительный знак. Микки и Ганнибал играли в футбол небольшим шариком из фольги.

— Счастливый мир, — сказал Томас.

— Звери любят жить в мире, — ответила мадам Беккер.

— К сожалению, этого нельзя сказать о людях.

— Но когда-нибудь поймут это и люди, — ответила танцовщица. — А теперь расскажите мне о Париже.

Томас стал рассказывать и настолько увлекся, что забыл о времени, машинально взглянув на свои часы, он воскликнул:

— Боже мой, уже шесть часов!

— Рассказ был интересен, спасибо. Может быть, вы останетесь со мной пообедать? К сожалению, у меня в доме нет ничего особенного, я не ожидала визита, к тому же и служанку отпустила.

Томас заговорил восторженно:

— Хочу ли я остаться?! Разрешите в таком случае мне приготовить обед. Можно из немногого сделать деликатесы!

— Совершенно правильно. Не всегда должна подаваться черная икра.

Кухня замка была большая и старомодная. Засучив рукава, Томас принялся за дело. Наступал вечер, солнце закатилось за гряду холмов на берегу реки, тени стали длиннее. Жозефина Беккер, улыбаясь, смотрела на то, как Томас готовил пикантные яйца.

— Мадам, речь идет о собственной композиции. В вашу честь я нареку это блюдо «яйца по-беккеровски».

— Спасибо, а сейчас я должна оставить вас, прошу извинения, мне надо переодеться к вечеру.

Жозефина ушла. В отличном настроении Томас продолжал готовить. «Что за женщина», — думал он. После работы Томас вымыл руки и прошел в столовую. Она освещалась двумя канделябрами, в которых горело 12 свечей. Жозефина была в зеленом платье, плотно облегавшем ее фигуру. Около нее стоял высокий мужчина в темном костюме с загорелым лицом и коротко остриженными волосами. Жозефина, держа крепко за руку мужчину, сказала:

— Извините, месье Леблан, за неожиданность, но я должна быть очень осторожной. — Смотря влюбленными глазами на мужчину, она продолжала: — Мориц, я хотела бы познакомить тебя с другом.

Человек в темном костюме крепко пожал руку Томаса:

— Я бесконечно счастлив познакомиться, наконец, с вами, Томас Ливен. Я столько слышал о вас!

Услышав неожиданно свое имя, Томас буквально оцепенел. «Что за идиотизм, — думал он, — я опять попал в передрягу».

— Ох, как глупо с моей стороны, — воскликнула Жозефина, — вы ведь не знаете Морица. Это Мориц Дебре, месье Ливен, майор Дебре из «Второго бюро».

«Черт побери, — думал Томас, — выберусь ли я когда-нибудь из этого дьявольского круга? Прощай, приятный вечер вдвоем».

— Майор Дебре мой друг, — сказала мадам Беккер.

— Счастливый человек, — откликнулся Томас. — В Тулузе уже несколько недель вас ожидает полковник Сименон.

— Я только вчера приехал сюда, полет был очень тяжелым, месье Ливен.

В разговор вступила Жозефина:

— Мориц не может показаться в Тулузе. В городе много немецких агентов и французских шпионов.

— Мадам, вы потрясли меня этим радостным сообщением, — сказал Томас.

Повернувшись к Томасу, Дебре проговорил:

— Я знаю, что вы хотите этим сказать, месье Ливен. Немногие сделали для Франции в период большой опасности для нее столько, сколько вы. По прибытии в Лондон я доложу генералу де Голлю, с какой самоотверженной храбростью вы спасли черный портфель от немецкого генерала.

Уже несколько дней Томас не мог спокойно спать из-за этого портфеля.

— Портфель находится в Тулузе у полковника Сименона, — перебил Томас Дебре.

— Нет, — возразил майор, — он лежит под сумкой с инструментом в багажнике вашего «пежо».

— Моего?

— Вашего автомобиля, стоящего перед воротами парка. Пойдемте, месье Ливен, мы успеем взять его до ужина.

«Они положили меня на лопатки, — подумал Томас с яростью. — Сименон, Мими, Жанне перехитрили меня. Что теперь делать? Правда, я не хотел, чтобы немцы завладели этими документами, но я не хочу, чтобы и французы их получили. Я не хочу пролития крови, ни французской, ни немецкой. Я вообще против насилия. Я мирный человек. Меня завербовали в тайные агенты. Лучше бы они оставили меня в покое! Ну, смотрите, что вы теперь от меня получите».

Эти мысли промелькнули в голове у Томаса, когда он, сидя между мадам Беккер и майором Дебре, машинально ковырял вилкой деликатесы, приготовленные им самим.

Черный портфель лежал на античной подставке, стоявшей у окна. Его, действительно, нашли в багажнике «пежо». С аппетитом пробуя блюда, майор Дебре объяснил, как это получилось.

— Я разговаривал вчера по телефону с полковником Сименоном, месье Ливен, и спросил его, каким образом я получу документы? Он ответил, что в Тулузу я не должен приезжать, так как меня узнают, но этот фантастический Ливен, этот необычный человек ездит по окрестностям уже длительное время и покупает продукты. Никто не удивится, увидев его. Он и привезет черный портфель.

Дебре остановился, чтобы отдать должное блюду:

— Великолепна эта начинка. Из чего она сделана?

— Поджаренный лук, томаты и зелень. Майор, к чему эта игра в таинственность? Сименон мог бы меня проинформировать.

— Это я ему так приказал. Я не знал вас.

— Положите мне еще яйцо, месье Ливен, — проговорила Жозефина, с очаровательной улыбкой обращаясь к Томасу.

— Вы видите, так было лучше. Портфель достиг своей цели.

— Да, я это вижу, — ответил Томас. Он посмотрел на портфель со списками, которые могли стоить жизни сотням людей.

«Жаль, — думал Томас, — без политики, без секретных агентов, насилия и смерти был бы сегодня прекрасный вечер, был бы прекрасен мир вообще».

Подумав еще немного, Томас сказал:

— Теперь я подам блюдо, которое посвятил мадам Беккер, — «яйца по-беккеровски», — а в голове у него вертелась все та же мысль: «Документы не должны остаться у майора. Он и Жозефина мне симпатичны, и я не хочу им зла, но я не могу, не смею, не должен оставить им портфель».

Майор был в восторге от яиц:

— Очень вкусно, месье. Вы, действительно, великий человек.

Жозефина спросила:

— Вы положили мускат?

— Совсем немного, мадам. Самое главное заключается в том, чтобы растопленное масло и мука, всыпанная в него, оставались светлыми.

Мысли Томаса все время возвращались к портфелю: «Я понимаю Жозефину, я понимаю Дебре, их страна в опасности, немцы напали на них, они защищаются от Гитлера. Но я не хочу пачкать руки в крови», — а вслух он продолжал:

— После того, как положили муку, надо добавить молоко и варить, пока соус не загустеет.

И опять он подумал: «Тогда в идиотской шпионской школе они всучили мне книгу для шифрования. Герою этого романа было очень плохо. Его имя… Ах, да, граф Монте-Кристо». Спокойным голосом он продолжал:

— Вы хотите попасть в Англию, майор. Каким маршрутом?

— Через Мадрид и Лиссабон.

— А это не опасно?

— У меня есть фальшивые документы.

— И все же. Если у вас найдут эти бумаги, ведь, как сказала мадам, в городе полно шпионов и агентов.

— Я должен рисковать. Сименону надо вернуться в Париж, а у меня здесь нет никого из помощников.

— Однако же, напротив…

— Кто?

— Я!

— Вы?

«Черт бы побрал все эти секретные службы», — подумал Томас и браво ответил:

— Конечно. Я не могу представить себе, что немцы получат документы. — «Для меня также немыслимо, если они останутся у вас», — пронеслось у него в голове. — Вы теперь знаете, насколько я надежен, — продолжал он. — Кроме того, меня охватил спортивный азарт.

Оторвав взгляд от яиц, Жозефина сказала:

— Месье Ливен прав, Мориц, ты будешь для немцев и их шпионов как красная тряпка для быка.

— Правильно, моя дорогая, но как спасти документы от абвера?

«От абвера и других секретных служб», — подумал Томас и предложил:

— Я встретил в Тулузе банкира по имени Линдер. Он ожидает жену и уезжает в Южную Америку. Линдер предложил мне стать его партнером. Мы поедем через Лиссабон.

— В Лиссабоне вы могли бы встретиться, — согласилась Жозефина.

Подумав, майор спросил:

— Почему вы хотите это сделать?

— Из убеждения, — ответил Томас.

Майор со значением заговорил:

— Я был бы вам бесконечно благодарен.

— Итак, решено. Я еду по железной дороге в Мадрид. Вы, месье Ливен, по своей транзитной визе можете воспользоваться самолетом.

«Вы очень милы, — думал Томас, — надеюсь, позднее вы не будете иметь зла на меня. Но как же может поступить порядочный человек на моем месте? Я не хочу, чтобы умирали французские агенты, но я не хочу, чтобы умирали и немецкие солдаты. Не только нацисты живут в моей стране».

Вслух же он сказал:

— Это вопрос логики, месье Дебре. На вас спустят всех собак, поскольку немцы вас знают. Я же для абвера чистый лист бумаги.


Игра случая привела к тому, что как раз в это время командующий германскими войсками во Франции генерал фон Штюльпнагель в своей штаб-квартире в парижском отеле «Маястет» поднимал бокал шампанского, чтобы чокнуться с двумя господами. Один из них — адмирал Канарис, шеф немецкого абвера, другой — командир танкового корпуса Эрих фон Фельзенек.

Серебряным звоном зазвучали хрустальные бокалы. Стоя под огромным портретом Наполеона, генералы пожелали успеха друг другу. Пестро выглядела униформа различных родов войск вермахта, блестели орденские колодки. Генерал фон Штюльпнагель провозгласил тост: «За успехи неизвестных и невидимых героев вашей организации, господин Канарис!»

— За несравненно более храбрых ваших солдат, господа!

Генерал фон Фельзенек выпил в тот день немного лишнего. Он улыбнулся многозначительно.

— Не будьте таким скромным, адмирал, — говорил он, — ваши парни совершают чудеса. К сожалению, я не могу вам рассказать о них, так как это государственная тайна. Одно могу сказать — у адмирала светлейшая голова.

Вошли генералы Клейст и Райхенау и увели Штюльпнагеля. Адмирал рассматривал генерала фон Фельзенека с возрастающим интересом. Он взял сигару и спросил как бы между прочим:

— О чем вы только что говорили, герр Фельзенек?

— Я хранитель тайны, герр Канарис. От меня вы не услышите ни слова!

— Кто вас обязал хранить тайну? — поинтересовался Канарис.

— Один из ваших людей, замечательный парень. Преклоняюсь перед ним!

Канарис рассмеялся, но его глаза оставались серьезными.

— Ну, расскажите хотя бы, какой из наших трюков произвел на вас сильное впечатление?

— Ну, хорошо. Я скажу только «черный портфель».

— А, — дружески кивнул Канарис. — Да, да, «черный портфель».

— Вот это был парень, герр Канарис. Как он разыгрывал передо мною американского дипломата! Самоуверенно, спокойно. Его арестовал один из моих офицеров.

Фон Фельзенек от души рассмеялся.

— Он доставлял двух французских шпионов и всю секретную документацию «Второго бюро» в наше распоряжение и нашел время еще для объяснения мне рецептов приготовления супа-айнтопф. Все время я думаю об этом молодце, хотел бы я иметь такого в своем штабе.

— Да, — ответил Канарис, — в нашей фирме есть несколько таких молодцов. Я вспоминаю об этой истории.

На самом деле он и понятия не имел, о чем идет речь, однако инстинктивно чувствовал, что произошло нечто очень серьезное. Небрежно Канарис спросил:

— Подождите… имя этого человека… сейчас… минуточку.

— Ливен. Томас Ливен, герр адмирал! Из абвера Кёльнского округа. Он предъявил мне удостоверение. Томас Ливен. Я никогда не забуду его.

— Ах, да! Конечно, Ливен, — Канарис кивнул адъютанту и взял с серебряного подноса два бокала с шампанским.

— Выпьем, дорогой генерал. Давайте сядем поудобнее, и расскажите мне подробнее о вашей встрече с Ливеном, я горжусь моими людьми.


Телефон звонил, не умолкая. Майор Лооз вскочил с постели. «Бесконечное беспокойство, — думал он, — ну и профессия у меня». Он нашел кнопку ночника, зажег свет, поднял трубку и прокричал: «Лооз». В трубке щелкало, шипело, и, наконец, он услышал: «Правительственный разговор. Соединяю с Парижем, с адмиралом Канарисом». При последних словах острая боль пронзила тело майора. «Печень, — подумал он, — ну, прекрасно, ко всему еще и это». И тут же услышал знакомый голос шефа:

— Майор Лооз?

— Герр адмирал?

— Послушайте, произошло невообразимое свинство…

— Свинство, герр адмирал?

— Знаете ли вы некоего Томаса Ливена?

Трубка выпала из рук майора и покатилась по постели. Из мембраны раздавался голос адмирала. Испуганный Лооз, наконец, нашел трубку.

— Яволь, герр адмирал!

— Значит, вы выдавали ему удостоверение сотрудника абвера?

— Яволь, герр адмирал!

— Зачем?

— Ливен был мной завербован, герр адмирал, но связи с ним пока нет.

— С первым же поездом или самолетом приезжайте в Париж. Я жду вас в отеле «Лафаэт». Как можно быстрее.

В отеле «Лафаэт» на авеню Опера располагалась штаб-квартира немецкой военной разведки во Франции.

— Яволь, герр адмирал! — ответил Лооз. — Я приеду так быстро, как смогу. Но что сделал этот человек?

Адмирал рассказал ему. Майор стал белее мела. Он закрыл глаза и упал на постель.

«Нет, нет! Этого не может быть. И я один во всем виноват», — подумал Лооз. В его ушах звучал голос адмирала:

— Ливен располагает именами, адресами и паролями всей французской агентуры. Вы понимаете, что это значит? Он жизненно важен и жизненно опасен для нас. Мы должны задержать его во что бы то ни стало!

— Яволь, герр адмирал! Я возьму с собой самых способных людей. Мы получим документы. Мы обезвредим его. Я сам застрелю его!

— Вы, пожалуй, сошли с ума, майор, — тихо проговорил голос из Парижа, — он мне нужен живой!

«20 августа 1940 года. 2 часа 15 минут.

Внимание!

Совершенна секретно!

Срочность первой степени

От начальника абвера всем частям тайной полевой полиции во Франции.

Разыскивается гражданин Германии Томас Ливен. 30 лет, худощавый, глаза и волосы темные, подстрижен коротко, одевается элегантно, владеет немецким, французским и английским языками. У разыскиваемого подлинное удостоверение сотрудника абвера, выданное майором Фрицем Лоозом, начальником отдела разведки Кёльнского военного округа, немецкий загранпаспорт № 5432311 серии „С“, фальшивый американский дипломатический паспорт на имя Вильяма С. Мерфи. Разыскиваемый выехал из Парижа 15 июня 1940 года на черном „крайслере“ с дипломатическими номерами и американским флагом на крыше автомобиля, имеет пропуск, выданный генералом фон Фельзенеком, его сопровождают женщина и мужчина. Разыскиваемый имеет важнейшие государственные документы. Организовать немедленный розыск. Все сообщения передавать немедленно майору Лоозу, руководителю особой группы „Ц“, в штаб-квартиру тайной полевой полиции в Париже. При аресте Ливена оружие применять только в исключительных случаях».

В то время как эта телеграмма вызвала переполох среди сотрудников тайной полевой полиции и военнослужащих вермахта и, в частности, у капитана, который 16 июня дал американскому дипломату бензин, Томас Ливен возвращался на своем «пежо» в Тулузу, держа черный портфель на коленях.

В заведении «Жанне» уже спали. Ресторан был закрыт, и только в салоне с огромным зеркалом и плюшевой мебелью горел свет. Мими, Сименон и владелица заведения ожидали Томаса. Когда он вошел, присутствующие издали вздох облегчения.

— Мы очень беспокоились о вас, — сказала хозяйка.

— Да, действительно? — спросил Томас. — И это после того, как вы сами меня послали?

— Это сделано по приказу, — вскричал полковник, — и я вообще не понимаю, почему портфель у вас?

Томас взял бокал и налил из бутылки, стоявшей на столе, коньяк.

— Я предлагаю тост за наше будущее. Настало время расставания, мои дорогие. Я убедил майора Дебре, что будет лучше, если я привезу документы в Лиссабон. Вы, господин полковник, возвращаетесь в Париж и связываетесь с «Лотосом-4». Что это у вас означает?

— Это означает подполье, — ответил полковник Сименон.

— Желаю успеха, — сказал Томас. Он посмотрел на хорошенькую хозяйку. — И вам желаю успехов, Жанне, пусть процветает ваше заведение.

— Мне будет очень не хватать вас, — жалобно произнесла она. Томас поцеловал ей руку.

— Расставание всегда печально.

Мими, обычно радостная и веселая маленькая Мими, разрыдалась. Сквозь слезы, всхлипывания и стоны послышался ее высокий голос:

— Это глупо. Извини меня, я совсем не хотела плакать.

Несколько позднее, лежа рядом с Томасом в постели, она шептала сквозь шум дождя:

— Я все передумала снова и снова, очень мучилась…

— Я все понимаю, — сказал Томас, — ты думаешь о Сименоне, не так ли?

Она повернулась, легла на грудь Томаса. Ее слезы капали на его губы. Они были солеными и теплыми.

— Мой дорогой, я тебя очень люблю, но последние недели, проведенные в этом доме, показали мне, что ты не рожден для брака.

— Если ты Жанне имеешь в виду… — начал он, но она его перебила:

— Не только, вообще. Ты рожден для женщин, но для всех, а не какой-либо одной. Ты не можешь быть верным…

— Я понимаю, Мими.

— Не таким, как Юлиус. Он менее умный, чем ты, но он более романтичен и идеалистичен.

— Малышка, ты не должна извиняться. Я давно говорил об этом. Вы оба французы, любите свою Родину, которой у меня в настоящее время нет. Поэтому я хочу уехать, а вы — остаться здесь.

— И ты можешь меня простить?

— Тут вообще нечего прощать.

Она прижалась к нему, шепча:

— Пожалуйста, не будь таким хорошим, дорогой, а то я начну опять плакать. Как ужасно, что нельзя выходить замуж за двух мужчин сразу.

Томас рассмеялся. Он повернул голову. Черный портфель, который лежал под подушкой, мешал ему. Томас решил не выпускать его из рук до отлета из Тулузы. То, что он решил сделать, требовало времени, а в Тулузе его не было у него. В Лиссабоне он намерен был позаботиться о том, чтобы документы никому не принесли несчастья.

— Спасибо, дорогой, — проворковала Мими.

— За что?

— За все.

Она хотела поблагодарить его за веселый нрав, за короткие мгновения счастья, за мерцающий огонь его души, за первоклассные рестораны и отели, за роскошь и комфорт, которыми он окружал ее. И она выразила свою благодарность под шум дождя в наступившие утренние часы любовью.


Томас не знал, что вермахт Великой Германии и ее абвер разыскивают его как иголку в стоге сена. Тем не менее он был переполнен радостью, когда к нему на кухню ворвался Вальтер Линдер, едва переводя дыхание.

— Моя жена нашлась! — сказал он.

Томас составил с огня кастрюлю, в которой готовил луковый суп.

— Где? Когда?

— Здесь, в Тулузе, — плача и смеясь, объяснял Линдер. Ясно было, что Линдер очень любит свою жену.

— Я зашел в маленькое кафе на площади Капитоля, чтобы сыграть там в шахматы, и вдруг услышал женский голос: «Извините, не знакомы ли вы с господином Линдером?» — и в следующий момент она закричала: «Вальтер», падая в мои объятия.

Линдер подхватил Томаса и закружился с ним в радостном танце, разбив при этом блюдо с салатом.

— Быстрее бежим в консульство, — кричал Линдер, — теперь мы можем ехать. Боже мой, как я рад, что начинается новая жизнь.

«И я тоже», — думал Томас. Будущие партнеры направились в один из южноамериканских банков, чтобы подготовиться к отъезду. Дело заключалось в том, что ни одна из пограничных с Францией стран не выдавала к тому времени въездных виз. Самое большее, на что можно было рассчитывать, — это получить транзитную визу, но для этого надо было иметь въездную визу страны, в которую выезжаешь.

После того как Вальтер Линдер показал консулу Аргентины документы, подтверждающие наличие счета на его имя в банке «Рио ла Плато» на сумму более миллиона долларов, он немедленно получил въездную визу на себя и свою жену. Линдер объяснил консулу, что он также хочет, чтобы в Буэнос-Айрес отбыл вместе с ним его партнер Жан Леблан.

Настоящую визу на фальшивом паспорте месье Леблан получил без промедления. Отъезд встал на повестку дня.

Для того, что он задумал, Томас разработал детальный план. От выполнения этого плана зависело очень многое, и прежде всего его жизнь. После того как он еще раз поговорил по телефону с майором Дебре, был составлен следующий календарный план:

28 августа вылет вместе с семьей Линдер в Марсель.

29 августа выезд майора Дебре поездом через Барселону и Мадрид в Лиссабон.

30 августа вылет Томаса из Марселя в Лиссабон.

10 сентября отплытие на португальском лайнере «Генерал Кармона» в Буэнос-Айрес.

С 3 сентября после 22 часов каждого вечера Томас и Дебре должны ждать друг друга в казино «Эсториал», где Томас должен передать майору пресловутый портфель. Томас надеялся, что за период между 30 августа и 3 сентября он сможет внести изменения в списки и досье и таким образом обезвредить их.


С подкупающей улыбкой молодой элегантный господин вошел 29 августа в представительство американской авиакомпании в Марселе и обратился в окошечко предварительных заказов авиабилетов:

— Доброе утро, месье, мое имя Леблан, я хотел бы получить билеты на себя и семью Линдер.

— Секундочку, пожалуйста, — служащий посмотрел свои списки. — Да, конечно. Завтра в 15 часов 45 минут, — и стал заполнять бланки билетов.

В это время перед представительством остановился маленький автобус. Из него вышли два пилота и стюардесса. Из их разговора Томас понял, что они только что приземлились, но уже завтра в 15 часов 45 минут снова вылетают в Лиссабон. И тут его осенило.

Стюардесса, не старше 25 лет, была элегантной, у нее были миндалевидные глаза, длинные ноги, золотисто-коричневый цвет кожи и великолепные волосы каштанового цвета, которые мягкими волнами падали на прекрасный лоб.

Томас знал этот тип женщин. Тридцать секунд ушло у него на воспоминания о Мими и Жанне.

«Ну, что же, — подумал Томас, — обстоятельства изменились».

Стюардесса отстала от своих товарищей и, проходя мимо Томаса, уронила губную помаду.

«Я действую из благородных побуждений», — подводил Томас этическую базу под свой план. Он поднял губную помаду и подал ее девушке.

— Большое спасибо, — проговорила она.

— Можем мы теперь идти? — спросил Томас.

— Как это понимать?

— Или у вас есть здесь еще дела? Я охотно подожду, затем мы пойдем в «Гранд Отель», где я живу, и выпьем там аперитив, обедать, пожалуй, лучше всего у «Гвидо», а после обеда пойдем купаться.

— Но позвольте!

— Не хотите купаться, тогда отдохнем в отеле.

— Ну, знаете, со мной такого еще не бывало.

— Милая сеньорита, я приложу все усилия к тому, чтобы завтра вы повторили эти слова.

Томас достал из жилетного кармана свои любимые часы и нажал кнопку репитера. Часы пробили 9 часов 55 минут.

— В половине двенадцатого жду вас в баре «Гранд-Отеля». Вы взволнованы. Я знаю, что оказываю сильное воздействие на женщин.

Девушка откинула голову назад и презрительно его оглядела. Ее высокие каблучки возмущенно простучали по каменному полу представительства.

Томас пришел в «Гранд Отель» заранее, сел в баре и заказал виски. Стюардесса появилась в 11 часов 33 минуты.


Вместе с супругами Линдер и другими пассажирами Томас шел по взлетной дорожке, направляясь к ожидавшему их самолету. На нем был костюм из серой фланели, белая рубашка, синий галстук и черные туфли. На трапе у входа в салон самолета стояла Мабель Хастингс — стюардесса.

— Хелло, — поприветствовал ее Томас.

— Хелло, — ответила она, и золотистые искорки блеснули в ее глазах.

Такого вечера, какой они провели с Томасом, в ее жизни еще не было. После обеда у «Гвидо» они пошли купаться, а затем решили отдохнуть. Мабель остановилась в этом же отеле. Утром 30 августа она, сама не предполагая, оказала Томасу еще одну любезность. Помогая ей упаковывать чемодан, он положил в ее вещи черный портфель.

Самолет выруливал на взлетную полосу. Томас смотрел в окошко на подстриженные лужайки и пасущихся овец. «Овцы приносят счастье», — подумал он. Затем его взгляд остановился на автомобиле, резко затормозившем у здания аэровокзала. Из машины выскочил человек в измятом коричневом плаще. Лицо человека блестело от пота. Он бежал к самолету, размахивая руками.

«Бедный малый, — подумал Томас сочувственно, — сейчас самолет взлетит, а он останется».

И действительно, пилот включил на полную мощность двигатели, последний контроль перед стартом. Томас еще раз посмотрел на машущего руками человека. Пот прошиб его. «Лицо… я где-то видел его. Я знаю этого человека». И вдруг Томас вспомнил. Он встречался с этим человеком в управлении гестапо в городе Кельне. Это был майор Лооз, офицер немецкого абвера!

«Они охотятся за мной, — думал Томас. — Но, слава Богу, через пять секунд самолет взлетит, и второе свидание с герр Лоозом не состоится». Однако самолет не взлетел. Моторы были заглушены. Из кабины пилотов вышла Мабель Хастингс и объявила:

— Дамы и господа, нет никаких оснований для беспокойства. Мы получили сообщение по радио, что опоздавший пассажир должен обязательно вылететь нашим рейсом. Мы возьмем его и через несколько минут взлетим.

Майор Лооз, поднявшись на борт, извинился перед пассажирами за свое опоздание на английском языке и посмотрел на Томаса Ливена. Томас окинул майора ничего не выражающим взглядом.


Лиссабон! Узкий балкон свободы и мира в охваченной войной и варварством, опустошаемой Европе.

Лиссабон! Фантастический рай богатства, изобилия, красоты и элегантности в мире бедствия и нужды.

Лиссабон! Эльдорадо для секретных служб всех стран мира. Арена невообразимых авантюр и интриг. С момента приземления Томас стал участником одной из них.

Преследуемого майором Лоозом Томаса подвергли строжайшему досмотру. Таможенные чиновники перетряхнули весь его багаж, простучали чемодан, прощупали одежду, раздели и осмотрели кожу тела. Очевидно, португальская секретная служба получила соответствующие указания. Но, к великому огорчению таможенников, они ничего не нашли: ни крупной суммы в долларах, ни черного портфеля. С вымученными улыбками они извинились и отпустили Томаса. Супруги Линдер уже давно ожидали его в отеле.

Томас прошел к стойке паспортного контроля. Лооз следовал за ним. Получив паспорт, Томас встал в очередь на такси. Лооз встал за ним. До сих пор они не обменялись ни словом. «Ну, теперь я заставлю тебя побегать, старина», — подумал Томас, прыгая в такси. Лооз сел в следующее. Оба такси отъехали одновременно, направляясь к центру Лиссабона, расположенного на семи холмах. В свое время Томас провел в этом городе шесть недель отпуска и хорошо знал столицу Португалии. На площади Дон Педро он остановил такси и вышел из машины. Такси майора тоже остановилось. Многочисленные кафе со столиками, выдвинутыми на тротуары под сень деревьев, окружали площадь. Они были заняты португальцами и эмигрантами, страстно спорившими между собой. Отовсюду слышались языки всех стран Европы. Томас смешался с толпой. Майор следовал за ним, не спуская с него глаз.

«А сейчас мы немножко побегаем, — мысленно обратился Томас к майору, — движение полезно для здоровья».

Томас быстро зашагал по узким улочкам, ведущим к морю, затем поднимался по крутым спускам к центру, использовал проходные дворы, неожиданно сворачивал за углы, не превышая при этом темпа, который бы позволил майору не терять его из виду. Более часа продолжалась эта игра, затем Томас сел в такси и, преследуемый майором, поехал в рыбацкую деревушку Кашас, расположенную поблизости от пляжного предместья Эсториал. Он знал здесь уютный ресторан, построенный на террасах, выходящих к морю.

Багровое солнце садилось в море. Наступил вечер с легким освежающим ветерком. Маленькая рыбацкая деревушка, лежавшая у впадения реки Тахо в море, являла собой одно из самых живописных мест в окрестностях Лиссабона. Томас с радостью наблюдал картину возвращения к берегу рыбацких лодок.

Такси остановилось перед рестораном. Сзади затормозил автомобиль Лооза. Офицер немецкого абвера вдыхал свежий воздух, еле переводя дыхание. Вид его вызывал жалость. Глядя на него, Томас решил окончить игру. Он подошел к майору Лоозу, вежливо снял шляпу из тонкой соломки и ласково, дружески заговорил с ним, как с ребенком:

— Здесь мы сможем немножко отдохнуть, последние дни были для вас, очевидно, очень напряженными.

— Пожалуй, можно так сказать, — Лооз пытался сохранить престиж своей профессии, — но, если бы вы и на край света поехали, Ливен, вы не ушли бы от меня.

— Нет, нет, старина, мы не в Кёльне, здесь немецкий майор немного значит.

Лооз проглотил слюну.

— Не могли бы вы оказать мне любезность и называть меня Леманном, месье Леблан?

— Прекрасно. Этот тон мне нравится больше. Давайте присядем. Посмотрите вниз на море. Не правда ли, прекрасно?

Они взглянули на рыбачий флот: большое количество лодок под парусами, подобно огромной стае бабочек, направлялось в устье Тахо. Как и тысячу лет назад, вытаскивали рыбаки свои лодки по круглым бревнышкам на берег, покрикивая и напевая. Женщины и дети помогали им. Повсюду на побережье в темноте замелькали огоньки.

Глядя вдаль, Томас поинтересовался:

— Как вы меня нашли?

— Мы шли за вами до Тулузы, буквально по следам, а потом потеряли вас. Дамы из заведения мадам Жанне вели себя превосходно: ни угрозами, ни обещаниями не удалось вырвать из них ни слова.

— Кто же меня предал?

— Жалкий субъект, его имя Альфонс. Вы доставили ему в свое время какую-то неприятность.

— Да, да, я защитил бедную Бебе, — мечтательно проговорил Томас и, переведя взгляд на майора, продолжил — Португалия — нейтральная страна, герр Леманн, я предупреждаю, что буду защищаться.

— Но, месье Лив… простите, Леблан, вы руководствуетесь совершенно неправильными представлениями. Я имею поручение от адмирала Канариса сообщить вам, что, в случае вашего возвращения в Германию, вы признаетесь полностью невиновным, кроме того, у меня есть поручение купить известный вам черный портфель. Сколько вы за него потребуете? — майор наклонился к столу. — Я знаю, что документы еще у вас.

Томас опустил глаза, затем встал и извинился.

— Я должен позвонить.

Он пошел к телефонной будке, опасаясь звонить из ресторана, так как при сложившейся ситуации это не отвечало бы безопасности, и позвонил в отель «Палац до Эсториал Парк». Американская стюардесса тут же взяла трубку.

— О, Жан, где же ты? Я так тоскую по тебе.

— Это затянется до позднего вечера. У меня деловой ужин. Да, когда я помогал тебе укладывать вещи, по рассеянности положил туда черный портфель. Будь добра, отнеси его портье, пусть он положит его в сейф.

— Охотно, дорогой, и учти: утром я вылетаю в Дакар, так что не задерживайся.

Оканчивая разговор, Томас почувствовал, что кто-то находится у телефонной будки и пытается подслушивать. Резким движением он открыл дверь. С громким криком от двери отскочил худой человек, прижимая руки к шишке на лбу.

— О, пардон, — произнес Томас, поднимая глаза на мужчину, и вдруг громко расхохотался. Он узнал его. В мае 1939 года этот человек выдворил Томаса из Англии.


Часть 3
Охота за списками французской агентуры

«Однако каким образом сотрудник британской „Секрет Сервис“ мистер Ловой мог очутиться здесь, на окраине Лиссабона? Что ему надо? Не сошел ли я с ума?» — подумал Томас.

Он решил провести эксперимент. Изобразив удивление на лице, Томас вежливо обратился к этому человеку:

— Как поживаете, мистер Ловой?

— Хуже, чем вы, мистер Ливен, — ответил возмущенно мужчина, — думаете, мне доставляет удовольствие бегать за вами по всему Лиссабону, и вот теперь еще этот удар дверью.

Ловой вытер платком пот с лица. На лбу у него вздулась, принимая все большие размеры, огромная шишка красноватого оттенка.

«Ага, значит, не я сумасшедший, а мир, в котором я живу», — думал Томас. Он глубоко вздохнул и, прислонясь к телефонной будке, спросил:

— Как вы очутились в Лиссабоне, мистер Ловой?

— Я был бы вам очень благодарен, если бы вы называли меня мистером Эллингтоном. Под таким именем меня знают в Португалии.

— Рука руку моет. В таком случае называйте меня Леблан. Именно так называют меня в Португалии. А вы все же не ответили на мой вопрос.

Человек, который в настоящий момент назывался Эллингтоном, скептически осведомился:

— Вы что, все еще считаете нас, сотрудников секретных служб, за идиотов?

Человек, который в настоящий момент назывался Лебланом, вежливо попросил:

— Пожалуйста, разрешите мне не отвечать на этот скользкий вопрос.

Британский агент подошел вплотную к Томасу:

— Послушайте, мы знаем, что непосредственно за вами стоит сам адмирал Канарис. Думаете, в Лондоне не читают немецкие радиограммы?

— Я полагал, они зашифрованы.

— У нас есть дешифровальные коды.

— А немцы имеют соответственно ваши? — спросил Томас и предложил с иронией: — Почему бы вам не собраться вместе и не сыграть в дурачка с открытыми картами?

— Я знаю, что вы циник, у вас нет ничего святого. Я раскусил вас еще тогда, в 1939 году, в аэропорту. Вы — субъект без чести, без морали, без Родины!

— Ах, вот как!

— И поэтому я сразу же сказал: дайте мне возможность с ним поговорить. Он понимает только один язык — и именно этот, — Ловой пошевелил большим и указательным пальцами.

— Минуточку, лучше все по порядку. Ответьте мне, как вы очутились в Лиссабоне?

Ловой рассказал. Английская секретная служба, действительно, перехватывала все радиограммы, которые майор Лооз направлял по розыску Ливена. Последняя радиограмма содержала указание майору Лоозу последовать за разыскиваемым в Лиссабон.

— Я вылетел сразу же специальным рейсом. За два часа до вашего прибытия я прилетел в Лиссабон и следил за вами от аэропорта до этого места. Я полагаю, что человек, сидящий на террасе, — майор Лооз.

— Очень тонкое наблюдение, — заметил Томас. — Вы еще лично не знакомы?

— Нет.

— Боже мой, пойдемте в ресторан, я познакомлю вас, мы вместе поужинаем, разумеется, закажем устрицы.

— Прекратите болтовню. Мы знаем, что вы ведете двойную игру! Вы владеете черным портфелем с важнейшими документами относительно французской агентурной сети в Германии и Франции. Я не допущу, чтобы эти документы попали к Лоозу. Он предложит вам деньги, много денег.

— Ваши слова да Богу бы в уши.

— Но я предлагаю даже больше, чем Лооз, — презрительно улыбнулся Ловой, — ведь вас интересуют только деньги, для вас не существует ни чести, ни совести, ни раскаяния.

— Так, — сказал Томас, — теперь замолчите. Кто воспрепятствовал моему возвращению в Англию и миру в этой стране? Кто помог разрушить мою жизнь? Вы и ваши проклятые секретные службы. И после этого вы думаете, что я буду с вами сотрудничать, сэр? — И про себя подумал: «Вот теперь вы все у меня получите по очереди».


— Извините мое отсутствие, — проговорил Томас, вернувшись через некоторое время к Лоозу.

— Вы встретили знакомого? Я видел вас у телефонной будки.

— Одного старого знакомого и вашего конкурента, герр Леманн.

На террасе зажглись китайские фонарики, и из глубины бухты все еще звучала радостная песня рыбаков. Легкий ветерок доносился с устья бухты и нагонял облако, принявшее цвет розового перламутра.

Лооз нервно переспросил:

— Конкурента?

— Господин работает на «Секрет Сервис».

Лооз стукнул кулаком по столу и крикнул, теряя самообладание:

— Вы паршивая собака.

— Нет же, — ответил Томас, — нет, Леманн. Если вы не будете вести себя прилично, я оставлю вас здесь одного.

Майор взял себя в руки:

— Вы немец. Я апеллирую к вашему чувству Родины.

— Леманн, последний раз предупреждаю, вы должны вести себя прилично.

— Поедемте со мной в Германию. Даю вам честное слово офицера абвера, вам ничего не будет. В честном слове офицера абвера нельзя сомневаться.

— Но лучше всего в него не верить, — закончил Томас.

Майор проглотил слюну:

— Тогда продайте мне черный портфель, я предлагаю за него три тысячи долларов.

— Мистер из Лондона предлагает вдвое больше.

— А сколько же вы за него хотите?

— Глупый вопрос. Столько, сколько я могу за него получить.

— Вы субъект без чести.

— Да. Это только что констатировал ваш коллега внизу.

Цвет лица майора менялся ежесекундно.

— Сколько, Леманн, сколько?

— Я могу… я должен связаться с Берлином и получить новые инструкции.

— Связывайтесь, Леманн, связывайтесь, и побыстрее. Мой лайнер отплывает через пару дней.

— Скажите мне только одно, как удалось вам провезти документы, ведь вы были буквально до кожи обысканы таможенниками.

— Я прибег к помощи других лиц, — ответил Томас и с нежностью подумал о Мабель. — Знаете, Леманн, для такого трюка необходима мелочь, на которую вы и вам подобные не способны.

— Что конкретно?

— Обаяние!

— Вы презираете меня, не так ли?

— Герр Леманн, я вел счастливую жизнь и был добропорядочным гражданином. Вы и ваши коллеги из Англии и Франции виновны в том, что я сегодня нахожусь здесь. Должен ли я за это вас любить? Я никогда не хотел иметь с вами никаких дел. Где вы остановились?

— В отеле «Каса синьора де Фатима».

— А я проживаю в «Палац до Эсториал-Парк». Господин из Лондона где-то там же устроился. Спросите вашего шефа, как он оценивает черный портфель, ваш коллега сегодня ночью пошлет такой же запрос своему шефу. Ну, наконец, хватит. Я хочу есть.

Ночь была теплой. В открытом такси Томас возвращался в Лиссабон. Он смотрел, как гребни волн, освещаемые лунным светом, накатываются на песок, на роскошные виллы по обеим сторонам дороги, на ананасовые и пальмовые рощи, на здания романтичных ресторанчиков, из которых доносились танцевальная музыка и женский смех. Проехал мимо людного пляжа «Эсториал», сияющего огнями казино, мимо двух больших отелей.

«Европа все больше погружается в грязь и пепел, а здесь еще живут, как в раю», — думал Томас. В отравленном раю, в смертельном саду Эдема, набитом рептилиями всех наций, которые жалят и угрожают друг другу. В столице Португалии было место их встречи. Здесь они делались важными, собираясь в стаи, эти господа из так называемой «пятой колонны», эти арлекины черта.

В сердце Лиссабона, на шикарной Працо Дон Педро, покрытой черно-белыми квадратами камней, Томас вышел из такси. Уличные столики многочисленных кафе были все еще заняты. Церковные часы пробили 11 часов вечера. И не отзвучали еще удары колоколов, как португальцы и беженцы из Австрии, Германии, Польши, Франции, Бельгии, Чехословакии, Голландии и Дании выскочили из-за своих столов и побежали за угол Працо Дон Педро. Томаса затянуло это море человеческих тел и увлекло за собой.

В конце площади располагалось огромное здание газетных издательств. Над крышей на световом табло появились последние известия. Тысячи глаз впились в светящиеся буквы, которые для очень многих являлись решением жизненных вопросов. Томас читал:

«ДНВ (немецкое информбюро). Рейхсминистр фон Риббентроп и итальянский министр иностранных дел Чиано, встретившись в Вене в замке Бельведер, окончательно договорились о прохождении венгеро-румынской границы».

«УР (английская радиостанция). Германские Люфтваффе продолжают массированные бомбардировки Англии. Тяжелые потери несут Лондон, Ливерпуль и другие города».

«ИНС (итальянское информбюро). Массированные налеты итальянских ВВС на Мальту, концентрированные бомбардировки британских баз снабжения в Северной Африке».

Томас, обернувшись назад, посмотрел на лица людей. Он увидел мало равнодушных, но очень много испуганных и измученных, потерявших надежду, преследуемых людей.

По пути в отель Томаса остановили три раза. Это были прекрасные юные девушки: венка, парижанка и пражанка. Самой молодой, почти ребенку, которая выглядела, как мадонна, он дал денег и пожелал счастья. Девушка успела сказать ему, что она испанка, бежала из франкистской Испании.

Опьяняюще пахли цветы в холле шестиэтажного отеля, сам холл которого казался экзотическим садом. Томас чувствовал на себе внимательные, недоверчивые, тревожные, ожидающие взгляды людей. Здесь слышались почти все европейские языки. Но это были не обездоленные, пострадавшие и потерявшие надежду эмигранты, а секретные агенты, мужчины и женщины, которые в роскоши и неге исполняли общее дело во имя своих отечеств.

Вступив в свои апартаменты, Томас почувствовал мягкие руки, обвившие его голову, и уловил запах косметики, употребляемой Мабель Хастингс. Костюм юной стюардессы состоял только из жемчужного ожерелья.

— Ах, Жан, наконец-то. Как я тебя ждала, — она стала нежно его целовать.

Он деловито осведомился:

— Где черный портфель?

— Депонирован в сейфе отеля, как ты меня просил по телефону.

— Отлично, тогда мы будем говорить только о любви.


На следующее утро в 8 часов 30 минут Мабель Хастингс вылетела в Дакар. В это же утро, в 10 часов, Томас приступил к осуществлению своей мести мучителям из германской, английской и французской разведок.

В самом большом книжном магазине города на авенида да Индия появился элегантно одетый господин и поинтересовался планами немецких и французских городов. Такие планы имелись в «Бедекере» и в отдельных изданиях 1935 года. Купив их, Томас отправился на главный почтамт. Его шарм, искусство убеждать покорили пожилую чиновницу, и она предоставила Томасу на один час телефонные книги пяти немецких и четырнадцати французских городов.

Главный почтамт Лиссабона располагал полным комплектом телефонных справочников всех европейских городов.

Из этих книг Томас выписал 120 имен и адресов. На Рио до Августа он купил пишущую машинку и бумагу. Затем, возвратясь в отель, взял у портье черный портфель и направился в свои апартаменты. Перед его окнами располагался парк со сказочными растениями, фонтанами и попугаями. Томас заказал кельнеру томатный коктейль и принялся за работу.

Он открыл черный портфель. В нем находились шесть машинописных листов бумаги, а также чертежи новой военной техники: тяжелого танка, огнемета и истребителя-бомбардировщика.

«Самое лучшее было бы сразу выбросить техническую документацию в клозет, — подумал Томас, — но ведь майор Дебре знает о ней и сразу же обратит внимание на ее отсутствие. А вот господа Лооз и Ловой о ней не знают. Они хотят получить списки агентуры».

Он посмотрел на машинописные листы. На них были фамилии и адреса сотрудников «Второго бюро», агентов в Германии и во Франции, всего 117 человек. После каждой фамилии и адреса стояли пароль и отзыв. С первым надо обратиться к агенту, вторым он должен ответить. Только после обмена ими можно было быть уверенным в том, что перед тобой агент, а не постороннее лицо.

Томас прочитал первые строки: Виллибальд Лор, Дюссельдорф, Седанштрассе, 34 — пароль: «Не видели ли вы серого карликового пуделя с красным ошейником?», отзыв: «Нет, но в Листенбройхе продается мед»; Адольф Майер, Берлин-Грюневальд, Бисмаркштрассе, 145 — пароль: «Не ваши ли голуби сидят на медной крыше садового домика?», отзыв: «Не размахивайте руками, ваш гардероб не в порядке». И так далее. Томас покачал головой и вздохнул, затем вставил лист бумаги и развернул план Франкфурта-на-Майне. Из мюнхенской телефонной книги он выбрал фамилию Фридрих Кессельхут. Напечатал ее и склонился над планом Франкфурта-на-Майне. «Выберем, пожалуй, Эрлен-штрассе», — думал он. Это была короткая улица. Томас посмотрел на масштаб плана. «Сколько домов могло быть на этой улице? — прикидывал Томас. — 30–40, но не более 60». Он напечатал под фамилией Кессельхута, Франкфурт-Майн, Эрленштрассе, 77. Пароль: «Блондинка или брюнетка маленькая продавщица у Фехенхайма?», отзыв: «Вы должны гарцские котлеты быстрее есть, они дурно пахнут». Так, следующий.

Пауля Гигенхаймера из Гамбурга Томас переселил в Дюссельдорф в дом 51 на улице Рубенштрассе. Пароль: «Джону Голсуорси было 66 лет». Отзыв: «Мы должны вернуть наши колонии».

«Так, второй тоже есть, осталось 115, — подумал Томас, — и эту глупость я должен печатать три раза. Для Ловоя, Лооза и Дебре. Хорошенькая работа! Но она будет великолепно оплачена».

Он продолжал печатать еще полчаса. Вдруг у него в голове промелькнула ужасная мысль. Он подошел к окну и стал смотреть в парк. «Проклятье, — думал Томас, — так не пойдет. Я рассчитывал заменить списки, потому что настоящие принесли бы многим людям горе, независимо от того, в чьи руки они попадут: в руки немцев, англичан или французов. Вместе с тем мне хотелось отомстить всем идиотам, которые испортили мою жизнь. Но мщу ли я им таким образом? Препятствую ли я новой несправедливости? Если англичане или французы начнут работать с моим списком, они быстро обнаружат липу. Это было бы прекрасно! Но немцы! Предположим, что имеется однофамилец мюнхенского Кессельхута во Франкфурте, тогда гестапо арестует всех Кессельхутов и начнет их пытать. А это ведь первая фамилия в списке, в котором еще 116 фамилий. Может быть, господа и из этих секретных служб поймут, что я их обманул, и выбросят мои списки? Но после того, что мне пришлось пережить, я не могу в это поверить. Однако 3 сентября за списками явится Дебре. Что же мне делать?»

Зазвонил телефон. Томас отвлекся от своих мыслей и взял трубку. Он закрыл глаза, услышав знакомый голос:

— Это Леманн. Я переговорил с известным вам господином. Итак, шесть тысяч.

— Нет, — ответил Томас.

— Что «нет»? — тревога звучала в голосе майора из Кёльна. — Вы уже продали?

— Нет.

— Так что же?

Томас задумчиво посмотрел на лист бумаги, лежавший в машинке:

— Я еще веду переговоры и приму ваше предложение во внимание. Позвоните, пожалуйста, завтра.

«Фрица Лооза я должен записать в мой список», — подумал он раздраженно. Затем собрал все бумаги в портфель и отнес его портье, который спрятал его в сейф.

Томас хотел совершить прогулку и подумать, как решить стоявшую перед ним проблему. Он должен, обязан ее решить!

В холле он увидел агента Ловоя. Шишка на его лбу стала еще больше. Ловой вскочил с кресла и подошел к Томасу. Глаза британца хищно блестели:

— Как с портфелем? Я его отчетливо видел.

— Я веду еще переговоры. Спросите меня завтра.

— Послушайте, я предлагаю вам значительно больше, чем ваши наци.

— Да, да, хорошо, — проговорил Томас и, погруженный в свои мысли, вышел на солнечную улицу.

На авениде да Либердаде он остановился. По ней шла похоронная процессия. Полиция перекрыла движение. Прохожие снимали шляпы. Слышны были молитвы, пахло ладаном. Вдруг послышался смех. Смеялся молодой господин, бестактно нарушая торжественную тишину.

— Грязный иностранец, — старая женщина плюнула Томасу под ноги.

— Да, мамаша, да, — сказал он и, зажав зонтик рукой, поспешил на главный вокзал.

В зале ожидания Томас подошел к газетному киоску с иллюстрированными изданиями всех стран мира. Черчилль и Гитлер, Геринг и Рузвельт мирно висели рядом в окружении обнаженных девиц и молодцев.

— Газеты, пожалуйста, — попросил Томас, еле переводя дыхание, — все французские и все немецкие.

— Но они позавчерашние.

— Ничего, давайте что есть и даже все старые.

— Вы что, пьяны?

— Трезв, как стеклышко, быстрее, папаша!

Старик пожал плечами и продал весь завалявшийся остаток старых номеров «Рейха», «Фолькишер Беобахтер», «Берлинер Цайтунг», «Дойче альгемайне Цайтунг», «Мюнхенер нойстен Нахрихтен», «Ле Мартин», «Ловре», «Ла Петит Паризьен», «Пари Суар» и старые номера девяти французских провинциальных газет. С пачкой газет вернулся Томас в отель и заперся в своем номере. Он изучал газеты, но только последние страницы, где помещались некрологи.

Много людей умирало ежедневно в Кёльне, Берлине, Париже, Тулузе и других городах. Мертвым гестапо было не страшно.

Томас начал печатать. Работа захватила его целиком. Теперь он мог со спокойной совестью записывать даже настоящие адреса и имена… умерших граждан.

2 сентября 1940 года в магазине кожаных товаров на авениде Дуаче Пачеко наш герой купил два черных портфеля.

Перед обедом он появился с черным портфелем в элегантном салоне сеньора Дос Сантоса. Хозяин салона, один из лучших портных Лиссабона, поспешил ему навстречу и, дружески улыбаясь, пожал руку.

В примерочной с розовыми шелковыми обоями Томас встретил майора Лооза, на котором был прекрасно сшитый костюм из темной фланели.

— Слава Богу, — произнес майор Лооз, увидя входящего Томаса.

В течение трех дней Томас изматывал ему нервы. Он встречался с ним повсюду — в барах, холлах отелей, на пляжах. И все время уклонялся от прямого ответа.

В такую же игру Томас играл с англичанином Ловоем. Обоим он говорил, что его конкурент предлагает все больше и больше. В результате сумма достигла 10 тысяч долларов. На ней Томас решил остановиться.

— До вашего отъезда, — говорил он им, — факт покупки должен строжайшим образом скрываться. Иначе это будет стоить вам жизни. Передача должна состояться в надежном месте.

Лооз выбрал примерочную сеньора Дос Сантоса. При этом он заявил:

— Отличный парень, в его салоне портной сошьет вам в три дня безупречный костюм из лучшей английской ткани. — Лооз коснулся рукой рукава своего костюма. — Пощупайте-ка!

— Действительно, отлично.

— Мы заставим здесь всех работать!

— А кого — всех?

— Всех агентов, которые живут в Лиссабоне.

— И вы называете это заведение надежным местом?

Лооз был в восторге от собственной предусмотрительности.

— Именно так. Неужели вы не понимаете? Никто из моих коллег не может даже подумать, что я нахожусь здесь по службе! Кроме того, я дал Хозе 100 эскудо.

— А кто такой Хозе?

— Закройщик. Нам никто здесь не помешает.

— Деньги при вас?

— Конечно. А списки?

— В этом портфеле.

Затем майор Лооз рассматривал шесть листов с 117 фамилиями и адресами, а Томас — конверт с 200- и 50-долларовыми банкнотами. Казалось, обоим нравилось это занятие. Майор пожал руку Томасу:

— Мой самолет вылетает через час, старина. Я вас действительно полюбил, желаю счастья. Возможно, мы увидимся.

— Надеюсь, нет!

— Ну, тогда хайль Шики! — Лооз поднял правую руку.

— Не понял.

— Так говорят сотрудники нашей миссии в Лиссабоне. Ведь парень имел фамилию Шикльгрубер, а ребята здесь настоящие камерады. Вы должны с ними ближе познакомиться.

— О, нет, спасибо.

— Они не нацисты!

— Разумеется, — ответил Томас, — приятного путешествия, герр Леманн. Передавайте привет герр адмиралу.


«В силу особого политического положения Португалии, журнал „Новости дня“ не демонстрируется», — гласило объявление в фойе кинотеатра «Одеон». Однако показывался немецкий фильм «Крещение огнем».

Томас встретился с Ловоем в одной из лож этого кинотеатра на дневном сеансе. В то время как на экране немецкие «Штукас» бомбили Варшаву, черный портфель и 10 тысяч долларов поменяли своих хозяев. Под грохот разрыва бомб, рушившихся домов и немецких маршей Ловой, стараясь перекричать шум, орал в ухо Томаса:

— Собственно, место встречи нашел я. Мы можем здесь спокойно разговаривать.

— Когда вы летите в Лондон?

— Сегодня вечером.

— Приятного полета.

— Что?

— Я сказал — приятного полета, — прокричал Томас ему в ухо.

Подлинные списки он разорвал и спустил в канализацию. В черном портфеле, хранящемся в сейфе портье, лежал третий экземпляр списка агентуры с фальшивыми адресами и фамилиями, ожидая майора Дебре, который в это время находился в Мадриде. 3 сентября он рассчитывал прибыть в Лиссабон. Они с Томасом договорились встретиться в казино «Эсториал», начиная с 3 сентября в 22 часа каждого вечера.

«Теперь надо провести майора Дебре, — думал Томас, — а затем затаиться до 10 сентября в одном из маленьких пансионатов».

10 сентября отплывал лайнер «Генерал Кармона».

«До этого времени мне лучше всего никому не показываться на глаза, — размышлял наш герой, — господа из Берлина могут понять, какую шутку я сыграл с ними. То, что майор Дебре установит подделку документов, маловероятно, так как он полетит сразу же в Дакар. Но в ближайшем будущем он тоже разочаруется во мне. Бедный парень. Он мне очень понравился, но я не могу поступить иначе. Будь Дебре в моем положении, он бы сделал то же. Уверен, Жозефина, как женщина, меня поймет».


— Мадам, месье, ставок больше нет!

Крупье элегантным движением бросил маленький белый шарик в крутящийся котел. Шарик покатился навстречу движению. Как загипнотизированная, смотрела на его бег дама в красном вечернем туалете, сидевшая рядом с крупье. Ее руки дрожали над несколькими жетонами. Она была очень бледна и очень красива. На вид не более 30 лет, черные волосы были собраны узлом на голове и выглядели как кепи, ее губы выдавали страстную натуру, горящие черные глаза подчеркивали это.

Около часа Томас наблюдал за ней, сидя за стойкой огромного бара большого игорного зала, потягивая виски. Свет люстр освещал дорогие картины на стенах, громадные зеркала в золотисто-белых рамах, толстые ковры, слуг, господ в смокингах, обнаженные плечи женщин, крутящуюся рулетку и катящийся шарик. Шарик остановился.

— Зеро, — объявил крупье около дамы в красном. Она проигрывала уже в течение часа, проигрывала целое состояние. Трясущимися пальцами дама зажгла сигарету, открыла вечернюю сумочку и кинула деньги крупье, который разменял их на фишки. Дама в красном продолжала игру.

За многими столами шла игра, в зале находилось много красивых женщин. Однако Томас смотрел только на нее одну.

Самообладание и азарт, хорошие манеры и страсть к игре этой дамы возбуждали Томаса.

— 27, красное, нечетное, — крикнул крупье. И снова дама в красном проиграла.

Томас перевел взгляд на бар. Бармен, взбивая коктейли, смотрел на даму с сочувствием.

— Кто эта дама? — спросил Томас бармена.

— Сумасшедший игрок. Как вы думаете, сколько она уже проиграла? Очень, очень много!

— Как ее зовут?

— Эстрелла Родригес.

— Замужем?

— Вдова. Ее муж был адвокатом. Мы называем ее консульшей.

— Почему?

— Она консул какой-то банановой республики в Южной Америке.

— Спасибо.

— 5, красное, нечетное!

И снова консульша проиграла. У нее осталось только семь фишек.

Тут Томас услышал за спиной голос:

— Месье Леблан?

Он медленно повернулся. Перед ним стоял маленький толстый мужчина с красным лицом, покрытым потом. Он говорил по-французски.

— Вы месье Леблан, не правда ли?

— Да.

— Идите за мной в туалет.

— Зачем?

— Я должен вам кое-что сказать.

«Проклятье, мои документы! Кто-то из этих собак почуял обман, но кто? Ловой или Лооз?»

— Говорите здесь, — вслух произнес Томас.

Коротышка зашептал ему в ухо:

— Майор Дебре в Мадриде, у него неприятности. Полиция отобрала у него паспорт и запретила выезд из Испании. Он просит вас изготовить и выслать ему фальшивый паспорт.

— Откуда я возьму паспорт?

— Но ведь в Париже у вас была куча паспортов.

— Я их все роздал.

Коротышка, казалось, не слушал Томаса.

— Я сунул конверт в ваш карман, в нем фотография майора Дебре и мой адрес в Лиссабоне, по нему вы принесете паспорт.

— Для начала его надо иметь.

Малыш нервно посмотрел на Томаса.

— Я должен отсюда исчезнуть. Сделайте все, что вы можете. Позвоните мне.

— Послушайте! — крикнул Томас, но коротышка уже скрылся.

«Боже мой! Одни заботы и неприятности! — подумал он. — Что же мне делать? Дебре приятный человек. Я могу доставить ему служебные неприятности, но я не могу бросить его в беде».

Взгляд Томаса скользнул по даме в красном. В этот момент она, бледная и очень расстроенная, поднималась из-за стола. Было ясно, что она все проиграла. Вот тут-то Томаса и осенила идея.

Через 10 минут он уже сидел с Эстреллой Родригес за прекрасно сервированным столом в ресторане казино.

Маленький женский оркестр играл мелодии Верди. Три официанта исполняли поистине балетные номера, подавая «печень по-португальски».

— Великолепно, особенно соус, — похваливал Томас, — вы не находите, мадам?

— Очень вкусно.

— Это благодаря томатному соку. Что-нибудь не так, мадам?

— Почему?

— Вы так строго посмотрели на меня.

Полная достоинств консульша ответила:

— Месье, я не хотела бы, чтобы вы впали в какую-нибудь ошибку. Моим убеждениям противоречит принимать приглашения от незнакомых господ.

— Мадам, джентльмен чувствует, когда он видит перед собой даму. Не забывайте, что я буквально принудил вас поужинать.

Консульша вздохнула и посмотрела на Томаса уже скорее сентиментально.

«Давно ли умер ее супруг?» — думал Томас.

— В момент нервного расстройства и душевной тревоги надо обязательно есть что-нибудь калорийное. Вы, извините, много проиграли? — спросил он.

— Очень, очень много.

— Вы не должны играть, мадам, еще пару месяцев. Дама, которая выглядит так, как вы сейчас, должна проигрывать. И это естественно.

— Ах! — Декольте на платье Эстреллы выдавало ее волнение. — Вы вообще не играете, месье Леблан?

— В рулетку нет.

— Счастливец.

— Я банкир. Игра, на которую я не могу влиять умом, мне скучна.

Прекрасная Эстрелла вдруг заговорила страстно и нервно:

— Я ненавижу рулетку, я ненавижу себя, когда играю!

Томаса все больше захватывала эта женщина. То она кротка, как лань, то в ней пробуждается яростная тигрица.

— Я ненавижу в этом мире рулетку и немцев.

— Простите, не понял.

— Рулетку и немцев, — повторила красавица.

— А!

— Вы француз, месье Леблан, поэтому, я думаю, вы меня поймете.

— Безусловно, мадам, безусловно, а почему, собственно говоря, вы ненавидите немцев?

— Мой первый муж был немцем.

— Я понимаю.

— К тому же директором игорного банка. Надеюсь, мне не надо дальше продолжать?

«Какой-то сумасшедший оборот беседы», — подумал Томас и сказал:

— Конечно, не надо. Нечто доставило бы мне большее удовольствие.

— А именно?

— Финансировать вашу игру в течение вечера.

— Месье Леблан…

— Если вы выиграете, мы разделим.

— Нет. Это полностью исключается. Я вас, вообще, не знаю, — начала было консульша и тут же замолчала. Наступила маленькая пауза. Спустя несколько минут она вновь заговорила:

— Хорошо, мы можем попробовать, но при условии, что разделим выигрыш, если я выиграю.

— Само собой разумеется.

Глаза Эстреллы начали загораться, дыхание стало прерывистым, щеки порозовели:

— Где же десерт? Ах, я так взволнована, я чувствую совершенно точно: теперь я выиграю, я хочу выиграть.

Час спустя темпераментная дама проиграла 20 тысяч эскудо, или 3 тысячи немецких рейхсмарок. Похожая на Марию Магдалину, потрясенная, она подошла к Томасу, сидевшему в баре.

— О Боже, как мне стыдно!

— Но почему же?

— Я не могу сейчас вернуть вам деньги, их у меня нет.

— Рассматривайте их как подарок.

— Невозможно.

В этот момент она выглядела, как ангел мести, изваянный из мрамора.

— За кого вы меня принимаете? Кажется, вы ошиблись во мне, любезный месье!


Будуар был полуосвещен лампочками под красными абажурами. На маленьком столике стояла фотография серьезного господина с большим носом в пенсне. Пожелтевший от времени адвокат Педро Родригес в маленьком формате поглядывал из серебряной рамки на свою вдову.

— Ах, Жан, я так счастлива!

— И я. Эстрелла, сигарету?

— Дай я докурю твою.

Он дал ей докурить и, погруженный в мысли, смотрел на прекрасную женщину. Полночь была далеко позади. В огромной вилле Родригес царила тишина. Слуги спали. Она подвинулась к нему и погладила его.

— Эстрелла, любимая…

— Да, мое сердце.

— У тебя много долгов?

— До сумасшествия много. Вилла заложена, драгоценности тоже. Я все надеюсь выиграть и все выкупить.

Томас посмотрел на фотографию.

— Он много тебе оставил?

— Небольшое состояние… Эта проклятая, чертова рулетка. Как я ее ненавижу!

— И немцев?

— Да, и немцев.

— Скажи, дорогая, интересы какой страны ты представляешь?

— Коста-Рики. А почему тебя это интересует?

— Ты когда-нибудь выдавала костариканский паспорт?

— Нет.

— Но, вероятно, это делал твой муж.

— Да, он выдавал. Знаешь, с начала войны к нам никто не приходил. Я думаю, в Португалии не осталось ни одного костариканца.

— Любимая, но в доме, наверное, осталось несколько формуляров паспортов?

— Я не знаю. Когда Педро умер, я все бланки паспортов, штампы, печати сложила в чемодан и отнесла на чердак. Почему это интересует тебя?

— Эстрелла, дорогая, потому, что я охотно выдал бы один паспорт.

— Паспорт?

— Или несколько паспортов.

— Жан, ты шутишь?

— Нет, совершенно серьезно.

— Что ты за человек?

— В основе неплохой.

— Но что мы должны делать с паспортами?

— Мы можем их продать, прекрасное дитя. Здесь достаточно покупателей. И они много заплатят, а с деньгами ты смогла бы… Надо ли продолжать?

— О! — воскликнула Эстрелла. Она долго думала. Затем спрыгнула с кровати и отправилась в ванную. Когда она вышла, на ней был халат.

— Одевайся!

— Что ты хочешь, мое сокровище?

— Отправиться на чердак.

Чердак был большой и захламленный. Эстрелла осветила его карманным фонариком, и Томас извлек из-под старого ковра деревянный сундук, крепко ударившись при этом головой о балку. Склонившись над сундуком, они вместе открыли крышку. Формуляры, книги, штемпеля, печати и паспорта лежали в нем беспорядочной грудой. Дрожащими пальцами Эстрелла взяла один, другой и начала их перелистывать. Все паспорта без исключения были старыми, покрыты пятнами, фотографии мужчин были крепко приклеены, страницы покрыты бесчисленными штемпелями и пограничными отметками. Срок действия их давно истек. Глубоко разочарованная Эстрелла произнесла:

— Ни одного нового паспорта, все старые и просроченные. С ними мы ничего не сможем предпринять.

— Напротив, — возразил Томас и поцеловал ее, — старые недействительные паспорта самые лучшие.

— Я не понимаю.

— Это очень просто, — ответил Томас Ливен, он же Жан Леблан.

Тогда он не чувствовал, что судьба готовит ему новые приключения, удары и опасности. Открыв крышку сундука, он выпустил джинна из бутылки.


Размеренным шагом с соломенной шляпой на голове, с большой кожаной папкой двигался 4 сентября 1940 года молодой элегантный господин по лабиринту Альфомы, старой части Лиссабона.

В крошечных кривых переулках со старыми дворцами в стиле рококо, выложенными разноцветной плиткой домами горожан играли босые, грязные дети, дебатировали смуглолицые мужчины и спешили женщины на рынок, держа на голове корзины с рыбой и овощами.

Белоснежное белье сушилось на бесчисленных веревках. Черные железные решетки блестели на высоких окнах. Отовсюду, где между стен были проемы, открывался вид на протекавшую невдалеке реку.

Элегантный молодой человек зашел в мясную лавку и купил солидный кусок телячьего филе. В лавке напротив он попросил продать бутылку красного вина, оливковое масло, бутылку мадеры, муку, яйца, сахар и всевозможные приправы. На сверкавшем тысячью красок рынке он купил фунт лука и две великолепные головки салата.

Перед рыночными торговками мужчина снимал шляпу и прощался с ними с обворожительной улыбкой.

Нагруженный покупками, он прошел по узкой и темной Рио до Поко дель Негрос во двор одного из полуразвалившихся домов.

Слепой певец сидел в солнечном углу двора, перебирая струны гитары, и пел высоким голосом. Томас положил монетку в шляпу певца и обратился к нему на португальском языке:

— Добрый день, скажите, пожалуйста, где живет Ренальдо — художник?

— Вы должны пройти во второй подъезд. Ренальдо живет на самом верху.

— Большое спасибо, — сказал Томас, вежливо помахивая шляпой.

Он поднялся по лестнице. На верхнем этаже было две двери, на одной из них он прочитал: «Ренальдо Перейра».

Томас постучал сначала тихо, потом громче. Никто не отзывался. Тогда он нажал на ручку, и дверь со скрипом отворилась. Через темную переднюю Томас прошел в большую мастерскую.

Лучи солнца падали на дюжину портретов, стол, заваленный красками, кистями и бутылками, на пепельницы, полные окурков, и человека лет тридцати, совершенно голого, лежащего на кушетке. Он крепко спал. Густые черные волосы на голове, темные бакенбарды на бледных впалых щеках и борода придавали ему сходство с изображением на одной из картин. Около кушетки валялась бутылка из-под коньяка.

— Перейра! — крикнул Томас. Бородач не реагировал.

— Перейра! — еще раз крикнул он. Но спавший только громче захрапел и перевернулся на другой бок.

— Ну что же, — проговорил Томас, — тогда мы примемся за приготовление обеда.

Через час художник Ренальдо Перейра проснулся. Солнце светило ему прямо в лицо. Из кухни слышался шум и распространялся интенсивный запах лукового супа.

Ласковым голосом он позвал: «Хуанита!.. — Затем встал, надел брюки, рубашку и направился к кухне. — Хуанита, сердце мое, жизнь моя, ты вернулась?» С этими словами он открыл кухонную дверь.

У плиты стоял мужчина, которого он никогда не видел, повязанный старым фартуком, с засученными рукавами, он готовил еду.

— Добрый день, — сказал незнакомец и дружески улыбнулся, — наконец проснулись?

Художник начал вдруг дрожать, нащупал кресло и тяжело в него упал.

— Проклятый алкоголь, — простонал он, — вот куда уже зашло.

Томас налил стакан красного вина и подал его Ренальдо, положив при этом отечески обе руки ему на плечи, и слегка встряхнул.

— Не волнуйся, Ренальдо, это еще не белая горячка. Я из мяса и крови. Меня зовут Жан Леблан. Выпей-ка глоточек, надо это сделать для улучшения состава крови, а затем мы как следует пообедаем.

Художник выпил, облизал губы и спросил:

— Что вы делаете в моей кухне?

— Готовлю луковый суп, телятину в соусе из мадеры.

— Вы сумасшедший?

— А на десерт яичное пирожное. Я знаю, что вы голодны, а вам надо иметь крепкие руки.

— Зачем?

— Для того, чтобы после обеда сделать мне фальшивый паспорт, — мягко ответил Томас.

Ренальдо вскочил, схватив сковородку.

— Вон отсюда, проклятый шпик, или я разобью тебе голову.

— Ну зачем же так, вот письмо для вас, — Томас вытер руки, вынул из внутреннего кармана пиджака конверт и передал его художнику.

Он разорвал его, вынул лист и прочитал.

— Вы знаете Луиса Тамиро? Откуда?

— Наши жизненные пути пересеклись вчера в ресторане «Эсториал». Маленький толстый Луис сообщил мне, что один мой старый друг находится в Мадриде в опасности. У него отобрали паспорт, поэтому ему необходим другой и как можно скорее. Луис Тамиро рекомендовал вас как настоящего, первоклассного художника.

Ренальдо покачал головой.

— Мне очень жаль, но ничего не могу сделать. Я так же сказал и Хуаните, моей жене. Знаете…

— И она вас бросила потому, что вам сейчас плохо. Женщина, которая бросила мужа в беде, когда ему плохо, не стоит даже доброго слова. Увидите, она прибежит обратно, как только у вас появятся деньги.

— Деньги, откуда?

— Я их вам дам.

Ренальдо почесал бороду и покачал головой.

— Послушайте, сейчас война. Чтобы сделать паспорт, надо иметь бумагу с водными знаками, изготовленную специально для паспортов.

— Все это я знаю сам.

— Но такую бумагу не достанешь. Можно подделать старый паспорт. А где его взять?

Пробуя соус, Томас ответил:

— Напоить или избить до потери сознания и забрать паспорт для того, чтобы его подделать.

— Правильно. Но я этого делать не буду. Если я не смогу честно подделывать, то вообще не буду этим заниматься. Я пацифист.

— Как и я, — ответил Томас. — Посмотрите на подоконник. Там лежит небольшой презент для вас.

Ренальдо с трудом поднялся и подошел к окну.

— Что это?

— Это четыре просроченных костариканских паспорта. Три из них принадлежат вам, а четвертый подделайте для меня.

Художник взял один из паспортов и посмотрел на Томаса с боязливым удивлением.

— Откуда у вас эти паспорта?

— Нашел сегодня ночью.

— Вы нашли сегодня ночью четыре костариканских паспорта?

— Нет… Я нашел сегодня ночью не четыре, а сорок семь паспортов, — продолжал Томас, доставая из плиты луковый суп. — Обед готов, Ренальдо!

А про себя он подумал: «Как хорошо, что моя прекрасная консульша сохранила старые паспорта. Теперь я останусь у Ренальдо и научусь подделывать их».

Четыре открытых паспорта лежали на рабочем столе у окна. С их страниц смотрели фотографии четырех костариканских граждан: один толстый, старый, другой молодой, третий в очках, четвертый с усами. Рядом лежали четыре фотокарточки майора Дебре из французской разведки, который ожидал с нетерпением помощи в Мадриде.

Обед окончился. В своем белом халате Ренальдо выглядел как знаменитый хирург, который подготавливается к решительному разрезу. Он тихо говорил Томасу:

— Вы лично знаете человека в Мадриде, знаете, как он выглядит. Рассмотрите фото на четырех паспортах, прочтите описание личности. Скажите мне, какое ближе к вашему другу, тогда я возьму этот паспорт с тем, чтобы в него меньше вносить изменений.

— Тогда, пожалуй, вот этот, — Томас показал на второй слева на имя Рафаэло Пунтаререса. Паспорт был выдан 8 февраля 1934 года. На его страницах было множество виз и пограничных отметок разных стран. Только несколько страниц оставались еще чистыми.

По этой причине торговец Пунтаререс не стал его продлевать, а получил у консула своей страны Педро Родригеса новый паспорт.

Томас продолжал:

— Описание внешности в целом подходит к моему другу, вот только цвет волос и глаз у него другой: волосы черные, а глаза голубые.

— Тогда мы должны изменить в паспорте цвет волос и глаз, заменить фотографию, поставить на нее новый штемпель, продлить срок годности, изменить даты и в пограничных отметках, и в визах.

— А фамилию Пунтаререс?

— Долго ли пробудет ваш друг в Лиссабоне?

— Нет. Он сразу же вылетит в Дакар.

— Тогда не надо менять фамилию.

— Но в этом случае ему понадобятся португальская транзитная виза через Лиссабон и въездная виза в Дакар.

— Ну и что? У меня полный шкаф штемпелей, пожалуй, самая большая коллекция в Европе. Поставить визы в паспорт — это мелочь.

И, тихо напевая, Ренальдо принялся за работу. Он взял металлический стержень, насаженный на деревянную рукоятку, похожий на сапожное шило, и просунул его в отверстие на фотографии, обрамленное металлом. Затем перочинным ножиком начал осторожно отгибать на другой, обратной странице паспорта закраины металлического кольца.

При этом Ренальдо объяснял:

— Вначале надо отделить фото для того, чтобы случайно не повредить при дальнейшей работе оттиск мастичной печати на фотокарточке. Послушайте, а ваш луковый суп великолепен.

Томас безмолвно сидел у окна, чтобы не отвлекать мастера от работы.

Две кнопки крепко удерживали фото Пунтаререса. Понадобилось 45 минут, чтобы их отделить. Затем Ренальдо осторожно вынул стержень и снял с него металлический кружок. После этого он включил электроплитку, положил на нее обложку книги, а сверху паспорт.

— 10 минут надо подогревать. Мы называем это пробудить паспорт к новой жизни. Бумага становится мягкой, эластичной, быстрее впитывает в себя жидкость, что облегчает дальнейшую работу, — пояснил художник.

Выкурив сигарету, он пинцетом осторожно приподнял угол фотографии, свободный от оттиска печати, и смочил бумагу под ней остро пахнущей жидкостью, которую он наносил тоненькой кисточкой. «Кисточка должна быть из волоса куницы», — сказал Ренальдо. После пятиминутной работы фотокарточка была снята. Затем он положил паспорт под сильную укрепленную на столе лупу. Другой кисточкой нанес капельку жидкости, похожей на воду, на точку в конце текста, описывающего приметы владельца паспорта. «Теперь мы займемся обработкой соединительных линий в буквах», — объяснил он.

Ренальдо удалил все соединительные линии на одной странице, рассматривая их как сумму точек. Потом взялся за основные линии букв, смазывая их с обоих концов к середине таинственной жидкостью.

После двухчасовой работы Ренальдо удалил все ненужные данные и даты в визах, пограничных отметках, а также срок годности паспорта. После чего мастер отдыхал 30 минут. Томас приготовил ему кофе.

Через 10 минут он смазал все те места, на которые наносилась жидкость, удалившая чернила, яичным белком, а затем покрыл их бесцветным художественным лаком. Бумага приобрела свой первоначальный вид и цвет.

Ренальдо взял ранее снятую фотокарточку торговца Пунтаререса, обернул ее тонкой прозрачной бумагой и приклеил слегка, чтобы не скользила, на старое место на паспорте. Затем карандашом прорисовал видневшуюся на фото часть мастичной печати. Взял одну из фотографий майора Дебре, обрезал ее таким образом, чтобы она осталась немного больше фотографии торговца Пунтаререса, положил на нее копировальную бумагу, цвет которой в точности соответствовал цвету мастичной печати на паспорте. Затем снял прозрачную бумагу с прорисованной частью печати с фото коммерсанта и наложил ее на фото разведчика, прикрепив последнее слегка к паспорту. Затем карандашом вновь прорисовал эту часть печати, которая через копирку перешла на фото разведчика. Фотография майора Дебре была готова.

Специальными сапожными щипцами Ренальдо прикрепил к паспорту теми же кнопками фотографию Дебре. Проделав эту работу, он вписал в него новые даты и другие данные и проставил португальскую транзитную и дакарскую въездную визы.

Паспорт был в порядке. Томас восторженно зааплодировал. Мастер поклонился с достоинством.

— Всегда готов к услугам для выполнения такого рода работ, — сказал он.

Томас пожал ему руку.

— Я пришлю вам прекрасную клиентку, уверен, что вы поймете друг друга, — сказал он ему на прощание.


Над крышей здания издательства на улице Працо Дон Педро бежали строчки световой газеты. Тысячи глаз, полные напряжения, страха и надежды, следили за горящими словами.

«(УР) Мадрид.

Здесь упорно распространяются слухи о секретных испано-германских переговорах. Вермахт якобы требует пропустить его через Испанию, чтобы атаковать Гибралтар и закрыть таким образом Средиземное море для кораблей противника. Франко решил сохранять нейтралитет. Британский посол предупреждает со всей решительностью Испанию. Антианглийские демонстрации в Барселоне и Севилье…»

Два человека сидели за столиком кафе под сенью деревьев. Маленький, толстый Луис Тамиро листал изготовленный сегодня паспорт, восхищенно приговаривая:

— Великолепная работа!

— Когда вы вылетаете?

— Через два часа.

— Передавайте привет майору Дебре. Он должен поторопиться. Через пять дней отплывает мой корабль.

— Надеюсь, он успеет к этому времени.

— Как это понять? — спросил Томас Ливен.

Луис Тамиро озабоченно сосал свою тонкую бразильскую сигару.

— Испанцы нейтральны, но они предоставляют немецкой агентуре полную свободу действий. Три немецких «туриста» следят день и ночь за майором, они ходят за ним по пятам. Работают в три смены по восемь часов. Майор знает об этом. Эти парни живут в том же отеле, что и он сам. Их имена: Лефнер, Вайзе и Харт.

— В чем же дело?

— С той поры, как у Дебре отобрали паспорт, ему запрещено покидать Мадрид. Немцы знают, кто он на самом деле, но не могут это доказать испанцам. Кроме того, немцы хотят узнать, что делает майор в Мадриде, и в случае, если он покинет город, это явится достаточным мотивом для его ареста. Ну, а если испанская полиция засадит его в тюрьму, немцам будет легко увезти его в Германию.

— Тогда он должен скрыться от наблюдения.

— Да, но как? Они только и ждут момента, когда он попытается это сделать, чтобы передать его властям.

Томас с любопытством посмотрел на своего собеседника.

— Скажите, Тамиро, кто вы по профессии?

Тамиро вздохнул.

— Я занимаюсь всем, что запрещено: торговлей живым товаром, контрабандой оружия, наркотиков. Все за деньги. В свое время я был в Мадриде ювелиром.

— И что же?

— Гражданская война меня разорила. К тому же возникли политические осложнения. Нет. Нет! С меня довольно. Теперь у меня на все установлена твердая цена.

Томас тихо спросил:

— Знакомы ли вы в Мадриде с несколькими людьми, которые думают так же, как и вы?

— Со множеством.

— Вы сказали, что все имеет свою цену?

— Конечно.

Томас смотрел на горящие буквы световой газеты.

— Послушайте, Луис, сколько бы стоило небольшое народное волнение?

— О чем вы?

Томас рассказал ему.


— Ах! — С криком проснулась изящная черноволосая Эстрелла Родригес, когда Томас поздно ночью вошел в ее спальню. Она зажгла маленький ночник под красным абажуром позади кровати. — О боже, Жан, как ты меня напугал.

— Извини, дорогая, уже поздно, я подбросил человека с паспортом до аэропорта.

Он присел на край кровати, и она бросилась в его объятия.

— Поцелуй меня. Я тебя ждала весь вечер. Я думала, что ты дашь мне немного денег, чтобы я поехала в «Эсториал». Я звонила туда. На всех столах выпадает 11 и соседние цифры. Можешь ты это себе представить? Это же мои цифры. Сегодня я могла бы выиграть целое состояние!

— Эстрелла, я познакомлю тебя завтра с замечательным мастером по подделке паспортов. Ты сможешь сдавать ему твои паспорта на комиссию. Он готов делить с тобой доходы поровну.

— О, Жан, как это чудесно!

Когда Томас отправился в ванную, она нежно спросила:

— Знаешь, что мне снилось?

— Что? — донеслось из ванной.

— Мне снилось, что ты немец и мой любовник. Немец! Как я ненавижу их. Я думала, я умираю… Жан, можешь ты меня понять?

— Каждое слово.

— А почему же ты ничего не скажешь?

Она услышала кашель.

— Я со страху проглотил половину флакона зубной жидкости.

— Ах, ты мой золотой, — защебетала она, — иди скорее ко мне.

Под утро Эстрелла проснулась от того, что Томас во сне смеялся.

— Жан, Жан, что случилось?

— Что? Ох, я во сне видел очень смешное.

— Что же?

— Небольшое народное волнение, — ответил он и опять засмеялся.

Мадрид, 5 сентября 1940 года.

Доклад комиссара государственной тайной полиции Филиппо Альпадоса.

Весьма срочно.

Для служебного пользования.

Сегодня в 14 часов 3 минуты мне позвонил дежурный офицер 14 полицейского района и доложил, что у здания британского посольства на улице короля Фернандо Святого, дом 16, собралось около 500 человек, которые выступают против Англии.

Я с пятью сотрудниками прибыл на место и установил, что демонстранты принадлежат к беднейшим слоям населения. Они хором скандировали оскорбительные для Англии лозунги. Было разбито четыре окна и сорвано три цветочных горшка на первом этаже.

По поручению его превосходительства господина посла к демонстрантам вышел торговый атташе, чтобы выяснить претензии собравшихся.

При моем появлении господин торговый атташе в состоянии крайнего раздражения сообщил: «Демонстранты сознались в том, что они получили деньги от немецких агентов за организацию и участие в демонстрации».

Несмотря на то, что с прибытием мобильного подразделения полиции демонстранты разбежались, нам удалось задержать трех человек. Их имена: Луис Тамиро, Хуан Перайра и Мануэль Пассос. Задержанные подтвердили, что они получили деньги от немецких агентов по имени Хельмут Лефнер, Якоб Харт и Томас Вайзе. Все трое проживают в «Палас Отеле».

Господин торговый атташе настаивал на проведении немедленного расследования и заявил решительный протест от имени своего правительства.

Руководствуясь инструкцией, я тотчас отправился в «Палас Отель» и задержал трех вышеупомянутых немецких туристов, которые оказали сопротивление, и доставил в полицейский комиссариат.

При допросе все немцы категорически отрицали финансирование демонстрации. Однако очная ставка немцев с задержанными демонстрантами прошла успешно. Демонстранты освобождены. Им будет предъявлено обвинение в нарушении общественного порядка.

Нашей секретной службе известны все три немца. Речь, действительно, идет об агентах абвера, и подобную акцию они могли провести.

Прошу Ваших дальнейших указаний, так как господин британский торговый атташе ежечасно интересуется по телефону нашими мероприятиями.

Филлппо Альпадос, комиссар

Немецкий кулак с треском обрушился на дубовый письменный стол в доме на Тирпиц-Уфер в Берлине. Кулак принадлежал адмиралу Канарису. Перед ним стоял страдающий от печеночной колики майор Фриц Лооз из Кёльна. Его лицо было очень бледным. Лицо адмирала было очень красным.

— Теперь с меня достаточно, майор Лооз! Трое наших сотрудников выдворены из Испании! Протест английского правительства! Вражеская пресса получила достаточно материала! А ваш расчудесный Томас Ливен смеется над нами в Лиссабоне!

— Герр адмирал, но я не понимаю, что общего имеет Томас Ливен с событиями в Испании.

Адмирал с горечью пояснил:

— В то время как наших людей задержала мадридская полиция, майор Дебре покинул страну, и, без сомнения, с фальшивым паспортом. Знаете, кого он публично обнял и расцеловал в щеки в ресторане «Эсториал»? Вашего друга Ливена!

— Нет, нет, не может быть!

— Именно так. Наши люди наблюдали трогательную сцену встречи.

Майор Лооз почувствовал страшное покалывание и жжение в печени. «Моя печень, — подумал он. — Эта собака, эта страшная собака Ливен. И зачем я его тогда выручил из гестапо?»

— Герр майор, знаете, как вас теперь зовут? Неудачник Лооз!

— Герр адмирал, я считаю это несправедливым!

— Несправедливым? А когда вы заплатили 10 тысяч долларов за списки французской агентуры, а мы установили, что это списки умерших? А как вы выполнили приказ доставить этого человека?

— Португалия — нейтральная страна, герр адмирал.

— Это не имеет значения. С меня довольно! Я хочу видеть Томаса Ливена здесь, в своем кабинете, и живого! Ясно?

— Яволь, герр адмирал!


«6 сентября 1940 года. 18 часов 47 минут.

Радиоперехват „Секрет Сервиса“.

Доклад шефу М-15 в Лондоне.

С 15 часов 15 минут ведется оживленный радиообмен между абвером в Берлине и германским посольством в Лиссабоне. Берлинские телеграммы адресованы немецкому торговому атташе, которому предписывается, чтобы коммерсант Отт быстрее вернулся на Родину. Передачи ведутся открытым текстом. Очевидно, содержат условности. Без сомнения, готовится операция по похищению. Коммерсант Отт является чрезвычайно важной для Берлина личностью».

6 сентября 1940 года в 22 часа 30 минут в комфортабельном доме сеньора де Фатима, занимаемом резидентом германской разведки при немецком представительстве в Лиссабоне, состоялось совещание. Резидент отослал свою подружку, очаровательную длинноногую Долорес, с каким-то поручением. За столом сидели хозяин дома, военно-воздушный и военно-морской атташе. Совещание открыл резидент.

— Господа, время не ждет! Берлин требует Ливена, и поскорее. Прошу высказывать предложения.

— Оглушить и доставить в Мадрид, а оттуда специальным самолетом в Берлин, — предложил военно-воздушный атташе.

— Я против, — возразил его коллега — моряк, — мы только что имели здесь неприятность. Аэропорт в Мадриде буквально кишит английскими и американскими агентами, там фотографируют каждого пассажира. Мы не можем допустить вновь дипломатическое осложнение.

— Полностью разделяю ваше мнение, — поддержал моряка резидент.

— Я предлагаю похитить Ливена на подводной лодке, — продолжал военно-морской атташе. — Рекомендую связаться с адмиралом Вернером в Мадриде, он тесно взаимодействует с командующим подводным флотом и может легко установить местонахождение любого подразделения и вызвать за пределы португальских территориальных вод любую подводную лодку.

Все согласились с этим предложением.


Старик торговец бродил по ресторану аэропорта и предлагал свой товар — большие и маленькие куклы в национальных костюмах. Однако их никто не покупал. Было уже около 24 часов 8 сентября 1940 года. Два-три десятка уставших пассажиров ожидали вылета своих самолетов. Старик прошел к столику у окна. За ним сидели два человека и пили виски.

— Куклы в национальных костюмах: испанцы, цыгане, португальцы.

— Спасибо, не надо, — сказал Томас Ливен.

— Еще довоенный товар.

— И все же не надо, — повторил майор Дебре, который в настоящий момент имел документы на имя Рафаэло Пунтаререса. Продавец кукол поплелся дальше.

На освещенной рулежной дорожке заправлялась машина, которая должна была доставить майора Дебре из Лиссабона в Дакар. Майор сентиментально смотрел на Томаса Ливена.

— Я никогда не забуду того, что вы для меня сделали.

— Не говорите об этом, — ответил Томас и подумал: «Когда ты поймешь, что я подменил списки агентурной сети твоей разведки, тогда ты определенно не забудешь».

— Вы спасли списки и вытащили меня из Мадрида.

— А кстати, где списки? — спросил Томас.

Майор улыбнулся.

— Я последовал вашему примеру и подружился со стюардессой, списки в ее багаже.

«Внимание, — раздалось из репродуктора, — Пан-американская компания просит пассажиров, следующих рейсом 324 на Дакар, пройти паспортный и таможенный контроль. Дамы и господа, желаем вам приятного полета». Дебре допил виски и встал.

— Я пойду, мой друг, сейчас предстоит еще одно испытание. Еще раз сердечно благодарю, и до свидания.

— Передавайте привет госпоже Жозефине Беккер. И прощайте, господин майор, больше мы не увидимся.

— Кто знает.

Томас покачал головой.

— Послезавтра отплывает мой лайнер в Южную Америку, в Европу я больше не вернусь.

Майор молча обнял его и расцеловал в обе щеки. Томас наблюдал, как Дебре шел к самолету. Они махали друг другу, пока Дебре не скрылся в салоне. Томас заказал себе еще виски. Когда машина поднялась в воздух, он почувствовал себя одиноким.

Перед зданием аэропорта было темно. Несколько лампочек тускло освещали вход. Большой легковой автомобиль остановился рядом с Томасом. «Такси, сеньор?» Кругом не было ни одной живой души. «Да», — ответил Томас. Шофер вышел из машины и открыл с поклоном дверь. В то же мгновение Томас почувствовал что-то неладное. Он развернулся, но было уже поздно. Шофер стукнул его под колени, и Томас полетел в салон. Здесь его подхватили четыре крепких руки и положили на пол. Последовал удар. Большая мокрая тряпка, остро пахнувшая, была прижата к его рту.

«Хлороформ», — успел подумать Томас. Как сквозь огромный слой ваты, он услышал голос с гамбургским акцентом: «Прима, прима! Теперь поскорее в гавань». В ушах Томаса били колокола, он терял сознание и проваливался в колодец все глубже и глубже.


Понемногу сознание возвращалось к Томасу. Очень болела голова. Он чувствовал себя отвратительно. Было холодно. В голове пронеслась мысль: «Мертвые не чувствуют себя плохо, мертвые не чувствуют головной боли, значит, я еще жив».

Томас осторожно открыл правый глаз и осмотрелся. Он лежал на корме рыбачьего катера. У руля стоял небольшого роста коренастый португалец, одетый в кожаную куртку, на его голове была зюйдвестка, в зубах торчала погашенная трубка.

Позади появлялись и исчезали береговые огни. Катер направлялся в открытое море. Томас со стоном открыл левый глаз. На скамейке около него сидели два здоровенных парня. Их лица были искажены яростью, у обоих в огромных руках были тяжелые револьверы. Томас с трудом повернулся к ним и заговорил:

— Добрый вечер, сеньоры, у меня в аэропорту не было возможности вас поприветствовать. Пожалуй, вы сами в этом виноваты. Вы так быстро усыпили меня хлороформом.

— Предупреждаю вас, Томас Ливен, при малейшей попытке к бегству стреляю, — сказал один из верзил.

— Ваша игра окончена, герр Ливен, возвращаемся на родину, — проговорил с саксонским диалектом второй.

— Вы из Дрездена? — с интересом осведомился Томас.

— Из Лейпцига. А почему вас это интересует?

— Простое любопытство. Но по морю до родины очень далеко. Сумеем ли мы добраться на этом катере?

— Все еще болтает, — заметил гамбуржец, — не беспокойтесь. На катере мы выйдем за пределы трехмильной зоны.

— В квадрат 135 Ц, — добавил житель Лейпцига. Томас обратил внимание на то, что катер шел без опознавательных огней. Море становилось все беспокойнее.

— И что же должно произойти в квадрате 135 Ц? — спросил он.

— Через 15 минут там всплывает подводная лодка. Все идет строго по плану. Вы убедились?

— Немецкая организованность, — вежливо заметил Томас.

В разговор вступил рулевой.

— Мы покинули территориальные воды, — сказал он на португальском языке. — Где мои деньги?

Парень из Лейпцига встал, подошел к нему и передал конверт. Рулевой оставил руль и стал пересчитывать банкноты. Затем все пошло очень быстро.

Томас был первый, кто заметил появившуюся огромную тень. Внезапно из тени показались очертания яхты, надвигающейся прямо на катер. Томас хотел закричать, но в последний момент прикусил себе язык. «Не кричать», — тихо приказал он себе. Вспыхнул прожектор, взвыла сирена раз, другой, третий. Яхта оказалась в опасной близости. Рулевой стал быстро вращать штурвал, но было уже поздно. С ужасным треском нос яхты протаранил катер. Низ стал верхом, верх стал низом. Невидимый огромный кулак ударил Томаса и сбросил его в ледяную воду. Под непрекращающийся вой сирены он слышал ругань, крики и проклятия команды. Томас глотнул соленую воду, скрылся под водой, вынырнул, жадно хватая воздух, и увидел брошенный с палубы яхты спасательный круг, с плеском упавший в воду около него. Томас ухватился за круг. В следующий миг круг вместе с ним был вытащен на палубу. Влезая на борт яхты, Томас успел прочесть ее название «Беби Рут». «Боже мой, если я об этом расскажу в своем клубе, они скажут, что я лгу», — подумал он.


— Виски или ром?

— Пожалуйста, виски.

— Со льдом или содовой?

— Со льдом, и налейте смело половину стакана, иначе я получу насморк, — попросил Томас Ливен.

Прошло 15 минут, четверть часа, полная чрезвычайных событий. 15 минут назад еще пленник германского абвера, затем кораблекрушение в Атлантике, и вот теперь Томас сидел, укутанный в теплые одеяла, на мягкой постели в роскошном салоне яхты. Незнакомый господин стоял у стенного бара и готовил ему напиток.

«Как поворачивается жизнь», — думал Томас. Неизвестный подал ему виски, налив и себе изрядную порцию. «За здоровье», — сказал он, поднимая стакан. «За здоровье,» — ответил Томас и отпил большой глоток. «Сейчас все будет иметь привкус хлороформа, но с помощью виски я избавлюсь от него», — промелькнуло у него в голове.

В салоне слышалась ругань, раздававшаяся с палубы яхты.

— Кто это?

— Наш и ваш рулевые. Заседание экспертной комиссии по вопросу виновности в столкновении, — ответил незнакомец в безукоризненно голубом пуловере. — Виноват, конечно, ваш рулевой. Без опознавательных и ходовых огней не ходят в море. Еще льда?

— Нет, благодарю, а где мои спутники?

— В каморке под палубой. Вам приятно это узнать?

«Что должно быть, то будет. Схвачу-ка я сразу же быка за рога», — подумал Томас.

— Очень вам обязан. Вы спасли мне жизнь.

— Пустяки, коммерсант Отт!

— Как вы сказали?

— Для нас вы коммерсант Отт. Мы не знаем, как вас зовут в действительности.

«Слава Богу», — мелькнуло у Томаса в голове.

— Вы, конечно, не назовете свою подлинную фамилию.

— Конечно, нет.

«Какое счастье, что все свои документы я оставил в сейфе у Эстреллы. Меня не покидало чувство, что со мной должно что-то случиться», — подумал он.

— Я понимаю, что вы заговорите только в соответствующем месте. Такой человек, как вы!

— Простите, что это значит?

— Очень важная персона.

— Это я-то?

— А как же иначе понимать, коммерсант Отт, если немецкий абвер пытается вывезти вас на подводной лодке из Португалии! Вы не можете даже предположить, что в последние 48 часов закрутилось из-за вас. Переговоры, приготовления. Абвер Берлин! Абвер Лиссабон! Подводную лодку в квадрат 135 Ц! Такого сумасшедшего радиообмена немцы не вели давно. Отт… Коммерсант Отт… Отт должен быть доставлен в Берлин во что бы то ни стало. И после этого вы спрашиваете, являетесь ли важной персоной? Что с вами, сеньор Отт?

— Вы не могли бы налить мне еще виски?

Собеседник Томаса передал ему стакан и начал наливать себе.

— За пять тысяч долларов Беби Рут может пожертвовать бутылку виски.

— Что за Беби, откуда пять тысяч долларов?

Господин в роговых очках рассмеялся.

— Коммерсант Отт, надеюсь, вы понимаете, что перед вами человек из «Секрет Сервиса?»

— Да, понимаю.

— Называйте меня Роджером, это не настоящая моя фамилия, но одно фальшивое имя так же хорошо, как и любое другое. Или я не прав?

«Боже мой, опять эти разведки, — думал Томас. — Осторожно, осторожно. От немцев я ушел. Теперь надо уйти и от англичан. Я должен выиграть время».

Вслух же он произнес:

— Вы полностью правы, мистер Роджер, но я прошу ответить на мой вопрос.

— Господин Отт, когда парни из британской разведки в Лиссабоне перехватили истерический радиообмен немцев, они доложили в Лондон М-15-му.

— Кто это такой?

— Шеф контрразведки.

— А, — произнес Томас и, отпив глоток, подумал: «Европейский сад убийц. Боже, как я буду счастлив, покинув этот комичный, но опасный для жизни континент».

— И М-15-й передал приказ: открыть огонь.

— Я понимаю.

— Мы реагировали быстро.

— Ясно.

— Этого коммерсанта Отта немцы не получат. Ха-ха-ха! Выпьем глоточек за Беби Рут.

— Скажите же мне, наконец, кто она?

— Миссис Рут Вудхоузе, шестидесяти пяти лет, почти глухая, пережила два инфаркта и пять мужей.

— Мой комплимент ей!

— Вы не знаете Вудхоузе? Сталь, танки, пушки, пулеметы. Одна из старейших американских династий — производителей оружия. Никогда не слышали?

— Боюсь, что нет.

— Досадные пробелы в образовании.

— Вы их заполнили, спасибо.

— Не за что. Этой даме принадлежит яхта. Дама сейчас находится в Лиссабоне. Как только мы раскусили немецкую затею с подводной лодкой, мы переговорили с ней, и она тотчас предоставила яхту в наше распоряжение за пять тысяч долларов.

Роджер снова направился к бару.

— Все идет по плану.

«Это я уже слышал сегодня вечером», — подумал Томас и вслух произнес:

— Британская организованность.

Роджер опустошал запасы алкоголя американской мультимиллионерши, как кровожадный волк стадо овец. При этом он успевал рассказывать:

— Мы следили за каждым вашим шагом, мистер Отт, и постоянно вас охраняли. Я находился в квадрате 135 Ц и получал информацию по радио о том, как вас похитили и везли на катере.

— Ну, а что должно случиться теперь?

— Теперь мы возбудим уголовное преследование против португальского рулевого на катере по поводу грубой небрежности. Он, несомненно, виновен в столкновении. Мы уже передали радиограмму о случившемся. Скоро к нам подойдет патрульное судно и заберет рулевого и ваших немецких друзей.

— Что с ними будет?

— Ничего. Они уже заявили, что хотели совершить небольшую прогулку на катере.

— А что ожидает меня?

— Я получил приказ даже ценой моей жизни доставить вас на виллу резидента английской разведки в Португалии. Или вы хотите отправиться вместе в вашими немецкими друзьями?

— Ни в коем случае, мистер Роджер!


Немцы увезли Томаса из Лиссабона на старом автомобиле. Англичане привезли его в Лиссабон на «роллс-ройсе». Положение обязывает! Томас сидел в салоне автомобиля. На нем был халат из голубого шелка, вышитый золотыми драконами, на ногах соответственно домашние женские туфли. Ничего более подходящего не нашлось в гардеробе Беби Рут. Мокрая одежда Томаса лежала на сиденье рядом с шофером. Около Томаса сидел мистер Роджер, держа на коленях автомат. Он цедил сквозь зубы:

— Не бойтесь, мистер Отт, с вами ничего не случится. Машина бронирована, стекла пуленепробиваемые. Ее нельзя обстрелять.

— А как же вы при необходимости будете стрелять из машины?

Британский агент на это ничего не ответил. «Роллс-ройс» ехал в восточном направлении мимо погруженного в сон роскошного пляжного предместья Эсториал. Перламутровые цвета красили небо и море. Множество судов находилось в гавани и море.

«Сегодня 9 сентября, — думал Томас, — и завтра лайнер „Генерал Кармона“ отплывает в Южную Америку. Один Бог знает, смогу ли я на него попасть».

Вилла английского резидента располагалась в роскошном пальмовом саду. Здание было построено в мавританском стиле и принадлежало владельцу кредитного учреждения сеньору Альваресу, который имел еще две такие же виллы. Одну из них он сдавал резиденту немецкой разведки, другую — резиденту американской разведки.

«Каза до Зуль» — было написано золотыми буквами над входом виллы, занимаемой англичанином. Служитель в брюках в полоску и зеленой жилетке открыл тяжелые кованые железные двери. У него высоко поднялись брови при виде Томаса, столь необычно одетого, но он молча пропустил прибывших, запер за ними дверь и по огромному холлу с камином, над которым висел портрет сеньора Альвареса, повел в библиотеку.

Здесь перед книжными полками, заставленными книгами с красочными обложками, их ожидал пожилой джентльмен, который выглядел типичным англичанином. Его подчеркнутая элегантность, безупречно сидящий на нем темно-серый костюм из фланели, ухоженные усы и молодцеватая военная выправка вызывали у Томаса чувство удовлетворения.

— Миссия выполнена, сэр, — доложил ему Роджер.

— Отлично сделано, Жак, — похвалил его господин в темно-сером и, пожимая руку Томасу, сказал: — Доброе утро, коммерсант Отт, добро пожаловать на территорию Великобритании. Я ожидал вас с нетерпением, не выпьете ли виски?

— Я никогда не пью перед завтраком.

— Понимаю, человек принципа. Одобряю, очень одобряю.

Он обратился к Роджеру:

— Пойдите наверх, пусть Чарли даст радиограмму М-15-му. Код «Цицерон». Текст: «Солнце восходит на Западе».

— Слушаюсь, сэр!

Роджер исчез. Хозяин виллы обратился к Томасу:

— Вы можете называть меня Шекспиром, коммерсант Отт.

— С удовольствием, мистер Шекспир.

«В свое время во Франции я вынужден был познакомиться с Юпитером, — подумал Томас, — если им доставляет удовольствие так называться, пожалуйста».

— Вы француз, сеньор Отт, не правда ли?

— Э… да.

— Я сразу же догадался. У меня наметанный глаз. Да здравствует Франция, месье!

— Благодарю вас, мистер Шекспир.

— Месье Отт, каково ваше настоящее имя?

«Если я правдиво отвечу на этот вопрос, я никогда не попаду на мой пароход, отплывающий в Южную Америку, — решил Томас, — поэтому я должен скрывать его».

— Месье, я клянусь вам своей честью в том, что мы доставим вас в любое время в Лондон, если вы согласитесь работать на Англию, не забывайте, что мы вытащили вас из лап гестапо.

— Я потрясен, мистер Шекспир, но прежде, чем решиться на что-нибудь, я должен выспаться.

— Совершенно с вами согласен, месье. Комната для гостей в вашем распоряжении. Считайте себя моим гостем.

Спустя 30 минут Томас лежал в удобной мягкой постели в тихой уютной комнате. Солнце взошло. Из парка раздавалось пение птиц. Солнечные лучи проникали сквозь зарешеченное окно. Дверь была заперта снаружи на замок.

«Английское гостеприимство, — мелькнуло у него в голове, — известно всему миру».

«Передаем сигналы точного времени. При звуке гонга — ровно восемь часов. Доброе утро, дамы и господа. Радио Лиссабона передает последние известия.

Лондон. В прошедшую ночь эскадры бомбардировщиков Люфтваффе продолжали массированные атаки британской столицы…»


Часто, прерывисто дыша, царапая руки, черноволосая Эстрелла Родригес металась по спальне. Она была вне себя, на грани истерики, ее чувственно очерченные губы дрожали. Консульша не заснула ни на минуту в прошедшую страшную ночь. Жан, ее любимый Жан не вернулся домой. Она знала, что он доставил в аэропорт своего таинственного друга, французского майора. Эстрелла звонила в аэропорт, но не получила никаких сведений о сеньоре Жане Леблане. Перед ее взором проносились страшные картины: ее возлюбленного похищают немцы, его пытают и убивают. Грудь Эстреллы поднималась и опускалась в такт с ее жуткими видениями. Ей казалось, что она умирает.

Внезапно до ее сознания дошел голос диктора, передававшего последние известия. «Сегодня рано утром американская яхта „Беби Рут“ столкнулась в трехмильной зоне с рыболовецким катером. Экипаж яхты спас потерпевших крушение рыбаков. В то же время подразделениями береговой охраны в этом районе была обнаружена неизвестная подводная лодка, срочно погрузившаяся после столкновения. Капитан яхты Эдвард Маркс обвинил шкипера рыболовного катера в грубом нарушении правил судовождения. Три пассажира катера: два немца и француз…»

— Жан! — вскрикнула Эстрелла.

«…отказались от дачи показаний. Имеется подозрение, что в этом случае предпринималась попытка похищения, в которой замешаны секретные службы двух государств. Проводится расследование. „Беби Рут“ запрещено выходить в море. Эта яхта принадлежит американской миллионерше Рут Вудхоузе, которая в настоящее время проживает в отеле „Авиц“. Вы слушали последние известия. Прогноз погоды на сегодня и завтра…»

Консульша вышла из оцепенения, выключила радио и стала поспешно одеваться.


Подняв высоко свои кустистые брови, Бутлер вошел в библиотеку. Меланхолично звучал его голос, когда он доложил о том, что прибыла сеньора Родригес. Человек, называвший себя Шекспиром, взволнованно поднялся из-за стола и поспешил навстречу прекрасной даме. На ней было белое полотняное платье с цветами и птицами, которое плотно облегало фигуру, а на лице немного лишней косметики и выражение благородства. Шекспир предложил ей кресло. Не дыша, она почти упала в него. От волнения сеньора Родригес потеряла дар речи — очень редкий феномен для женщин.

Сочувственно глядя на нее, человек, которому нравилось называть себя именем великого английского поэта и драматурга, сказал:

— Полчаса назад я разговаривал с мадам Вудхоузе и знаю, что вы были у нее, сеньора.

Эстрелла кивнула головой, все еще не придя в себя.

— Мадам Вудхоузе наш хороший друг. Она сообщила, что вы беспокоитесь за жизнь близкого вам человека.

Эстрелла не отдавала себе отчета в том, что повлекут за собой ее слова.

— Очень беспокоюсь о Жане, о Боже мой, о моем бедном, несчастном Жане.

— Жане?

— Жан Леблан, француз. Со вчерашнего дня он пропал. Я почти потеряла разум от страха за него. Помогите мне! Вы знаете что-либо о нем? Скажите мне правду, умоляю вас!

Шекспир многозначительно кивал головой.

— Вы скрываете что-то от меня. Я чувствую это, будьте милосердны, сеньор, скажите, мой бедный Жан попал в руки немцев?

Шекспир успокоительно поднял свои узкие белые, как молоко, руки.

— Напротив, уважаемая сеньора, напротив. Я думаю, что смогу сообщить вам приятное известие.

— Правда? О святая мадонна! Правда?

— Да, сеньора, два часа назад к нам пришел человек, который может оказаться тем, кого вы ищете.

— О Боже, Боже!

— Его сейчас разбудят, и он появится здесь. Да, вот и он!

В двери появился надменный слуга Бутлер, пропуская вперед Томаса, одетого все еще в восточный халат и домашние туфли из гардероба Беби Рут.

«Жан!» — Крик Эстреллы разорвал тишину. Она устремилась к своему возлюбленному и бросилась ему на грудь, прижимая его к себе и покрывая поцелуями.

— О Жан! Мой единственный, мой милый, ты жив, я тебя вижу. О, я самая счастливая женщина в мире!

Наблюдая эту трогательную сцену, Шекспир вышел из комнаты.

— Я оставляю вас. До встречи, месье Леблан.

Томас ошеломленно закрыл глаза, которые Эстрелла покрыла поцелуями.

«Все пропало, — подумал он. — Они знают мое имя. Это конец. Теперь меня увезут в Англию. Прощай, свобода, прощай „Генерал Кармона“. Прощай, прекрасная Южная Америка!»


Радист Чарли размещался в мансарде виллы. Утренний ветер раскачивал пальмовые ветви, заглядывавшие в окно. Чарли полировал ногти, когда к нему, как вихрь, ворвался взволнованный Шекспир.

— Телеграмму, быстро: «М-15. Весьма срочно. Настоящее имя коммерсанта Отта — Жан Леблан. Прошу указаний».

Чарли зашифровал текст и начал его передавать. Шекспир в это время подсел к громкоговорителю, над которым висела табличка «Микрофон библиотеки», и нажал одну из кнопок. В динамике послышались слова Эстреллы и ее собеседника: «…но почему я поставила тебя в опасное положение?» — «Ты не имела права приходить сюда, дорогая!» — «Я почти потеряла разум от страха и беспокойства о тебе, я умирала» — «Ты не должна была называть моего имени». (Тонкие губы Шекспира скривились в усмешке.) «Но ведь ты француз, друг англичан, их союзник!» — «Это не имеет значения. А теперь помолчи».

Раздался звук шагов, затем слова: «Здесь совершенно определенно должна быть одна штука. Ах, вот где она, под столом!» Из громкоговорителя послышался свист, затем резкий шум, и связь прекратилась.

Шекспир раздраженно проговорил:

— Собака, обнаружил микрофон и оборвал его.

Чарли засуетился у приемника и начал принимать радиограмму.

— Что? Уже ответ из Лондона, от М-15-го?

Чарли кивнул головой, расшифровывая ответ. При этом его здоровое юношеское лицо меняло окраску. Бледный, как мел, он прошептал: «О всемогущий!»

— Что случилось? — Шекспир вырвал блокнот из рук радиста.

«От М-15-го. Шекспиру. Лиссабон. Так называемый Жан Леблан в действительности является опасным германским агентом Томасом Ливеном. Продал нам фальшивые документы французской разведки. Строго охранять его. Наш представитель вылетает в вам спецрейсом. Все его указания строго выполнять. Конец».

С проклятием бросив бланк, Шекспир выскочил из мансарды на лестницу. Перепрыгивая через ступеньки, он кинулся в библиотеку. Перед ним открылась ужасная картина. Дверь в виллу была распахнута. На полу, уткнувшись лицом в дорогой восточный ковер, лежал Бутлер. Шекспир заглянул в библиотеку, только легкий запах косметики ощущался в воздухе. Шекспир поспешил в парк. На улице он заметил отъезжающее такси красного цвета. Вернувшись в дом, Шекспир увидел Бутлера, массирующего себе шею.

— Что здесь произошло?

— Этот человек мастерски владеет джиу-джитсу, сэр! Я увидел его, когда он с дамой выходил из библиотеки, и попытался его задержать. События развивались с быстротой молнии, в одно мгновение я полетел на пол и потерял сознание.


Телефон звонил настойчиво, не переставая. Все еще одетый в домашний халат и туфли миллионерши, Томас вошел в спальню Эстреллы. Водитель красного такси, многочисленные прохожие удивлялись необычному наряду Томаса. Но ему, привыкшему всю свою жизнь одеваться элегантно, с большим вкусом, теперь это было безразлично. Он знал, что сейчас речь идет о его жизни. Томас снял трубку и облегченно рассмеялся, узнав голос, принадлежавший его единственному другу.

— Леблан, это Линдер!

— Слава Богу, Линдер, я хотел вам звонить сам, где вы?

— В гостинице. Послушайте, Леблан, куда вы пропали? Я звоню вам часами.

— Да, да. У меня были неприятности, Линдер. Мне нужна ваша помощь. Я должен куда-нибудь спрятаться до отплытия парохода…

— Леблан…

— Меня не должны видеть…

— Леблан! Дайте же мне сказать. Извините. Наш пароход не отплывает.

— Что?

Томас в бессилии опустился на кровать. Эстрелла, стоявшая за его спиной, прижимала от страха свои кулачки к дрожащим губам.

— Что вы сказали?

— Корабль не отплывает.

Смысл сказанного медленно проникал в сознание Томаса.

— Почему?

Голос банкира звучал истерически:

— Уже несколько дней у меня тяжелое предчувствие, пароходство вело себя странно. Мне не хотелось вас беспокоить понапрасну, но сегодня я узнал…

— Что узнали?

— Наш пароход захвачен немцами!

Томас закрыл глаза.

— Что, что случилось? — вскричала Эстрелла, вся дрожа от волнения.

— Ну, а какой-нибудь другой пароход, — со стоном произнес Томас в телефонную трубку.

— Невозможно. Все места на пароходы, отплывающие в Америку, распроданы на много месяцев вперед. Мы ничего не сможем поделать, Леблан. Мы крепко застряли в Лиссабоне. Алло, алло! Леблан! Вы поняли?

— Каждое слово, — ответил Томас. — Я позвоню вам, Линдер. Желаю благополучия, если оно возможно по нынешним временам.

Он положил трубку и в задумчивости уронил голову на грудь.

Ему показалось, что запахло хлороформом, навалилась смертельная опасность. Что же делать? Ситуация была сложной. Нельзя было рассчитывать ни на помощь англичан, ни на помощь немцев, ни на помощь французов.

— Жан! Жан! — услышал он голос Эстреллы. Повернувшись, он увидел ее стоящей перед ним на коленях, дрожащую, залитую слезами. — Говори же, что случилось, хоть одно слово скажи!

Он молча посмотрел ей в глаза, и его лицо посветлело, голос прозвучал с нежностью:

— Отошли горничную, дорогая.

— Горничную?!

— Я хочу побыть с тобой наедине.

— Да, но обед?

— Я приготовлю его сам, — сказал Томас, вставая с постели, как встает боксер, побывавший в нокдауне, пришедший в себя и готовый к бою. — Я должен хорошенько подумать, а за приготовлением пищи мне приходят хорошие идеи.

Томас готовил лечо по-венгерски. Порезал лук, почистил сладкий перец. Делал он это молча, сосредоточенно.

Эстрелла наблюдала за ним и в волнении теребила браслет на своем запястье. Бриллианты чистой воды переливались всеми цветами радуги.

— Твое спокойствие, замкнутость нервируют меня, Жан! Как ты можешь этим заниматься сейчас?

Томас улыбнулся. Его взгляд упал на браслет.

— Почему ты не отвечаешь, дорогой?

— Потому, что я думаю!

— Ты не доверяешь мне? Не хочешь сказать мне правду? Почему опасность грозит тебе со всех сторон? Почему ты боишься англичан?

— Правда настолько ужасна, что даже тебе нельзя ее доверить.

— Ох! — простонала Эстрелла и стала так быстро вращать свой браслет, что он стал казаться огненной переливающейся струйкой.

— Но я хочу помочь защитить тебя! Поверь, Жан, я сделаю все ради тебя!

— Действительно все?

— Все, любимый.

Томас выронил помидор. На его лице появилось выражение глубокой нежности и спокойной уверенности.

— Ну, хорошо, после обеда мы отдохнем, и ты сможешь доказать, что сделаешь все для меня и даже донесешь на меня.

Последние слова оказали ошеломляющее воздействие на Эстреллу. С широко раскрытыми глазами и открытым ртом она смотрела на Томаса.

— Что ты сказал, — прошептала она, обретя дар речи, — что я должна сделать? Донести на тебя? Кому? Полиции?

— Полиции, мое сокровище.

— Но, ради Бога, почему?

— Потому, что я обокрал тебя!


Книга вторая
Паутина


Часть 1
Убежище в тюрьме

9 сентября 1940 года.

Из дневной сводки 17 лиссабонского участка полиции на авеню Колумба.

15 часов 22 минуты. Звонок из дома 45 по Рио Маркиз де Фонтейро. Женский голос сообщил о краже. Сержанты Альконтейро и Бранко выехали по адресу.

16 часов 07 минут. Посланные на место происшествия доставили в участок:

Эстреллу Родригес, вероисповедание — римско-католическое, вдова, родилась 27.3.1905 года, гражданка Португалии, почетный консул Коста-Рики, проживает по Рио Маркиз де Фонтейро, 45.

Жана Леблана, вероисповедание — протестантское, холост, гражданин Франции, постоянного места жительства не имеет, беженец, португальская транзитная виза.


Эстрелла Родригес показала: «Я требую ареста Жана Леблана, он меня обокрал. Знаю его две недели. Он часто меня посещал. Пять дней назад я заметила пропажу золотого браслета (750 проба, вес 150 граммов, украшен бриллиантами), изготовленного ювелиром Мигелем да Фоцем и проданного мне за 180 тысяч эскудо. Я сказала Жану Леблану, что он украл браслет. Жан Леблан сознался и обещал вернуть его до 12 часов сегодняшнего дня. Браслета не вернул».

Допрошенный Жан Леблан показал: «Я не крал браслета, а по поручению сеньоры Родригес взял его, чтобы продать. Этот браслет я ей вернул, так как не нашел покупателя».

Вопрос: «Сеньора Родригес показала, что браслета у нее нет. Можете ли вы доставить браслет или указать место его укрытия?»

Ответ: «Нет. Его спрятала сеньора Родригес для того, чтобы обвинить меня в краже и бросить за решетку».

Вопрос: «Почему?»

Ответ: «Ревность».

Замечание: Иностранец Леблан во время допроса произвел впечатление скрытного подозрительного человека. Допускал угрожающие высказывания, оскорблял женское достоинство потерпевшей и обругал допрашивавшего комиссара нецензурными словами. Затем изображал из себя идиота, смеялся, нес околесицу, пел французские оскорбительные песни.

Сержанты Альконтейра и Бранко показали: «При задержании иностранец оказал сопротивление, поэтому на него были надеты наручники. При посадке задержанного в автомобиль мы обратили внимание на то, что вокруг виллы находились подозрительные субъекты, внимательно наблюдавшие за нашими действиями».

Вывод: Можно предположить, что иностранец Леблан имеет связь с преступным миром Лиссабона. Он подлежит аресту и помещению в камеру. Завтра его следует доставить в городское полицейское управление и передать отделу борьбы с кражами.


Было 6 часов вечера, когда прекрасная Эстрелла возвращалась на такси домой. Прерывисто дыша, с лихорадочно блестевшими глазами и нездоровым румянцем, она вновь и вновь вспоминала пережитое.

«Все случилось, как и планировал Жан. Но, Боже, в какое положение он меня поставил, этот дикий, загадочный, чудесный человек! Они его арестовали, но в тюрьме ему будет безопаснее, преследователи его там не достанут. А почему его преследуют? Он мне об этом не сказал. Он только целовал меня и просил верить ему и помочь. А что мне оставалось делать? Я так люблю моего храброго француза! Кто знает, с какой тайной миссией он сюда прибыл. Да, я доверяю ему и сделаю так, как он меня просил, — спрячу браслет в подвале, ежедневно буду узнавать, не отправляется ли пароход за океан, и если да, то куплю ему билет, ни с кем не говоря о нем. Если удастся зарезервировать место на пароходе, отплывающем в Южную Америку, то тут же отправляюсь к следователю, предъявляю ему браслет и заявляю, что ошиблась и свои обвинения забираю обратно. Ах, как страшны дни и ночи без Жана, моего милого возлюбленного».

Такси остановилось. Эстрелла вышла из машины и заплатила шоферу. Войдя на участок своей виллы, она увидела вышедшего ей навстречу бледного взъерошенного человека в помятом костюме цвета соли с перцем. Он снял шляпу и заговорил на ломаном португальском языке:

— Сеньора Родригес, прошу уделить мне внимание для серьезного и срочного разговора.

— Нет, нет! — вскрикнула прекрасная Эстрелла, отшатнувшись от него.

— И все же, — возразил он, — речь пойдет о Жане Леблане.

— Кто вы?

— Вальтер Левис. Я прибыл из Лондона.

То, что он прибыл из Лондона, было правдой, а то, что его звали Вальтером Левисом, было неправдой. Это был Петер Ловой, которого шеф, М-15-й, послал, чтобы он привез, наконец, подлого Томаса Ливена в Лондон.

— Что вы от меня хотите, мистер Левис?

— Скажите, где месье Леблан?

— Почему вас это интересует?

— Он обманул меня, он обманул Родину! Подлец!

— Замолчите!

— Субъект без чести.

— Убирайтесь, или я вызову полицию!

— Как вы, сеньора, можете помогать немцу, хотите, чтобы Гитлер выиграл войну?

— Гит… — слово застряло в лебединой шее не избалованной счастьем при игре в рулетку красавицы. — Что вы сказали?

— Как вы можете помогать немцу!

— Немцу? Нет! Нет! — обеими руками она схватилась за голову. — Вы лжете!

— Нет, не лгу! Томас Ливен — фашист!

— Жан — фашист? Невозможно! Даже представить себе нельзя после того, что я с ним испытала. Столько нежности, шарма. Нет, он должен быть французом!

— Он вам лгал, сеньора, так же, как лгал мне. Жан Леблан является немецким агентом. Его надо обезвредить.

— Пойдемте в дом, мистер Левис. Приведите мне ваши доказательства, голые факты, и если вы мне дадите их в руки, то…

— Что тогда, сеньора?

— Тогда я буду мстить! Ни один немец не имеет права так вести себя с Эстреллой Родригес. Ни один и никогда!


«Завтра» — это слово Томас Ливен наиболее часто слышал за неделю своего пребывания под арестом. «Завтра», — говорили охранники, «завтра», — говорили следователи, «завтра», — утешали себя арестованные, которые месяцами ожидали решения своей судьбы. В переводе на общечеловеческий язык это означало: завтра один Бог знает, что может произойти, и пусть это будет для нас приятной неожиданностью.

После ареста Томас содержался в следственной уголовной тюрьме «Торель», расположенной на одном из семи холмов Лиссабона. «Торель» была переполнена. Через несколько дней Томас был переведен в «Альхубе», средневековый пятиэтажный дворец в старой части города.

Над порталом дома сохранился герб архиепископа Мигеля де Кастро, жившего с 1568 по 1625 год и использовавшего дворец как тюрьму для духовных лиц, совершивших преступления против церкви.

«Должно быть, — думал Томас после помещения его в это заведение, — процент священнослужителей в XVI веке среди преступников был довольно высоким, так как „Альхубе“ — очень вместительная тюрьма».

Теперь полиция содержала здесь своих заключенных. Среди них было много нежелательных иностранцев. Но тут находилось и немалое число лиц, нарушивших нормы уголовного кодекса. Одни заключенные размещались в следственном отделении, другие, уже осужденные, — в общих камерах или одиночках. Были тут и камеры, оборудованные с комфортом, для «хороших заключенных». Эти камеры находились на верхних этажах. «Хорошие заключенные» платили за такие камеры арендную плату, как в гостинице. Такса зависела от суммы залога, которую определял судья.

Об «исправляющихся» заключенных здесь хорошо заботились. Персонал пытался выполнить любое их желание. В камеры подавались свежие газеты, сигары. Заключенные могли заказывать еду в ресторане.

Томас тоже внес в управление тюрьмы приличную сумму денег. Теперь он каждое утро вызывал повара — жирного Франческо — и обсуждал с ним меню на весь день. Повар был в восторге от заключенного из камеры 519, который делился с ним новыми рецептами и кулинарными тонкостями.

Томас Ливен чувствовал себя превосходно. Свое пребывание в тюрьме он рассматривал как маленький, но вполне заслуженный отдых перед выездом в Южную Америку. Отсутствие известий от Эстреллы не беспокоило. Определенно, она была целиком поглощена поисками парохода, отправляющегося за океан.

После недельного пребывания в тюрьме у Томаса появился сокамерник. Утром 21 сентября 1940 года надзиратель Хуан привел к нему новенького. При взгляде на него Томас подпрыгнул на нарах. Никогда в жизни он не видел такой отталкивающей внешности.

Человек выглядел, как Квазимодо из Нотр-Дам. Он был маленького роста, горбатый, хромой и совершенно лысый. Лицо белое, как мел, щеки обвисли, рот дергался от нервных судорог.

— Бом Диа! — поздоровался горбун.

— Бом Диа! — ответил Томас.

— Меня зовут Алькоба, Лазарь Алькоба, — протягивая Томасу покрытую волосами когтистую руку, представился горбун. Томас пожал ее, полный ужаса и отвращения. Он не знал, что судьба посылает ему самого верного в его жизни друга.

Располагаясь на соседних нарах, Лазарь рассказывал сиплым, простуженным голосом:

— Меня взяли по подозрению в контрабанде, свиньи, но доказательств у них нет. Они выпустят меня отсюда рано или поздно. Я не очень спешу.

— А я нахожусь здесь по ошибке, — начал было Томас, но Лазарь остановил его любезным жестом руки:

— Да, да, тебе шьют кражу бриллиантового браслета, какая чудовищная клевета. Злые, гадкие люди.

— Откуда вы это знаете?

— Я знаю о тебе все, малыш! Можешь говорить мне «ты». — Уродец почесался. — Ты француз, банкир. Засунула тебя сюда Эстрелла Родригес. Ты любишь готовить…

— Откуда ты все это знаешь?

— Малыш, я специально тебя здесь разыскал.

— Разыскал?

Лазарь улыбнулся, при этом его страшное лицо увеличилось вдвое. Он доверительно склонился к Томасу и постучал его по колену.

— Небольшой совет на будущее, Жан. Если попадешься, то требуй, чтобы тебя доставили к начальнику охраны. Я, например, делаю всегда так.

— Зачем?

— Я заявляю этим ленивым свиньям, что готов вести книгу рапортов. Таким образом я могу ознакомиться с делами всех заключенных.

Томас почувствовал симпатию к горбуну и протянул ему сигареты.

— И почему же ты выбрал меня?

— Ты тонкая бестия, новичок, к сожалению, но ты человек с хорошими манерами. У тебя можно этому научиться. Банкир. Умеешь хорошо готовить. Знаешь, чему-либо учиться никогда не поздно.

— Да, — ответил Томас, думая при этом: «Чему только я не учился с тех пор, как судьба выбила меня из колеи. Кто знает, что придется мне еще испытать. Далеко, далеко отсюда в туманном море находится моя безопасность, мое гражданское существование, мой клуб и моя прекрасная квартира».

— У меня есть предложение, — прервал его размышления Лазарь, — ты научишь меня всему, что знаешь, а я передам тебе свой опыт и знания. Подходит?

— Прекрасная идея! Что мы закажем на обед?

— У меня давно есть желание, не знаю, известен ли тебе рецепт… Наш кухонный бык его определенно не знает!

— О чем идет речь?

— Понимаешь, я работал во всех странах Европы и обжирался лучшими блюдами. Французская кухня неплохая, но немецкая! Однажды в Мюнстре я обчистил карманы, а потом ел фаршированную грудинку, о ней я вспоминаю до сих пор, — Лазарь закатил глаза и начал причмокивать.

— Только-то и всего? — иронически спросил Томас.

— Ты знаешь рецепт?

— Я ведь тоже работал одно время в Германии, — ответил Томас и постучал в дверь камеры. — Итак, фаршированная грудинка, согласен. Тогда сегодня мы сделаем немецкий день. Перед грудинкой я бы предложил суп с клецками из печени, а после — каштаны в сливках.

При этих словах открылась дверь, и в щель просунулась улыбающаяся физиономия надзирателя Джулио.

— Пришли сюда шеф-повара, — попросил Томас, — я хочу обсудить с ним меню на сегодня, — и сунул ему в руку 100 эскудо.


— Ну, было так же вкусно, как тогда в Мюнстре? — полюбопытствовал Томас спустя четыре часа, сидя за хорошо сервированным столом у себя в камере напротив Лазаря, который полоскал рот, постанывая от удовольствия.

— Лучше, малыш, вкуснее. О таких ребрах я и мечтал так же страстно, как очистить карманы у Салазара. Но когда-нибудь я облегчу карманы нашего премьера.

— Пожалуй, повару следовало бы добавить немного больше рома.

— Эти свиньи на кухне вылакали его, чтобы взять реванш за такой прекрасный обед. Я хочу сейчас же поделиться с тобой некоторым опытом.

— С твоей стороны это очень мило, Лазарь, еще немного пюре?

— Да, пожалуйста. Послушай, мы живем неплохо, у нас есть деньги. Но если денег нет? Самое главное в тюрьме — хорошо питаться. Такое питание здесь получают больные сахарным диабетом.

— А как же сделаться диабетиком?

— Вот это я и хочу тебе объяснить. Ты записываешься на прием к тюремному врачу. Тебе уже долгое время плохо. На осмотре у врача надо украсть шприц, а после этого подружиться с поваром. С твоим характером и знанием кухонных рецептов это нетрудно. У повара ты просишь немного уксуса, чтобы приправить пищу, и сахара для кофе.

— Я понимаю.

Томас постучал в дверь, появился надзиратель:

— Можно убрать обед и подавать десерт.

Лазарь подождал, пока Джулио не вышел, после чего продолжил:

— Уксус мешаешь с водой в пропорции 1:2 и добавляешь сахар. Два кубика раствора впрыскиваешь в бедро.

— Внутримышечно?

— Да, но очень медленно, иначе возникнет флегмона.

— Понятно.

— Инъекцию надо сделать за полтора часа до визита к врачу. Ясно?

Надзиратель принес десерт, получил свою долю и исчез довольный.

За десертом Лазарь закончил свою лекцию.

— У врача ты жалуешься на мучительную жажду по ночам. Тотчас возникает подозрение, что ты заболел диабетом. У тебя берут мочу на анализ, который показывает наличие сахара. Это автоматически влечет за собой хорошее питание: жаркое, масло, белый хлеб, молоко — вознаграждение за небольшие труды.

В следующие дни своего пребывания в камере с горбуном Томас узнал и многое другое. Прошел полный курс тюремной и лагерной жизни.

С математической точностью регистрировал его мозг каждый совет Лазаря. Например, как повысить температуру тела, попасть в лазарет, откуда легче бежать? — задавал вопросы горбун и тут же давал ответ: надо взять мыло, настругать его тоненькими ломтиками и проглотить за час до визита к врачу две чайные ложки мыла. Возникает сильная головная боль, температура подскакивает до 41 градуса, правда, эти симптомы длятся в течение одного часа. Для более длительного эффекта надо глотать не мыльные стружки, а мыльные шарики.

Или как вызвать желтуху?

Берут две чайные ложки сахара и одну чайную ложку сажи, размешивают и разводят в уксусе. Затем настаивают одну ночь и пьют смесь на голодный желудок. Через сутки-двое появляются симптомы желтухи.

Лазарь глубокомысленно заметил:

— Мы живем в военное время, знаешь, Жан, может быть, однажды ты захочешь избежать геройской смерти, это тебе поможет.

То было счастливое время. Лазарь учился теоретически готовить. Томас учился симулировать болезни, международному жаргону преступников, различным мошенническим трюкам. У него было такое чувство, что эти знания пригодятся ему в жизни. И оно полностью оправдалось в дальнейшем.

Так Томас и Лазарь, каждый из них одновременно учитель и ученик, жили в мире и согласии до утра 5 ноября 1940 года, принесшего разочарование и горечь.

Именно в это утро Томас был доставлен к следователю Эдуарду Бойксу. С Томасом он говорил по-французски.

— Ну, как дела? Признаетесь ли вы, наконец?

— Мне не в чем признаваться, я абсолютно невиновен!

— Тогда вам придется очень долго оставаться в «Альхубе», месье. Мы разослали ваше описание во все полицейские участки Португалии. Будем ждать.

— Чего ждать?

— Ответа из всех участков. Мы не знаем, сколько преступлений вы еще совершили.

— Я вообще не совершал преступлений, я невиновен.

— Да, да, разумеется. И все же мы подождем, месье Леблан. К тому же вы иностранец.

Бойке перелистал дело.

— Странная дама, должен я вам сказать.

— Кто?

— Пострадавшая сеньора Родригес.

Томас почувствовал, как у него по спине пробежали мурашки, и спросил внезапно осевшим голосом:

— Почему странная, сеньор следователь?

— Я ее вызывал, но она не приходит.

— О боже, — простонал Томас, — может быть, с ней что-то случилось? Только этого мне не хватало.

Вернувшись в камеру, он вызвал повара Франческо. Толстяк не заставил себя ждать:

— Что вы желаете заказать на сегодня, сеньор?

— Не о том речь. Можешь ли ты оказать маленькую услугу?

— Разумеется.

— Возьми в канцелярии деньги с моего счета, купи 20 красных роз и поезжай по адресу, записанному на этой бумажке. Там живет сеньора Родригес. Я очень беспокоюсь о ней, может быть, она заболела. Узнай, не нуждается ли она в помощи.

— Хорошо, сеньор.

Толстый повар ушел. Через час он вернулся с букетом прекрасных красных роз, и Томас понял, что случилось ужасное.

— Сеньора Родригес уехала, — доложил Франческо.

— Что значит уехала, идиот? — спросил Лазарь.

— Значит, что значит, придурок, — пояснил Франческо, — уехала.

— Когда? — поинтересовался Томас.

— Пять дней назад, и, кажется, эта дама не собирается возвращаться в ближайшем будущем.

— Почему ты так думаешь?

— Она взяла все платья, украшения и деньги.

— Денег у нее не было.

— Но сейф был открыт.

— Сейф? Как ты это установил?

— Горничная показала мне весь дом. Какая девушка! Красивая мулатка, а глаза! — воскликнул повар, показывая руками линии груди и бедер.

— Это Кармен, — прошептал Томас.

— Да, Кармен. Я иду с ней сегодня в кино. Она показала мне гардеробную, все шкафы пустые, в спальне сейф открыт и тоже пустой.

— Совсем пустой? — прошептал Томас.

— Совершенно пустой, только изящные шелковые трусики висели на дверце, открытой настежь.

— О Господи!

— Вам нехорошо, сеньор Жан?

— Воды… выпейте глоточек воды. Положи его осторожно на спину, — закричал Лазарь.

Очнувшись через мгновение, Томас прошептал:

— В сейфе находились мои деньги, все, что у меня было.

— Бабы, все неприятности от них, — ворчал Лазарь, — и у нас не будет теперь хорошей еды.

— Но почему, почему, — шептал Томас.

— Кармен сказала, что сеньора улетела в Коста-Рику, а виллу продала.

Томас вскочил с нар, как ужаленный.

— Не суй мне эти проклятые розы в лицо!

Но тотчас взял себя в руки и извинился.

— Сдали нервы, пройдет. — Обратившись к повару, он спросил: — А для меня нет письма или записки?

— Есть. — Франческо вынул из кармана два конверта. Один был от венского банкира Вальтера Линдера.

Лиссабон, 29 октября 1940 года.

Дорогой месье Леблан!

Пишу эти строчки в большой спешке и беспокойстве. Сейчас 11 часов, а мой пароход отплывает в 13.05. От вас я не получил ни одной строчки. Где вы скрываетесь? Живы ли?

Я знаю лишь то, что рассказала мне ваша несчастная подруга сеньора Родригес. 9 сентября после разговора со мной вы ушли из дома и больше не возвращались.

Бедная Эстрелла. В ней вы нашли преданное сердце, готовое на все ради вас. Я встретился с ней до того, как удалось достать билеты на пароход, следующий в Южную Америку. Каждый день мы ждали от вас известия. Напрасно. Это письмо я пишу на вилле вашей прекрасной подруги. Она стоит рядом со мной и плачет. Пишу в надежде, что вы живы и посетите этот дом, где вас ждет горячо любящая душа и преданный друг.

Если Господь поможет, вы найдете это письмо. Я буду молиться за вас.

Все еще надеющийся на нашу встречу

уважающий вас Вальтер Линдер.

При чтении письма Томас почувствовал сильную головную боль, ему не хватало воздуха.

«Почему Эстрелла не сказала Вальтеру, где я? Почему она не пришла сюда и не освободила меня, как условились? Почему? Почему?»

На все эти вопросы давало ответ второе письмо.

«Лиссабон, 1 ноября 1940 года.

Жалкий негодяй!

Теперь, когда твой друг Вальтер Линдер покидает Португалию, не останется никого, кто бы смог тебе помочь, я отомщу тебе. Ты не увидишь меня никогда. Через несколько часов самолет доставит меня в Коста-Рику. Твой друг писал тебе письмо. Свое письмо я кладу рядом. Когда-нибудь следователь найдет оба письма, и ты их получишь. Следователю я еще раз заявляю: ты обокрал меня, подлец!

Я оставляю тебя навсегда, потому что я узнала, что ты немец, фашистский шпион, ты бессовестный, циничный, жаждущий денег немецкий подлец. О, как я ненавижу тебя».


«О, как я тебя люблю», — страстно шептала Эстрелла Родригес в то же время, когда Томас в своей камере читал письма. Она находилась по другую сторону земного шара в салоне самого дорогого апартамента фешенебельной гостиницы в Сан-Хосе, столице Коста-Рики. Ее глаза были красными, дыхание прерывистым. Сердце билось учащенно.

«Жан, Жан, я все думаю о тебе, подлый, жалкий лгун. О Боже, как я люблю его!»

Эти слова и ее чувства находились в явном противоречии, и, чтобы подкрепить себя, Эстрелла, выпив двойную порцию коньяка, погрузилась в воспоминания недавних событий.

Ей представился английский агент, который рассказал правду о Томасе Ливене, а потом она увидела себя раздавленной, униженной женщиной.

Совершенно подавленная, горько плачущая, она подошла к сейфу, стоящему у нее в спальне, и набрала шифр, открывающий сейф. В нем лежали деньги этого подлеца: рейхсмарки, доллары, эскудо и франки. Почти слепая от слез, глубоко несчастная, она начала доставать их.

В этот вечер посетители казино в Эсториале стали свидетелями настоящей сенсации.

С суммой в 20 тысяч долларов появилась Эстрелла Родригес в зале. Более красивая, чем обычно, более бледная и декольтированная, чем всегда, известная служащим казино и посетителям как фатально проигрывающая, она в этот вечер выигрывала и выигрывала.

Она играла на деньги Томаса, называла максимальные ставки. И на что бы она ни ставила, стрелка рулетки останавливалась на ее ставке.

Слезы застилали ее глаза. Посетители и игроки с любопытством разглядывали прекрасную сеньору, у которой очередной выигрыш вызывал новые слезы. Из-за других столов, залов, освещенных хрустальными люстрами, украшенных огромными зеркалами и дорогими картинами, собирались игроки, чтобы понаблюдать за игрой печальной красавицы. А она все выигрывала и выигрывала.

«Вы прекрасны. У вас столько счастья в любви, и было бы несправедливым, если бы вам везло и в игре». Эти слова, сказанные Томасом Ливеном в первый вечер их знакомства, полыхали пожаром в голове у Эстреллы. Много счастья в любви, поэтому она всегда проигрывала. А теперь, теперь…

— 27, нечет, красное. — Зрители отшатнулись с криками изумления и восторга. Эстрелла опять выиграла, и при этом самую большую сумму, возможную при данной ситуации.

— Я не могу больше, — простонала красавица. Двое слуг проводили ее в бар. Два других служителя собрали жетоны, чтобы разменять их в кассе на деньги. Сумма выигрыша составила около 83 тысячи долларов. Эстрелла попросила выписать чек. Пряча его в сумочку, она обнаружила еще один жетон, стоимостью 10 тысяч эскудо. Не оборачиваясь, она кинула его через голову со словами: «За утраченную любовь». Жетон упал на красное. Стрелка рулетки остановилась на красном.

«Вышло красное», — вспоминала Эстрелла с глазами, полными слез, 5 ноября 1940 года, находясь в салоне самого дорогого апартамента самой фешенебельной гостиницы Сан-Хосе.

Было половина десятого по местному времени. В Лиссабоне — половина первого. Томас пил двойной коньяк, чтобы заглушить свой страх. В Сан-Хосе Эстрелла пила вторую порцию коньяка, чтобы утешиться.

В последнее время она начинала пить все раньше и раньше, все чаще и больше. Ее сердце разрывалось от любви и тоски по Жану. Если она не пила, она вспоминала о нем.

«Неповторимый, единственный, чудесный Жан, этот подлец, варвар — ненавижу». Дрожащими пальцами Эстрелла налила себе еще коньяку и крикнула в пустоту апартамента: «Никогда, никогда я не забуду Жана!»


— Никогда, никогда я не забуду эту женщину, — проговорил Томас, обращаясь к Лазарю.

Вечерние сумерки, окрашенные заходящим солнцем в розово-перламутровые цвета, спускались на Лиссабон. Как разъяренный тигр, метался Томас по камере. Он рассказал Лазарю все о себе и что его ждет в случае, если немецкая, французская или английская разведки захватят его.

Покуривая сигарету, Лазарь озабоченно наблюдал за Томасом.

— Ужасно, никогда не знаешь, что придет в голову этой истеричке.

Томас остановился:

— Это так. Может быть, завтра она отправит следователю письмо и обвинит меня в убийстве или в совершении еще каких-либо тяжких грехов. Да, мое положение более чем сомнительно. Проклятый браслет, она, наверное, взяла его с собой, и, таким образом, полиция никогда его не найдет, а я буду сидеть здесь, пока рак не свистнет.

— Верно, поэтому ты должен как можно скорее вырваться отсюда, — проговорил Лазарь.

— Вырваться?!

— Да, пока она еще чего-либо не натворила.

— Лазарь, дорогой, как вырваться, ведь здесь же тюрьма, с железными дверями.

— Конечно, не так легко, как ты сюда попал.

Томас присел на край нар.

— Но есть же какой-нибудь выход?

— Конечно, есть. Мы должны как следует подготовиться. Ты говорил, что умеешь подделывать документы?

— Да, и еще как!

— Здесь в тюрьме находится типография, которая печатает все бланки для судов и полиции. Оттиск необходимой печати мы достанем. Тут все будет зависеть от тебя, мой дорогой.

— От меня? Каким образом?

— Ты должен изменить свой облик.

— Изменить? В каком смысле?

— В моем, — меланхолично ответил Лазарь. — Ты должен быть меньше, иметь горб, хромать, быть лысым. Я очень напугал тебя, Томас?

— Совсем нет, — соврал Томас, все еще не понимая, о чем идет речь.

— Свобода — высшее благо жизни, — заявил Лазарь, — а теперь послушай меня внимательно. В тюрьму легче попасть, чем выбраться из нее, но выйти можно.

— Это меня радует!

— Нам повезло, что мы находимся в Португалии, а не в Германии. Там все предусмотрено в параграфах и строго выполняется.

— Ты прав, Лазарь.

— Да, да, я дважды был в Моабите, — Лазарь положил ногу на ногу. — Португальские тюрьмы не идут ни в какое сравнение, они слишком уютные, в них отсутствует дух прусского послушания, никакой дисциплины.

Он постучал в дверь камеры, которая тут же открылась, и появился дружески улыбающийся надзиратель Хуан, как официант в хорошем ресторане.

— Позови повара, старина, — попросил его Лазарь и, когда надзиратель скрылся, добавил, обращаясь к Томасу — Твой побег начинается с кухни.

Через некоторое время появился повар Франческо, у которого Лазарь спросил:

— В подвале у нас находится типография, не так ли?

— Да, она печатает все бланки для юстиции.

— А бланки постановлений прокурора об освобождении?

— Тоже.

— Знаешь ли ты кого-нибудь из заключенных, который работает в типографии?

— Нет. А зачем тебе это?

— Нам нужен бланк постановления об освобождении.

— Я поинтересуюсь.

— Послушай, — сказал Томас, — для того, кто достанет нам такой бланк, будет неделя хорошей еды за мой счет.

Через два дня Франческо доложил:

— Я нашел одного, но он хочет за формуляр месяц хорошей еды.

— Две недели и ни одного дня больше, — ответил Лазарь.

— Я спрошу у него, — сказал повар.

После того как повар ушел, Томас проворчал:

— Чего ты жадничаешь, ведь плачу я?

— Из принципа. Ты не имеешь права повышать цены. Надеюсь, ты, и правда, умеешь подделывать печать.

— Не существует такой печати, которую я не смог бы подделать, я учился у большого мастера этого дела, — ответил Томас.

На следующий день повар доложил, что их предложение принято.

— Где бланк? — спросил его Лазарь.

— Наборщик сказал, что он должен сначала две недели хорошо питаться, а потом передаст бланк.

— Или мы немедленно получаем бланк, или он должен забыть об этом деле, — проворчал горбун.

Через час бланк был у них.

С первых дней своего заключения Лазарь ежедневно появлялся в канцелярии тюрьмы: вел книгу рапортов и деловую переписку. Ежедневно он печатал деловые письма. Смотритель читал газету и не обращал внимания на Лазаря. В такой обстановке Лазарю не составляло труда отпечатать постановление о своем освобождении. Он внес в формуляр свои данные, описание личности и номер дела. Дату он поставил 15 ноября 1940 года, хотя печатал все 8 ноября. Неделя была необходима для подготовки побега, один день для того, чтобы постановление из прокуратуры поступило в тюрьму.

Если все пойдет, как задумано, то 16 ноября Томас будет на свободе. 16 ноября — воскресенье. В этот день надзиратель Хуан имел выходной.

Постановление об освобождении было подписано прокурором, образец его подписи Лазарь скопировал с одного из документов, имевшихся в канцелярии.

Было решено, что Томас выдаст себя за Лазаря, когда придет постановление об освобождении горбуна. Для этого было необходимым, чтобы Томас стал похожим на Лазаря, то есть имел горб, стал ниже ростом, не имел волос на голове и нервно подергивал уголком рта. Лазарь постоянно требовал от Томаса, чтобы он усердно тренировался. Томас работал до пота.

— Это просто ужас, какая у тебя морда, я не могу так подергивать ртом! — говорил он Лазарю.

— Не каждый может быть красавчиком. Подожди, это только начало. Посмотришь, как я буду удалять с твоей головы волосы.

— Удалять?

— Конечно, может быть, ты думаешь, что нам дадут бритву и ножницы?

— Я не вынесу этого, — простонал Томас.

— Не болтай, лучше тренируйся, дорогой! Надень-ка мое пальто и посмотри, насколько тебе надо подгибать колени, чтобы стать меньше ростом. Возьми подушку и сооруди себе горб, да не мешай мне. Я должен навести справки, у кого есть письмо прокурора с печатью.

Томас в пальто Лазаря с подушкой на спине прохаживался по камере, подогнув колени.

Горбун начал ботинком выстукивать по стене. Азбука при этом была простая. Три стука — «А», два — «Б», один — «Е» и так далее.

Отстучав свой запрос, Лазарь стал ждать ответа, наблюдая, как упражняется Томас, и давая ему советы.

Через час послышался ответный стук. Лазарь рассказал Томасу, что на третьем этаже находится заключенный по имени Морвило. У него есть письмо прокурора с печатью, в котором отклоняется просьба о сокращении срока заключения.

— Отлично! Предложи ему неделю хорошего питания, — сказал Томас, старательно подергивая ртом.


Ноябрь выдался теплым. Можно было еще купаться в Атлантике и загорать на пляже Эсториал. Правда, соблюдая правила. Мужчины должны были иметь полный купальный костюм. К женщинам полиция была еще строже.

9 ноября, около 12 часов дня, господин с кислым выражением лица и кривыми ногами взял напрокат водный велосипед и, нажимая на педали, направился в открытое море. Господин был одет в коричневый купальник, на голове у него была соломенная шляпа.

Через 15 минут он увидел вдали такой же водный велосипед, качавшийся на волнах. Еще через 15 минут они встретились.

Второй господин был одет в черный купальный костюм.

— Слава богу, я уже думал, что вы не придете, — сказал он.

— Но вы сказали по телефону, что речь идет о моем существовании, как же я мог не прийти.

Господин в черном продолжал:

— Не беспокойтесь, майор Лооз, нас никто не подслушает. Здесь нет микрофонов. Гениально я придумал, не так ли?

Лооз смотрел на него недружелюбно.

— Что вам угодно, мистер Ловой?

— Я хочу сделать вам предложение. Речь пойдет о Томасе Ливене.

— Я так и думал, — кивнул головой абверовец.

— Вам он доставил кучу неприятностей, — сказал Ловой с горечью, — мне тоже. Мы враги, мы должны ненавидеть друг друга, и, несмотря на это, сейчас я предлагаю сотрудничество.

— Сотрудничество?!

— Майор, мы люди одной профессии. Я апеллирую к вашему чувству профессиональной солидарности. Все зашло слишком далеко, не правда ли? Какой-то наглый любитель выставляет нас на посмешище, ведет себя так, как будто мы идиоты.

— Из-за этого типа я стою на грани перевода из разведки, — раздраженно сказал Лооз.

— И я, — проговорил англичанин, — или я доставлю его в Лондон, или меня отправят в части береговой обороны. А знаете вы, что это такое? Ведь у меня жена и двое детей.

— А моя жена со мной развелась.

— Мы в разведке не бог весть сколько получаем, но нельзя позволить какому-то проходимцу разрушать наше благополучие!

— Надо было его оставить тогда в лапах гестапо! А сейчас он исчез, вернее, не исчез, а сидит в тюрьме.

— В тюрьме?..

— Я вам сейчас все объясню. Он там не будет сидеть вечно. Я подкупил кое-кого из управления тюрьмы, меня поставят в известность, когда его выпустят.

— А что случится тогда? Снова начнется цирк между мною и вами; с яхтой, подводной лодкой, хлороформом и размахиваниями револьвером.

— Майор, скажу вам честно, если это повторится, я сам не выдержу.

— Думаете, я переживу это легко?

— Поэтому я предлагаю — работать вместе. Когда он выйдет, мы его встретим. У меня есть человек, вы понимаете, для грязной работы. Тогда я спокойно доложу в Лондон, что немцы его убрали. А вы доложите своему адмиралу, что это сделали англичане. Вы не попадете на фронт, а я в береговую оборону. Разве это не деловое предложение?

— Это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, — майор глубоко и облегченно вздохнул и вдруг закричал — Акула! Там впереди!

Сквозь голубую воду видны были плавники, направляющиеся к ним. Потом плавников стало несколько пар.

— Мы пропали! — закричал Ловой.

— Спокойно, изобразим мертвецов, — приказал Лооз.

Плавники приблизились к ним, играючи поднырнули под велосипеды и подбросили их в воздух. Велосипеды с шумом опустились в воду и вновь взлетели в воздух. Майор Лооз очутился в воде. Он вынырнул, лег на спину и раскинул руки, изображая утопленника. Огромное животное проскользнуло мимо, не обращая внимания на Лооза, раскрывая и закрывая свою пасть. Майор успокоился. И вдруг он услышал страшный крик и увидел, как его британский коллега взлетел на воздух и приводнился рядом с ним.

— Ловой, — закричал он, — не пугайтесь, это не акулы, а дельфины.

— Де… де… де…

— Да, мы попали в стаю дельфинов. Они не причиняют вреда людям, дельфины играют с ними.

И они действительно играли: брали людей в кольцо, подныривали под них, перепрыгивали, обдавая фонтанами брызг, а затем уплыли.

Наконец, агенты уцепились за один из перевернутых велосипедов и стали подталкивать его к берегу. Через некоторое время Ловой застонал:

— Я задыхаюсь, что скажете, Лооз?

— Скажу, что с большой радостью застрелил бы этого мерзавца Ливена собственноручно.


В Португалии мало едят картофель. Несмотря на это, жирный Франческо, тюремный повар, достал несколько клубней, когда Томас и Лазарь пожелали получить на обед картофель в мундире.

15 ноября 1940 года, как было заказано, Франческо сварил картофель в мундире и очень горячим доставил на пятый этаж, где он для господ Леблана и Алькобы сервировал его с маслом, уксусом и португальскими сардинами. Надзиратель Хуан разрезал, по желанию господ, не совсем мягкий картофель на две половинки.

Оставшись одни, оба сеньора не притронулись к еде. У Томаса было много дел. На столике у окна он положил рядом формуляр, изготовленный Лазарем, и письмо об отклонении просьбы заключенного Морвило с оттиском печати прокурора.

Вспоминая гениального художника Ренальдо Перейра, Томас принялся за работу.

Он взял горячую половину картофелины и приложил ее к оттиску печати. Через 15 минут он ее снял. На картофелине осталось зеркальное изображение печати.

— Сейчас последует главный трюк, — объявил Томас. Сила привычки заставила его несколько раз подернуть ртом. Это происходило уже помимо его воли. — Дай мне свечу, Лазарь.

Из своего матраца Лазарь вынул свечу и спички, которые он украл в канцелярии. Эти предметы нужны были ему, чтобы удалить волосы с головы Томаса. Лазарь зажег свечу. Томас откусил осторожно краешек картофелины и поднес огонь свечи, чтобы ее подогреть.

— Специалисты называют это «сделать колокол», — объяснял он свои действия удивленному Лазарю, — картофель нагревается, оттиск сыреет. Еще пару секунд, теперь…

Элегантным движением Томас приложил картофелину с серым теплым оттиском на формуляр об освобождении. 15 минут, слегка нажимая, он держал картофелину, а затем поднял ее. На положенном месте красовалась печать.

— Фантастично! — прошептал Лазарь.

— Теперь давай пообедаем, — предложил Томас, — остальное сделаем потом.

После обеда Томас вложил постановление об освобождении Лазаря в конверт, принесенный горбуном из канцелярии, и заклеил его. Этот конверт Лазарь положил в послеобеденную почту начальника тюрьмы.

— Теперь все идет по плану, — сказал Лазарь, вернувшись в камеру. — Начальник отослал постановление в бюро. Там утром составят документ об освобождении и, как подсказывает мой опыт, около 11 часов тебя вызовут. Это означает, что сегодня я должен удалить твои волосы.

Стрижка продолжалась полчаса, но это были самые страшные 30 минут в жизни Томаса.

С обвязанной головой он сидел перед Лазарем, в правой руке Лазарь держал свечу, которой сжигал его волосы до самых корней. Левой рукой он держал мокрую тряпку, которой промокал кожу черепа, чтобы ее не повредить. Делал он это с быстротой молнии. Однако иногда недостаточно осторожно. Томас стонал от боли.

— Кто хочет свободы, тот должен страдать, и этот закон нельзя изменить, — подбадривал его Лазарь.

Наконец мучения были окончены.

— Как я теперь выгляжу? — спросил потрясенный Томас.

— Если засунешь за щеки хлебные шарики и будешь подергивать ртом, то точно, как я, — гордо ответил Лазарь.

В эту ночь оба спали плохо. Утром незнакомый надзиратель принес завтрак. Было воскресенье 16 ноября 1940 года, а по этим дням, как мы уже говорили, дружелюбный надзиратель Хуан имел выходной. Это было известно Лазарю, поэтому он не случайно указал в постановлении дату 16 ноября, воскресенье.

Лазарь взял у надзирателя поднос с завтраком. Томас храпел на своих нарах, укрывшись с головой. После завтрака Лазарь принял три таблетки снотворного и лег на нары Томаса. Томас надел пальто и в течение двух часов проводил сам с собой генеральную репетицию. Потом он засунул в рот хлебные шарики, между пальто и рубашкой подвязал подушки, чтобы не сползал горб, и стал ждать.

В 11 часов вновь появился надзиратель. Лазарь спал, укрывшись с головой. В руках надзирателя был ордер на освобождение.

— Лазарь Алькоба!

Приседая и подергивая ртом, Томас поднялся с нар.

— Слушаюсь!

— Вы Лазарь Алькоба?

— Так точно!

— Что случилось с другим? Он все еще спит.

— Очень плохо спал ночью, — пояснил Томас.

— Вы свободны!

Томас схватился рукой за сердце и бессильно опустился на нары, изображая охватившую его слабость.

— Я всегда знал, что правда восторжествует, — проговорил он.

— Перестаньте болтать и следуйте за мной.

Томас шел за надзирателем через длинные коридоры и переходы в канцелярию тюрьмы. Железные двери открывались и закрывались за ним. Ходьба на полусогнутых ногах стала причинять ему боль.

«Только бы не началась у меня судорога, тогда я не выдержу», — мелькало у него в голове. Лестница вверх, лестница вниз. Снова длинные коридоры. Надзиратель внимательно посмотрел на Томаса:

— Вам жарко, Алькоба, снимите пальто. Вы весь в поту.

— Нет, нет, спасибо. Это от волнения. Мне, наоборот, холодно.

Наконец, они пришли в бюро освобождения. Деревянный барьер делил комнату на две части. За барьером находились три чиновника. Перед барьером стояли еще два заключенных, подлежащих освобождению.

Томас обратил внимание на то, что чиновники не спешили, что перед барьером не на что было сесть. Боль в коленках становилась все нестерпимее. Без пяти 12 часов чиновники закончили с освобождением двух заключенных. Перед глазами Томаса поплыли огненные круги, казалось, он потеряет сознание от боли, поднимающейся от колен по всему телу. Бессознательно он облокотился на барьер.

«О Боже, какое облегчение, какое блаженство!» — подумал он.

— Эй, ты там, — закричал самый маленький из чиновников, — убери лапы с барьера. Не можешь постоять несколько минут, как положено, ленивая свинья.

В то же мгновение его пронзила острая боль. «Только бы не потерять сознание. Тогда они снимут пальто и обман обнаружится».

— Извините, сеньоры, — сказал Томас и убрал руки с барьера.

Он не потерял сознание. Чиновники подумали, что заключенный от волнения испытывает приступ слабости. Ему дали стул. В половине первого два чиновника ушли обедать, третий стал оформлять Томаса.

Он вставил анкету в пишущую машинку и мягко сказал:

— Пустая формальность, но я должен описать ваши приметы, чтобы не произошла ошибка.

Сидя на стуле, Томас отвечал на вопросы чиновника: «Алькоба Лазарь, римско-католического вероисповедания, родился в Лиссабоне 12 апреля 1905 года. Последнее место жительства — Рио Пампула, 51».

Чиновник сравнивал записанные данные с другими, имеющимися в деле.

— Волосы на голове. Вы рано облысели.

— Увы, моя тяжелая судьба.

— Так, глаза черные. Рост? Встаньте!

Томас встал, подогнув колени.

— Особые приметы: горб и подергивание рта. Да, да, правильно, сядьте.

Чиновник закончил писать и отвел Томаса в другое помещение.

Как подследственный, Томас не получал тюремной одежды, носил свою и даже сохранил любимые золотые часы с боем. Томас получил паспорт и другие документы своего друга, его деньги, складной нож и маленький чемоданчик.

— Распишитесь в получении вещей, — приказал чиновник.

Томас расписался — «Алькоба Лазарь».

«Мои последние деньги, мой прекрасный фальшивый паспорт, выданный французской разведкой, — все полетело к черту, — думал Томас, проходя по улицам города, — но ничего, мой друг художник очень скоро сделает мне новый паспорт. Начнем новую жизнь».


В этот же день побег Жана Леблана был обнаружен. Надзиратель нашел в камере Алькобу Лазаря, находящегося в состоянии глубокого сна. Врач установил, что заключенный не симулирует, что он приведен в такое состояние посредством сильнейшего снотворного. Только с помощью уколов и черного кофе удалось разбудить Алькобу. В том, что это был именно он, сомневаться не приходилось, так как горб был настоящим.

Придя в себя, Алькоба рассказал:

— Этот проклятый Леблан, наверно, что-то подсыпал. Кофе горчил. Я почувствовал слабость, головокружение и потом отключился. Я ему рассказал, что сегодня буду освобожден. Об этом мне сказал начальник тюрьмы, в канцелярии которого я работаю.

Надзиратель вступил в спор с Алькобой:

— Но я с вами разговаривал сегодня утром, когда приносил завтрак, а позднее я вывел вас из камеры.

— Если бы вы выпустили меня утром из камеры, то я не сидел бы сейчас здесь, — отпарировал Лазарь.

Тюремным властям стало ясно, что заключенный Жан Леблан бежал под именем Алькоба.

С убийственной логикой Лазарь заявил:

— Постановление об освобождении вынесено в отношении меня, следовательно, вы обязаны немедленно освободить меня.

— Да, это так, но пока идет следствие.

— Послушайте, или вы меня завтра утром выпускаете, или я сообщу генеральному прокурору о порядках в вашей тюрьме!


«Перейра, Перейра!» — кричал Томас в это время, стуча в дверь своего друга. Никто не отвечал. «Или он пьян, или его нет дома», — подумал Томас. Затем он вспомнил, что художник никогда не закрывал двери своей квартиры на ключ. Он нажал на ручку, дверь открылась. Пройдя через темную прихожую, Томас заглянул в мастерскую, на кухню. Перейры нигде не было.

«Значит, запил где-то вне дома. Сколько может продолжаться запой? День, неделю? Надо рассчитывать на худшее, — думал Томас, — мой побег уже обнаружен, мне нельзя показываться на улице, надо его дожидаться здесь».

Он почувствовал острейший приступ голода. Состояние депрессии прошло. При этом он заметил, что все еще сгибает колени и подергивает ртом, что причиняет ему боль и неудобство.

«Не думать об этом, не думать. Надо посмотреть, что есть на кухне у Ренальдо. Ага, белый хлеб, яйца, сыр, томаты, ветчина, язык, перец и прочие пряности». Вид продуктов возбудил Томаса.

«Когда вернется Ренальдо, он тоже захочет есть, — подумалось ему, и он принялся готовить еду. Ему вспомнилась Эстрелла, эта бестия, ведьма, эта фурия! — Весь мир ополчился против меня! Что я сделал? Я был неплохим человеком, хорошим гражданином… Проклятые агенты секретных служб! Куда же они меня завели? В тюрьме был, бежал, документы у меня фальшивые, с револьвером и ядами обращаться умею, с взрывчаткой и симпатическими чернилами тоже. Научился стрелять, боксировать, бороться, всем приемам джиу-джитсу, монтировать микрофоны для подслушивания, бегать, прыгать. Умею симулировать желтуху, лихорадку, диабет, подделывать документы. Может ли банкир гордиться такими знаниями? Больше никакого сочувствия никому и ничему. Все, хватит! Сыт по горло! Теперь я вам всем покажу! Всем! Всему миру! Я буду нападать, как голодный волк. Я буду изготовлять фальшивки, угрожать, шантажировать, как это делали со мной. Я объявляю войну всему плохому, у нас не будет перемирия, пактов и союзов!»

Послышался шум открываемой двери. «Это, наверно, Ренальдо», — подумал Томас, отвлекаясь от своих мыслей о войне с секретными службами.

— Я на кухне, входите, — крикнул он.

В кухонных дверях появилась фигура. Но это был не бородатый пьяница Ренальдо. Это была женщина. Одета она была в кожаное пальто и красные сапоги. Черные волосы выбивались из-под красной шляпы. Рот молодой женщины был большой и красный, глаза черные и большие. Кожа лица белая.

Не вынимая рук из карманов, она внимательно смотрела на Томаса. Ее голос прозвучал ординарно, но с металлом:

— Добрый вечер, Перейра. Вы меня не знаете.

— Я, — начал было Томас, но она прервала его движением своей очаровательной головки, от которого выпали из-под шляпки волосы.

— Спокойно, я не из полиции, даже напротив.

«Она приняла меня за Ренальдо», — подумал Томас.

— Кто дал вам мой адрес? — спросил он.

Женщина в красном внимательно изучала его.

— Что с вами происходит? Нервы? Наркотики? Алкоголь?

— Почему вы так думаете?

— Что вы вытворяете со своим лицом?

— Не обращайте внимания. У меня по вечерам это иногда бывает. Кто же вам дал адрес? — переспросил Томас.

Женщина вплотную подошла к Томасу. Она была очень красива.

— Майор Дебре дал мне ваш адрес.

«Майор Дебре из французской разведки, — вспомнил Томас, — один из трех, которых я обманул. Теперь трое против меня! Француз, англичанин и немец. Меня убьют», — как будто издалека донесся до него внутренний голос.

— Знаете ли вы некоего Жана Леблана?

— Жана Леблана? Никогда не слышал!

— Перестаньте болтать, Перейра. Вы знаете его!

Красивая бестия села на край стола и, вытянув, скрестила свои длинные ноги.

— Не наделайте в штаны со страха!

«Как эта женщина ведет себя, — думал Томас, — недостойно, недостойно. Чем я заслужил такое обращение? Я самый молодой банкир Лондона, член одного из престижных клубов, получивший отличное воспитание, с устойчивыми понятиями о чести, морали… Нахожусь сейчас в грязной португальской кухне и позволяю говорить неизвестной даме гадости о себе. Ну я сейчас покажу!» И благопристойный, хорошо воспитанный Томас закричал:

— Ну-ка, вздохни поглубже, кукла, и чеши отсюда, иначе получишь!

В следующее мгновение изменилась вся ситуация.

Раздались шаги, и на кухне появился человек с бородой в грязных джинсах и черном пуловере. Он был очень пьян. На его лице появилось подобие улыбки, когда он увидел Томаса.

— Добро пожаловать в мою нищенскую лачугу.

Художник Ренальдо Перейра вернулся домой.

Все трое вдруг сразу заговорили. Женщина в красном уставилась на Томаса.

— Так вы не Перейра?

— Конечно, нет, — ответил художник. — Вы что, пьяны, я Перейра, а это…

— Заткни рот!

— …мой старый друг Леблан.

— Ах!

— А кто вы, прекрасная незнакомка?

— Меня зовут Шанталь Тессо, — представилась молодая женщина. На ее лице появилось хищное выражение, медленно она проговорила: — Месье Леблан собственной персоной? Какой счастливый случай!

— Что вы хотите от меня?

— Однажды вы изготовили вашему доброму другу Дебре паспорт. Дебре говорил мне: «Если тебе понадобится фальшивый паспорт, иди к Ренальдо Перейра на Рио до Поко дель Негрос и положись на Жана Леблана».

— Так сказал Дебре?

— Да!

— А что он еще сказал?

— Больше ничего. Только, что вы порядочный парень и однажды спасли ему жизнь.

«Ситуация не так уж и сложна», — подумал Томас. Он дружески улыбнулся девушке:

— Может, вы отобедаете с нами? Позвольте, я помогу вам снять пальто, мадемуазель Тессо.

— Для вас я Шанталь. — Ее кошачье выражение на лице сменилось выражением большого хищного зверя, увидевшего добычу.

Шанталь была хладнокровна, знала, чего хочет, но видно было, что она не привыкла, чтобы мужчины ухаживали за ней.

На ней была узкая облегающая юбка и шелковая белая блузка. «Черт возьми, — подумал Томас, — какая фигура! Эта девушка не намочит обуви, если пройдет под дождем».

Томас снова стал самим собой, хорошо воспитанным джентльменом. Они сели рядом с пьяным художником, который принялся за обед. Вылавливая куски пальцами, он заговорил с полным ртом:

— Если бы я умел так писать, как вы готовите, то старик Гойя был бы щенком по сравнению со мной! Вам нужен паспорт, Шанталь?

— Нет.

Ее глаза увлажнились, крылья носа начали дрожать.

— Мне нужен не один, а семь паспортов.

— Позвольте мне заметить? — попросил художник.

Но Томас остановил его:

— Сначала проглотите, а потом спрашивайте. И не перебивайте даму. Вам надо протрезвиться, — сказал он и обратился к Тессо: — Для кого вам нужно семь паспортов?

— Для двух немецких, двух французских и трех венгерских господ.

— О, у вас широкий круг международных связей.

— Ничего удивительного при моей профессии, ведь я проводница.

— Куда же вы проводите людей?

— Из Франции через Испанию в Португалию.

— Очень благородное дело. Как часто вы проводите людей?

— Раз в месяц и сопровождаю большие группы лиц, у которых иногда паспорта есть, иногда их нет.

— Поскольку мы заговорили о паспортах… — начал художник, но Томас дал ему знак замолчать.

Шанталь продолжала:

— Я имею дело только с людьми, которые платят. Беру дорого, но еще не было ни одного провала. Я знаю каждый сантиметр границы, каждого пограничника. В нынешней партии семь мужчин, и у них нет паспортов. Ты можешь хорошо заработать, — Шанталь подтолкнула художника.

— Мне тоже нужен паспорт, — сказал Томас.

— О святая мадонна! — простонал художник. — У меня нет ни одного паспорта.

— Ни одного из 27 старых паспортов, которые я тебе дал? — спросил Томас.

— Когда дал-то? Шесть недель уже прошло. Жить ведь я должен был на что-то. У меня не осталось ни одного паспорта. Я давно хочу это сказать, но вы все время меня перебиваете.


Вокруг Ларго де Виго, очаровательной площади, застроенной старинными домами, располагались небольшие дамские кафе, славящиеся яичными ликерами. В нише кондитерской «Каравела» сидели вечером 16 ноября 1940 года два господина. Один из них ел мороженое со взбитыми сливками, другой пил виски. Последний был англичанином, агентом Петером Ловоем, тот, что был с ним, толстый добродушный гигант с радостными свиными глазками и розовым детским лицом, называл себя Луисом Квазмао. Оба господина знали друг друга несколько лет и уже не раз успешно сотрудничали.

— Я получил информацию, что он сегодня бежал из тюрьмы, — сказал англичанин.

— Тогда нам надо поторопиться, если мы хотим застать его в Лиссабоне, — заметил испанец, облизывая ложку. Он очень любил мороженое и мог его есть в огромных количествах.

— Именно, — обронил Петер Ловой, — и как планируете решить эту проблему?

— Пистолет с глушителем. Как с деньгами, вы принесли их?

— Да. Вы получите 5 тысяч эскудо сейчас и столько же после выполнения работы.

Ловой отпил большой глоток виски и раздраженно подумал: «5 тысяч эскудо дал мне майор Лооз, но от разговора с Луисом хитрец увильнул».

— Теперь внимательно слушайте и запоминайте, Луис. Леблан носит маску некоего Лазаря Алькобы и подражает его походке. Этот Алькоба горбат, маленького роста и лысый.

Ловой описал портрет Лазаря Алькобы точно со слов своего агента, служившего в тюрьме.

— Леблан знает, что за ним охотятся англичане и немцы, поэтому постоянно скрывается.

— Где?

— У него есть друг, спившийся художник в старом городе на Рио до Поко дель Негрос, 16. Я уверен, что он прячется там. Он может продолжать играть роль горбуна из страха перед нами или превратиться вновь в Жана Леблана из страха перед полицией.

— Как выглядит Томас Ливен?

Ловой дал его портрет.

— А настоящий горбун?

— Этот еще в тюрьме. Не беспокойтесь. Если вы встретите по указанному адресу горбуна, у которого нет волос на голове и который отреагирует на имя Леблан, не задавайте ему других вопросов.


Около 8 часов утра 17 ноября 1940 года осужденный 11 раз Лазарь Алькоба, родившийся в Лиссабоне 12.04.1905 года, холостой, был доставлен к директору тюрьмы «Альхубе», мужчине высокого роста, плотного телосложения, который сказал:

— Мне доложили, что вчера вы высказывали различные угрозы.

Рот горбуна начал дергаться от нервного тика:

— Сеньор директор, я только защищался, когда мне заявили, что не освободят меня, потому что я будто бы способствовал бегству Жана Леблана.

— Я в этом убежден, Алькоба. Говорят, вы высказывали намерение обратиться к генеральному прокурору?

— Я обращусь к нему, сеньор директор, если меня немедленно не освободят. Я не знал, что Леблан убежит, используя мое имя и внешность.

— Послушайте, Алькоба, мы освободим вас сегодня.

Лазарь широко улыбнулся.

— Наконец!

— Но не потому, что боимся вас, а потому, что на это есть постановление прокурора. Вы должны ежедневно отмечаться в полиции по месту жительства и не покидать Лиссабон.

— Понятно, сеньор директор!

— И не кривляйтесь так глупо, Алькоба. Вам уже ничего не поможет. Я уверен, вы скоро опять окажетесь у нас. Лучше всего вам и сейчас остаться здесь, такому человеку, как вы, надо постоянно находиться за решеткой.


В небольших кривых переулках старого города с его пострадавшими от времени дворцами в стиле рококо, обложенными разноцветными плитками домами горожан лежала тишина послеобеденных часов. На бесчисленных веревках сушилось белье. Деревья с разросшейся кроной росли на террасах, между ними открывался вид на реку, впадающую в океан.

На нее смотрел Томас из окна мастерской своего друга-пропойцы. Рядом с ним стояла Шанталь. Она еще раз пришла сюда, чтобы проститься с друзьями перед отбытием в Марсель. Шанталь была сильно взволнована, положив руку на плечо Томаса, она говорила: «Поедемте со мной, вы станете моим компаньоном. У меня для вас есть хорошее занятие, разумеется, не то, чем я занимаюсь. Здесь вы ничего не можете делать, но в Марселе вы значительно расширите возможности моей фирмы».

Томас качал головой и задумчиво продолжал смотреть на воды Тахе, стремящиеся в Атлантику. В устье реки стояло на якоре много судов, готовых к отплытию в далекие гавани. На лайнерах находились преследуемые запуганные люди, стремящиеся к спасению и свободе. У них были паспорта, визы и деньги. У Томаса ничего этого не было. Он вдруг почувствовал себя смертельно уставшим. Его жизнь вращалась по чертову кругу, из которого не было выхода.

— Ваше предложение делает мне честь, Шанталь. Вы красивая женщина, мне кажется, неплохой товарищ. — Он смотрел на нее и улыбался. Женщина с обликом хищной кошки вдруг покраснела, как школьница. Она непроизвольно подергала ногой.

— Перестаньте говорить глупости.

Однако Томас продолжал:

— У вас доброе сердце. Но, видите ли, я был в свое время банкиром и хочу вернуться к этому занятию.

За столом, заваленным красками, кистями, бутылками, пепельницами с окурками, сидел трезвый Ренальдо и писал картину. Прислушавшись к разговору, он высказал свое мнение:

— Жан, в том, что говорит Шанталь, есть смысл. С ней вы доберетесь в Марсель, а там достать фальшивый паспорт легче, чем здесь, где вас ищет полиция, а что касается ваших других «друзей», то я уже о них и не говорю.

— Черт возьми, но я ведь приехал сюда из Марселя. Что же, все было напрасным?! — воскликнул Томас.

Шанталь заговорила жестко и агрессивно.

— Вы сентиментальный дурак, если не понимаете, что происходит. Вам не повезло. У всех в жизни такое бывает. Вам надо прийти в себя и получить хорошие документы.

— С помощью Ренальдо я смогу достать документы и в Лиссабоне, — печально проговорил Томас. — Что же касается денег, то у меня в Южной Америке есть друг, я ему напишу. Нет, нет, оставьте меня, я выйду из положения сам. — Он не договорил фразу, так как во дворе раздались выстрелы, разорвавшие тишину. Шанталь слегка вскрикнула, художник выронил тюбик с краской. Все смотрели друг на друга. Внизу раздались встревоженные голоса, послышались крики женщин, плач детей. Томас открыл окно и выглянул наружу во двор. Люди толпились вокруг лежащего на асфальте человека. Он был горбат, лыс, маленького роста.

— Лазарь, Лазарь, ты слышишь меня? — Томас стоял перед ним на коленях. Кровь, пульсируя, выливалась из ран Алькобы. Несколько пуль попали в грудь и живот. Он лежал без движения, глаза были закрыты, только рот подергивался в нервном тике.

— Лазарь, — стонал Томас.

Горбун открыл глаза. Он узнал склонившегося над ним человека.

— Беги, Жан, быстрее, это предназначалось тебе, — чуть слышно проговорил он. Кровь хлынула у него изо рта.

— Не разговаривай, Лазарь, — просил Томас.

Но горбун продолжал:

— Убийца назвал меня Лебланом, прежде чем выстрелил. Он принял меня за тебя.

Слезы текли из глаз Томаса. Слезы ярости и жалости.

— Молчи, Лазарь, сейчас приедет врач. Они сделают операцию.

— Уже поздно, — горбун посмотрел на Томаса и улыбнулся. — Жаль, малыш. Мы провернули с тобой такие дела. — Улыбка пропала, глаза закрылись.

Когда Томас поднялся с колен от тела мертвого друга, толпа, окружавшая Лазаря, раздалась и он, плача, прошел через нее. Сквозь слезы Томас увидел Шанталь и художника. Быстрым шагом он направился к ним. С улицы подошли два полицейских и врач, который занялся убитым. Все присутствующие разом заговорили, обращаясь к полицейским. Томас вытер глаза и посмотрел на Шанталь. Теперь он знал, что, если не начнет действовать немедленно, будет поздно. В долю секунды, в мгновение ока решится его судьба. Полицейские опрашивали свидетелей, которые рассказали, что последним разговаривал с убитым неизвестный человек.

— Где этот человек?

— Туда пошел, — сказала одна старуха, указывая узловатым пальцем на вход во флигель.

Там стоял художник. Он был один.


В Пиренеях было холодно. Пронзительный восточный ветер господствовал в горной системе, отделявшей испанский Арагон от южной Франции. В предутренних сумерках 23 ноября 1940 года два одиноких путешественника продвигались в северном направлении. Мужчина и женщина. На них были горные ботинки, меховые шапки и куртки. Оба несли тяжелые рюкзаки. Впереди шла женщина. Никогда до этого Томас Ливен не ходил в горы по таким тяжелым, запутанным тропам. Чудовищным кошмаром, как все прошедшее за последние пять дней, казались ему эти предрассветные часы с их туманом и серыми тенями, через которые он вслед за Шанталь пробирался к границе Франции со сбитыми в кровь ногами, потертостями и волдырями.

Шанталь была выдающейся личностью, настоящим товарищем. В этом он убедился за прошедшие дни. Она знала Португалию и Испанию как свои пять пальцев. Она знала таможенников, пограничников, полицейских, проверяющих поезда, знала крестьян, которые предоставляли ночлег и еду, не задавая вопросов.

Ботинки, брюки, куртку, шапку купила Томасу Шанталь. Она же дала ему карманные деньги.

Из Лиссабона они поездом доехали до Валенсии. По пути дважды проверяли документы, и оба раза благодаря Шанталь все обошлось благополучно. Ночью пересекли границу Испании. Далее они проехали через Виго, Леон и Бургас. В Испании было больше полицейских, чаще осуществлялся контроль, но и здесь, к счастью, они избежали осложнений. Осталась последняя граница, и они во Франции. Ремни рюкзака больно натерли плечи. Ныла каждая косточка тела. Томас чувствовал смертельную усталость. Без мыслей, тупо он следовал за Шанталь.

«Бедный Лазарь Алькоба… Кто его застрелил? Кто приказал это сделать? Англичане? Немцы? Теперь найдут для меня нового убийцу. Сколько мне осталось еще жить? Мне, который пробирается через сумерки леса, как контрабандист, как преступник. Сумасшествие, идиотизм все это, кошмар, бред больного, и, к сожалению, это все кровавая действительность».

Тропа стала более отлогой, лес остался позади, они вышли на полянку, на которой стояла хижина дровосеков. Следуя за, казалось, неутомимой Шанталь, Томас, волоча ноги, направился к строению. В это это время вблизи раздалось три выстрела. Молниеносно Шанталь оказалась рядом с Томасом. Она втащила его в хижину, и оба упали на солому. Затаив дыхание, они смотрели друг на друга. Снова раздался выстрел. Еще один. Послышались мужские голоса.

— Тихо, — приказала Шанталь, — лежи спокойно. Это могут быть пограничники.

«Это могут быть и другие, — горько подумал Томас. — Так оно, пожалуй, и есть. Для господ из Лиссабона не потребовалось много времени, чтобы установить ошибку с Алькобой. Ошибку, которую можно исправить». Рядом с ним лежала Шанталь. Она лежала спокойно, но Томас чувствовал ее напряженность и усилия, которыми она принуждала себя к спокойствию. В это время у него созрело решение. Он не имеет права угрожать еще одной жизни. Смерть Лазаря, это он точно знал, будет всю жизнь на его совести. «Все, — думал Томас, — хватит. Лучше конец со страхом, чем страх без конца. Вам не придется долго искать меня, убийцы. Я сдаюсь, но оставьте в покое непричастных». Он откинул ремни рюкзака и встал. Тотчас же вскочила и Шанталь. На ее бледном лице горели глаза.

— Ложись, сумасшедший, — она потянула его вниз.

— Мне очень жаль, Шанталь, — пробормотал Томас и приемом джиу-джитсу сбил ее с ног. На несколько секунд она потеряла сознание. Томас вышел из хижины. К нему шли двое мужчин с ружьями в руках. Был туман. Томас пошел им навстречу с торжествующей мыслью: по крайней мере, не убьют при попытке бегства в спину. Наконец, оба заметили его и подняли ружья. «Еще шаг, — подумал Томас, — еще один». Неизвестные опустили ружья. Одеты они были в джинсы, меховые шапки, куртки, на ногах были альпийские ботинки. Оба коренастые, небольшого роста. Остановившись около Томаса, один из них в очках вежливо снял шапку и, здороваясь, спросил:

— Вы не видели его?

В глазах Томаса завертелись, как на карусели, мужчины, луга, деревья, поляна.

— Кого? — спросил он.

— Оленя, — ответил охотник в очках.

— Я попал в него, — вступил в разговор второй охотник. — Точно попал. Он споткнулся, а затем побежал. Надо его искать где-то поблизости.

— Я не видел оленя, — сказал Томас на ломаном испанском языке.

— А, иностранец. Беженец, — воскликнул мужчина в очках.

Томас смог только кивнуть головой. Испанцы переглянулись.

— Мы забудем, что видели вас. Всего хорошего. Приятного путешествия.

Они удалились в сторону леса. Томас перевел дыхание и вернулся в хижину. Шанталь сидела на соломе, держась руками за шею. Ее лицо было красным. Томас сел рядом.

— Извините, я не хотел причинить вам боли. Вы вынудили меня. Это оказались охотники.

Шанталь кинулась к Томасу, прижалась к нему, и они оба упали на солому. Склонившись над ним, Шанталь шептала: «Ты хотел меня защитить, спасти от опасности, ты подумал обо мне». Ее руки нежно гладили его по лицу. «Еще ни один мужчина не поступал так со мной». В сладости ее насильственных поцелуев утонули для Томаса страх, темное прошлое и неизвестное будущее.


В 1942 году немцы оцепили старые кварталы, прилегающие к гавани в Марселе, и приказали жителям в течение двух часов покинуть дома, разрешив взять с собой 30 кг багажа. При облаве было арестовано свыше трех тысяч уголовников. Все дома были взорваны. Таким образом было покончено с центром европейской контрабанды и преступности.

Но в 1940–1941 годах старые кварталы этой гавани находились в стадии наибольшего расцвета. За обшарпанными стенами домов вокруг ратуши проживали представители всех социальных слоев общества: беженцы, спекулянты, платные убийцы, фальшивомонетчики, политические заговорщики и легионы женщин легкого поведения.

Полиция не показывалась здесь. Господами в этой преступной империи были главари многочисленных банд, ведущих между собой ожесточенную, беспощадную войну. Среди них были французы, корсиканцы, американцы, испанцы, алжирцы и т. д. Главарей банд все знали. Они показывались на улицах в сопровождении телохранителей. Обычно два-три человека шли справа от шефа, два-три — слева. У всех правые руки в карманах, пальцы на спусковом крючке револьвера. Борьба с преступностью велась служащими «Контроля за экономикой». Комиссары этой организации были известны как взяточники и явные трусы. После наступления темноты они и носа не высовывали на улицу. А между тем, вся деловая жизнь начиналась как раз в это время. В дома, рестораны доставлялись сыр, мясо, масло, овощи, фрукты и всякого рода деликатесы, из которых Томас Ливен 25 ноября 1940 года на кухне квартиры Шанталь готовил ужин.

Квартира Шанталь находилась на Рио Кавалер Роза. Если смотреть из окна, то была видна грязная вода прямоугольника старой гавани и многочисленные огни маленьких кафе, располагавшихся вдоль гавани. Размеры и меблировка квартиры удивили Томаса. Современные дешевые вещи стояли рядом с дорогой антикварной мебелью. Не вызывало сомнения, что Шанталь не обладала вкусом и не получила достаточного воспитания и образования. В этот вечер на ней было элегантное, узкое шелковое платье с широким кожаным поясом. Томас воздержался от критики дурных вкусов. На нем был, впервые в его жизни, костюм с чужого плеча, который сидел как влитой. В первый же день их прибытия Шанталь открыла огромный платяной шкаф, битком набитый мужскими костюмами, рубашками, галстуками и обувью, со словами: «Выбирай, что тебе надо. Пьер был твоего роста». Томас взял необходимое. Когда он захотел узнать, кто таков Пьер, Шанталь недовольно ответила: «Не задавай много вопросов. Моя бывшая любовь. Мы расстались в прошлом году. Он не вернется». Следует заметить, что в последние часы Шанталь вела себя очень странно. Так, как будто не было сумасшедших часов любви на границе. И теперь во время ужина она была молчалива, погружена в мрачные мысли. Открывая раковины устриц, она молча смотрела на Томаса. При подаче жаркого у нее начали дрожать губы. Подавая ей фрукты, Томас услышал бой часов на ближайшей башне. Пробило 10. Шанталь спрятала лицо в ладони и, всхлипывая, начала что-то бормотать.

— Что случилось, дорогая? — спросил он.

Она посмотрела на Томаса. Ее губы дрожали, прекрасное лицо превратилось в неподвижную маску. Она очень четко и спокойно проговорила:

— Десять часов.

— Да, и что из этого следует?

— Сейчас они стоят перед нашей дверью, и если я поставлю пластинку с песней «Я страстно люблю тебя», — они войдут.

Томас отложил десертный прибор.

— Кто войдет?

— Полковник Сименон и его люди.

— Сименон, — повторил он, как эхо.

— Да, из «Второго бюро». Я тебя предала, Жан. Я самая последняя дрянь на свете.

Наступила тишина. Ее нарушил Томас.

— Может быть, ты хочешь еще персик?

— Жан, не будь таким, я не вынесу этого! Почему ты не ругаешься, не ударишь меня?

— Шанталь, — проговорил он, чувствуя, как его охватывает страшная усталость, — Шанталь, почему ты это сделала?

— Власти завели на меня дело. Из-за очень серьезного случая, который мы прокручивали еще с Пьером. Положение было почти безвыходное. Но тут появился Сименон и предложил: «Если ты нам доставишь Леблана, мы все уладим». Что бы ты сделал на моем месте? Ведь я тебя еще не знала.

Томас думал: «Что за жизнь, все хуже и хуже. Одни охотятся за другими и стараются сожрать их, предать, уничтожить, руководствуясь правилом: убить, чтобы не быть убитым» — и тихо спросил:

— Что нужно им от меня?

— Сименон получил приказ. Ты кого-то обманул со списками. Так ли это?

— Да! — ответил Томас.

Шанталь встала, подошла к нему и положила руки на его плечи.

— Мне хочется плакать, но слез нет. Ударь, убей меня! Делай что-нибудь, но не смотри на меня так.

Томас опустился в кресло и тихо спросил:

— Какую пластинку ты должна поставить?

— «Я страстно люблю тебя».

Легкая улыбка появилась на его бледном лице. Он встал. Шанталь с испугом отшатнулась от него. Но он прошел мимо нее в соседнюю комнату, включил граммофон и начал искать пластинку. Томас горько улыбнулся, прочтя название найденной пластинки, и опустил ее на диск. Раздались первые такты мелодии, и Жозефина Беккер запела песню о любви. Снаружи послышались приближающиеся шаги. Шанталь вскочила и встала перед Томасом, закрывая его. Дыхание было прерывистым. Она прошептала:

— Беги. Под окном спальни плоская крыша.

Он, улыбаясь, покачал головой. Шанталь пришла в ярость.

— Идиот. Они убьют тебя. Через десять минут ты станешь утопленником в водах старой гавани.

— Было бы очень любезно с твоей стороны подумать об этом раньше, моя любовь, — ответил Томас ласково.

Она обернулась к нему так, как будто хотела его ударить, и закричала:

— Не говори глупости сейчас.

Послышался стук в дверь.

— Открой, — сказал Томас.

Шанталь прижала руки к груди и не шевельнулась. Стук в дверь превратился в грохот. Мужской голос, который Томас узнал, приказал:

— Откройте дверь, или мы ее выломаем.

«Милый, старый Сименон, — подумал Томас, — все такая же горячая голова». Он отстранил дрожащую Шанталь и прошел в переднюю. Дверь сотрясалась от ударов. Томас повернул ключ. Она раскрылась, насколько это позволяла цепочка. В образовавшуюся щель просунулись нога и пистолет. Томас наступил на ноги со всей тяжестью своего тела и нажал на ствол пистолета, выталкивая его.

— Я хотел бы попросить вас, господин полковник, освободить щель, — проговорил он.

— Это у вас не пройдет, — кричал Сименон по ту сторону двери. — Сейчас же откройте, иначе буду стрелять.

— Пока ваши нога и рука здесь, я не могу откинуть цепочку.

После некоторого промедления нога и пистолет исчезли. Томас открыл дверь. В следующее мгновение он почувствовал ствол пистолета у своего живота, и героический полковник появился перед ним. Кончики его усов торчали, как пики, благородная голова с римским носом была гордо откинута назад. Томас подумал, глядя на него: «Бедняга, он так и не наладил свои денежные дела, все тот же старый поношенный костюм», — и вслух произнес:

— Какая радость, господин полковник. Как поживаете? Что поделывает наша прекрасная Мими?

Не разжимая губ от презрения, полковник процедил:

— Ваша игра окончена, грязный предатель!

— Если вам не доставит большого труда, прижмите пистолет, пожалуйста, в какое-либо другое место, в грудь, например. Я, видите ли, только что отужинал.

— Через тридцать минут у вас вообще не будет никаких ощущений, свинья, — ответил взбешенный Сименон.

Второй человек вошел в квартиру. Большого роста, элегантный, с седыми усами и умными глазами. Воротник пальто поднят, руки в карманах, во рту сигарета — Мориц Дебре.

— Добрый вечер, — поприветствовал его Томас. — Я предполагал, что вы где-то поблизости, когда Шанталь назвала мне мелодию. Как поживаете, майор?

Дебре не ответил и кивнул на дверь. Сименон прошептал:

— Полковник Дебре, а не майор.

В это мгновение раздался дикий крик, заставивший всех обернуться. Напружинившись, как кошка перед прыжком, в передней появилась Шанталь, сжимая в руке малайский кинжал. В ярости она кричала: «Вон, или я убью вас обоих. Не трогайте Жана!» Сименон испуганно отступил назад. Томас, глядя на него, подумал: «Время научило его. Он уже не такой идиотский герой, какой был при захвате немцами Парижа» — и громко сказал:

— Оставь, Шанталь. Ты же сама обещала предать меня.

Она стала еще яростнее, голос ее звучал жестко:

— Мне наплевать на это обещание. Я вела себя как дура, но сейчас я хочу все исправить.

— Знаком ли тебе сырой подвал с крысами? Они запрячут тебя туда, глупая лгунья.

— Мне все равно. Я еще ни разу не предавала человека. Спрячься за меня, Жан, и беги в спальню.

Она подошла вплотную к Томасу. Томас ударил ее, применив прием каратэ. Шанталь вскрикнула от боли и упала. Кинжал вылетел из ее рук и вонзился в дверь. Томас взял свое пальто и шляпу, вытащил кинжал из доски и передал его Дебре.

— Вы можете понять, как больно мне ударить женщину. Но в этом случае я не мог поступить иначе. Пойдемте, господа.

Дебре согласно кивнул головой. Сименон, пропустив Томаса вперед, пошел за ним.

Шанталь, как зверь, запертый в клетке, осталась одна. От ярости ее начало трясти, она бессильно упала на ковер и стала кричать. Наконец, она поднялась и поплелась в комнату. Пластинка доиграла, и игла ритмично пощелкивала в бороздках. Шанталь схватила граммофон и швырнула его об стену.

В эту самую страшную ночь своей жизни она не сомкнула глаз. Шанталь ворочалась с боку на бок беспокойно, с раненой совестью и сомнениями. Она предала возлюбленного и виновна в его смерти, так как была убеждена, что Сименон и Дебре убьют Томаса. В утренних сумерках Шанталь впала в забытье. Разбудил ее сильный мужской голос, напевавший мелодию «Я страстно люблю тебя», сильно фальшивя при этом. С тяжелой головой и телом, налитым свинцом, она поднялась. «Сошла с ума, я сошла с ума, — думала Шанталь. — Я слышу его голос, голос мертвого, о Боже, я потеряла разум. Жан! — закричала она. Никакого ответа. Она выскочила из спальни. — Вон, вон из этого дома!»

Дверь в ванную была открыта. В ней мылся Томас.

— Жан!

— Доброе утро, бестия, — ответил Томас.

Почти падая, она подошла к нему:

— Как, что ты делаешь здесь?

— Пытаюсь намылить спину. Может быть, ты будешь любезна и поможешь мне это сделать?

— Но… Я не понимаю, что ты хочешь сказать? Они ведь тебя застрелили. Ты мертв.

— Если бы я был мертвым, я бы не пытался намылить себе спину, что за бессмыслицу ты несешь.

Он дал ей мыло.

— Расскажи мне немедленно, что случилось?

Угрожающе тихо Томас ответил:

— Положи мыло на место. После этого ты получишь порку. Видит Бог, до сих пор я не бил ни одну женщину. Но с тобой я нарушу мои святые принципы. Мой мне спину, пока я окончательно не рассвирепел.

Шанталь с восхищением рассматривала его.

— Понемногу я понимаю, как надо с тобой обращаться, — проговорил Томас, улыбаясь.

— Что произошло, Жан? — спросила она тихо. — Расскажи мне.

— Надо говорить: «Расскажи, пожалуйста».

— Пожалуйста, Жан, пожалуйста!

— Уже звучит лучше. Потри выше, левее, сильнее. Итак, после того как эти двое увели меня, мы поехали…

Сименон и Дебре повезли Томаса в гавань. Ледяной ветер продувал насквозь узкие переулки старых кварталов Марселя. На улицах не было ни души. Дебре вел машину. Сименон занял место рядом с Томасом, держа пистолет в руке. Все молчали. У «Санитарного инспектора» Дебре повернул направо к Тулузскому спуску и проехал мимо собора Святого Бенедикта в направлении площади Джульетты. Черную, застывшую в темноте громаду рынка он объехал по бульвару де Дюнкерк. «Форд» пересек железнодорожные рельсы и остановился у мола «А». «Выходи!» — скомандовал Сименон. Томас не спеша вылез из салона автомашины. Его охватил осенний снежный шторм. Пахло рыбой. Редкие фонари раскачивались на ветру. Раздалась сирена корабля. В руках у Дебре был пистолет. Он махнул им. Томас двинулся в указанном направлении. Темная вода поблескивала в лучах луны, на небольших волнах отсвечивали пенные гребешки. Позади себя Томас слышал шаги полковников. «Хоть бы они не споткнулись, ведь пальцы у них на спусковых крючках. В таких случаях может легко произойти непоправимое». Трое все дальше удалялись по молу в сторону моря. «Кто здесь упадет в воду, очень долго останется необнаруженным», — пронеслось в голове Томаса. «Стоять!» — скомандовал Сименон. Томас остановился. «Кругом», — услышал Томас голос Дебре и повернулся лицом к французам. На башне кафедрального собора Марселя пробили часы. В это мгновение заговорил Сименон. «Уже без четверти одиннадцать, шеф. Мы должны спешить. В одиннадцать нас ждет мадам». Томас перевел дыхание, на его лице вновь появилась улыбка облегчения, и он деликатно закашлял, когда услышал голос одного полковника, обозвавшего другого полковника круглым идиотом.

— Не злитесь на него, он хотел, как лучше, — обратился Томас к Дебре. — Сименон однажды поставил меня в крайне тяжелое положение перед одним немецким обер-лейтенантом. И все же он отличный парень. — При этих словах Томас похлопал пораженного Сименона по плечу. Дебре спрятал свой пистолет и отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

— Кроме того, господа, я сразу понял, что вы хотите меня сильно запугать и таким образом заставить меня снова работать на вас.

— Как вы пришли к этой мысли? — удивился Сименон.

— Когда я услышал песню в исполнении Жозефины Беккер, я понял, что месье Дебре участвует в этом деле. И сказал себе: если майор Дебре, извините, полковник, примите поздравления с повышением в чине, прибыл из Касабланки, то вовсе не затем, чтобы присутствовать при моем печальном конце. Верно?

Дебре повернулся к нему и, кивнув головой, сказал:

— Да, трижды проклятый немец.

— Не пора ли нам оставить это негостеприимное место? Здешний запах раздражает меня, — продолжал Томас — Кроме того, мы не можем заставлять ждать женщину. А мне хотелось бы еще заехать на вокзал.

— Что вам еще надо? — спросил Сименон.

— Там ночью работает цветочный магазин, и я хочу купить для мадам орхидеи.

Жозефина Беккер показалась Томасу прекраснее, чем раньше. Она приняла его в своих апартаментах в гостинице «Принц Орлеанский», расположенной на главной улице Марселя. Черно-синие волосы были уложены на ее голове короной, в ушах висели огромные белые серьги. Темная кожа блестела, как бархат. Целуя мадам руку, Томас обратил внимание на большое бриллиантовое кольцо в форме розы. Поблагодарив за орхидеи, она предложила Томасу сесть к столу и обратилась к Дебре:

— Открой, пожалуйста, шампанское.

Они были втроем. Дебре отослал Сименона с каким-то поручением. Томас с интересом осмотрелся. В салоне висело огромное зеркало и стоял рояль, заваленный нотами. На стене была афиша:

«ОПЕРНЫЙ ТЕАТР МАРСЕЛЯ.

ЖОЗЕФИНА БЕККЕР В „КРЕОЛАХ“,

ТРЕХАКТОВОЙ ОПЕРЕ ЖАКА ОФФЕНБАХА.

ПРЕМЬЕРА 24 ДЕКАБРЯ 1940 ГОДА»

Полковник Дебре наполнил хрустальные бокалы.

— Предлагаю тост за женщину, которой вы обязаны своей жизнью, герр Ливен.

Томас склонился в низком поклоне перед актрисой:

— Я всегда чувствовал, что вы, мадам, понимаете мой образ мышления и действий. Вы женщина и, следовательно, ненавидите насилие, войну, кровопролитие и убийство еще в большей степени, чем я.

— Конечно, — ответила она, — но я люблю свою страну, а вы принесли ей большой ущерб, уничтожив списки агентуры.

— Мадам, разве бы я не причинил больший ущерб Франции, передав списки немцам? — спросил Томас.

На это ответил Дебре:

— Конечно, это так. Давайте об этом не будем говорить. Кроме того, вы, Ливен, очень помогли мне, организовав бегство из Мадрида. Вы по своему поведению пограничная натура. Но, клянусь вам, если вы еще раз позволите с нами подобную выходку, с мола вы не вернетесь, как бы Жозефина ни разделяла ваши взгляды.

— Послушайте, Дебре, я вас очень уважаю. И очень люблю Францию, но я клянусь, если вы опять принудите меня работать на вас, я снова обведу вас вокруг пальца, так как я не хочу вредить никакой стране, включая и Германию.

— А гестапо? — тихо спросила Жозефина.

— Не понял.

— Относятся ли ваши убеждения и к гестапо?

— Нет, мадам, помешать этой организации доставит мне высшее удовольствие.

Полковник Дебре поднял руки, привлекая внимание.

— Вы, наверное, знаете, что сейчас с помощью англичан на оккупированной и незанятой части Франции создается новая разведывательная служба движения Сопротивления.

— Об этом мне известно.

— От своего нового шефа полковник Сименон получил приказ заманить вас в Марсель и ликвидировать. Он посоветовался о способах выполнения задания с Жозефиной. Она известила меня. Таким образом я очутился в Марселе.

— Мадам, — сказал Томас с благодарностью, — позвольте налить вам еще шампанского.

— Ливен, я должен вернуться в Касабланку. Через неделю туда же перелетит и Жозефина. Мы получили соответствующий приказ из Лондона. Что вы думаете о Сименоне?

— Я должен лгать? — сказал Томас.

Дебре продолжал:

— Сименон — человек с добрым сердцем. Он замечательный патриот.

— Героический солдат, — начал ассистировать Томас.

— Отважный лазутчик, — подхватила Жозефина.

— Да, да, да, — перебил их Дебре, — ему кое-чего не хватает. Мы знаем о его недостатке, и нет нужды это повторять.

Томас согласно кивнул головой.

— Мужество не доказывается только кулаком, — заметила Жозефина.

— Верно, для этого нужна голова. Вы, господин Ливен, и полковник Сименон. Это голова и кулак — превосходный тандем. В одиночку он никогда не дорастет до своих задач.

— Каких задач? — спросил Томас.

Дебре прикусил себе губы.

— Положение очень серьезно. Я не могу сделать своих сограждан лучше, чем они есть. У нас есть свиньи.

— Свиньи есть везде, — заметил Томас.

— Наши французские свиньи на оккупированной и не занятой территории Франции сотрудничают с нацистами. Они предают наших людей, распродают страну. Французские свиньи оплачиваются гестапо. Гестапо, я сказал, господин Ливен.

— Слышал, — ответил Томас.

— Вы немец и одновременно вы можете выдавать себя за француза.

— О Боже, опять вы за свое!

— Эти люди не только предают свою страну, они и грабят ее, — продолжал Дебре. — Вот вам пример. Несколько дней назад из Парижа прибыли два господина для скупки драгоценностей, золота и валюты.

— Французы?

— Французы, действовавшие по поручению гестапо.

— Как их зовут?

— Одного Жак Берго, второго Пауль де Лессе.

Томас долго думал, глядя перед собой. Наконец, он сказал:

— Хорошо, Дебре, я помогу вам найти предателей. Но обещайте мне, что после этого вы предоставите мне свободу.

— Куда вы намерены ехать?

— Вы знаете. В Южную Америку. Там меня ждет мой друг банкир Линдер. Правда, у меня нет денег, но у него их достаточно.

— Господин Ливен…

— У него миллион долларов. Если я получу от вас паспорт, то с поручительством Линдера я получу визу…

— Господин Ливен, да выслушайте же меня…

— …а если у меня будет виза, я получу каюту на пароходе. — Томас оборвал свой монолог. — Так что вы хотели сказать, Дебре?

— Мне очень жаль, герр Ливен, очень. Но я боюсь, что вы никогда не увидите Линдера.

— Как я должен это понимать? Расскажите, что случилось с моим другом. У меня давно какие-то дурные предчувствия.

— Он умер, — ответил Дебре.

— Умер, — повторил Томас. Его лицо сразу стало серым. — Вальтер Линдер мертв. Моя последняя надежда. Мой единственный друг и единственная надежда попасть в Южную Америку, покинуть этот континент сумасшедших.

— Вы были в тюрьме, Ливен, и не могли знать. Корабль, на котором находился Линдер, третьего ноября 1940 года в районе Бермуд наскочил на плавающую мину и потонул через двадцать минут. Спаслись несколько человек. Линдера среди них нет.

Томас сидел осунувшись, машинально вертя бокал с шампанским.

— Если бы вы находились на этом корабле, вас, вероятно, постигла бы такая же участь.

— Да, — ответил Томас, — это единственная утешительная мысль.


Ранним утром 26 ноября 1940 года Томас покинул друзей и направился в старую часть Марселя в квартиру, откуда его увезли накануне ночью. Первой его мыслью, когда он увидел забывшуюся во сне Шанталь, было разбудить ее и наказать. Затем он решил сначала принять горячую ванну. В ней-то и обнаружила его красавица. В то время как Шанталь терла его, он рассказал ей о своем спасении.

— Они отпустили меня, так как нуждаются во мне. Я должен для них провернуть небольшое дельце, для которого мне нужна твоя помощь. На этой основе, я думаю, может быть достигнуто и наше примирение.

У Шанталь выступили слезы на глазах.

— И ты простишь меня?

— Я должен, потому что нуждаюсь в тебе.

— Мне все равно, должен ли ты простить меня или обязан, лишь бы ты простил, — шептала она, целуя его. — Я сделаю для тебя все! Что нужно тебе?

— Несколько слитков золота.

— Золота? Сколько?

— Ну, что-нибудь стоимостью 5–10 миллионов франков.

— Настоящие слитки?

— Настоящие со свинцовым ядром.

— А если не достану?

— Ах ты, негодница. Несчастная лгунья, из-за тебя я опять связался с этими господами. Да не скреби так сильно!

Шанталь терла его еще сильнее.

— Ох, как я рада, что они не убили тебя, дорогой! — Она радостно засмеялась и стала его щекотать.

— Перестань, или я тебя шлепну!

— Это тебе не удастся.

— Ну, погоди! — Томас схватил ее, и она упала в ванну. Шанталь смеялась, кричала, выплевывая воду, и, на конец, затихла в его объятиях. Внезапно в голове Томаса всплыл образ Лазаря Алькобы, Вальтера Линдера и его жены, подумалось о пассажирах и матросах с затонувшего корабля, о солдатах в окопах, о всех бедных людях. Как тяжела их жизнь и как страшен их конец. Как мало счастья на этом свете.


В среду 4 декабря 1940 года в отдельном кабинете ресторана «Бристоль» встретились три господина за вегетарианским обедом. Обед организовал инициатор этой встречи, который, учитывая тонкий вкус и знание вегетарианской кухни одним из приглашенных, лично составил меню и контролировал приготовление блюд. Имена обедающих: Жак Берго, Пауль де Лессе и Пьер Хунебелле — замкнутый, худощавый господин 37 лет с острыми чертами лица. Не удивительно, что он был похож на Томаса Ливена, так как это был он, но звали его сейчас не Леблан, а Хунебелле. На это имя он имел фальшивый паспорт, изготовленный французской разведкой. То была их первая встреча, поэтому де Лессе и особенно Берго приглядывались к Томасу с нескрываемым интересом. Томас пригласил господ, чтобы поговорить с ними по интересующему всех вопросу.

— Может быть, мы и побеседуем за обедом, — предложил он тогда.

— С радостью, месье Хунебелле, но ни под каким видом не будем есть мясо, — согласился Берго.

— Вы вегетарианец?

— Стопроцентный, и не курю, и не пью.

«…И с женщинами, кажется, ты не имеешь дела, — подумал Томас, — только гестапо существует для тебя».

За закуской «сельдерей по-женевски» господа разговорились.

— Восхитительно, — сказал Берго, — восхитительно, кусочки просто тают на языке.

— Так и должно быть, — ответил Томас. — Надо брать хорошие, но не очень большие корни.

— Не очень большие, — повторил Берго, — запишите, пожалуйста, мне рецепт приготовления.

Берго носил на своих пальцах четыре кольца с крупными цветными камнями, от него очень сильно пахло парфюмерией. «Он для меня ясен, — подумал Томас, — надо больше внимания обратить на Лессе».

— Чем же мы можем вам помочь, месье Хунебелле? — как раз в этот момент заговорил де Лессе.

— Марсель — маленький город. Говорят, что вы приехали из Парижа заключить определенные сделки.

Вошел официант, и Томас замолчал. Взглянув на поднос, Берго с упреком произнес:

— Я просил не подавать мясо!

Лессе не дал ему продолжить.

— Что за сделки? — обратился он к Томасу.

— Ну, говорят… валюта, золото.

Де Лессе и Берго посмотрели друг на друга. В комнате наступила тишина. Ее прервал де Лессе — позднее в 1947 году он был французским правительством обвинен в пособничестве нацистам и наказан.

— Так говорят?

— Да! Попробуйте соевый соус, месье Берго.

— Мой друг, — ответил Берго, глядя с признательностью в глаза Томаса. — Я потрясен — то, что принял за мясо, совсем не мясо. Что же это?

Его опять перебил Лессе.

— Месье Хунебелле, вы говорили о валюте и золоте, а если мы действительно этим интересуемся?

Обращаясь к Берго, Томас сказал:

— Это грибы, деликатес. Я могу продать вам золото, Лессе.

— Оно есть у вас?

— Конечно.

— Откуда?

— Это вас, пожалуй, не должно интересовать, — высокомерно ответил Томас.

— Вы неправильно меня поняли, я только хотел узнать, чье поручение вы выполняете, сколько золота вы можете продать? — Лессе смотрел на Томаса акульими глазами.

— Все зависит от того, сколько вы хотите купить…

— Я думаю, вы вряд ли сможете столько предложить, — засомневался Лессе.

Внезапно послышался осевший вдруг голос Берго:

— Мы купим на 200 миллионов.

«Черт побери! Закручивается огромное дело», — подумал наш герой.

«Действительно, закручивается огромное дело», — подумал официант, подслушивающий из соседней комнаты разговор господ в кабинете. Цокая языком, он спустился в гостиничный бар, который в это время был почти пуст. За стойкой сидел большой коренастый человек с волосами, жесткими как щетка, и пил перно. «Бастиан», — окликнул его официант. Человек, обладавший маленькими слоновьими глазками и громадными руками грузчика, посмотрел на него. «О чем они болтают?» — спросил он у старика. Официант все рассказал. Великан, которого звали Бастиан Фабре, свистнул: «Двести миллионов! Всемогущий Бог!» Он сунул официанту в руки деньги и приказал: «Слушай дальше. Запомни каждое слово. Я зайду позже». «Хорошо, Бастиан», — заверил его официант.

Бастиан был одет в кожаную куртку, серые брюки, на его голове была каскетка. Покинув бар, он сел на старый велосипед и поехал по направлению к старой гавани. На улице Бельгии находились самые знаменитые в городе кафе «Зинтра» и «Циклоп». В них заключались спекулятивные сделки всех видов. «Зинтра» была более современной и имела лучшую клиентуру: богатые греческие торговцы, турки, голландцы и египтяне. Бастиан направился в старомодный «Циклоп». Стены кафе были облицованы деревом, громадные зеркала матово и скромно отражали серый свет улицы. Здесь собирались, как правило, только французы. В эти обеденные часы большинство пили «пастис», сладкий аперитив, который в 1939 году стоил всего 2 франка, а теперь 10 — причина постоянных огорчений завсегдатаев. Виноторговцы, контрабандисты, эмигранты, спекулянты, фальсификаторы — все сидели в кафе. Бастиан знал многих из них. Он приветствовал их, они приветствовали его. В конце зала была дверь, на ручке которой висела табличка «занято». Великан постучал в дверь. Дверь открылась, и Бастиан вошел в помещение. В нем горели свечи, окон не было. За длинным столом сидели 15 мужчин и одна женщина. Мужчины выглядели неопрятно, часть с запущенными бородами, часть с перебитыми носами и со шрамами. Женщина сидела во главе стола. На ее сине-черных волосах была шляпка красного цвета, одета она была в брючный замшевый костюм. Нетрудно было догадаться, что Шанталь здесь была госпожой, абсолютной властительницей этой банды преступников, волчицей, королевой, не знающей пощады.

— Почему ты так поздно пришел, — бросила она Бастиану, — мы уже 30 минут ждем тебя?!

— Трое не спешили, один из них пришел с опозданием.

Резким голосом Шанталь прервала его:

— Начнешь ли ты, наконец, говорить о деле, старая калоша?

— Извини, Шанталь, — добродушно ответил Бастиан и, сняв с головы каскетку, рассказал все, что слышал от официанта. Когда он упомянул о 200 миллионах франков, волна возбуждения прокатилась по комнате. Все заговорили, перебивая друг друга. Ледяной голос Шанталь перекрыл поднявшийся шум:

— Может быть, вы закроете свои пасти! — Наступила тишина. — Здесь говорит лишь тот, кого я спрашиваю, ясно? Сигарету!

Двое бандитов поспешили ей услужить. Шанталь выпустила облако дыма.

— Теперь слушайте внимательно, я объясню, что нужно делать.


Наступил четверг 5 декабря 1940 года. В Марселе стояла очень холодная погода. Два господина вошли в хозяйственный магазин на Рио де Рома. Один из них попросил:

— Я хотел бы купить четыре формы для кексов.

— А вы? — спросила продавщица у второго господина.

— Мне хотелось бы три таких же формы, если это возможно, прекрасное дитя.

Один из господ, мускулистый гигант с рыжеватыми жесткими волосами, называл себя Бастианом Фабре. Второй господин называл себя Пьером Хунебелле.

Оба господина купили по сильно подскочившей цене военного времени семь форм. Однако от намерения печь в них кексы они явно были очень далеки. Выйдя из хозяйственного магазина, господа купили масло, сахар, шафран, муку в продовольственном магазине, а затем в слесарной — 9 кг свинца, огнеупорный асбест и большой баллон пропана. Нагруженные свертками, господа направились к старому кварталу. Они почти не разговаривали.

Томас Ливен думал: «Я иду с этим орангутаном изготавливать слитки фальшивого золота, даже мысль для меня — банкира — невозможная, но, по правде сказать, любопытно, как специалисты это делают».

Чего Томас не мог понять, так это поведения Шанталь. Когда он рассказал о встрече с двумя господами и совместном обеде, она предложила:

— Чудесно, дорогой. Моя организация в твоем распоряжении, 15 первоклассных специалистов. Мы проведем этих гестаповских свиней, да и твоего полковника Сименона и продадим списки агентуры тому, кто больше заплатит.

— Нет, я обещал помочь полковнику.

— Ты свихнулся! Что это, немецкий идеализм? К черту! Прокручивай тогда дело в одиночку! Изготавливай золото сам, от моих людей ты помощи не получишь.

Постепенно Шанталь, казалось, передумала свое отношение к этой проблеме. Она была так страстна и нежна, как никогда. Ночью в объятиях Томаса, в редкие минуты покоя, она соглашалась с ним.

— Ты прав, ты должен выполнить обещание, — говорила она. — Поцелуй меня, я еще больше люблю тебя за твое постоянство в словах и делах. Тебе поможет Бастиан, все мои люди помогут тебе.

Наутро Томас шагал с Бастианом, катившим перед собой тележку с формами, свинцом и другими покупками по петляющим грязным переулкам старого квартала, и думал: «Могу ли я доверять Шанталь, этой бестии? Она меня уже не один раз обманула и предала. Что у нее на уме?»

Это же хотел узнать и Бастиан. Толкая по грязным переулкам старого квартала тележку, он размышлял: «Что-то не нравится мне этот молодец. Живет у Шанталь и спит с ней. Правда, это делали и другие до него. Однако здесь все более серьезно. Шанталь чаще выходит из равновесия». Он вспомнил ее слова о Хунебелле на собрании банды: «Гениальная голова. Ни один из вас, шавки, не достоин подать ему даже воды». «Да, да», — тогда с сомнением проговорил Бастиан. Шанталь взвилась, как ракета: «Ты, бегемот, с сегодняшнего дня будешь выполнять все, что он тебе прикажет!» — «Но послушай-ка, Шанталь…» — «Заткни пасть! Это приказ. Ты пойдешь с ним к Буле и будешь делать фальшивые слитки золота. Все остальные с этого момента берут его под охрану и наблюдение. Я должна знать, что он делает днем и ночью!» — «Ты сама лучше должна знать, что он делает ночью» — «Тявкни еще разочек, и я тебе врежу, ублюдок! Он — моя любовь, сообразили? Парень слишком порядочный, и если он сейчас прокручивает гешефт с двумя гестаповскими свиньями, мы должны думать о нем. Сам он не знает, что для него хорошо, что плохо». Шагая за Томасом, Бастиан подвел итог своим размышлениям. «У меня такое чувство, что парень совершенно точно знает, что для него хорошо».

— Мы пришли, — сказал он и остановился перед домом № 14 на улице Ришелье.

Справа от входа висела потрескавшаяся эмалированная табличка с надписью «Доктор Рене Буле. Зубной врач. Терапевт и ортопед. С 9–12 и 15–18».

Они вошли в подъезд и позвонили. Дверь открылась.

— Наконец вы явились, — произнес Буле.

Это был самый маленький человек, какого Томас видел в своей жизни. У него были великолепные зубные протезы во рту.

— Входите, ребята!

Доктор перевернул табличку — теперь на ней было написано: «Сегодня приема нет» — и, закрыв дверь, повел их через врачебный кабинет с вращающимся креслом и шкафами с блестящими приборами и инструментами в кухню. По пути Бастиан представил Томасу доктора.

— Доктор работает на нас. Состоит в советниках при хозяйке.

— Да, но только по вопросам изготовления золота. Если у вас что-либо не в порядке с зубами, братцы, то идите к другому специалисту. Странно, — обратился он к Томасу, — мы еще не встречались. Вы, наверное, у нас новичок.

Томас кивнул.

— Только что вышел из тюрьмы, — объяснил Бастиан, — хозяйка хочет провернуть с ним небольшое дельце, но за свой собственный счет.

— Хорошо. Формы принесли? Чудесно, чудесно! Я сразу буду делать семь слитков. Это даст экономию во времени.

Доктор Буле распаковал формы для выпечки теста.

— Длина соответствует, — констатировал он, — ведь вы хотите иметь килограммовые слитки, да? Я так и думал. Если вас это интересует, молодой человек, — обратился он к Томасу, — то можете смотреть. Никто не знает, что может пригодиться в жизни.

— Вы правы, — ответил Томас, поднимая с мольбой глаза к небу.

— Я это видел сотни раз и пойду лучше за едой, — предложил Бастиан.

— И, пожалуйста, принеси что-либо поплотнее, плавка металла требует много сил, — сказал доктор.

— Хорошо, платит за все хозяйка. Что бы ты хотел?

— У Генри внизу есть прекрасные утки, полученные из деревни, он ими спекулирует тайком от парней из «Контроля за экономикой». Сладкие, нежные утки, нежирные. Каждая весит не более трех фунтов.

— Тогда я принесу парочку, — с этими словами гигант покинул кухню.

Доктор Буле начал лекцию: «Трудность при изготовлении фальшивых слитков золота состоит в том, что золото и свинец имеют различную температуру плавления и отличаются по удельному весу. Свинец плавится при 327° Цельсия, золото же только при 1063°. Такую температуру кухонные формы не выдерживают, поэтому их надо выложить асбестом. — Маленький человек измерил дно и стенки форм и по этим размерам вырезал асбестовые пластинки. — Теперь мы сделаем из гипса небольшие кирпичики, которыми обложим изнутри формы с таким расчетом, чтобы с каждой стороны осталось трехмиллиметровое пространство. На дно мы положим также несколько спичек между асбестом и гипсом. Таким образом, пространство и здесь будет равным трем миллиметрам».

— А почему вы не записываете? — спросил он.

— У меня хорошая память, — ответил Томас.

— Память? Ну, хорошо. Пока гипс сохнет, мы начнем плавить золото.

— А как вы получите нужную температуру?

— При помощи горелки и пропана, которые вы принесли, юноша.

— А какой пробы золото надо брать?

— Девятьсот девяносто девятой, разумеется.

— Где же вы берете такое?

— В банке. Я собираю и покупаю лом золотых изделий и меняю его на нужное мне золото. Когда золото расплавится, мы нальем его в пространство между асбестом и гипсом и дадим ему остынуть. Ни в коем случае не применять воду для охлаждения. Вы все же должны записывать! Наконец я вынимаю гипс и получаю ванну из золота, соответствующего по размерам слитку золота в один килограмм. Эту ванну мы заполняем свинцом.

— Минуточку, — перебил его Томас, — но свинец легче золота.

— Молодой человек, один килограмм всегда останется одним килограммом по весу. Меняется лишь объем. Я допускаю небольшое изменение слитка в ширине. Такое встречается и в слитках, изготовленных на монетных дворах.

Вернулся Бастиан. Он купил две утки, каштаны и отправился на кухню. Томас смотрел, как зубной врач изготавливал гипсовые кирпичики, а затем пошел взглянуть, что делается на кухне.

Здесь он содрогнулся от возмущения. В деле изготовления фальшивых слитков золота он, конечно, ничего не понимал. Но о приготовлении утки знал очень многое. И то, что делал Бастиан, оскорбило в нем чувства гурмана. Стоя у окна, он натирал солью тушку утки.

— Что вы вытворяете? — строго спросил Томас.

— Готовлюсь жарить утку. Вам это не нравится? — пробурчал Бастиан.

— Варвар!

— Что вы сказали? — переспросил гигант.

— Я сказал — варвар!

— Смотрите-ка на него. — Бастиан упер свои кулачищи в бока, забыв все предупреждения Шанталь, он стал красным от гнева. — Что вы понимаете в приготовлении еды?

— Немного, но достаточно, чтобы сказать, что вы совершаете преступление.

— Я был корабельным коком и всю жизнь жарил уток.

— Тогда вы всю жизнь совершали преступления.

В последний момент Бастиан вспомнил инструкции Шанталь и спрятал свои кулаки за спину, чтобы они самопроизвольно не натворили чего-либо нежелательного.

— А как бы вы приготовили утку, месье Хунебелле? — голос его звучал сдавленно и приглушенно.

— Разумеется, только по-пекински, так как приготовление с ананасами и специями не только не изменяет вкуса утки, но и подчеркивает его.

— Смешно! Лучше нет жареной утки!

— Это потому, что вы не обладаете культурой еды. Джентльмены предпочитают утку по-пекински.

— Послушайте, что вы хотите этим сказать? — начал Бастиан, но был прерван маленьким доктором.

— Что случилось, Бастиан, о чем спор? У нас же две утки. Пусть каждый приготовит по-своему, тем более что у меня работы еще на несколько часов.

— А, ты предлагаешь кулинарное соревнование?

— Правильно, я буду судьей, — предложил малыш, уходя.

Бастиана стал разбирать смех.

— Вы согласны? — обратился он к Томасу.

— Конечно, но мне нужны ананасы, грибы и рис.

Из соседней комнаты послышался голос доктора.

— Спуститесь к Генри, у него есть все. — Доктор захлопал в ладоши. — Теперь я научу вас, вы — меня. К оружию, граждане!

Через некоторое время работа закипела. Бастиан натер свою утку чесноком, начинил кислой капустой и засунул в духовку. Томас отделил ножки, крылышки и, сложив их вместе с вычищенными потрохами, поставил варить крепкий бульон. Пока варился бульон, он пошел взглянуть на работу маленького мастера в лаборатории.

Доктор Буле изготовил в семи формах семь золотых ванн с тонкими стенками и заполнял первую расплавленным свинцом, объясняя Томасу: «Свинец должен остыть. Теперь только одна сторона слитка осталась открытой. На нее кладут пластинку асбеста, чтобы свинец не расплавился вновь, придя в соприкосновение с жидким золотом. Эта пластиночка играет очень важную роль при изготовлении поверхности слитка, на которую обращает внимание любой специалист».

Томас пошел на кухню посмотреть бульон, разрезал утку на кусочки и возвратился в лабораторию. Доктор расплавил золото и выливал его на пластинку в ванне, приговаривая при этом: «Надо ждать, пока не исчезнет пена. Золото осядет само. На краях должен остаться маленький бортик. А теперь, пока металл не остыл, — печать, которая удостоверяет вес и чистоту золота».

— Бастиан, какую печать надо ставить? — спросил он.

— Лионский монетный двор, — ответил Бастиан, поливая свою утку вытопившимся жиром.

— Отлично! У меня обширная коллекция печатей монетных дворов и банков, — сказал Томасу доктор, показывая ему свое собрание. Доктор взял соответствующий штемпель, изготовленный из линолеума, обмакнул его в оливковое масло и быстро приложил к еще мягкой поверхности слитка. Раздалось шипение, показался огонь, и доктор мгновенно отдернул руку. На слитке появился оттиск, точно такой, какие выбивали на монетном дворе в Лионе.

— Пепел, остатки масла я оставлю, — сказал доктор, — настоящие слитки тоже не очищают.

— А если обнаружат подделку? — спросил Томас.

— Практически невозможно, — покачал головой Буле, — свинцовое ядро со всех сторон залито трехмиллиметровым слоем золота. Покупатель проверяет подлинность кислотой и камнем. Камнем царапает по слитку, на камне остается полоска золота. Эту полоску проверяют кислотой различной концентрации и таким образом устанавливают пробу золота. Если золото остается на камне после применения самой концентрированной кислоты, — значит, это проба девятьсот девяносто девять и девять десятых. Именно такая у нас и есть! — Вдруг доктор стал принюхиваться. — Матерь Божья, как пахнет! Это ваша или его утка?

К обеду господа приступили часом позже. Ели молча, сначала жареную утку, потом утку по-пекински. Рядом остывали три первых слитка. Покончив с едой, Бастиан вытер рот и посмотрел на маленького доктора.

— Итак, Рене, какая лучше?

Доктор с несчастным видом смотрел на обоих поваров — на Бастиана и Томаса, на Томаса и Бастиана. Огромные кулаки Бастиана сжимались и разжимались. Наконец доктор пробормотал:

— Видите ли, это невозможно сказать в двух словах. С одной стороны, твоя утка, Бастиан, а с другой, конечно…

— Да, да, — перебил его великан, — ты уже наделал в штаны со страху, что я тебя пришибу. Я сам рассужу! По-пекински была лучше! — Он ухмыльнулся и хлопнул Томаса по спине. — Я старше, и я предлагаю перейти на «ты», зови меня Бастиан.

— А ты меня — Пьер!

— Пьер, я был всю жизнь дураком с моей жареной уткой, почему я не встретил тебя раньше. Знаешь ли ты еще кухонные рецепты?

— Да, несколько, — скромно ответил Томас.

Бастиан засиял. Он смотрел на Томаса с симпатией и уважением. Его обжорство победило его же ревность.

— Пьер, знаешь, что я думаю? Это начало доброй дружбы между нами.

Бастиан был прав. В 1957 году на вилле, расположенной на Цициленаллее, эта дружба была свежа и крепка, как и в этот первый день. За 17 прошедших лет многие сильные мира сего испытывали страх перед этой дружбой.

— Твоя утка, Бастиан, была хороша, — сказал Томас. — Правда, хороша. Я приготовил еще десерт. Угощайтесь, но сам не могу съесть ни кусочка. Если это сделаю — буду мертвым.

Пророческие слова…


«Кёльн, 4 декабря 1940 года.

От: Абвер. Кёльн.

Кому: Шефу абвера, Берлин.

Секретно.

№ 135 892 (С).

Возвратившись из Лиссабона, почтительно доношу, господин адмирал, о смерти агента-двойника и предателя Рейха Томаса Ливена, он же Жан Леблан.

17 ноября 1940 года в 9.55 (местного времени) Ливен был застрелен во дворе дома 16 на Рио до Поко дель Негрос. В момент убийства он был замаскирован под Лазаря Алькобу, с которым находился в тюрьме. Несмотря на то, что португальские власти делали все возможное, чтобы скрыть происшествие и его детали, мне удалось установить, что Ливен был убит наемным убийцей, оплаченным британской разведкой. Как вы уже знаете, господин адмирал, Ливен продал фальшивые списки французской агентуры и англичанам.

Я сожалею, что мне не удалось доставить его живым в Рейх.

Хайль Гитлер!

Фриц Лооз. Майор, руководитель абверштелле. Кёльн»


Часть 2
Во главе гангстеров Марселя

6 декабря 1940 года после полудня господа Хунебелле и Фабре нанесли визит адвокату Жаку Берго, проживавшему в гостинице «Бристоль», который принял их в салоне занимаемого им апартамента.

Французский покупатель, находящийся на службе гестапо, был в голубом халате, в кармане которого торчал шелковый платочек. От купца пахло освежающим одеколоном. Он запротестовал при виде Бастиана:

— Что это означает, месье Хунебелле? Я не знаю этого господина и хочу иметь дело только с вами!

— Этот господин мой друг, и поскольку со мной большие ценности, с ним я чувствую себя в безопасности.

Адвокат согласился, его девичьи глаза вегетарианца, некурящего, врага женщин разглядывали элегантного Томаса. Наконец, он сообщил:

— Мой друг, к сожалению, в отъезде.

«Как удачно», — подумал Томас и спросил:

— Куда же он выехал?

— В Бандол. — Берго сложил свои губки, как будто собрался свистеть. — Он купит там большую партию золота и валюты.

— Понимаю, — ответил Томас и дал знак Бастиану. Бастиан поставил на стол чемоданчик и, открыв замки, откинул крышку. Внутри лежали семь слитков золота. Берго стал их внимательно рассматривать. Прочитал штамп — «Монетный двор. Лион». Томас незаметно подал Бастиану знак.

— Мог бы я вымыть руки? — спросил он.

— Ванная напротив, — ответил Берго.

Бастиан направился в ванную, в которой находилось множество флакончиков, баночек с мазями и кремами. Он открыл кран с водой, вышел в коридор, вынул ключ, торчавший в двери, достал из кармана коробочку с воском и вдавил в него ключ с обеих сторон и конца. Затем вставил ключ в замок, а коробочку с отпечатками спрятал в карман. Берго в это время начал проверять качество слитков. Он действовал точно так, как предсказывал маленький зубной врач, используя масляный камень и соляную кислоту различной концентрации.

— Все в порядке, — констатировал он после проверки седьмого слитка. — Но что же мне делать с вами?

— Не понял, — ответил Томас, облегченно вздыхая, увидев входящего в комнату Бастиана.

— Видите ли, я должен представить отчет тем, по поручению кого я действую. Мы ведем списки наших клиентов.

Сердце Томаса забилось сильнее. Именно эти списки он и искал! Имена и адреса коллаборационистов в неоккупированной части Франции, людей, продававших гестапо Родину, а заодно и своих соотечественников. Между тем Берго продолжал:

— Разумеется, мы не принуждаем никого давать свои данные, однако нам хотелось бы их иметь. Тем более, если вы в будущем будете иметь с нами дело, пожалуй, было бы целесообразным сообщить нам определенные данные о себе абсолютно доверительно.

«Абсолютно доверительно для гестапо», — подумал Томас и сказал:

— Согласен. Я надеюсь еще поставить вам товар и валюту.

— Извините, — сказал Берго и вышел из комнаты в спальню, по-женски подергивая бедрами.

— Снял отпечаток ключа? — спросил Томас Бастиана.

Берго вернулся с портфелем. Вынул из него списки и добавил туда вымышленные данные и адрес, которые ему сообщил Томас.

— А теперь деньги, — сказал Томас.

— Не беспокойтесь. Прошу вас пройти со мной в спальню.

В спальне находились три передвижных сейфа. Берго открыл один из ящиков сейфа. Он был доверху набит 1000- и 5000-франковыми купюрами. Ясно было, что и другие сейфы были набиты деньгами. Томас отметил, куда Берго положил списки. За слиток Берго платил 360 тыс. франков, что соответствовало 18 тыс. рейхсмарок. Всего за семь слитков он заплатил 2 520 000 франков. После того как Томас пересчитал деньги, Берго спросил:

— Когда мы увидимся снова, мой друг?

— Вы что, возвращаетесь в Париж? — удивился Томас.

— О нет, поедет мой партнер. Он завтра экспрессом в 15.30 проследует через Марсель в Париж. Лессе должен доставить товар. Я выйду к вагону и передам ему свой товар, после чего мы сможем пообедать. Принимаете предложение?


«15 часов 30 минут. Вокзал Сан-Харле», — сказал Томас час спустя в библиотеке большой старинной квартиры на бульваре Ла Гардия. Квартира принадлежала некоему Жаку Кусто, который много лет спустя прославился как исследователь моря и автор книги и одноименного фильма «Мир безмолвия». В 1940 году этот майор морской артиллерии был важным человеком во вновь созданной французской разведке. Кусто сидел в кресле у книжной полки и курил трубку. Рядом с ним сидел полковник Сименон. Его видавший виды темный костюм блестел на локтях и коленях. Когда он закидывал ногу на ногу, на подошве ботинок виднелись дыры.

Элегантный, лощеный Томас Ливен держал небольшой чемоданчик, в котором он отнес Берго 7 слитков золота, а сейчас там находилось 2 520 000 франков.

— Учтите, — сказал Томас, — поезд по расписанию стоит восемь минут.

— Учтем, месье Хунебелле, — ответил Кусто.

Сименон, покручивая свои усики, осведомился с горящими глазами:

— Вы думаете, что Лессе будет иметь при себе большие ценности?

— По сообщению Берго, — огромное количество валюты, золота и другое, все, что он скупил на юге. Если бы у него было мало, он не ехал бы в Париж. Берго принесет ему мои «золотые» слитки. Я думаю, что лучше всего их арестовать в момент передачи.

— Все будет организовано. Мы дадим указания нашим друзьям из полиции.

— А как вы достанете списки? — поинтересовался Сименон.

Улыбаясь, Томас ответил:

— Не ломайте себе голову. Впрочем, вы можете мне помочь. Мне нужны три человека в униформе отеля «Бристоль».

Сименон закрыл рот и глаза. Он думал. Однако прежде, чем он что-то сказал, заговорил Кусто:

— Это организуем. «Бристоль» сдает в стирку и чистку вещи в прачечную Соломона. Директор прачечной наш человек.

«Отлично», — подумал Томас. Он смотрел на худого полковника, на Кусто, потягивающего свою трубку, на свой чемоданчик. И тогда Томас предпринял нечто, доказывавшее, что он остался человеком с добрым сердцем в этом бессердечном мире, в который кинула его печальная судьба…

Когда Томас покинул дом на бульваре Ла Гардия, было уже темно. В одной из ниш в стене дома он заметил тень. Томас свернул за угол и остановился. Человек, следовавший за ним, наткнулся на Томаса. «Ох, пардон», — извинился он, вежливо снимая старую затасканную шляпу. Томас узнал в нем одного из людей Шанталь. Дома на Рю Шевалье Шанталь встретила Томаса бесчисленными поцелуями и страстными объятиями. Она все приготовила к его приходу, горели свечи, во льду охлаждалось шампанское.

— Наконец, дорогой, как я скучала по тебе.

— Я был… у твоего полковника.

— Знаю, мне Бастиан рассказал.

— А где Бастиан?

— У него внезапно заболела мать, и он вынужден был срочно выехать к ней. Вернется завтра.

— Завтра, — повторил Томас и открыл свой чемоданчик, который был все еще полон денег. Шанталь радостно свистнула.

— Рановато свистишь, дорогая, — сказал Томас, — здесь не хватает пятисот тысяч франков, я подарил их Кусто и Сименону. Люди нуждаются. Я отдал им свою долю, остальные принадлежат тебе и твоим помощникам.

Шанталь поцеловала его в кончик носа. Она удивительно быстро сменила легкую подозрительность на любовь.

— Мой джентльмен, мой дорогой.

Томас перебил ее излияния:

— Скажи-ка, ты зачем послала за мной наблюдать?

— Наблюдать? Я? За тобой? — Ее кошачьи глаза расширились. — Дорогой, что за бред ты несешь?

— Один из твоих людей наткнулся прямо на меня.

— О, чистейшая случайность. Боже, почему ты такой подозрительный? Что я еще должна делать, чтобы ты поверил в мою горячую любовь?

— Просто сказать однажды хоть раз правду, лгунья, но я знаю, что это совершенно невыполнимое желание.


Парижский экспресс прибыл на третий путь вокзала Сан-Харле точно в 15 часов 30 мин. Из открытого окна вагона первого класса выглядывал Пауль де Лессе, отыскивая глазами своего компаньона. Они увиделись и приветственно подняли руки. Берго поспешил к нему. Однако прежде чем из экспресса смог выйти хотя бы один пассажир, около вагонов появилось более 30 полицейских. Они натянули вдоль состава канаты с обеих сторон. Таким образом, ни одна дверь вагона не могла открыться без их ведома. Комиссар подошел к Берго, побелевшему, как мел, и арестовал его по подозрению в контрабанде золота и валюты. Чемоданчик с семью слитками золота Берго держал в руке. Два других чиновника захватили в вагоне Пауля де Лессе.

В это же время три человека в униформе отеля «Бристоль» появились на четвертом этаже гостиницы. Двое из них были похожи на людей из банды Шанталь, третьим был Томас Ливен, который без затруднения открыл дверь известного нам апартамента. Войдя в спальню, они вытащили все три сейфа, погрузили их в грузовой лифт, а из него в автомобиль с надписью «Прачечная Соломона» и поехали в дом на Рю Шевалье.

Час спустя излучающий радость Томас Ливен вошел в квартиру Жака Кусто, где его ждали хозяин и полковник Сименон.

Из папки, ранее принадлежавшей месье Берго, Томас Ливен достал списки шпионов, коллаборационистов, продавцов душ и с триумфом потряс ими в воздухе. К его удивлению, Кусто и полковник никак не отреагировали на это.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил Томас. — Вы не схватили этих господ?

— Они в полиции.

— А семь слитков золота?

— У нас, но больше ничего, месье Хунебелле, — сказал Кусто медленно, пристально глядя на Томаса. Так же внимательно рассматривал Томаса и полковник.

— Как это понимать — больше ничего? Лессе должен был иметь при себе целое состояние в золоте, валюте и драгоценностях!

— Да, этому надо верить, — Кусто потер свой подбородок.

— Что, у него не было ничего?!

— Ни грамма золота, ни одного доллара, ни одной драгоценности. Вот что печально.

— Но… но он, видимо их спрятал в вагоне или в поезде. Вы должны были обыскать весь состав, всех пассажиров.

— Мы все это сделали, даже заменили уголь в тендере паровоза, но увы…

— Где сейчас экспресс?

— Проследовал дальше. Мы не могли его больше задерживать.

Кусто и Сименон заметили, что с Томасом начало что-то твориться — губы растянулись в беззвучном смехе и дрожали, голова начала дергаться. Если бы разведчики могли читать по губам, они бы прочли: «Вот проклятое жулье!» Сименон не понял этого. Он выпятил грудь и иронически, с угрозой спросил:

— Ну, Ливен, может быть, вы знаете, куда уплыло золото?

— Да, — ответил Томас, — я предполагаю, к кому оно попало.


С яростью в душе шел Томас навстречу сильному норд-осту на квартиру, расположенную на Рю де Парадис. «О, эта лгунья Шанталь! О, бандит Бастиан!» Ветер крепчал. Он гудел, как орган, свистел, стонал, полностью соответствуя душевному состоянию Томаса. Рядом со старой биржей на Рю де Парадис возвышался грязный многоэтажный дом, на первом этаже которого располагалось заведение, называвшееся «Дорогой папа». Это заведение принадлежало господину, которого весь город звал Оливье. Он был розовый и жирный, как свинья, которыми он незаконно торговал. Плотные облака табачного дыма висели в помещениях «Дорогого папы», еле пропуская скудный свет флюоресцентных светильников. В эти ранние вечерние часы гости Оливье обсуждали за аперитивом свои дела и готовились к ужину по ценам черного рынка. Когда Томас вошел, Оливье находился за стойкой. Он вытирал ее тряпкой, в углу рта торчала сигарета. Его маленькие поросячьи глазки добродушно поблескивали.

— Бонжур, месье, что угодно? Рюмочку пастиса?

Томас слышал, что Оливье гонит его из спирта анатомического института, применявшегося там для консервации отдельных органов человека.

— Двойной коньяк, но настоящий.

Оливье подал рюмку.

— Послушайте, Оливье, мне нужно поговорить с Бастианом.

— Бастианом? Не знаю такого.

— Не валяйте дурака, я знаю, что он квартирует за вашей стенкой и к нему можно пройти через стойку. Мне известно, что о всех желающих его видеть вы должны ему докладывать.

Оливье надул щеки, как хомяк, его глазки стали вдруг колючими.

— Ты, паршивец, верно, из полиции. Чеши отсюда, мне достаточно подать знак, и твое рыло так начистят, что век не забудешь.

— Я не из полиции. — Томас отпил глоток коньяка и вынул из кармана свои любимые часы с боем. Он спас их, несмотря на все перипетии судьбы, даже от костариканской консульши. Часы пробили восемь раз. Оливье поразился, глядя на Томаса, он спросил:

— Откуда ты знаешь, что он здесь живет?

— От него самого. Давай скажи, что его друг Пьер хочет с ним говорить. И если он не пожелает, то через пять минут здесь произойдет…

С распростертыми объятиями и сияющей улыбкой Бастиан Фабре шел навстречу Томасу Ливену. Они встретились в узком коридоре, соединяющем кухню заведения с квартирой Бастиана. Великан хлопнул своими огромными кулачищами по плечу Томаса.

— Вот это радость, малыш! А я как раз собирался тебя искать!

— Убери прочь свои лапы, бандит, — зло проговорил Томас и, оттолкнув Бастиана в сторону, пошел в его квартиру. В прихожей в беспорядке валялись автопокрышки, канистры с бензином, ящики с сигаретами. В следующей комнате на огромном столе была вмонтирована игрушечная железная дорога со станциями, мостами, туннелями, доли нами, горами и селениями.

— Это мое хобби, — скромно заметил Бастиан. — Не облокачивайся, пожалуйста, на ящик, ты сломаешь трансформатор… Скажи, что привело тебя в ярость?

— Ты еще спрашиваешь? Вчера ты пропал, сегодня Шанталь. Два часа назад полиция арестовала обоих гестаповских агентов. Господин Лессе выехал с золотом, валютой и драгоценностями. А в Марсель прибыл пустым. Полиция перевернула весь состав вверх ногами, но ничего не нашла.

— Посмотрите-ка на него! — Ухмыляющийся Бастиан нажал кнопку на пульте. Один из поездов, начав движение, скрылся в туннеле. Томас вырвал штепсель из розетки, поезд остановился. Два вагона торчали из туннеля. Бастиан вскрикнул.

— Сейчас ты получишь по зубам, — он выглядел, как разъяренный орангутан. — Что тебе надо?

— Я хочу знать, где Шанталь, где золото.

— Здесь, в моей спальне!

— Где? — переспросил Томас.

— Ты что подумал, парень? Что она убежала с поездом? Она хотела все должным образом подготовить. Свечи, цветы, чтобы доставить тебе радость.

Бастиан громко спросил:

— Все готово?

Дверь открылась, и появилась Шанталь. На ней были брюки из зеленой замши, плотно облегавшие бедра, белая блузка, перехваченная в талии черным поясом. В сверкающей улыбке ее зубы поблескивали, как жемчуг. «Привет, сладкий мой», — проговорила она и, взяв Томаса за руку, повела его в комнату. В ней горели свечи в пяти канделябрах. Их мягкий свет освещал старомодную спальню с огромной двуспальной кроватью. На кровати лежали, сверкая и переливаясь в огне свечей, груды золотых монет, кольца, колье, браслеты современной и старинной работы, распятья, инкрустированные драгоценными камнями оклады икон, две дюжины золотых слитков и пачки банкнот: доллары и фунты. При виде такого сокровища Томас почувствовал слабость в ногах и свалился на жалобно заскрипевший стул. Стоявший рядом с Шанталь Бастиан потер от удовольствия руки: «Ошалел парень от радости».

— Чудесный для всех нас день, — проворковала она.

Понемногу приходя в себя, Томас увидел на их лицах выражение детской радости, без фальши и наигрыша.

— Я все-таки был прав, вы ограбили его, — простонал Томас.

Бастиан хлопнул себя по бокам.

— Да, но для тебя! Для нас! Мы обеспечили себя на зиму. Парень, парень. Может, глотнешь из бутылки?

Шанталь подошла к Томасу и покрыла его лицо и руки горячими поцелуями.

— Ах, если бы ты знал, как ты сейчас выглядишь! Я с ума схожу по тебе. Я съем тебя! — Она уселась ему на колени. При этом стул опасно заскрипел. Томас вновь почувствовал, как его охватывает слабость, как сквозь вату доносился голос Шанталь: «Я сказала своим ребятам — мы должны провернуть одно дельце. Для этого мой дорогой не годится, слишком большой моралист, и не надо его этим отягощать. А когда мы это добудем, он обрадуется!» Томас отрицательно покачал головой и тихо спросил:

— Как вам удалось это провернуть?

На вопрос ответил Бастиан.

— Ну, когда вечером я с тобой посетил эту свинью, месье Берго, он сказал, что его компаньон Лессе сядет в поезд с огромным багажом в Бандоле. Я с тремя товарищами срочно туда выехал. В этом городе у меня есть парочка друзей. Они мне сказали, что Лессе связан с железнодорожниками и избегает контроля. Хотел, негодяй, провезти драгоценности, спрятав под углем в тендере паровоза. В тендере, понял? — Бастиан пытался сдержать свой смех. — Мы дали ему это сделать. Потом подсунули ему шикарную куклу, которая весь вечер угощала его коктейлями. Слава Богу, он не вегетарианец, как Берго. Ну, малышка блестяще выполнила инструкции. Так хорошо, что на следующее утро он был пьян в стельку и еле держался на ногах.

— Да, так, — проговорила Шанталь. Она страстно, призывно глядела на Томаса, поглаживая его волосы своими пальцами.

— Возьми себя в руки, — сказал ей Бастиан. — Пока Лессе был занят с девчонкой, я с товарищами сыграл роль железнодорожников. Ведь железная дорога — мое хобби. На каждой станции столько тендеров, и все они одинаковые.

— А Лессе не выставил охрану у своего тендера?

— Даже двух парней. Он им подарил за это один слиток золота. Мы дали им еще два — и дело в шляпе.

— Вот сила золота, — сказала Шанталь, прикусывая Томасу мочку левого уха.

— Шанталь!

— Что, мой сладкий?

— Встань с коленей.

Она обиженно вскочила и стала рядом с Бастианом, который обнял ее плечи своей огромной рукой. Так стояли они молча, без движений, два еще радостных и чем-то испуганных ребенка. Поблескивали слитки, переливались монеты, играли в свете свечей цепи, кольца, колье… Томас тоже встал и безучастным голосом, печально сказал:

— Боже мой, мое сердце разрывается, но я должен омрачить вашу радость, окончить спектакль.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Бастиан. Его голос звучал сухо и отрывисто.

— Мы не можем это оставить себе. Мы должны отдать все Кусто и Сименону.

— Сумасшествие! — Рука, лежавшая на плече Шанталь, бессильно свалилась. Как огромный сенбернар, Бастиан беспомощно смотрел на Шанталь.

— Он сошел с ума!

Шанталь стояла молча. Ноздри ее носа забились в нервном тике. Томас спокойно объяснял:

— Я заключил договор с Кусто и Сименоном. Они получают списки шпионов и коллаборационистов, а также все, что Лессе и Берго награбили в свободной зоне. Мы получаем деньги из несгораемых сейфов, которые утащили из спальни Берго, что-то около шестидесяти восьми миллионов франков.

— Шестьдесят восемь миллионов франков, — закричал Бастиан, — франков, франков. В стране, где их курс ежедневно падает!

— И ты пришел за этим? — совсем тихо, почти шепотом спросила Шанталь, показывая на кровать. — Здесь минимум сто пятьдесят миллионов в твердой валюте, идиот!

Томаса охватила ярость.

— Это французские ценности. Они украдены у Франции. А деньги из сейфов принадлежали гестапо. Их мы можем спокойно оставить себе. Боже милостивый! Неужели я должен напоминать вам о вашем патриотическом долге?

— Это наши заботы, — тихо ответил Бастиан. — Мы украли, оставив гестапо с носом. Я думаю, мы достаточно сделали для Отечества!

Между Томасом и Бастианом разгоралась ссора.

— Успокойся, — сказала Шанталь Бастиану. — Это твоя квартира. Наш идиот должен сначала из нее выйти, чтобы привести Кусто и Сименона.

Томас пожал печами и направился к двери. Одним прыжком Бастиан очутился перед ним, держа в руках револьвер.

— Что ты хочешь?

— Пойду позвонить.

— Еще один шаг, и я уложу тебя на месте.

В наступившей тишине послышался щелчок отбрасываемого предохранителя револьвера. Томас сделал два шага вперед. Ствол упирался ему в грудь. Он сделал еще два шага. Бастиан застонал и сделал два шага назад.

— Малыш, будь разумным, я ведь, правда, убью тебя.

— Я пойду, — он сделал еще шаг. Теперь Бастиан упирался спиной в дверь. Томас нажал на ручку, и дверь за спиной Бастиана открылась.

— Подожди, — простонал великан. — Что эти свиньи будут делать с сокровищем? Проворачивать свои грязные дела, покупать, продавать… Полиция, государство, тайная служба… Отечество. Все это чепуха! Они все сами преступники.

Томас протиснулся в дверь. Бастиан стал белее мела.

— Шанталь, помоги же мне, делай что-нибудь. Я не могу его застрелить.

Услышав за спиной шум, Томас обернулся. Поникшая Шанталь сидела на краю кровати, ударяя кулаками по слиткам, монетам, драгоценностям.

— Пусть идет, идиот, пусть уходит, — слезы катились по ее лицу. — Иди, звони Сименону, он может все забрать. Эх, ты, дурак! Лучше бы я не встречала тебя.

— Шанталь!

— Теперь я хочу со всем этим покончить и уехать с тобой, Пьер, в Швейцарию.

— Шанталь, дорогая!

— Не называй меня так, скотина! — вскричала она и без сил повалилась на кровать, на драгоценности. Она плакала.


«Раздевайтесь», — приказал красивый молодой полицейский Луи Дюпон. Перед ним в приемном отделении марсельской тюрьмы стояли двое только что доставленных: розовый ухоженный и пахнувший косметикой Жак Берго и молодой худой Пауль Лессе.

— Что? — зло спросил Лессе. Его холодные акульи глаза превратились в щелки, губы были как бесцветные полоски.

— Вы должны раздеться, — объяснил Дюпон. — Я должен обыскать одежду и осмотреть, не прячете ли вы что-либо на теле.

— Что же, по-вашему, мы можем прятать на теле, молодой человек? — С этими словами Берго расстегнул жилетку. — Обыщите меня и убедитесь, что оружия нет. — Он снял галстук и расстегнул рубашку. Дюпон помог ее снять.

— Осторожнее, — вскрикнул Берго, — я боюсь щекотки.

— Прекратить эту комедию! — раздался голос Лессе.

Дюпон повернулся на голос.

— Прекратить и немедленно вызвать директора тюрьмы!

— Послушайте, вы, кто тут командует…

— Молчать! Читайте! — Лессе сунул под нос молодому чиновнику удостоверение. Это был аусвайс на немецком и французском языках, в котором удостоверялось, что герр Пауль Лессе действует по поручению Главного управления имперской безопасности.

— Ну что же, при этих обстоятельствах… — проговорил Берго и протянул опешившему Дюпону свой аусвайс. Оба документа были выданы Вальтером Айхлером, штурмбаннфюрером СД в Париже. Лессе высокомерно приказал:

— Немедленно доложить о нашем задержании герр штурмбаннфюреру! Ответственность за промедление или неисполнение ляжет на вас.

— Я немедленно доложу господину директору тюрьмы, — сказал Луис Дюпон. С тех пор как он увидел аусвайсы, оба задержанных стали ему еще противнее. Марсель находился на неоккупированной территории Франции. Но связываться с гестапо Дюпон не хотел. Он схватил аппарат и протелефонировал:

«07.12.1940. 17.39. Из префектуры. Марсель.

Управлению криминальной полиции. Париж.

Сегодня в 15.30 на вокзале Сан-Харле арестованы Пауль Лессе и Жак Берго по подозрению в контрабанде золота и валюты. Они предъявили немецкие аусвайсы СД № 456 832 — розовый и № 11 165 — голубой. Оба выданы штурмбаннфюрером Вальтером Айхлером. Просьба немедленно установить, действительно ли оба арестованные действовали по поручению СД. Конец».

— Лессе, Берго? — штурмбаннфюрер Вальтер Айхлер откинулся на спинку кресла, стоявшего за письменным столом, и покраснел. — Да, я знаю своих, они работают на нас, — раздраженно кричал он в трубку телефона. — Передайте в Марсель, чтобы их не отпускали. Мы за ними приедем сами. — Французский чиновник на другом конце телефонного кабеля вежливо поблагодарил за любезную справку.

— Не за что благодарить! Хайль Гитлер! — Айхлер швырнул трубку на аппарат и заорал: — Фриц! — В кабинет вбежал его адъютант. Эти господа трудились в поте лица на четвертом этаже роскошной виллы на Авеню Фош в Париже. Человек по фамилии Винтер доложил:

— Яволь, штурмбаннфюрер!

— Лессе и эта старая баба Берго засыпались в Марселе, — сообщил Айхлер.

— О Боже, как?

— Еще не знаю. Все это подозрительно. Мы что, работаем здесь только с идиотами? Представьте себе, если об этом узнает Канарис. Вот будет для него новость. СД раскупает неоккупированную Францию.

Главное управление имперской безопасности и абвер ненавидели друг друга, как злая собака злую кошку. Опасения штурмбаннфюрера Айхлера имели под собой почву.

— Распорядитесь, Фриц, подготовить черный «мерседес». Мы едем в Марсель!

— Сегодня?

— Через час! Утром мы должны быть там. Нам надо получить обоих идиотов раньше, чем они откроют свои поганые пасти.

— Яволь, штурмбаннфюрер! — Он закрыл за собой дверь кабинета. — Сволочная работа. Теперь надо отменить встречу с Зузи. 12 часов в машине с ослом! Всю ночь не спать. Черт побери!


Сутки спустя Шанталь провела в кафе «Бон-Бон» собрание членов своей банды. Французские контрабандисты, испанские фальшивомонетчики, проститутки с Корсики, заговорщики и убийцы из Марокко, находившиеся в кафе, поглядывали с подозрением на дверь, ведущую в соседнюю комнату, на которой висела табличка «Конференция». Наконец дверь открылась, и посетители кафе (все вместе приговоренные к 500 годам каторжных работ) увидели Бастиана Фабре, направлявшегося к телефону. Бастиан набрал номер заведения «Дорогой папа». К телефону подошел хозяин Оливье. Бастиан вытер пот со лба и нервно закурил сигарету.

— Это Бастиан. Человек, который вчера меня посетил, еще у тебя? — Он условился с Томасом, чтобы тот ждал у Оливье окончания собрания. Голос Оливье звучал с восхищением:

— Да, играет в покер с моими постоянными клиентами и, представь, все время выигрывает.

— Позови его к телефону! — Бастиан глубоко затянулся сигаретным дымом и приоткрыл дверь будки, чтобы выпустить его. — Этот проклятый Пьер, он вообще не заслуживает, чтобы о нем заботились. Вчера он позвонил бездельникам из секретной службы, и сокровища были увезены. Слава Богу, не все.

Пока Томас ходил звонить, он и Шанталь припрятали несколько вещей и часть золотых монет. Но это была такая малость в сравнении с отданным.

— Алло, Бастиан, как поживаешь?

Взбешенный Бастиан слушал спокойный голос этого идиота.

— Пьер, несмотря ни на что, я твой друг и поэтому советую: исчезни, мгновенно, не теряя ни минуты.

— Но почему же?

— На собрании у нас все пошло кувырком. Шанталь попросила об отставке!

— Боже сохрани!

— Она расплакалась…

— Ах, Бастиан, как мне неприятно, если бы ты знал…

— Не перебивай меня, болван! Она сказала, что любит тебя и понимает. После этого часть банды смягчилась. Ах, любовь. Да здравствует Франция! Но другая часть осталась под влиянием Франсуа, ты его не знаешь, мы зовем его Копыто. — Томас не знал его, но слышал о нем. Копыто был старейшим членом банды. Свое прозвище он заслужил частью из-за хромоты, частью из-за насильственных методов завоевания женщин. — Копыто предлагает тебя убить.

— Очень мило.

— Он ничего не имеет лично против тебя, однако твое влияние на Шанталь вредно, ты размягчаешь ее, ты предвещаешь закат нашей банде. Для защиты Шанталь и организации тебя нужно убрать… Пьер, исчезни.

— Что?! Слушай меня внимательно, Бастиан, — сказал Томас.

Его указания сначала вызвали головную боль у Бастиана, затем сомнения и, наконец, согласие.

— Ну, хорошо, если ты так думаешь.

Он повесил трубку и вернулся в комнату, где Копыто страстно агитировал отправить Пьера Хунебелле в лучший мир.

— В интересах всех нас, — закончил он свою речь и раскрыл лезвие необычайно острого, необычайно длинного складного ножа. Затем он повернулся к Бастиану: — Ты где был?

— Разговаривал по телефону с Пьером, — спокойно ответил тот. — Он приглашает всех нас на обед через два часа в моей комнате, по его мнению, там мы можем все спокойно обсудить.

Шанталь вскрикнула, поднялся общий гвалт.

— Тихо, — приказал Франсуа. Наступила тишина. — Этому парню не откажешь в мужестве, — пробурчал он и зло рассмеялся. — Хорошо, мы принимаем приглашение коллеги.


— Господа, позвольте приветствовать вас! — сказал Томас, встречая гостей. Он поцеловал руку Шанталь, находившейся на грани истерики. 15 бандитов вошли в комнату Бастиана. Часть из них ухмылялась, часть угрожающе переглядывалась. Они заметили празднично сервированный стол. Томасу с помощью владельца заведения удалось накрыть стол, на котором размещалась железная дорога Бастиана. Горы, долины, реки, вокзалы были убраны, но на белой скатерти были уложены рельсы от конца до конца стола, мимо тарелок, рюмок и приборов. Довольно потирая руки, Томас пригласил гостей занять места за столом во главе с Шанталь. — Прошу вас, господа, чувствуйте себя, как дома. Повремените еще немного с осуществлением запланированного убийства. — Посмеиваясь, мужчины заняли места. Перед Шанталь стояла ваза с розами. Томас позаботился обо всем. Оливье и два кельнера внесли сырный суп. — Приятного аппетита! — пожелал Томас. У его места стояли таинственные предметы, назначение которых никто не мог отгадать. Приглашенные молча ели суп. Они были французами и понимали толк в хорошей еде. Шанталь не спускала глаз с Томаса. Целая гамма чувств отражалась в них. Копыто ел суп молча и зло. Затем последовало кроличье рагу. Потом кельнеры во главе с Оливье втащили огромный поднос, на котором громоздилось что-то непонятное, напоминающее башню, и поставили его на отдельный столик, стоявший рядом с Томасом, который вооружился огромным ножом.

— Господа, я позволю себе предложить нечто новое, можно сказать, мое изобретение. Мне ясно, что у каждого свой темперамент. Некоторые из вас сангвиники и хотят меня устранить, другие — холерики и хотят меня убить. — Томас поднял руки. — Пожалуйста. О вкусах не спорят! Но на этот раз я приготовил блюдо, отвечающее всем вкусам, — и он показал на башню.

— Любимая, — обратился Томас к Шанталь, — что ты предпочитаешь, свинину, говядину или телятину?

— Те… те… телятину, — выговорила, наконец, она.

— Пожалуйста, сию секунду, — Томас осмотрел башню, повернул ее, вырезал из нее порядочный кусок телятины с тестом и положил на тарелку. Затем он снял салфетку с таинственного предмета, стоявшего рядом с ним. Все увидели локомотив, тендер и вагоны, а также пульт управления железной дорогой. Томас поставил тарелку с телятиной на вагон и включил электричество. Локомотив и вагон с тарелкой поехали мимо изумленных бандитов на другой конец стола и остановились около Шанталь. Несколько бандитов рассмеялись. Томас вернул состав к себе и обратился к сидящему слева от Шанталь.

— Что предложить вам, милостивый государь? — Парень с маленькими глазами, растягивая рот в гримасе, выкрикнул:

— Свинину!

— Пожалуйста. — Томас повторил операцию с доставкой еды. Господа оживились и заговорили все разом. «Мне говядину», — выкрикнул один. «С удовольствием», — ответил Томас и обслужил его. Многие аплодировали. Томас подмигнул Шанталь. Она невольно рассмеялась. За столом становилось веселее. Со всех сторон сыпались заказы. Маленький состав сновал по столу все быстрее и быстрее. Остался с пустой тарелкой только Копыто. Томас обратился к нему:

— А что желаете вы, месье?

Франсуа уставился на него, поднялся и схватился за карман. Шанталь вскрикнула. Бастиан незаметно вытащил свой пистолет, увидев, что Копыто держит в руке страшный нож. Как молния, выскочило лезвие. Молча Копыто направился к Томасу. Наступила мертвая тишина. Франсуа смотрел в глаза Томаса. Затем улыбнулся и сказал:

— Возьми мой нож. Он острее, и дай мне свинину, собака!


8 декабря 1940 года в Марселе появился штурмбаннфюрер Айхлер и его адъютант Винтер, разумеется, в штатском, и потребовали выдачи им Берго и Лессе. Оба были немедленно доставлены в Париж. Здесь их основательно допросили. 10 декабря во все подразделения СД была послана ориентировка на розыск золота и драгоценностей. 13 декабря ориентировка очутилась в одной из комнат конфискованного отеля в Париже, в котором размещалось подразделение германского абвера. Капитан Бреннер из третьего отдела прочитал ориентировку конкурирующей организации. Разыскивается Пьер Хунебелле. Лицо узкое, глаза темные, темные короткие волосы. Рост 1.75, стройный. Владеет золотыми карманными часами с боем, постоянно с ними забавляется. Особые приметы: «охотно готовит». Хм! Охотно готовит. Хм! Бреннер почесал затылок. Что-то было, было. При захвате Парижа один генерал был обманут человеком, который охотно готовил. Имеется досье по этому случаю. Досье!

Час спустя капитан Бреннер нашел в архиве то, что его интересовало. Это было жидкое досье. Томас Ливен, он же Жан Леблан. Рост 1.75. Узкое лицо, темные глаза, темные волосы. Владеет золотыми антикварными часами с боем. Особые приметы: страстный кулинар. Охотничья лихорадка охватила капитана Бреннера. У него были свои контакты с СД. Три дня он крутился вокруг этих людей и узнал, почему штурмбаннфюрер Айхлер так зол на господина Хунебелле. Он же Леблан, он же Ливен. Эти данные Бреннер сообщил своему высокому начальству в срочном донесении.

Адмирал Вильгельм Канарис читал донесение капитана Бреннера в своем берлинском кабинете на Тирпиц-Уфер с нарастающим раздражением. Новость, сообщенная его сотрудником в Париже, была сенсационной. Главное управление имперской безопасности тайком грабит неоккупированную часть Франции. Это нужно сунуть под нос герр Гиммлеру. И осрамил его некий Хунебелле, он же Леблан, он же…

Адмирал прочитал последний абзац донесения три раза. Затем пригласил секретаря:

— Дорогая фройляйн Зистиг, принесите мне, пожалуйста, досье на Томаса Ливена.

Через 15 минут досье, на обложке которого стоял жирный черный крест, лежало перед ним. Канарис открыл досье и прочитал написанное на первом листе: «От: Абвер. Кёльн. Шефу абвера. Берлин. Секретно № 135 892 (С). Возвратившись из Лиссабона, почтительно доношу, господин адмирал, о смерти агента-двойника и предателя Рейха Томаса Ливена, он же Жан Леблан». Некоторое время Канарис сидел молча. Затем снял трубку. Его голос звучал совсем тихо, очень вежливо и очень опасно: «Фройляйн Зистиг, соедините меня, пожалуйста, с абвером Кёльна, с майором Фрицем Лоозом!»


Ненастным вечером 28.12.1940 года в 22 часа 30 минут Томас Ливен слушал последние известия лондонского радио на французском языке. Он систематически это делал. Человек в его положении должен быть информированным. Томас находился в спальне Шанталь. Его прекрасная подружка уже была в постели. В комнате звучал голос диктора: «…во Франции растет движение Сопротивления. Вчера в районе Нанта был взорван немецкий воинский эшелон. Локомотив и несколько вагонов полностью разрушены, 25 немцев убиты, более 100 тяжело ранены. В качестве возмездия гитлеровцы расстреляли 30 заложников. Однако борьба нарастает. Бесстрашные подпольщики днем и ночью охотятся за немецкими военнослужащими. Как нам стало известно из надежных источников, патриоты в Марселе получили огромное количество золота, валюты и драгоценностей, которые нацисты награбили в неоккупированной части Франции. Эти средства будут использованы для расширения борьбы с фашистами…» Томас побледнел. Он не мог слышать голос диктора и выключил радио. Шанталь затихла, она с испугом смотрела на Томаса. Он застонал и обхватил голову руками. В его голове звучало: 25 немцев, 30 французов, более 100 раненых. Смерть, слезы, кровь. Все это финансируется деньгами, добытыми в Марселе. С чьей помощью? Кто способствует насилию? Томас поднял голову и посмотрел на Шанталь, по-прежнему лежащую без движения, и тихо сказал:

— Вы были правы. Ты и Бастиан. Мы не должны были отдавать золото. Вы руководствовались здоровым инстинктом, когда хотели обмануть Сименона и французскую секретную службу. Это было бы меньшим злом.

— По крайней мере, все, что мы до сих пор предпринимали, не стоило ни одному невинному жизни, — тихо проговорила Шанталь.

Томас кивнул и заговорил:

— Я вижу одно. Я должен изменить свою жизнь. У меня слишком устарелые представления о чести, верности и порядочности. Шанталь, помнишь, что ты предлагала мне еще в Лиссабоне?

— Стать моим партнером, — тут же ответила она.

— С сегодняшнего дня я твой партнер! Без пощады, без жалости! Хватит, я сыт по горло! — Шанталь обняла его и стала целовать.

Этими поцелуями был скреплен союз, о котором в Марселе говорят еще и сегодня — и с полным основанием. С декабря 1941 года по август 1942 года по южной Франции прокатилась, как землетрясение, волна преступлений, имевших одну особенность — никто не со чувствовал пострадавшим. Первой жертвой стал марсельский ювелир Морис Пиесо. Пожалуй, если бы 14 января 1941 года в Марселе не было дождя, этот господин не пережил бы трагическую потерю 68 миллионов франков. Но дождь в тот день лил как из ведра, с утра до вечера, и все пошло своим чередом.

Морис Пиесо был очень богатым человеком, 50 лет, с хорошей внешностью. Его магазин размещался на главной улице Марселя. До войны Пиесо имел обширные деловые связи среди лиц, приезжающих в Ниццу, Монако и на Ривьеру. В последние годы у него появился другой круг клиентов. Месье Пиесо стал иметь дело с беженцами из разных стран, оккупированных Гитлером. Пиесо скупал у эмигрантов драгоценности, так как они нуждались в деньгах, чтобы бежать от нацистов дальше, подкупать чиновников, получать визы и доставать фальшивые паспорта. Для покупки у несчастных людей их драгоценностей за бесценок Пиесо использовал очень простую систему: затягивая сделку, торговался неделями, пока нуждавшиеся в деньгах не отдавали товар за половину цены. Его гешефты и дальше приносили бы сказочные доходы, если бы 14 января в Марселе не шел дождь. В этот день около 11 часов ювелирный магазин Пиесо посетил господин около 45 лет, дорого и со вкусом одетый. Естественно, у него в руках был зонт. Аристократическое лицо, безупречные манеры и отблеск превосходства, налагаемый богатством и древностью рода. Как раз все то, что Пиесо любил в своих клиентах.

Пиесо был в магазине один. Он склонился в поклоне перед клиентом, пожелав ему доброго утра. Элегантный господин ответил на приветствие легким кивком и пройдя к прилавку, повесил свой зонт с янтарной ручкой на витрину. «Аристократ, — подумал Пиесо, — хочет потратить деньги. Великолепно».

— Мне хотелось бы купить драгоценности, — сказал господин. — В Бристоле я слышал, что у вас хороший выбор?

— Лучший в Марселе. Что бы вы хотели присмотреть?

— Я думал… пожалуй, браслет с бриллиантами… что-либо в этом роде.

— У меня имеется богатый выбор. На какую сумму ориентировочно, месье?

— Ну, не знаю, что-нибудь на два-три миллиона.

«Черт побери, — подумал Пиесо, — славный денек!»

Он подошел к большому сейфу, набрал код и открыл дверь.

— За эту сумму, милостивый государь, можно выбрать неплохие изделия. — С этими словами он положил перед клиентом на черный бархат несколько браслетов с бриллиантами. Покупатель молча их рассматривал. Затем взял один из них. Он был особенно красив, украшенный шестью бриллиантами по два карата.

— Сколько стоит этот?

— Три миллиона, месье (по тогдашнему курсу несколько тысяч марок). — Браслет принадлежал супруге банкира из Парижа. Пиесо выторговал его, вернее сказать вырвал, за 400 тысяч франков.

— Три миллиона — это много, — сказал клиент. Ювелир узнал сразу же знающего толк в драгоценностях посетителя. Только нувориши соглашаются с ценой, предложенной ювелиром. Началась торговля. В этот момент вошел еще один джентльмен. Немного хуже, но безупречно одетый, с изысканными манерами и уверенной походкой. В руках у него тоже был зонт.

— Мне нужен ремешок для часов, — сказал он и, подойдя к прилавку, повесил свой зонт рядом с зонтом первого покупателя. В этот момент Морис Пиесо был предан и продан.


Оба господина, вошедшие 14 января 1941 года в магазин Пиесо, казалось, не знакомые друг с другом, на самом деле были старыми друзьями. Только за последние две недели они сильно внешне и внутренне изменились. Раньше они вели себя, как извозчики, плевали на пол, носили обувь и одежду невообразимых расцветок и фасонов, их ногти были грязными, волосы — нестрижеными.

Оба были типичными представителями социальной касты, которую порядочные граждане называли «дном». Чья заслуга в том, что за короткое время удалось двоих бандитов превратить в двух респектабельных господ? Внимательный читатель догадался — Томаса Ливена. Для того чтобы подготовить морально обоих преступников к проведению запланированной акции, Томас и Шанталь пригласили их на обед. Обед был в задней комнате заведения «Дорогой папа», что на Рю де Парадис, у биржи. Бандитов звали Фред Майер и Пауль де ла Рок. Они давно были членами банды Шанталь, но в Марселе их не знали, так как они работали в тулузском филиале.

Пауль де ла Рок, потомок гугенотов, был высокого роста, худощавый, по профессии — художник, специализирующийся на изготовлении фальшивых копий с картин, говорил с южнофранцузским акцентом. Несмотря на условия жизни, в его лице был аристократизм. Фред Майер — профессиональный «медвежатник», одновременно занимался отельными кражами, контрабандой и мошенничеством. Говорил также с южным акцентом простонародья.

Потирая руки и ухмыляясь, Пауль и Фред прибыли к Томасу и Шанталь на обед. Отпрыск гугенотов предложил:

— Давайте как шарахнем по одной перед жратвой!

— Перед обедом, — заметил Томас, — господа не пьют аперитив, пока не побреются, не подстригутся и не отмоют руки и ногти. В таком виде, как у вас, не садятся за стол.

— Закрой пасть, — проворчал Фред, который, как и Пауль, плохо знал Томаса. — Кто ты такой, Шанталь-шеф?

Не размыкая губ, Шанталь приказала:

— Выполнять все, что он скажет. Марш в парикмахерскую и затем принять ванну.

Шепча проклятия, оба отправились выполнять указание. Оставшись с Томасом, Шанталь набросилась на него, как дикая кошка.

— Я поддержала тебя, не зная зачем. Видимо, чтобы укрепить твой авторитет перед братьями, но я не хочу быть слепым орудием в твоих руках. Это моя банда! Уяснил?

— Мне очень жаль, но в таком случае мы расторгнем договор.

— Как это понимать?

— Я не твой служащий. Мы или равноправные партнеры, или никто!

Она смотрела на него, прищурив глаза, и бормотала что-то невразумительное, затем стукнула кулаком по его плечу.

— Хорошо, будь по-твоему, проклятая собака. Только не впадай в иллюзии, я это делаю не потому, что влюбилась в тебя. Понятно?

— Понятно! — В знак примирения они выпили коньяк. Через 45 минут вернулись Пауль и Фред. Они выглядели теперь прилично.

За закуской Шанталь объявила:

— Кто выступит против Пьера, будет иметь дело со мной. Поняли?

— Что случилось, Шанталь? Ты еще не…

— Заткнись! Пьер — мой партнер.

— О святые отцы, куколка, кажется, втрескалась, — заметил «медвежатник». В следующее мгновение он получил увесистую пощечину. Шанталь прошипела:

— Думай о себе, дерьмо.

— Нельзя уже ничего и сказать, — вставил Фред.

— Дерьмо не может вмешиваться.

Несмотря на раздражение, Шанталь показала, что научилась кое-чему у Томаса:

— Жри пристойно, поросенок, что за манеры. Он режет спагетти ножом.

— Что же мне делать, если я не могу подцепить их проклятой вилкой.

— Позвольте дать совет, — дружески сказал Томас, — если вам трудно есть спагетти вилкой — попробуйте взять в левую руку ложку, в нее захватить спагетти и с помощью вилки навернуть их. Посмотрите. — Томас продемонстрировал. Фред повторил. Дело наладилось.

— Господа, — продолжал Томас, — дело требует обстоятельно обсудить вопрос о хороших манерах. Они являются альфой и омегой любого мошенничества. Вы когда-нибудь встречали банкира с плохими манерами? Банкира! Боже мой. Я не могу даже об этом подумать. Мой банк в Лондоне, мой клуб, мой дом… все пошло прахом.

— Хорошие манеры, — назидательным тоном проговорила Шанталь, — здесь главное, понятно, болваны?! Мы с партнером все обсудили и наметили план. Наши акции мы не будем проводить против каждого богача.

— А против кого?

— Только против свиней, которые этого заслуживают: против нацистов, коллаборационистов, агентов, все равно чьих. Первым будет Пиесо. — Шанталь прервала свою речь, так как в комнату вошел Оливье, он принес очередное блюдо.

— Картофель, разумеется, дважды кипел в масле, месье Пьер.

— Я другого и не ожидал, — любезно ответил Томас. «Боже мой, — подумал он, — все больше и больше мне нравится этот преступный мир, что же будет дальше?» Томас разложил картофель и тотчас же заметил:

— Месье де ла Рок, вы взяли вилку для торта.

— Сам черт сломает ноги и не разберется в этих вилках.

— Что касается приборов, господа, то начинают пользоваться ими, идя с внешней стороны к тарелке. Прибор для последнего блюда лежит первым у тарелки.

— Хотела бы я видеть подвальных крыс, среди которых вы выросли, — высокомерно сказала Шанталь и, обращаясь к Томасу, добавила: — Продолжай, пожалуйста, дорогой.

— Господа, первым на крючок, извините, на заметку надо взять ювелира Пиесо, весьма гнусный тип… Месье Майер, это же совершенно невозможно, брать котлету руками и обгрызать кость. На чем я остановился?

— Пиесо, — подсказала Шанталь. Она влюбленными глазами смотрела на Томаса. Иногда она любила его, иногда ненавидела. Как менялись эти чувства, она и сама не могла сказать. Одно она знала твердо — без этой собаки, без этого несчастного пса она не могла жить и не хотела.

Томас подробно разъяснил, в чем заключается гнусность ювелира, и затем продолжил:

— Я ненавижу насилие, отклоняю кровопролитие, нападение с пистолетом в руке исключается. Поверьте мне, господа, новое время требует новых методов. Выживут только обладающие фантазией. Конкуренция возросла необычайно. Месье де ла Рок, картофель едят не руками, а вилкой.

— А каким же образом мы отберем у Пиесо драгоценности? — поинтересовался Фред.

— С помощью двух зонтов.

Оливье внес десерт.

— Чтобы господа, — сказал Томас, — привыкали, торт едят маленькой вилкой, а не ложкой.

— Вы оба, — заметила Шанталь, — должны в ближайшее время серьезно подготовиться. Это исключает пьянку, карты и баб.

— Шанталь, побойся бога, раз уж мы попали в Марсель…

— Сначала дело, развлечения потом, — приказал Томас. — Вы должны учиться тому, как господа одеваются, ходят, стоят и разговаривают. По возможности, без акцента. Вы должны научиться заставлять исчезать вещи.

— Это не то, что лизать мед, — крикнула Шанталь. — Вы находитесь в распоряжении моего партнера с утра до вечера.

— Но не ночью, — заметил Томас, глядя на Шанталь и целуя ей руку. Она смутилась и покраснела.

— Ах, оставь, — сказала она и томно посмотрела на него.

Теперь, после этого отступления, вернемся к событиям 14 января 1941 года, когда Фред Майер повесил свой зонт рядом с зонтом Пауля де ла Рока.


Акция прошла очень быстро. Ювелир положил на нижнем прилавке перед Фредом Майером несколько ремешков для часов. Пауль де ла Рок любовался девятью бриллиантовыми браслетами, лежащими на верхнем прилавке. Зонты висели рядом. Пауль отработанным движением опустил браслет стоимостью три миллиона в зонт Фреда Майера. Спицы зонта были обложены ватой. Затем он положил туда же еще два браслета и отошел от прилавка, поправляя правой рукой волосы. После этого знака Фред выбрал себе ремешок за 240 франков и заплатил за него 5-тысячной купюрой. Пиесо направился к кассе, выбил чек и приготовил сдачу. При этом он сказал Паулю:

— Извините, я сейчас же продолжу с вами, месье.

Пиесо отдал ремешок и сдачу Фреду. Тот поблагодарил взял свой зонт и вышел из магазина. Если бы Пиесо посмотрел ему вслед, то очень бы удивился — несмотря на сильный дождь, покупатель не раскрыл свой зонт. Танцующей походкой Пиесо подошел к своему клиенту.

— Итак, месье… — Он не договорил фразу, заметив отсутствие трех самых дорогих браслетов. Сначала ему показалось, что это шутка. Дегенерирующие аристократы иногда шутили таким образом. Пиесо улыбнулся Паулю де ла Року.

— Ха, ха, вы меня напугали.

Отлично вышколенный Томасом Пауль высокомерно поднял брови:

— Что вы сказали, вам плохо?

— Напротив, но шутка зашла слишком далеко, положите браслеты на прилавок.

— Повторите! Вы что, пьяны? Вы думаете, что я… Ах, действительно, где же три браслета?

Пиесо побагровел, его голос сорвался на крик:

— Если вы сейчас же не положите браслеты на место, я вызову полицию. — На это Пауль ответил заранее подготовленной репликой и начал смеяться. Этот смех лишил Пиесо остатка самообладания, судорожным движением он нажал кнопку под прилавком. С шумом упали стальные решетки, блокирующие двери и окна. В руках у Пиесо оказался большой револьвер, и он завизжал:

— Руки вверх, не двигаться!

Пауль, усмехаясь, поднял руки.

— Бедный сумасшедший, вы пожалеете об этом.

Через некоторое время прибыла полиция. В состоянии полнейшего душевного равновесия Пауль де ла Рок предъявил французский загранпаспорт на имя виконта Рене де Тиесо, проживающего в Париже на бульваре Фоша. Это был прекрасный фальшивый паспорт. Лучшие силы «Старого квартала» трудились над его изготовлением. Несмотря на это, полиция заставила Пауля раздеться и тщательно обыскала его. Однако все было напрасно. Ни бриллианты, ни браслеты не были обнаружены. Тогда полицейские потребовали от Пауля доказать, что он в состоянии уплатить три миллиона франков. Улыбаясь, подозреваемый попросил позвонить директору отеля «Бристоль». Директор подтвердил, что виконт де Тиесо депонировал в сейфе для проживающих в отеле шесть миллионов франков. Ловкий трюк! Пауль действительно остановился в «Бристоле» и действительно депонировал капитал банды в сейфе гостиницы. Полицейские стали заметно вежливее. Когда парижская полиция на телеграфный запрос Марселя ответила, что виконт Рене де Тиесо проживает на бульваре Фоша, очень состоятельный, поддерживает связь с нацистами и правительством Виши, в настоящее время выехал в Южную Францию, Пауль был освобожден с тысячью извинений Полностью подавленный, бледный, как мел, ювелир Морис Пиесо выражал свои сожаления. Покупатель ремешка для часов, о котором Пиесо смог дать неточные данные, бесследно исчез.

Все это Томас Ливен предвидел, планируя посещение ювелира Паулем с паспортом на имя виконта де Тиесо. В выработке легенды ему помогла газета «Пари Матч» от 2 января 1941 года, где под рубрикой «Светская жизнь» был опубликован портрет дружившего с нацистами аристократа виконта Рене де Тиесо, промышленника из Парижа, отбывшего на курорт в живописные Пиренеи. Разумеется, в Марселе трюк с зонтами нельзя было повторить. Зато аналогичные акции произошли в Бордо, Тулузе, Авиньоне и других городах. Многие ювелиры и торговцы антиквариатом приобрели печальный опыт знакомства с зонтичными клиентами.

Общим для подобных акций было то, что простые люди при этом не страдали. Наоборот! На юге Франции распространилась молва о том, что действует своеобразная подпольная организация, руководимая человеком, похожим на Робин Гуда. По стечению обстоятельств полиция напала на фальшивый след, о чем позаботился Томас Ливен. Она считала, что организаторов дерзких ограблений следует искать среди членов «Плешивой банды» — одной из старейших организаций в Марселе. Ею руководил Дантес Виллефорт, корсиканец, не без причины имевший кличку «Плешивый». После ювелирных дел последовало дело с переправой беженцев в Португалию. Виллефорт также занимался этим бизнесом. Но Шанталь все более активизировала свои усилия по спасению людей от нацистов. То, что она делала, противоречило принятым правилам. Она использовала старый, несправедливо забытый метод: низкие цены — большой оборот — приличная прибыль и даже — убегайте сейчас — заплатите потом. Можно представить настроение Плешивого, когда Шанталь полностью забрала в свои руки дело с переправой беженцев. Клиенты шли к ней потоком. Виллефорт узнал, что вся перестройка гешефта Шанталь проведена ее возлюбленным, являющимся мозгом банды, и, надо сказать, великолепным мозгом. Плешивый решил немного позаботиться об этом интеллигенте.


Томас Ливен жил у Шанталь в «Старом квартале» Марселя до сентября 1942 года. Любовь между ними становилась все более страстной и вместе с тем непостоянной со стороны Шанталь. Однажды после удачной аферы она порывисто бросилась в объятия Томаса и тут же устроила ему сцену: «Ты раздражаешь меня своей высокомерной улыбкой, своим чувством превосходства! Думаешь, что сделал все сам. А мы маленькие придурки. Твои противные ухмылки мне надоели. Я не хочу больше тебя видеть, убирайся вон». Томас перебрался к своему другу Бастиану. Не прошло и двух часов, как раздался звонок Шанталь:

— Если сейчас же не вернешься, я убью себя.

— Но ты же не хотела меня больше видеть.

— Собака ты проклятая, собака, я света не вижу с тех пор, как ты уехал.

Томас вернулся. Состоялось примирение, после которого он вынужден был два дня отдыхать.


Жизнь Томаса, полная афер, опасности, продолжалась. В период с 1941 по 1942 год он провел три операции: с платиной, с промышленными бриллиантами и с фальшивыми декретами испанской фаланги.

В августе 1941 года в Марселе появился князь Лесков. Этот человек пришел из ниоткуда, так как невозможно было проследить его прошлое. Худощавый, высокомерный аристократ обладал притягательной, магнетической силой для агентов германской, английской, французской и даже советской разведок, а также для членов банды Плешивого. Пока эти господа суетились с глупыми лицами заговорщиков на тайных встречах в пивных и ресторанах, появилась новая группа заинтересованных. Это были люди Шанталь. Томас вымуштровал их так же тщательно, как господ де ла Рока и Майера…

Князь Лесков, видимо, не блефовал. У него была платина, правда, несколько слитков в качестве образцов. Этот благородный металл был необходим военной промышленности, особенно при производстве самолетов. Началось соревнование. Немецкий, британские и французские агенты хотели предоставить платину в распоряжение своих отечеств, советские же агенты рассматривали ее как свою собственность. Люди Плешивого тоже имели свои планы относительно платины. Что же касается Томаса Ливена, то его деловую философию можно было выразить следующими словами: «Надеяться и ждать». Эта позиция глубоко затрагивала душевное равновесие Шанталь. Она кричала: «Ты опять оскорбляешь меня, проклятая собака!»

Как и предвидел Томас, высокомерный князь развел кипучую деятельность. Он вел переговоры сразу со всеми, и, несомненно, на нем лежит вина в том, что в ночь на 24 августа в перестрелке были убиты немецкий и советский агенты. Спустя сутки князя нашли мертвым в гостиничных апартаментах. Слитки платины, которые он хранил под кроватью, исчезли. В ходе расследования французская полиция заподозрила в убийстве и краже платины двух господ в черных кожаных пальто, которые последними посетили князя и после этого на черном «пежо» уехали из Тулузы в северном направлении. Эти господа вскоре появились в деревне Гризоль без машины и багажа, без одежды и босиком. Они рассказали, что по пути были остановлены и ограблены бандитами в масках. Слитки платины во Франции не появились. Несколько позже они оказались в сейфе, который некий Евгений Велтери, гражданин Швейцарии, абонировал в национальном банке в Цюрихе. Господин Велтери прибыл из неоккупированной части Франции с помощью своей подруги Шанталь Тессо. Их паспорта были изготовлены специалистами «Старого квартала» Марселя.


Перед депортацией платины в Швейцарию Томас пережил несколько тяжелых часов. Как фурия, накинулась на него Шанталь, когда он изложил ей свой план.

— В Швейцарию? Ага, понимаю… Ты хочешь смыться и бросить меня здесь. Тебе понравилась другая. Думаешь, я не знаю кто? — Она умолкла на мгновение, чтобы перевести дыхание. — Эта жирная Ивонна! Я вижу, как она крутится около тебя!

— Шанталь, ты с ума сошла, я клянусь тебе.

— Заткнись! Я не посмотрела ни на одного мужика с тех пор, как знаю тебя! А ты, а ты, все мужчины свиньи! И еще с кем? С цветной!

— Она вовсе не цветная, — возразил Томас.

— А-а-а… — Она кинулась на него, царапая ногтями и кусая. — Откуда ты это знаешь, негодяй?

После скандала они помирились. Ночью Томас доказал ей, что он не любил белокурую Ивонну и никогда не полюбит ее. К рассвету Шанталь успокоилась. А после завтрака они пошли заказывать фальшивые швейцарские паспорта.


Рассказывают, что рейхсмаршал Герман Геринг при своем первом посещении оккупированного Парижа пережил разочарование. Он посетил две всемирно известные ювелирные фирмы Гартир и Ван Клеер и узнал, что высокого клиента не могут обслужить, так как владельцы фирм все товары перебазировали в Лондон. Что удалось парижским ювелирам, не смогли сделать ювелиры Антверпена и Брюсселя. Эти города являлись международными центрами обработки драгоценных камней. Обнаруженные здесь запасы камней сразу же после захвата этих городов были немецкими властями скуплены за очень низкие цены или просто конфискованы. Тем более что в большинстве случаев они находились в руках евреев.

Германский рейх остро нуждался в промышленных алмазах для военной индустрии. Эта задача была возложена на полковника Фельтига. Он старался добыть алмазы или алмазную пыль и в нейтральных странах, в частности, в Швейцарии. Многие его помощники были жуликами. Они конфисковывали у евреев алмазы, часть из них отправляли Фельтигу, а то и ничего не отправляли, оставшиеся переправляли со своими курьерами в Швейцарию через Францию. В Швейцарии эти алмазы продавали немецкому представителю по высокой цене. Прибыли делились.

Между сентябрем 1941 и январем 1942 года четыре курьера один за другим были освобождены от груза драгоценных камней, перевозимых через неоккупированную часть Франции. Вскоре эти камни были положены в тот же самый сейф в национальном банке в Цюрихе, который абонировал некий Евгений Велтери. 22 января 1942 года с его швейцарского счета на лондонский счет организации «Путешествия» было переведено 300 тыс. швейцарских франков.

Эта организация ставила себе цель: с помощью денег спасать от Гитлера в оккупированных странах Европы людей, преследовавшихся из-за политических убеждений или расовой принадлежности.


В июле 1942 года Плешивый собрал в Марселе на своей квартире по улице Рю Мазарини, 4 всю свою банду.

— Господа, — сказал он, — с меня довольно. Шанталь стала нам костью в горле. Дело с платиной, которое лежало у нас почти в кармане, они перехватили. Переправу беженцев в Португалию полностью отобрали, а теперь еще и гешефт с испанскими документами.

Дело это было проведено просто и импозантно, благодаря курсу лекций, прочитанному гениальным португальским художником и изготовителем фальшивых документов Ренальдо Перейра. Он мобилизовал лучшие силы «Старого квартала» для подделки различных документов. Самые талантливые специалисты работали на Томаса днем и ночью в три смены. Документы Шанталь были качественнее и дешевле, чем аналогичная продукция Плешивого.

Вскоре банда Шанталь выбросила «на рынок» новинку, ставшую шлягером летнего сезона 1942 года. Она предлагала по доступным ценам красным испанцам, бежавшим из страны после победы Франко и испытывающим тоску по Родине, прекрасно сработанные паспорта, благодарственные грамоты, дипломы о заслугах и наградах, в которых франкистская Испания выражала им свою признательность за помощь в гражданской войне.

— Господа, — продолжал Плешивый, — даже одна Шанталь доставляла нам много забот, она постоянно нам вредила, а теперь еще и этот негодяй Пьер, или как его еще там зовут.

Собравшиеся одобрили речь своего руководителя аплодисментами.

— Мы должны покончить с Шанталь, у нее есть уязвимые места. Говорят, она влюбилась в этого парня. Каким образом можно нанести ей сокрушительный удар?

— Убить любовника, — раздались крики.

— Вы рассуждаете, как законченные идиоты, — рассердился Плешивый. — Убить, убить — это единственное, что может прийти в ваши дурацкие мозги. А что дальше? Для чего же нам наши добрые отношения с гестапо? Я выяснил, что фамилия этого парня Хунебелле, а гестапо ищет человека с такой фамилией. Мы можем провернуть очень выгодное дельце. Надо ли дальше разжевывать?

Необходимости в этом не было.


17 сентября 1942 года к вечеру разразилась гроза. Шанталь и Томас собирались пойти в кино, но из-за непогоды остались дома. Они пили кальвадос, слушали пластинки. Шанталь была необычайно мила и нежна.

— Что ты со мной сделал, — шептала она, — я сама себя не узнаю…

— Дорогая, мы должны уехать отсюда. Я получил информацию о том, что в Марселе хозяйничают немцы.

— Переберемся в Швейцарию, — предложила она. — Денег у нас достаточно, чтобы вести обеспеченную веселую жизнь.

— Да, дорогая, — отвечал он, целуя ее.

Шанталь шептала в слезах:

— Ах, дорогой, я так счастлива, как никогда. Это не должно быть вечным, ничто не может быть вечным, но еще бы немножко…

Уже совсем поздно Шанталь захотелось винограда.

— Все магазины закрыты, но на вокзале, пожалуй, еще можно купить, — сказал Томас. Он встал и оделся.

Она запротестовала:

— Куда ты? Гроза, ты сошел с ума!

— Нет, нет. Ты любишь виноград. Я люблю тебя, ты получишь его.

Вдруг она опять заплакала, ударила себя кулачком по коленям.

— Какое-то наваждение. Я плачу, потому что люблю тебя…

— Я скоро вернусь, — проговорил Томас, уходя.

Он ошибся. Через 20 минут после того, как Томас покинул Шанталь, он был схвачен гестапо.


«Смешно, как я привык к Шанталь, — думал Томас. — Я уже не могу себе представить жизнь без нее. Ее сумасшедшие проделки дикой кошки, желание закабалить меня — все это только разжигает во мне страсть. Ее храбрость, инстинкт» — Томас шагал через площадь, асфальтовое покрытие которой блестело под дождем, потом он свернул на узкую Рио Вернард. Здесь находился старомодный кинотеатр «Платочек», который они посещали с Шанталь. Черный «пежо» стоял около него. Томас не обратил на это внимания. За ним последовали две тени. «Пежо» включил вдруг фары и погасил. На противоположном конце улицы появились еще две тени. Томас ничего не видел, он весь был в грезах. — «Я должен все обсудить с Шанталь. Мне известно из надежных источников, что уже в этом году американцы высадятся в Северной Африке. Активизировалось французское движение Сопротивления. Оно базируется в южной Франции. Ясно, что нацисты хотят ее оккупировать. Поэтому мы с Шанталь должны как можно скорее уехать в Швейцарию. Там нет войны, нацистов, там мы будем жить в мире». Две фигуры приблизились спереди, две сзади. Медленно подъехал «пежо». Томас ничего не замечал. Бедный Томас. Он был интеллигентен, справедлив, любезен, обладал шармом и был всегда готов прийти на помощь. Но он не был ни суперменом, ни Наполеоном, ни Мата Хари. Томас не был героем, о которых читают в книжках, не знающим страха, всегда побеждающим, героем из героев. Он был только вечно преследуемым, жаждущим жить в покое человеком, который пытался и из плохого еще сделать что-то хорошее. И поэтому Томас не замечал опасности, в которой находился. Он не подумал ничего плохого, когда перед ним остановились двое в дождевиках. Это были французы. Один из них заговорил:

— Добрый вечер, месье. Не скажете ли, который час?

— Охотно, — ответил Томас. В одной руке он держал зонт. Другой достал из жилетного кармана свои любимые золотые часы с боем и нажал кнопку. Крышка откинулась. В этот момент к нему подошли еще двое сзади.

— Сейчас ровно восемь часов… — начал Томас. Страшный удар обрушился ему на голову. Зонтик выскочил из рук. Часы, к счастью, они висели на цепочке, выпали из руки. Он упал на колени и хотел закричать. Но чья-то рука прижала к его открытому рту ватный тампон. Он почувствовал сладкий привкус. Томас знал, что это такое. Тогда в Лиссабоне все окончилось благополучно. «На этот раз, — мелькнуло в угасающем сознании, — хорошо не будет».


— Бастиан, Бастиан, проснись же, наконец, — кричал Оливье, хозяин заведения «Дорогой папа». Верный компаньон Шанталь со стоном перевернулся на спину и при поднял голову.

— Ты сошел с ума, что тебе надо? — Всего несколько часов назад он пил на спор с Фредом Майером и выиграл пари. Оливье ошарашил его:

— Шанталь хочет немедленно говорить с тобой по телефону. Пьер пропал!

Бастиан мгновенно протрезвел, встал с постели и в одной пижамной куртке выскочил в соседнюю комнату, уже в халате и шлепанцах он прошел через пустой зал закрытого ресторана к телефону и крикнул в трубку:

— Шанталь! — У него защемило сердце, когда он услышал ее голос, полный страха и волнения.

— Бастиан, слава Богу. Я не могу больше… Я обежала весь город… Я умру! О Боже, Бастиан, Пьер пропал…

Бастиан вытер пот, внезапно выступивший на лбу, и сказал Оливье, стоящему рядом, чтобы он дал коньяк и сварил турецкий кофе.

— Рассказывай медленно, Шанталь, по порядку и успокойся, — попросил он.

Шанталь рассказала, что около 8 часов вечера Пьер ушел, чтобы купить виноград. Она плакала. Ее голос дрожал.

— Я была на вокзале, во всех ресторанах, я была даже в этих домах… Я подумала, что он встретил кого-либо из вас и решил развлечься, как это иногда бывает с мужчинами…

— Где ты сейчас? — спросил Бастиан.

— В «Красной мельнице».

— Жди там. Я разбужу Копыто и всех других. Всех! Через 30 минут мы будем у тебя.

Ее голос звучал тихо и слабо:

— Бастиан, если с ним что-нибудь случится, я не смогу больше жить.

15 опытнейших бандитов в эту ночь прочесали весь Марсель. Не осталось ни одного бара, отеля, ресторана, ни одного борделя, которые бы они не посетили. Они искали, но не напали на след Пьера Хунебелле, своего друга и товарища. Наступил серый рассвет. В 8 часов утра банда прекратила поиск. Бастиан проводил потерявшую волю и надежду Шанталь домой. В квартире у нее началась сильнейшая истерика. Даже такой сильный человек, как Бастиан, не мог ее удержать, когда она билась в конвульсиях.

Бастиан вызвал доктора. Маленький зубной врач, специалист по изготовлению фальшивых слитков золота, появился быстро. Шанталь лежала на кровати, ее зубы стучали, ноги были в беспрестанном движении. Доктор сделал успокаивающий укол. Когда он извлекал иглу шприца из ее кожи, она шептала сквозь слезы: «Он был единственным человеком в моей жизни, который хорошо ко мне относился».

Томас Ливен исчез. Нервный шок уложил Шанталь на долгое время в постель.


28 октября в «Цитре» — одном из известнейших кафе «Старого квартала» — сидел молодой человек. Он много пил. Теряя контроль над собой, парень начал болтать, что может рассказать, какую они провернули историю с Пьером Хунебелле. Случайно оказавшийся в кафе член банды Шанталь немедленно сообщил об этом Бастиану. Через некоторое время Бастиан с Майером появились в «Цитре». Они подсели к пьяному молодому человеку и начали его накачивать алкоголем. Парень стал доверчивым. Он сообщил, что его зовут Эмиль Малот.

— Обманул он нас, собака, — жаловался Эмиль, — обещал двадцать тысяч.

— За что? — спросил Бастиан, поднимая рюмку.

— За то, что мы этого Хунебелле засунем в ж… Дал только десять, сволочь.

— Кто же вас так обманул? — спросил Бастиан, дружески обнимая пьяного за плечи.

Эмиль закрыл глаза:

— Тебя это не касается.

Бастиан и Фред обменялись взглядами.

— Не сердись, Эмиль. Давай выпьем.

Они напоили парня до потери сознания. Когда он свалился под стол, они подняли его и потащили на квартиру Шанталь. Она была в постели, температура не снижалась. Бастиан и Фред бросили Эмиля на диван и, пройдя в спальню, рассказали Шанталь о том, кого они притащили.

— Когда он придет в себя, предоставь его мне — через пару минут заговорит, — предложил Бастиан.

Шанталь покачала головой. Она сказала то, что говорил ей однажды Томас, — избиение не всегда породит истину. Ее всегда рождают деньги.

— Что?

— Человек пришел в ярость, потому что ему мало заплатили. А мы ему заплатим хорошо. Зови доктора. Он должен сделать укол, чтобы парень немедленно протрезвел.

Зубной врач прибыл тотчас. Эмиль скоро пришел в себя. Он сидел в кресле перед постелью Шанталь. Бастиан и Майер стояли рядом. Шанталь перебирала в руках пачки денег.

— Они повезли его на север, — рассказывал Эмиль, — на демаркационную линию и передали там гестапо.

— Не надо, не бей, — закричал Эмиль.

Бастиан с силой ударил его в лицо.

— Бастиан, — остановила его Шанталь. Ее лицо было смертельно бледно, на нем казались живыми лишь лихорадочно блестевшие глаза. — Оставь его в покое. Я хочу знать, кто стоит за этим свинством, — и, обращаясь к Эмилю, она спросила: — Кто?

— Плешивый, — тихо прозвучал ответ. — Он хотел его устранить. Хунебелле был для него опасным. Ваша организация уложила в последнее время банду Плешивого на лопатки.

Слезы текли по лицу Шанталь. Она не сразу заговорила. Но ее голос звучал уже с силой, холодно и опасно:

— Возьми деньги, Эмиль, и убирайся. Скажи Плешивому, это конец. Никакой пощады. Все, что он сделал, обернется против него. Скоро я встану. Он может прятаться, где угодно, маскироваться, как хочет. Я его найду, клянусь в этом, и убью.

Шанталь намеревалась как можно скорее исполнить свою клятву. Но произошли события, которые поставили Шанталь и ее организацию перед другими серьезными проблемами.

8 ноября 1942 года военное министерство США сообщило, что американская и британская армии ВМС и ВВС на рассвете высадились в Северной Африке. Генерал-лейтенант Эйзенхауэр назначен главнокомандующим объединенными силами.

11 ноября верховное командование вермахта объявило о переходе германскими войсками демаркационной линии в южной Франции с целью воспрепятствовать попыткам американо-английских войск высадить десант на неоккупированной территории Франции.


Часть 3
Снова абвер

Центральная тюрьма «Фрезне» находилась в 18 километрах от Парижа. Высокие стены окружали грязную средневековую постройку из трех корпусов, с многочисленными флигелями каждый. В первом корпусе содержались немцы — политические и дезертиры. Во втором — немцы и французы — участники Сопротивления. В третьем — только французы. Начальником тюрьмы был немецкий капитан. Персонал был смешанным. Надзирателями были французы и немцы, в основном престарелые унтер-офицеры из Баварии, Саксонии и Тюрингии.

Во флигеле «С» первого корпуса работали только надзиратели-немцы. Они обслуживали СД Парижа. Днем и ночью в одиночках горел свет. Заключенные здесь не выводились на прогулки. Гестапо разработало простой метод, с помощью которого прятались концы в воду. Оно не заносило имена заключенных в списки, не вело на них принятую документацию. Это были практически мертвые души.

В камере № 67 флигеля «С» неподвижно сидел, уставившись в пол, молодой человек с худощавым лицом и умными черными глазами. Томас Ливен выглядел жалко. Бледный, с ввалившимися щеками, одетый в старый, слишком большой для него костюм заключенного. Томас дрожал от холода, так как камера не отапливалась. Более семи недель сидел он в грязной камере. В ночь с 17 на 18 сентября похитители передали его на демаркационной линии агентам гестапо, которые доставили Томаса в тюрьму «Фрезне». И с этого времени он ждал, что кто-нибудь придет его допросить. Но напрасно. Ожидание должно было сломить волю подследственного. Томас пытался установить контакт с немецкими надзирателями — напрасно. Он пытался с помощью взяток получить хорошую еду — ему ежедневно давали жидкий суп с капустой. Он пытался переслать весточку Шанталь — и это не вышло. «Почему они не идут за мной, не ставят меня к стенке?» — думал он. Каждое утро эсэсовцы выталкивали людей из камер. Был слышен топот сапог, приказы, крики людей, уводимых на расстрел, выстрелы. Тихо было только в случаях, когда людей вешали.

Однажды Томас услышал приближающиеся шаги. Дверь открылась. В проеме стоял фельдфебель и два великана со знаками различия СД.

— Хунебелле?

— Яволь!

— На допрос марш!

«Ну, началось», — подумал Томас. Его связали и вывели во двор. Здесь стоял огромный автофургон без окон. Эсэсовец втолкнул Томаса в узкий коридор фургона, по обеим сторонам которого были двери, а за ними крошечные камеры, где человек мог находиться только скорчившись. В одну из дверей засунули Томаса. Дверь закрылась, щелкнул замок. Судя по шуму, и другие камеры были забиты людьми. Автобус ехал по ухабистой дороге около 30 минут, затем остановился. Послышались шум, крики. Дверь открылась, все стали выходить. Следуя за эсэсовцем, Томас шатался от слабости и головокружения на свежем воздухе. Он тотчас же узнал место, куда его привезли: на авеню Фош в Париже. Томасу было известно, что СД конфисковало здесь много домов. Охранник провел его через вестибюль дома № 84 в кабинет, служивший прежним владельцам библиотекой. В нем находились два человека. Оба в форме СС. Один из них — плотный с розовым лицом, второй — худой и бледный. Первый — штурмбаннфюрер Вальтер Айхлер, второй — его адъютант Фриц Винтер. Томас молча встал перед ними. Конвоир доложил о доставке подследственного и исчез. На ломаном французском языке штурмбаннфюрер пролаял:

— Ну, что, Хунебелле, выпьете рюмку коньяка?

— Благодарю, мой желудок не готов для спиртного.

Штурмбаннфюрер рассмеялся. Винтер предложил:

— Я думаю, мы можем с этим господином говорить по-немецки.

Еще при входе в кабинет Томас заметил на столе папку с надписью «Хунебелле» и понял, что нет смысла лгать.

— Да, я говорю по-немецки.

— Чудесно, превосходно. Возможно, вы наш соотечественник? — Штурмбаннфюрер погрозил Томасу пальцем. — Ну, признавайтесь, шельма.

Он выпустил струю сигаретного дыма в лицо Томасу. Томас молчал. Штурмбаннфюрер стал серьезным.

— Видите ли, герр Хунебелле, или как вам угодно себя называть, вы, возможно, думаете, что нам приятно вас арестовывать и допрашивать. О нас рассказывают невероятные истории, не правда ли? Мы несем нашу тяжелую службу не с удовольствием, могу вас в этом заверить. Немцы, герр Хунебелле, не созданы для такой службы. Но интересы нации требуют. Мы поклялись фюреру. После окончательной победы немецкий народ будет руководить всеми народами мира. Нам дорог каждый человек.

— И вы тоже, — добавил Винтер.

— Не понял.

— Вы нас обманули, Хунебелле. В Марселе с золотом, драгоценностями и валютой. — Штурмбаннфюрер коротко рассмеялся. — Не отрицаете? Должен признать, вы это сделали очень умно. И потому, что вы умный парень, расскажите нам, как в действительности вас зовут и куда делись ценности, отобранные у Лессе и Берго, — добавил тихо Винтер.

— И с кем вы работали, — уточнил Айхлер. — Марсель занят теперь нашими войсками, и мы можем взять всех ваших коллег.

Томас молчал.

— Ну? — спросил Айхлер.

Томас покачал головой. Он представлял себе все именно так.

— Вы не хотите говорить?

— Нет.

— У нас говорит каждый. — Веселое расположение и добродушная усмешка сразу исчезли с лица Айхлера, его голос звучал угрожающе. — Паршивец, дерьмо! Я и так слишком долго разговариваю с тобой. — Он встал, бросил сигарету в камин и приказал Винтеру: — Давай, приведи его в порядок.

Адъютант отвел Томаса в жарко натопленный подвал и позвал двух верзил в штатском. Они привязали Томаса к котлу парового отопления и начали бить. Это продолжалось три дня. Поездка в автобусе. Допрос. Избиение в подвале. Возвращение в холодную камеру. В первый раз эсэсовцы совершили ошибку — очень жестоко и быстро его избили. Томас потерял сознание. В следующий раз они эту ошибку не повторили. После третьего раза Томас потерял два зуба, его тело было в ранах. Им пришлось на две недели положить его в лазарет. Потом все началось сначала. Когда 14 декабря автобус доставлял Томаса из тюрьмы в гестапо, Томас был полуживой. Он не мог больше выносить пыток. «Я выпрыгну в окно, — думал он. — Айхлер допрашивает меня теперь в своем кабинете на третьем этаже. Да, я выпрыгну. Если повезет, то разобьюсь насмерть. Ах, Шанталь, ах, Бастиан, как мне хотелось бы вас увидеть». В 10 часов Томаса доставили в кабинет герр Айхлера. Около штурмбаннфюрера стоял мужчина, худощавый, седой, высокого роста. На нем была форма полковника германского вермахта с многочисленными орденскими знаками. Под мышкой он держал папку с надписью «совершенно секретно».

— Вот этот человек, герр полковник, — кашляя, проговорил Айхлер. Его лицо выражало досаду и разочарование.

— Я его сразу же увезу, — сказал полковник.

— Так как вы предъявили мне документы, я не могу вам препятствовать, распишитесь в получении этого человека.

В глазах Томаса все начало вращаться: кабинет, люди, мебель. Качаясь, он хватал ртом воздух и думал о словах Бертрана Рассела: «В нашем столетии происходит еще невозможное».


Сидя со связанными руками, рядом с седоволосым полковником в армейском лимузине, Томас ехал через центр Парижа, совсем не изменившийся по сравнению с мирным временем. Казалось, Франция игнорирует оккупацию. Улицы были полны жизни. Элегантные женщины, спешащие мужчины и мелькающие между ними фигуры немецких солдат отражались в зеркальных витринах магазинов. Полковник молчал, пока не доехали до фешенебельного предместья Сен-Клу, застроенного виллами, а затем спросил:

— Я слышал, вы охотно готовите, герр Ливен?

Названный своим настоящим именем, Томас уставился на полковника. Его мозг, измученный пережитым, лихорадочно соображал: «Что это должно означать? Новый подход?» Он смотрел на сидящего рядом офицера. «Хорошее лицо. Умное и скептическое. Густые брови. Благородный нос. Волевой рот. Ну и что? В моем отечестве многие убийцы исполняют Баха!» Наконец Томас ответил:

— Не понимаю, о чем вы спрашиваете.

— Ну, ну. Все вы знаете. Я полковник Верте из абвера в Париже. Могу спасти вам жизнь или, наоборот, уничтожить — все зависит от вас.

Автомобиль остановился перед высокой стеной, которая ограждала большой участок земли. Шофер трижды просигналил. Тяжелые железные ворота автоматически открылись. Лимузин двинулся к вилле из светло-желтого кирпича, с французскими окнами и зелеными ставнями.

— Подымите руки, — приказал полковник, назвавшийся Верте.

— Зачем?

— Чтобы снять наручники. С ними на руках вы вряд ли сможете готовить. Я с удовольствием съел бы венский слоеный шницель, если это не сложно. Я провожу вас на кухню. Нанетта вам поможет.

— Венский шницель, — пробормотал слабо Томас, и у него все поплыло перед глазами.

Полковник снял наручники. «Я еще живу, — думал Томас. — Я еще дышу. Что будет дальше?» — и, обратившись к полковнику, предложил:

— Хорошо бы к шницелю приготовить земляные груши с фаршем.

Через 30 минут Томас объяснял Нанетте, как фаршировать земляные груши.

Нанетта, хорошенькая брюнетка в невероятно узком шерстяном платье, поверх которого был повязан кружевной передник, выглядела очень соблазнительно. Томас сидел с ней рядом за кухонным столом. Полковник оставил их вдвоем. Правда, на окнах были решетки. Томас, несмотря на все муки и лишения, оставался настоящим мужчиной. Нанетта несколько раз совсем близко проходила около него. Ее обнаженные руки касались его щеки.

— Ах, Нанетта, — простонал Томас.

— Да, месье.

— Я должен перед вами извиниться. Вы так прекрасны, молоды. При других обстоятельствах я не сидел бы истуканом. Но сейчас я полностью разбит.

— Понимаю, месье, — прошептала Нанетта и поцеловала его, покраснев при этом.

Обед был накрыт в большом темном помещении, из окон которого был виден сад. Полковник был в штатском — в великолепно сшитом фланелевом костюме, который он носил, как английский аристократ. Он ел левой рукой, так как на правой два пальца были перевязаны. Полковник подождал, пока Нанетта убрала посуду, и сказал:

— Какой деликатес! Чем фаршированы груши, позвольте спросить?

— Тертым сыром, герр полковник. Что вы хотите от меня?

Томас ел мало. Он чувствовал, что после длительного голода не должен перегружать желудок. Полковник ел с аппетитом.

— Я знаю, вы человек принципов. Вы скорее дадите себя убить, чем станете работать на СД.

— Да.

— А на Канариса? — полковник взял еще одну грушу.

Томас тихо спросил:

— Как вам удалось вытащить меня из гестапо?

— Ах, очень просто. Здесь в парижском абвере работает хороший специалист, капитан Бреннер. Он уже давно изучает вашу биографию. Вы все великолепно проделывали.

Томас кивнул головой.

— О, не надо скромничать, пожалуйста. Когда Бреннер установил, что СД арестовало вас и заперло в «Фрезне», мы разыграли небольшую шутку.

— Шутку?

Верте показал на папку с надписью «Совершенно секретно», лежавшую на столике у окна.

— Наш способ отбирать арестованных у гестапо мы комбинируем из различных следственных и агентурных сообщений и фактов. Например, мы узнаем, что некий Пьер Хунебелле связан с рядом диверсий в районе Нанта. Фабрикуем на него досье, в котором нужны подписи и как можно больше печатей, штемпелей. Это всегда производит должное впечатление.

Нанетта внесла шницель. Она бросила на Томаса нежный взгляд и нарезала шницель на мелкие кусочки. Верте рассмеялся.

— Вы делаете успехи. Куда я смотрел раньше? Да, о шутке. Когда документы были подобраны и приведены в порядок, я отправился к Айхлеру и спросил, случайно не они арестовывали некоего Пьера Хунебелле? При этом я выглядел очень сконфуженным. «Да, — ответил он торжествующе, — сидит в „Фрезне“». Вот в этот-то момент я и показываю ему мои документы. При этом разыгрываю комедию, упоминая имена Канариса, Гиммлера, делаю Айхлера носителем государственной тайны и прошу его внимательно ознакомиться с документами. Финал — передача абверу опасного для рейха шпиона — проходит совсем легко.

— Но почему я, герр полковник? Что я могу для вас сделать?

— Лучший шницель в моей жизни, правда. А теперь серьезно. Вы нам нужны для решения одной проблемы, и это может сделать лишь такой человек, как вы.

— Я ненавижу секретные службы, — сказал Томас. — Я ненавижу их всех. Я презираю их. — Ему вспомнились Шанталь, Бастиан, все друзья, и его сердце при этом сладко заныло.

Полковник посмотрел на часы.

— Сейчас 13 часов 30 минут. В четыре я договорился о встрече с адмиралом в отеле «Лютеция». Он хочет с вами побеседовать. Вы можете поехать, если согласитесь работать на абвер. Если нет, то не знаю, что смогу для вас сделать. В этом случае я обязан буду вернуть вас Айхлеру…

Томас смотрел на него. Прошло пять секунд.

— Ну? — спросил полковник Верте.


— Кувырок вперед! — скомандовал фельдфебель Адольф Бизеланг в громадном спортзале. Томас со стоном перекувырнулся вперед.

— Кувырок назад! — Томас кувырнулся назад. Двое других господ повторили те же движения. Среди них были шесть немцев, норвежец, итальянец, украинец и два индуса. Индусы кувыркались в чалмах — так строги были их обычаи.

Фельдфебель Бизеланг, худой, постоянно заклеенный пластырем мужчина 45 лет, носил форму Люфтваффе. Он был отцом очень красивой дочери. Всякий пугался при виде его огромного роста. День и ночь он держал рот открытым. Днем ругался, ночью храпел. Место службы фельдфебеля Бизеланга находилось в 95 км к северо-западу от Берлина, неподалеку от деревни Витшток. Фельдфебель готовил парашютистов, но, к своему возмущению, не тех, кто носил униформу, а тех, кто ходил в цивильном, — таинственных парней, предназначенных для таинственных заданий, соотечественников и иностранцев.

Все это происходило 3 февраля 1943 года. Было холодно. Небо казалось покрытым огромным серым платком. Оно потрясалось непрерывным грохотом двигателей низко летящих самолетов, проводивших учебные полеты. Каким образом, может с полным правом спросить читатель, Томас Ливен, преуспевающий лондонский банкир, очутился в центре подготовки парашютистов Витштока? Как ирония судьбы забросила его в огромный ангар? Томас Ливен был пацифистом, обожал женщин, любил хорошую кухню, ненавидел военщину и секретные службы и вдруг решился работать на германскую разведку. Как это произошло?

С полковником Верте он приехал в отель «Лютеция», чтобы встретиться с адмиралом Канарисом — самым таинственным человеком немецкого абвера. Томас знал, что, если его возвратят в гестапо, он умрет, и очень скоро.

— Герр адмирал, я буду на вас работать, так как мне не остается ничего другого, — заявил он седоголовому адмиралу. — Но я заранее предупреждаю, что никого не буду убивать, шантажировать, вербовать, похищать, компрометировать и т. д. Если вы хотите мне давать именно такие задания, то лучше сразу отвезите на авеню Фош.

Адмирал покачал головой:

— Герр Ливен, миссия, которую вы будете выполнять, служит благородной цели — прекратить кровопролитие и спасти человеческие жизни, насколько это в нашей власти, — адмирал повысил голос, — жизни немцев и французов. Вызывает ли эта цель у вас симпатию?

— Спасать человеческие жизни для меня всегда было благородным делом. Национальность и религия в этом случае не играют для меня никакой роли.

— Речь идет о борьбе с опасным соединением французских партизан. Мы получили от нашего агента сообщение, что одна из вновь образованных групп Сопротивления пытается установить связь с Лондоном, эта группа нуждается в передатчике, шифре и условиях связи с англичанами. Все это вы ей и доставите, герр Ливен. Вы свободно владеете английским и французским, жили долгое время в Лондоне. Вы как британский офицер приземлитесь на территории, контролируемой «Макки», и передадите им все, в чем они нуждаются. Английский самолет вас доставит к цели. У нас есть несколько машин для такой операции. Но вы должны пройти курс парашютной подготовки.

Томас согласно кивнул головой.


— Кувырок вперед, — орал Бизеланг.

12 господ, которые стояли перед ним в маскировочных костюмах, кувыркнулись по грязному полу. Они находились под его властью четыре дня.

— Кувырок назад!

Изрядно вспотевший, с болью в суставах, Томас Ливен кувырнулся назад. Оба индуса, кувыркавшиеся рядом, поправляли свои тюрбаны. «Проклятые собаки, — думал о них Томас. — Я вынужден был это сделать, а они пошли добровольно. Итальянец — авантюрист, норвежец, украинец и немцы — идеалисты, а оба индуса — сторонники Чандры, убежавшего два года назад из Индии в Германию».

— С кувырками хватит. Прыжки на месте, начинай. Выше, выше, ленивые мешки! Теперь на стенку, марш! — командовал фельдфебель.

Еле переводя дыхание, с болью в боку и сердце карабкались 12 человек в маскировочных костюмах по лестнице на балку, находившуюся в пяти метрах от пола.

— Будете ли вы, наконец, правильно прыгать, объевшиеся лодыри!

Томас прыгнул. Он все это уже знал. Это была часть наземной подготовки. Выпрыгнуть из самолета не требует большого искусства. Приземлиться с целыми костями — значительно труднее.

— 10 секунд… 5 секунд — пошел! — продолжал командовать Бизеланг.

11 человек прыгнули с балки.

— Колени расслабить, совсем расслабить, корпус держать свободно, как кошка, когда падает, — в этом весь трюк, иначе поломаешь все кости.

Томас чуть не сломал себе ноги, падая на пол ангара. Он чертыхнулся. Сейчас же заорал Бизеланг:

— Плохой прыжок, номер семь. (Они здесь имели номера вместо фамилий.) О чем вы думаете, набитый мешок, что случится с вами, если вы будете прыгать на землю с парашютом? О боже! Неужели я обучаю только идиотов?

— Хорошо, — проворчал Томас, с трудом поднимаясь. — Я еще раз повторю, у меня это вызывает большой интерес.

Фельдфебель орал:

— На носках, марш! Больше старания, презренные ленивцы. Эй, номер два, сделайте круг почета вокруг ангара, но на коленях.

— Я убью его, — шептал норвежский квислинг, шедший на носках рядом с Томасом, — клянусь. Я убью его, жалкого пса.

Томас карабкался, прыгал, кувыркался. В голове неотвязно бурила мозг одна мысль: нет известий из Марселя, ни слова от Шанталь, от Бастиана. На сердце становилось еще тоскливее, когда он об этом думал. Что за время! Действительно ли выжить — это лучшее, о чем можно мечтать?

Немцы заняли Марсель. Что с Шанталь, жива ли она? Может быть, ее депортировали, арестовали или пытали, как его? Без сна лежал Томас в комнате, где шесть человек храпели и стонали во сне. Мысли о прошлом не давали заснуть. «Шанталь, мы хотели бежать в Швейцарию и жить в мире…» Несколько недель назад Томас пытался послать письмо. Полковник Верте обещал помочь. Другое письмо Томас послал, когда был в школе по совершенствованию языка, с переводчиком, который должен был ехать в Марсель. Но в течение прошедшего времени Томас сменил несколько адресов. Где его найдет письмо от Шанталь?

Фельдфебель Бизеланг муштровал своих подчиненных все более рьяно. После подготовки в ангаре они тренировались на замерзшей, твердой, как бетон, покрытой комьями земле. На ней был установлен авиационный мотор. Перед ним держали раскрытый парашют. Воздушная струя от мотора раздувала купол, его отпускали. Курсанты должны были догнать купол и упасть на него таким образом, чтобы погасить парашют на ветру. Были травмы, раны, разбитые колени и вывихнутые суставы. Фельдфебель Бизеланг ругал их с шести утра до шести вечера. Потом он заставил их прыгать из кабины «Ю-52», установленной на столбах на приличной высоте, на брезент, который держали четыре курсанта. «Колени, колени согните, болваны», — ругался Бизеланг. Если не сгибали колени, падали на брезент лицом или разрывали себе связки. Фельдфебель Бизеланг учил курсантов всему, что они должны были знать. Но учил слишком жестоко. Перед первым практическим прыжком с парашютом он заставил всех написать завещание, положить его в конверт и запечатать. Затем он приказал всем собрать и упаковать личные вещи для того, чтобы их можно было отослать родственникам, если кто-то неудачно прыгнет и разобьется. Бизеланг говорил впоследствии, что это психологический тест. «Посмотрим, кто из ребят наложит в штаны». Они все наложили. Фельдфебель кричал: «Где ваше завещание, номер семь?» Томас смиренно ответил: «Я не писал, кто прошел вашу подготовку, герр фельдфебель, прекрасно прыгнет и останется в живых». На следующий день их тренер превысил свои полномочия: 12 человек в девять часов утра вошли в старый «Ю-52». На высоте 200 метров машина пролетала над полигоном. Зацепив крючки от парашютов за трос, все стояли в готовности к прыжку. Раздался сигнал. «Приготовиться», — заорал Бизеланг, стоявший у раскрытого люка. Все курсанты были в касках, индусы надели каски под тюрбаны. В руках у них были автоматы. Первым стоял итальянец. Он подошел к люку, раскинул руки и выпрыгнул. Трос, зацепленный крюком за балку, вытянул вытяжной парашют, а затем раскрылся и основной. Прыгнули номера два, три. Томас подумал: «А вдруг в воздухе я потеряю сознание, вдруг разобьюсь?» На очереди был украинец. Он отпрыгнул от Бизеланга назад и закричал: «Нет! Нет!» «Никто не может быть принужден прыгать», — гласила инструкция. Но фельдфебель чихал на нее. Он схватил украинца: «Дерьмо, трусливая солома! Ты у меня прыгнешь!» И пинком вышвырнул его за борт. Не успев осмыслить эту сцену, Томас пулей вылетел из самолета, чувствуя на спине сапог фельдфебеля.

Томас пережил свой первый прыжок. Все остальные, кроме украинца, сломавшего ногу, тоже. После обеда курсанты тренировались в ангаре складывать парашюты. Между ними зрел заговор. Норвежец со страстью агитировал за коллективное самоубийство, немцы предлагали заявить жалобу и отказаться от службы. Итальянец и индусы считали, что надо устроить фельдфебелю Бизелангу темную. Пока обсуждались эти варианты, фельдфебель спал в соседней с залом комнате. Единственный разумный голос принадлежал Томасу.

— У вас мозги разжижились, — сказал он заговорщикам во время перекура, — знаете, что произойдет? Бизеланг получит повышение, а нас всех посадят.

Норвежец процедил сквозь зубы, дрожа от ярости:

— А эта собака, проклятая собака, что с ним делать?

— Я думал об этом, — сказал Томас. — Мы пригласим на обед.

Об этом обеде 26 февраля 1943 года вспоминают еще и сейчас в семье ресторатора Онезора в Витштоке. Эльфрида Бизеланг, прекрасная дочь фельдфебеля, работала здесь официанткой.

В маленьком магазинчике Томас нашел все, без чего не мог обойтись: сушеные грибы, корицу, каперсы и лимонад. Помогая Томасу, Эльфрида жаловалась на поклонника, выбранного ей отцом:

— Он совсем не заслуживает моего внимания, этот самодовольный, глупый вояка. Постоянно болтает о своем героизме.

— Эльфрида, — спросил Томас, перча говядину, — скажите мне, охотно ли слушает ваша мама военные рассказы отважного батюшки?

— Мама? Да она убегает из комнаты, когда он начинает свои боевые воспоминания.

— Да, да, — сказал Томас серьезно, — все так и цепляется одно за другое.

— Что вы имеете в виду, герр Ливен?

— Человек, юное дитя, является продуктом своего окружения, если мне будет позволено в наше чудесное национал-социалистическое время высказать эту марксистскую максиму.

— Я совсем не понимаю, о чем вы говорите, — ответила Эльфрида, — но вы такой милый, — она подошла ближе к Томасу, — такой вежливый, такой образованный.

Однако Томас не пошел на сближение.

— Именно поэтому ваш папа разозлился сегодня.

— Почему?

— Никто не хотел его сегодня слушать, восхищаться его подвигами, никто его не любит.

Эльфрида стояла так близко от него, ее губы были приоткрыты, и Томас не мог ее не поцеловать. Это был долгий, страстный поцелуй.

— Ты был бы для меня самым желанным, — шептала она в его объятиях. А за спиной у них кипело в масле филе а ля Кольбер. — Но ты слишком рафинированный для меня. Ты так понятно объяснил мне поведение моего старика, как никто.

— Будь с ним поласковее, слушай иногда его рассказы, очень многие в лагере будут тебе благодарны за это.

Эльфрида рассмеялась и поцеловала его еще раз. Но, несмотря на всю сладость поцелуя 17-летней девушки, Томас думал о Шанталь: «Я мечтаю о ней, целуя другую. О Боже, я люблю Шанталь».

Обед, к которому все приглашенные относились скептически, прошел с громадным успехом. Томас приветствовал почетного гостя фельдфебеля Адольфа Бизеланга. Свою речь он закончил словами:

— Мы очень благодарны вам, глубокоуважаемый господин фельдфебель, за то, что вы с беспощадной суровостью, самопожертвованием, без устали, а если было необходимо, и пинками, помогли победить нам наши собачьи души.

С ответным словом поднялся Бизеланг, слезы текли у него из глаз:

— Мои дорогие, уважаемые господа, я никогда не думал, что в моей жизни наступит такой прекрасный момент.

Плотина была прорвана. Фельдфебелю Бизелангу, наконец, после стольких лет молчания, дали говорить. И он говорил за бульоном о Норвегии, за филе о Греции, за пудингом о Крите. На следующий день перед строем стоял изменившийся Адольф Бизеланг.

— Господа, я очень благодарен вам за прекраснейший вечер, — сказал он. — Теперь позвольте пригласить вас к машине. Мы, к сожалению, должны еще потренироваться в прыжках.


Вечером 26 февраля Томас возвращался в свою казарму. Он шел вдоль колючей проволоки. По ту сторону от нее стоял парашютист, он окликнул Томаса.

— Что надо? — ответил Томас.

— Описание, которое дал Бастиан, подходит, — пробормотал парень.

Внезапно Томасу стало дурно.

— Бастиан?..

— Тебя зовут Пьер Хунебелле?

— Да… это я. Слышал ли ты что-нибудь о Шанталь?

— Шанталь… нет. Я знаю только Бастиана Фабре. Он дал мне три золотые монеты, чтобы я доставил тебе письмо. Бери скорее, я должен уйти отсюда, вон идет мой ефрейтор.

Он передал письмо и удалился. Стало холодно, но Томас не почувствовал этого. Он разорвал конверт, вынул письмо и стал читать. Его сердце стучало в груди.

Марсель, 5.2.1943 г.

Мой дорогой Пьер!

Я не знаю, как начать письмо. Может быть, ты уже смотришь с небес, когда я пишу эти строки.

Недавно я познакомился с одним парнем, который работает и на Сопротивление, и на немцев. Он узнал в Париже о том, что случилось с тобой. Проклятые свиньи из СД, если я встречу хоть одного из них, то убью собственными руками. Сейчас ты находишься, как сказал парень, в другой фирме. Как тебе это удалось? Ты где-то под Берлином проходишь парашютную подготовку. Я наделал в штаны от смеха, мой Пьер — немецкий парашютист! Это все комично, если бы не было так трагично. В Париже я встретил немецкого солдата. Он хороший парень, едет в Берлин, через него и передаю это письмо. Шанталь получила два письма от тебя, но мы не смогли никого послать к тебе с ответом. Дорогой Пьер, ты знаешь, как я тебя люблю, и поэтому мне очень трудно писать о том, что здесь случилось. 24 января немецкая комендатура объявила о выселении «Старого квартала». В этот день они арестовали шесть тысяч человек, ты многих из них знаешь, и закрыли 100 баров и борделей. Если бы ты мог видеть борьбу дам с солдатами! Это было зрелище! Немцы дали нам четыре часа, чтобы мы покинули свои квартиры, а затем пришли команды подрывников. Шанталь, Копыто (помнишь ли ты его?) и я были вместе до последнего. Шанталь была, как невменяемая. Только одна мысль сидела у нее в голове — убить Плешивого. Эта трижды проклятая собака выдала тебя гестапо. В этот вечер мы ждали его в подворотне на Рю Мазарини напротив дома, где он живет. Мы знали, что он прячется в подвале. Шанталь сказала: «Сейчас немцы будут взрывать дом, и не выскочит». Что это был за вечер! Дым, взрывы, облака пыли, крики женщин, детей, ругань мужчин…


Темнота отступала перед заревом горящих домов «Старого квартала». Шанталь неподвижно стояла под аркой одного из домов. На ней были узкие брюки, кожаная куртка, волосы были подвязаны красной косынкой. Под курткой у нее висел автомат. Ничто не отражалось на ее бледном лице. В воздух взлетел еще один дом. С неба сыпались кирпичи и штукатурка. Послышались немецкая речь, стук сапог.

— Шанталь, мы должны уходить, — предупредил Бастиан. — Немцы будут здесь с минуты на минуту и, если увидят нас с оружием…

Шанталь покачала головой.

— Уходите. Я останусь одна, — ее голос звучал глухо, она кашляла. — Плешивый в подвале. Эта собака должна вылезти из норы, и я ее убью, я поклялась.

Раздался пронзительный женский крик. Они выглянули из подворотни на улицу. Солдаты гнали толпу девушек. Многие из них были в пеньюарах. Они дрались с солдатами, царапали их, кусали.

— Это девушки из заведения мадам Ивонны, — сказал Копыто. Толпа прошла мимо подворотни, и в воздухе еще долго стояли ругань и плач. Вдруг раздался крик Бастиана:

— Смотрите!

В подворотне противоположного дома показался Плешивый. Он был одет в короткую меховую куртку. Его сопровождали три телохранителя. Из карманов их брюк торчали рукоятки пистолетов. Бастиан вскинул свой револьвер, но Шанталь с силой ударила по стволу.

— Не стреляй, ты можешь попасть в женщин.

Как раз в этот момент солдаты гнали еще одну группу девушек мимо арки, где скрывалась Шанталь с товарищами. Далее события развивались в стремительном темпе. Плешивый догнал одного из немцев, все время стараясь, чтобы его прикрывала одна из женщин или солдат. Он показал немцу удостоверение, подписанное неким штурмбаннфюрером Айхлером. Потом Плешивый что-то сказал, показывая на арку. В то же мгновение Шанталь выхватила автомат, прицелилась, но не стала стрелять — в поле зрения попала женщина. Это промедление стоило ей жизни. С отвратительной улыбкой Плешивый выпустил всю обойму в Шанталь. Не издав ни единого звука, она, как подкошенная, упала на грязную землю. Кровь, целый поток крови залил ее кожаную куртку. Ее прекрасные глаза закрылись.

— Бежим, — крикнул Копыто.

Бастиан знал — все зависит от быстроты. Он развернулся и выстрелил в Плешивого. Тот упал, схватился за левую руку, послышался хрип, как будто его издавал заколотый поросенок. Теперь пора была подумать о собственном спасении. Бастиан и Копыто знали каждую щель в «Старом квартале». Позади за стеной был канализационный канал.

Если пройти по нему и выломать затем решетку, можно выйти из «Старого квартала».


«…Мы через канал покинули „Старый квартал“», — читал Томас. Он выронил письмо Бастиана и смотрел в темнеющую синеву вечернего неба. Из его глаз катились слезы. Томас подобрал письмо и принялся читать далее.

…Я поселился в Сен-Дени. Если ты будешь в Париже, спроси обо мне у мадемуазель Дюваль. Бульвар Наполеона, 12. Пьер, Пьер, нет больше нашей Шанталь. Я знаю, как вы были близки. Она мне рассказывала, что вы хотели пожениться. Ты знаешь, что я твой друг, и ты можешь на меня положиться в этой дрянной жизни. Увидимся ли мы еще? Будь здоров, дружище. Мне все противно. Я не могу больше писать.

Бастиан.

Стало совсем темно. Томас сидел на камне, не чувствуя холода, слезы текли по его щекам. Шанталь убита. Он обхватил голову руками и застонал. Боже, как он любил ее. Какая страсть охватила его, когда он вспомнил ее губы. Из казармы доносились крики, его искали. Но Томас ничего не слышал. Он думал об утраченной любви и плакал.


4 апреля 1943 года около полуночи английский самолет типа «Бленхайм» перелетел на высоте 250 метров лесной массив между Лиможем и Клермон-Ферран. Он сделал круг и еще раз облетел лес. Летчики заметили огонь двух костров, затем мелькнули три красных и один белый сигналы фонаря. В самолете с британскими опознавательными знаками находился немецкий экипаж и человек в английской военной униформе с парашютом за спиной. Человек имел превосходно изготовленные фальшивые документы на имя капитана Роберта Арманда Эверта. Он носил усы и длинные бакенбарды. При себе имел английские сигареты, английские консервы и медикаменты. Командир экипажа, оглянувшись, кивнул. Томас Ливен достал свои старинные золотые часы и нажал кнопку, было 0 часов 28 минут. С помощью радиста он столкнул грузовой парашют в открытый люк. А затем, вскинув руки, прыгнул в темную ночь.

«Если я расскажу обо всем этом в своем лондонском клубе, — думал Томас, спускаясь на парашюте, — меня отправят в сумасшедший дом. Непостижимо! Почти четыре года я живу в мире безумия. Я обманул английскую, французскую и немецкую разведки. Я — человек, который всегда мечтал жить в мире, вкусно есть, любить женщин. В Лиссабоне я научился изготавливать паспорта, в Марселе основал университет для преступников. Боже, в этом месяце мне исполнится 34 года! Я снова в центре. Французские партизаны внизу думают, что меня послал полковник Букмастер из Лондона. Если бы они знали, что меня послал адмирал Канарис из Берлина! Эти братцы из абвера заставили меня отрастить усы и бакенбарды. Типичное мышление разведчиков. Чтобы я выглядел, как англичанин. Как будто настоящий английский капитан, если он собирается лететь через оккупированную немцами территорию с тайной миссией, не сбреет усы и бакенбарды, чтобы не выглядеть англичанином. Идиоты, все идиоты в разведках».

Томас Ливен приземлился вниз лицом, затем медленно перевернулся. Освещенный с двух сторон горящими кострами, он увидел перед собой четыре фигуры: троих мужчин и одну женщину. Все были одеты в штормовки. Женщина была очень красива. Блондинка, со стройными длинными ногами, огромными васильковыми глазами и красиво очерченным ртом. Из трех мужчин один был маленький и толстый, другой высокий и худой, а третий волосатый, как питекантроп. Маленький толстяк, обратившись к Томасу, спросил на английском:

— Сколько кроликов играют в саду моей тещи?

Томас на великолепном оксфордском диалекте ответил:

— Два белых, одиннадцать черных, один пестрый. Они скоро должны прийти в овчарню. Парикмахер ждет их.

— Любите ли вы Чайковского? — теперь уже по-французски спросила строгая красавица. Ее глаза отражали свет костров, зубы блестели, в руках она держала тяжелый армейский пистолет.

— Я предпочитаю Шопена, — ответил Томас.

Это, казалось, успокоило блондинку, и она спрятала оружие. После того как Томас предъявил четверке свои фальшивые документы, высокий сказал голосом, привыкшим повелевать: «Достаточно. Добро пожаловать, капитан Эверт». Все начали пожимать ему руки. «Как все просто, — думал Томас. — Если бы я на лондонской бирже позволил себе такую детскую игру, хотя бы один день, к вечеру мне было бы плохо, ох, как плохо!»


Провести эту операцию было нетрудно. Немецкий абвер узнал, что в романтической лесной местности, в районе маленького городка Грозан, организовалась сильная группа французского Сопротивления, именовавшая себя «Макки Грозан». Группа стремилась установить связь с Лондоном и с его помощью развернуть борьбу против немцев. Ее дислокация вне контролируемой немцами местности, по которой проходили железные и автомобильные дороги, располагались электростанции и мосты, была очень удобна для проведения диверсий. Пересеченная местность, покрытая лесом, не позволяла оккупантам в случае необходимости проводить карательные операции с применением танков. «Макки Грозан» имела контакт с группой «Макки Лимож», располагавшей передатчиком и поддерживающей связь с Лондоном. Радист этой группы работал на немцев. От него абвер узнал о стремлении «Макки Грозан» обзавестись собственным передатчиком. Через предателя-радиста немцами было послано сообщение о том, что 4 апреля 1943 года в 24 часа капитан Роберт Арманд Эверт приземлится в районе дислокации «Макки Грозан», и высказывалась просьба обозначить место выброски условленными огнями.

— Где парашют с рацией? — спросил Томас Ливен. Он очень беспокоился об этом приборе, который немцы долго монтировали.

— У нас, — ответила красотка, не спускавшая с Томаса глаз. — Позвольте вам представить моих друзей, — она говорила быстро и уверенно, командуя мужчинами так же, как Шанталь повелевала своими бандитами. Только вместо страсти и темперамента блондинка оперировала холодным интеллектом. Маленький толстяк Роберт Газе оказался бургомистром Грозана. Худой, высокий, с умными глазами назвался лейтенантом Велле. Третий был представлен как Эмиль Роу, горшечник. Во время представления Томас думал: «Почему эта блондинка, этот партизанский синий чулок смотрит на меня так зло или если не зло, то с каким-то скрытым смыслом?»

Горшечник с большой бородой и волосами до плеч заявил:

— Я поклялся не бриться и не стричься, пока не прогоним гитлеровцев.

— Нельзя быть оптимистом, месье Роу, год или два вы, пожалуй, не пойдете в парикмахерскую, — сказал Томас и, обратившись к девушке, спросил: — А кто вы, мадемуазель?

— Ивонне Дегатр. Ассистент профессора Дебо.

— Дебо? — переспросил Томас. — Знаменитого физика?

— Он известен и в Англии, не правда ли? — с гордостью ответила девушка.

«Его знают и в Германии», — подумал Томас.

— Мне казалось, что профессор преподает в Страсбургском университете.

В разговор вступил Велле, голос его звучал глухо, без выражения:

— Страсбургский университет эвакуирован в Клермон-Ферран, разве об этом не знают в Лондоне, мой капитан?

«Проклятье, — подумал Томас, — сейчас начнется», — и холодно ответил:

— Безусловно, знают об этом в Лондоне, но я не знаю.

— Извините.

Возникла пауза. «Ситуацию спасет только наглость», — решил Томас. Он смерил Велле высокомерным взглядом.

— Время не ждет. Куда мы отправимся?

Лейтенант спокойно выдержал его взгляд.

— К профессору Дебо. Он ждет нас в Мулен де Гаргилезе.

— В окрестностях бродят жандармы Виши, — добавила Ивонне. Она обменялась с лейтенантом взглядом, который не понравился Томасу. «Бургомистра и горшечника бояться нечего, а вот лейтенант и девица — опасны, очень опасны», — думал он.

— Кто радист? — спросил Томас.

Не разжимая губ, блондинка ответила:

— Я!


Профессор Дебо выглядел, как Альберт Эйнштейн — небольшого роста, плотный человек с крупной головой ученого. Седая львиная грива, добрые грустные глаза. Он долго молча смотрел на Томаса, который заставил себя выдержать этот испытующий взгляд. Его бросало то в жар, то в холод. Пять человек стояли молча вокруг него. Затем профессор вдруг положил обе руки на плечи Томаса.

— Добро пожаловать! — приветствовал он его.

Они находились в жилой комнате мельницы в Гаргилезе. Обращаясь к своим соратникам, Дебо сказал:

— С капитаном все в порядке, друзья. Я узнаю порядочного человека.

После слов профессора все заговорили с ним, перебивая друг друга, хлопали по плечам, сделались друзьями. Ивонне подошла к Томасу. Ее глаза светились. Она обняла его и поцеловала со страстью патриотки, высказывающей благодарность нации. После поцелуя, вся сияя, она сказала:

— Профессор Дебо никогда не ошибался в людях. Мы верим ему и боготворим.

Пожилой человек поднял, как бы защищаясь, обе руки. Ивонне все еще стояла рядом с Томасом. Ее голос звучал со страстью:

— Вы готовы пожертвовать своей жизнью за наше дело, а мы не доверяли вам. Извините нас, пожалуйста.

Томас смотрел на седовласого доброго ученого, на пещерного человека Роу, на лейтенанта, на жирного комичного бургомистра, на Ивонне и думал: «Они горячо любят свою Родину, простите меня, я стыжусь самого себя. Что я могу сделать? Я попытаюсь спасти ваши жизни и свою тоже».

Настоящие армейские консервы английского производства, оригинальные английские сигареты и трубочный табак, шотландское виски с этикеткой «Для королевского военно-воздушного флота» Томас поставил на стол. Эти продукты он получил на складе вермахта. Партизаны открыли бутылку вина, и началось чествование Томаса.

Чтобы выглядеть англичанином, Томас курил трубку. Табачный дым драл ему горло, виски казалось масляным, он чувствовал себя ужасно, потому что партизаны принимали его как друга, как боевого товарища, с большим уважением. И прежде всего Ивонне видела в нем героя. Ее глаза влажно блестели, губы были приоткрыты.

— В чем мы срочно нуждаемся, — проговорил волосатый горшечник, — так это в динамите и боеприпасах!

— У вас есть оружие? — спросил Томас отрывисто. Лейтенант доложил, что члены «Макки Грозан» — около 60 человек — совершили нападение на склады оружия.

— У нас есть, — сказал он с гордостью, — 350 французских карабинов, 68 английских автоматов, 50 немецких гранатометов, 50 пулеметов модели «ФН» и 24 французских пулемета и, чуть не забыл, еще 30 пулеметов Гочкиса.

«Ничего себе», — подумал Томас.

— Но к оружию нет боеприпасов, — заметил бургомистр.

«Это звучит лучше», — отметил про себя Томас.

— Обо всем этом надо проинформировать Лондон, — сказал профессор, — объясните наш шифр и условия связи, дорогой капитан.

Томас начал объяснять, Ивонне сразу же поняла систему шифра. Он основывался на многократной замене букв и использовании групп букв в качестве одной буквы. Томасу становилось грустно. Он думал: «Я всех их подвел, что теперь будет», — Томас включил передатчик.

— Сейчас без пяти минут два. Ровно в два Лондон ждет нашу первую передачу на частоте 1773 килогерц. Ваш позывной, — объяснил он, — «Соловей-17». Вы должны вызывать комнату 231 в военном министерстве полковника Букмастера.

Томас встал и уступил место Ивонне. Они совместно зашифровали первое донесение. Теперь все смотрели на часы. Секундная стрелка обошла круг, осталось 15 секунд, 10, 5, 0. Ивонне начала передачу. Вокруг нее плотно стояли мужчины: толстый, смешной бургомистр, худой лейтенант, старый профессор, горшечник с длинными волосами. Томас стоял в стороне. «Началось, — думал он. — Теперь не остановишь. Боже, помоги им! Боже, помоги и мне!»


— Ну, заработали, — проговорил ефрейтор Шлумбергер из Вены. Он с наушниками сидел перед приемником. За соседним столом ефрейтор Радац с интересом рассматривал французский порнографический журнал. Шлумбергер погрозил ему пальцем:

— Кончай с бабами и подойди ко мне.

Берлинец Радац со стоном оторвал взгляд от чернокожей красавицы и сел рядом с коллегой. Надевая наушники, он проворчал:

— Еще пара таких дерьмовых трюков — и окончательная победа у нас в кармане.

Оба начали принимать текст, который через сотни километров звучал в наушниках в виде точек и тире, отстукиваемых женской рукой в старой мельнице на берегу реки Гройце. Текст в точности соответствовал тексту, лежащему перед Шлумбергером. Прошло восемь часов после того, как зондерфюрер Томас Ливен, которому они оба помогали, покинул Париж.

— Скажи-ка, а не слышит ли и Лондон одновременно с нами? — спросил Радац.

— На той частоте, на которой смонтирован передатчик, вряд ли, — ответил Шлумбергер. Оба находились в мансарде отеля «Лютеция», в котором располагалась немецкая контрразведка в Париже. Шлумбергер окончил прием. Радац спросил:

— Карл, ты спал когда-нибудь с негритянкой?

— Прекрати, наконец, болтовню.

Однако берлинец развивал тему:

— Если бы мы, немцы, больше валялись с бабами, то меньше воевали бы. Теперь и идиоту понятно, что войну мы не выиграем. Почему они не кончают ее, эти дерьмовые генералы?

— Да потому, что Гитлер поставит их всех к стенке, — ответил Шлумбергер.

— Гитлер! Гитлер — это мы все, потому что мы его выбрали. Дураками мы оказались. Надо было больше думать, меньше верить.

В таком пораженческом тоне они беседовали некоторое время, затем Шлумбергер начал передавать зашифрованную телеграмму, которую ему оставил Томас Ливен. Расшифрованный текст ее гласил:

«Из комнаты 231 военного министерства в Лондоне. Соловью-17. Мы приветствуем вас как новых членов нашей организации. Выходите на связь ежедневно в условленное время, получите указания. Капитан Эверт сегодня, 4 апреля 1943 года, около 18 часов будет вывезен специальным самолетом. Место посадки обозначьте, как и при выброске Эверта».

Телеграмма была расшифрована пятью мужчинами и одной женщиной в мельнице на берегу Гройце. Они начали танцевать от радости, обниматься и успокоились лишь к трем часам утра.

Ивонне попросила Томаса принести к ней в комнату инструкцию по пользованию передатчиком. С брошюрой на английском языке Томас постучал в дверь. Он очень устал, ему было грустно. Он, не переставая, думал о Шанталь.

— Секундочку, — послышался голос Ивонне по ту сторону двери.

Томас подумал, что она раздета и накинет сейчас на себя что-нибудь.

— Теперь вы можете войти, мой капитан!

Томас открыл дверь. Он ошибся, полагая, что Ивонне после его стука в дверь оденется, наоборот, за это время она разделась и теперь стояла перед ним в маленькой, жарко натопленной комнате в том виде, в каком ее создал бог. «Этого еще не хватало, — подумал Томас. — Сначала она подозревала меня. Теперь поверила и хочет это доказать. Нет, нет, я просто не могу. Шанталь, моя любимая Шанталь…» Он положил брошюру на комод, покраснел, как школьник, и, сухо извинившись, вышел из комнаты. Ивонне стояла без движения, губы дрожали, она сжимала кулаки. Ее чувства круто изменились. «Дерьмовая собака, паршивая, холодная английская свинья. Ты мне ответишь», — мысленно проговорила она. Женщина, готовая к любви, превратилась в смертельного врага. Утром Ивонне исчезла, никто из мужчин не знал куда. В ее комнате нашли записку:

«Уехала в Клермон-Ферран.

Ивонне».

В честь отъезда Томаса был дан ужин. Во время ужина Томас предложил профессору основать специальный центр по изготовлению фальшивых документов.

— Вы должны научиться делать безупречные документы, — сказал он. — У вас есть ведь в муниципалитете свои люди, не правда ли? Нужно, чтобы все соответствовало: удостоверение личности, военный билет, солдатская книжка, продовольственные карточки, карточки уплаты налогов. Все должно быть выписано на одно имя. На это же имя в муниципалитете должны быть и регистрационные карточки.

Это предложение было вызвано тем, что немцы очень близко находились от гор. Через некоторое время лавина так называемых «настоящих» фальшивых документов затопила Францию. Было спасено много человеческих жизней.

Перед рассветом 4 апреля 1943 года на маленькой поляне, на которую 18 часов назад прыгнул с парашютом Томас, приземлился самолет королевских ВВС. Пилот в форме английского летчика находился в кабине. Он был из Лейпцига. Германский абвер подобрал его как владеющего английским языком. Правда, с саксонским акцентом. Он мало говорил, главным образом, отдавал воинскую честь, и — что заставило кровь Томаса кинуться в голову — пилот прикладывал правую руку внутренней стороной ладони к себе, а не наружу, как принято в британской армии. Казалось, ни один из новых французских друзей Томаса этого не заметил. Начались рукопожатия, объятия, поцелуи и добрые пожелания. «Всего доброго», — кричали мужчины, когда Томас забрался в кабину, проклиная пилота Люфтваффе. Он посмотрел вниз. На опушке стояла, как изваяние, Ивонне, засунув руки в карманы. Томас помахал ей, она не ответила, помахал еще раз, она не пошевелилась. Он понял, что эта женщина не простила его. И очень долго не простит!

Операция «Соловей-17» развивалась нормально, так, как и хотел Томас. Каждый вечер группа «Макки» выходила в условленное время на связь с ефрейторами Шлумбергером и Радацем, ждала, пока расшифруют их телеграмму, а затем получала от полковника Букмастера, из комнаты 231 военного министерства в Лондоне соответствующий ответ. В операцию были посвящены еще двое: полковник Верте, спасший в свое время Томаса из лап гестапо, и капитан Бреннер, который с интересом изучал жизнь Томаса. Это был типичный кадровый военный, трезво мыслящий, строгий, педантичный, уравновешенный. Просто солдат, выполняющий приказ, работающий, как машина, без чувств, без мыслей, без сердца. Бреннер, с безупречным пробором и энергичными движениями, в позолоченных очках, с самого начала не понимал, как он выразился, театра с «Соловьем-17». Вначале Томас послал «Макки Грозан» приказ готовиться. «Соловей-17» требовал боеприпасы и жаждал действий. В одну из майских ночей английская машина с немецким экипажем сбросила в район между Лиможем и Клермон-Ферран на парашютах ящики с боеприпасами. Но оказалось, что они не того типа и калибра, какие нужны были для партизан. Последовал нескончаемый обмен телеграммами. Дни проходили. Лондон высказывал сожаление по поводу ошибки. Обещал исправить ее, как только будет располагать боеприпасами, захваченными в немецких и французских складах. Лондон предложил партизанам пополнить их запасы продовольствия. Известно, что население Франции голодало. Снова стартовал самолет, который сбросил на парашютах ящики с британскими продуктами, медикаментами, сигаретами, виски и кофе. Капитан Бреннер перестал понимать, что творится в мире. «Мы травимся поддельным перно, а эти господа партизаны пьют настоящий виски. Я курю „Галуаз“, а они — „Генри Клей“. Мы заставляем поститься наших людей, чтобы партизаны делались жирнее и толще. Это сумасшествие, господа, настоящее сумасшествие!» — говорил он.

В июне 1943 года «Соловей-17» стал так настойчив, что Томас изменил тактику. Наконец, английский самолет с немецким экипажем сбросил необходимые боеприпасы. Вскоре после этого «Макки Грозан» получили указание передать имеющееся у них оружие и боеприпасы «Макки Марселя» для проведения ими нападения и актов саботажа. Последовал мощный радиоскандал, Лондон был непреклонен. «Макки Грозан» ничего не оставалось делать, как назначить место и время передачи оружия и боеприпасов. Передача состоялась ночью в лесу, на проселочной дороге. Новые владельцы, которые выглядели нарочито по-партизански и молчали по-французски, уехали на грузовиках. Оставшись одни, они заговорили между собой на своем родном немецком языке с различными диалектами.

В начале июля полковник Верте узнал через предателя-радиста о том, что «Макки Грозан» сыты по горло разговорами с Лондоном.

Ивонне подстрекает мужчин. Она очень сомневается, действительно ли они ведут переговоры с Лондоном и из Англии ли прибыл капитан Эверт? Даже пилот, который прилетел за Эвертом, вызвал ее подозрения — он отдавал честь, как бош.

— Проклятье, — выругался Томас, — я знал, что рано или поздно это случится. Герр оберст, теперь остается только одно.

— Что же именно?

— Мы должны дать «Соловью-17» задание и возможность совершить акт диверсии. Ну, хотя бы пожертвовать одним мостом, одной железнодорожной линией или одной электростанцией, чтобы спасти многие мосты, электростанции и железные дороги.

Капитан Бреннер, присутствовавший при этом разговоре, закрыл глаза и простонал:

— Зондерфюрер Ливен свихнулся!

— Все имеет свои границы, Ливен, — сказал Верте. — Что вы требуете от меня?

— Я требую от вас один мост, есть же во Франции мост, от которого мы можем отказаться!


Книга третья
По заданию абвера


Часть 1
Борьба с немцами под контролем абвера

Лифт с шумом остановился на последнем этаже парижского отеля «Лютеция», конфискованного немецким абвером для своих нужд. Человек 34 лет, с рыжеватыми усами, среднего роста, худощавый, вышел из кабины. Георг Радац спрятал в карман последний номер порнографического журнала, вскочил и щелкнул каблуками:

— Хайль Гитлер, герр зондерфюрер! Ефрейторы Радац и Шлумбергер несут радиовахту, — приняв преувеличенно подчеркнутую стойку, пролаял немец.

Без всякого сомнения, самый редкий из зондерфюреров, которых произвел третий рейх, улыбаясь, ответил:

— Хайль Гитлер, лоботрясы, Лондон слушали?

— Яволь, герр зондерфюрер, только что!

Эти три человека в течение последних недель виделись каждый вечер, и каждый вечер до прихода других использовали приемники прекрасно оборудованного радиоцентра для прослушивания передач из Лондона. Толстый Шлумбергер начал рассказывать:

— Черчилль держал речь. Если итальянцы теперь, после ареста Муссолини, будут и дальше с нами якшаться, то им зальют сало за воротник. За пять дней до этого, 25 июля, король Виктор Эммануил приказал арестовать Муссолини. В этот день англичане днем бомбили Кассель, Ремштад, Киль и Бремен.

— Да, ребята, теперь все пойдет быстрее, — высказался Радац. — В России мы получили сполна у Ладожского озера и наложили в штаны под Орлом, итальянцы схлопочут свое в Сицилии.

В разговор вступил Томас.

— А господа в Берлине все упускают шансы и не прекращают войны.

Шлумбергер и Радац печально кивали головами. Они узнали, что Томаса пытали в гестапо и замучали бы до смерти, если бы оберст Верте не вырвал его из застенков СД на авеню Фош. За прошедшее время Томас пришел в себя, на теле остались лишь шрамы, правда, закрытые элегантной первоклассной одеждой.

— Оберст Верте и капитан Бреннер сейчас придут. Я попросил бы вас зашифровать пока эту телеграмму.

Он положил на стол перед Радацем текст. Берлинец прочитал его и воскликнул:

— Гляди-ка, становится, чем дальше, тем интереснее. Мы выиграем все-таки войну. Посмотри-ка, Карли.

Венец прочитал и начал чесать затылок. Его комментарий был короток.

— Дерьмо? Нет, — возразил Томас, — шифруйте телеграмму.

Текст гласил:

«Соловью-17. 1 августа между 23 и 23.15 бомбардировщик сбросит в квадрате 16 контейнер с пластиковой взрывчаткой. Взорвите 4 августа точно в 00 часов 00 минут мост между Гаргилезе и Ойзон. Желаю успеха. Букмастер».

— Ну, пошевеливайтесь, что должны означать ваши бессмысленные взгляды?

— Герр зондерфюрер снова откалывает номер, Жорж, — проговорил венец. — Где-то он нашел мост, понимаешь?

— Этот мост, господа, — объяснял Томас с усталой улыбкой, — один из важнейших в средней Франции. Он проложен через реку Гройце по автотрассе № 20 и находится недалеко от города Ежон, а там построена плотина электростанции, снабжающей большую часть средней Франции электричеством, и именно этот мост должен взлететь на воздух. Так хочет Бог. Мне потребовалось очень много времени, чтобы получить этот мост.

Поиски подходящего моста Томас Ливен начал 4 июля 1943 года. В светлом летнем костюме, посвистывая, в добром расположении духа шел он по парижским улицам. Ах, эти бульвары с цветущими цветами? Ах, эти уличные кафе с красивыми молодыми женщинами в укороченных пестрых платьях! Туфли на высоком пробковом каблуке. Дух приключений, флирта, запах парфюмерии и жасмина. Париж 1943 года. Город жил, как прежде. Если в квартирах на бульваре Рош преждевременно гас свет, то здесь не думали об экономии, и если окна закрывали шторами, то они были не железными. Парижане с шармом относились к оккупантам. Черный рынок и проституция процветали. Мораль немецких солдат трещала по швам. Генерал фон Вицлебен жаловался: «Француженки, французская кухня и менталитет обезоруживают нас. Признаться, я должен через каждые четыре недели менять состав оккупационных войск. Мелкий чиновник войсковой администрации живет в первоклассных отелях. Он различает вкус лучших шампанских вин, ест дюжинами устрицы и узнает в нежных объятиях француженок, что умереть за фатерланд не самое лучшее».

Томас направлялся в штаб-квартиру генерала фон Рунштедта, главнокомандующего группой «Вест». Здесь ему пришлось посвятить в свою тайну трех майоров. Первый майор направил его ко второму, а тот к третьему. Последний вышвырнул Томаса из кабинета и написал рапорт генералу. Генерал отослал рапорт в отель «Лютеция» с пометкой, что он запрещает абверу вмешиваться в любые военные вопросы, а взрыв моста именно таким и является. Тогда Томас обратился к майору Мадебургу из штаба инженерных войск и высказал ему свою просьбу. Это было в 11 часов 18 минут. Через минуту в кабинете педантичного капитана Бреннера раздался телефонный звонок. Профессиональный солдат с прямым пробором на голове и позолоченными очками снял трубку. То, что сказал старший по званию, заставило его покраснеть. Бреннер отрывисто доложил:

— Я ожидал этого, герр майор. Полностью разделяю ваше мнение, но у меня связаны руки. Чрезвычайно сожалею, герр майор, должен связаться с полковником Верте.

Оберст Верте побледнел, когда услышал то, что ему докладывал майор.

— Я благодарю вас за сообщение, герр майор, — устало проговорил он, — но я должен вас успокоить — зондерфюрер Ливен не сумасшедший, наоборот. Я сейчас подъеду и заберу его.

Капитан Бреннер был рядом, его очки поблескивали.

— Разрешите доложить, я всегда предупреждал вас относительно этого человека. Он ненормален.

— Он так же нормален, как вы и я, и Канарис высокого мнения о нем. Давайте говорить, положа руку на сердце. Не его ли идея о мирном прекращении борьбы партизан была самая лучшая? Проснитесь, Бреннер. «Макки» только в минувшем месяце совершили 243 убийства, 391 диверсию на железной дороге и 825 актов саботажа в промышленности. И только в одном районе царит спокойствие — в Гаргилезе. Это его район!

Капитан поджал губы и передернул плечами. Оберст поехал и выручил Томаса. По дороге они болтали о том, что майор Мадебург усомнился в духовном состоянии Томаса. Они заехали в кафе выпить рюмочку. За стаканом перно Верте, покачивая головой, спросил:

— И почему вы так настаиваете на этом проклятом мосте?

— Потому, что я убежден в том, что спасу жизни многих немцев и французов, если найду мост.

Оберст посмотрел из затемненного кафе на солнечный бульвар, цветы, женщин.

— Вы славный парень, Ливен! Будь проклята эта война!


На следующее утро Томас продолжил поиски. Он посетил имперскую службу общественных работ в Париже, разыскал отдел, ведающий мостами, вошел туда, но тотчас же попытался выскочить оттуда. На стене кабинета, в котором оказался Томас, висело четыре портрета, за рабочим столом сидела дама. На портретах были изображены Гитлер, Геринг, Геббельс и имперский фюрер работ Хирль. Дама была очень худая и высокая, с плоской грудью и костистыми руками, ее бесцветные волосы были уложены узлом на голове. На белой блузе с левой стороны был прикреплен золотой значок члена национал-социалистической партии, на воротнике брошь в виде свастики. Она носила коричневую юбку, коричневые чулки и коричневые туфли без каблуков. От нее так и веяло строгостью. Томас уже было вышел из ее кабинета, но в это время раздался жесткий, скрипучий голос:

— Момент!

Он обернулся и, чарующе улыбаясь, проговорил:

— Добрый день, извините, я, видимо, ошибся.

Женщина встала из-за стола, она была на две головы выше Томаса.

— Что такое — добрый день? Наше приветствие — хайль Гитлер! Кто вы такой? Ваша фамилия?

Он смущенно представился:

— Зондерфюрер Ливен.

— Что за зондерфюрер? Документы!

— Почему я должен их показывать? Я не знаю, кто вы!

— Я, — ответила жердь, — штабехауттфюрерин Мильке. Нахожусь здесь уже четыре недели по личному поручению имперского фюрера Хирля с широкими полномочиями. Вот мой аусвайс. А ваш?

Она внимательно изучила удостоверение Томаса, потом позвонила Верте и поинтересовалась, известен ли ему Томас. Только после этого предложила ему сесть.

— Враг везде — надо быть бдительным! Итак, что вы хотите?

— Простите, штабехауттфюрерин, я думаю, что вы не та инстанция, которая мне нужна для решения проблемы.

— Ошибаетесь! Не юлите и говорите прямо, что вам нужно?

В Томасе нарастала волна возмущения, но он, сдерживая себя, проговорил:

— У меня секретное задание. Я не могу о нем говорить.

— Я требую этого. Как уполномоченная рейхсфюрера, я имею на это право. Иначе я прикажу вас арестовать.

Томаса взорвало:

— Штабехауттфюрерин, я запрещаю вам говорить со мной таким тоном.

— Вы не имеете права что-либо запрещать мне. Я сегодня же отправлю донесение самому рейхсарбайтерфюреру о трусах, скрывающихся от фронта в парижских борделях под крышей Абвера!

Это переполнило чашу терпения Томаса, и он заорал на нее:

— Я отправлю донесение лично адмиралу Канарису! Вы сошли с ума! Как вы разговариваете со мной! — Он стукнул кулаком по столу — Вы будете отвечать перед адмиралом Канарисом, понятно?

Она смотрела на него, сузив глаза водянистого цвета, и улыбалась:

— Что вы волнуетесь, зондерфюрер! Я выполняю свой долг.

«Не получилось, — подумал Томас, — теперь она будет меня задабривать, но с меня хватит». Он вскочил со стула и вскинул правую руку.

— Хайль Гитлер, штабехауттфюрерин.

— Подождите же.

Но он уже открыл дверь и с шумом захлопнул ее за собой. Прочь, прочь отсюда! На свежий воздух!

11 июля Томас посетил главную квартиру организации Тодте в Париже. Здесь он должен был представиться советнику по фамилии Хайнце. В кабинете, в который вошел Томас, двое крупных мужчин что-то вычерчивали, не обращая на него внимания, и ругались между собой. Один из них кричал: «Я снимаю всякую ответственность с себя. Любой танк, который поедет по нему, разрушит его. Мост у Гаргилезе опасен, в его основании метровые щели».

«Мост у Гаргилезе — фантастично, совершенно невероятно, — подумал Томас. — Сам Бог помогает осуществить мои желания».

— Мне хотелось бы видеть советника Хайнце, — прервал говорившего Томас.

— Это я, — сказал мужчина, — в чем дело?

— Герр баурат, — сказал Томас, — я думаю, мы с вами организуем плодотворное сотрудничество.


Сотрудничество в самом деле было прекрасным. Уже 15 июля планы организаций Тодте и Канариса относительно моста были полностью скоординированы. Томас от имени полковника Букмастера из Лондона передал по радио приказ «Макки» — составить перечень важнейших мостов в районе операций «Макки Грозан» и определить степень их использования для войсковых перевозок. Днями и ночами французские партизаны висели на арках мостов и кронах деревьев, лежали на крышах ветряных мельниц и крестьянских домов. Они считали немецкие танки, машины, мотоциклы. В 21 час ежедневно о результатах наблюдения сообщали в Лондон. В донесениях перечислялись мосты, и среди них такой важный, как у Гаргилезе, недалеко от электростанции.

30 июля в 21 час в жилой комнате старой мельницы Гаргилезе собрались Ивонне, профессор Дебо, лейтенант Велле, Эмиль Роу — горшечник и бургомистр Газе. В комнате стелился сигаретный дым. На голове Ивонне были наушники, она принимала телеграмму, которую отправил из Парижа ефрейтор Шлумбергер. Присутствующие еле сдерживали дыхание. Профессор протирал стекла очков, лейтенант облизывал пересохшие губы.

В мансарде отеля «Лютеция» вокруг ефрейтора Шлумбергера молча стояли, стараясь не мешать, Томас Ливен, педантичный, до блеска выбритый капитан Бреннер и сдержанный оберст Верте. В 21 час 20 минут Лондон прекратил передачу. В старинной романтичной мельнице на берегу Гройце ее текст расшифровали руководители «Макки Грозан». Он гласил: «Соловью-17. 1 августа между 23 и 23.15 самолет сбросит в контейнере пластиковую взрывчатку. 4 августа ровно в 00.00 взорвите мост у Гаргилезе». Когда партизаны прочли расшифрованную телеграмму, все заговорили разом. Молчала только Ивонне, сидя перед приемником и держа руки на ключе. Она думала об этом необычном капитане Эверте, которому она не верила, но чувствовала, что встретится с ним когда-нибудь. Голоса мужчин стали громче. Ивонне испугалась. Спор между бургомистром, горшечником и профессором разгорался с яростью. Бургомистр стукнул о стол:

— Это моя территория! Я ее знаю, как свои пять пальцев! Я настаиваю на руководстве операцией по взрыву моста.

Профессор спокойно возразил:

— Здесь не стучат кулаком по столу. Операцией будет руководить лейтенант Велле. Он специалист по взрывам. Вы будете выполнять все, что он скажет.

— Вы меня обижаете, — горячился бургомистр. — Кто создал «Макки Грозан»? Я, Роу и несколько крестьян.

— Да, — кричал Роу, — местные жители. Вы все примкнули позже!

Ивонне заставила себя не думать о капитане Эверте. Она холодно произнесла:

— Прекратите спор! Все будет так, как сказал профессор. Правильно, что мы позже примкнули. Мы внесли организованность, благодаря нам получен передатчик, я радистка.

Бургомистр и горшечник замолчали и через голову Ивонне посмотрели друг на друга. В их взгляде была хитрость старых крестьян.


1 августа 1943 года в 23 часа 10 минут британский бомбардировщик с немецким экипажем сбросил в квадрате 167 контейнер с английской пластиковой взрывчаткой. 2 августа на электростанции около Гаргилезе появился некий советник Хайнце из организации Тодте в Париже и обговорил с немецкими инженерами все мероприятия на случай взрыва моста недалеко от плотины. 3 августа Хайнце посетил местного коменданта и передал ему указание о том, чтобы 4 августа в 00 часов 00 минут в районе моста не было немецких патрулей.

4 августа в 00 часов 00 минут мост взлетел на воздух. Человеческих жертв не было.

5 августа в 21 час ефрейторы Шлумбергер и Радац потели перед своими аппаратами. Около них стояли: Томас Ливен, оберст Верте и капитан Бреннер. «Соловей-17» точно вышел на связь. Шлумбергер, записывая, говорил: «Сегодня у ключа не девушка, а мужчина». «Соловей-17» долго, очень долго передавал телеграмму, казалось, ей не будет конца. Венец еще принимал текст, а берлинец уже расшифровывал начало. Первая часть текста гласила:

«Операция „Мост“ выполнена в соответствии с заданием. Мост взорван. В операции участвовали 20 человек. Лейтенант Велле перед операцией сломал ногу, лежит у друзей. Передачу ведет Эмиль Роу. Профессор Дебо и Ивонне находятся в Клермон-Ферране».

Верте, Бреннер и Томас читали, заглядывая в текст через голову Радаца. «Круглый идиот, — думал Томас, — почему он называет настоящие фамилии?» Но прежде, чем Томас смог что-либо предпринять, он почувствовал, как ефрейтор Радац наступил ему на ногу. Выражение немого удивления стояло в глазах берлинца. В это мгновение Шлумбергер передал ему еще листок, на который Радац смотрел, не желая брать.

— Что происходит? — крикнул, подходя, Бреннер.

— Я, я ничего, — прошептал берлинец. Бреннер вырвал лист из его рук.

— Дайте сюда, ефрейтор! — Он держал лист перед глазами, его очки поблескивали.

— Послушайте, герр оберст!

Томас почувствовал, как ледяная лапа схватила его за сердце, когда он услышал то, что читал Бреннер:

«Мы просим об операции сообщить генералу де Голлю и довести до него сведения о наиболее мужественных и храбрых из нас. Поощрения и награды укрепляют наш боевой дух. Главная заслуга во взрыве моста принадлежит бургомистру Газе и Эмилю Роу из Гаргилезе. Кроме них, в операции отличились…»

Шлумбергер отупело, смотрел в свой блокнот.

— Принимайте дальше, — закричал Бреннер и повернулся к Томасу — Герр зондерфюрер, вы говорили, что мы ничего не можем предпринять против партизан, так как они скрываются под псевдонимами. — В голосе капитана звенел металл. — Сейчас мы будем знать их подлинные фамилии.

В Томасе все перевернулось. «Эти болваны, круглые идиоты. Я всегда думал, что только мы, немцы, такие, но французы тоже не лучше. Напрасно, все рухнуло!» Оберст Верте, поджав губы, тихо приказал:

— Покиньте комнату, герр Ливен!

— Герр оберст, я прошу, — Томас оборвал фразу, так как по глазам полковника понял, что ничто не может на него повлиять, пропало, все пропало из-за дураков, которые хотят после войны покрасоваться с бляшками на груди.

Через пять минут ефрейторы окончили сеанс и вышли в холл, где их ожидал Томас. У Шлумбергера было такое выражение лица, как будто он хотел заплакать.

— Этот дурак не останавливается, он назвал уже 27 фамилий, — сказал ефрейтор.

— Из этих 27 выудят фамилии и остальных, — продолжил Томас. «Надо ехать к Генри», — мелькнула у него мысль.

В маленький ресторанчик на авеню Клемента Томас пришел вместе с Шлумбергером и Радацем. Хозяин подошел к столу и сердечно с ними поздоровался. Каждый раз, когда он видел Томаса, его глаза делались слезливыми. У Генри была невестка-еврейка. Ее с фальшивыми документами отправили в деревню. Документы ей передал Томас. В отеле «Лютеция» были прекрасные возможности получить бланки необходимых документов. Томас их использовал. Оберст Верте знал об этом и молчал.

— Что-нибудь полегче, Генри, — попросил Томас.

Хозяин исчез. Тишина воцарилась между тремя друзьями. Только когда принесли жаркое из почек, венец проговорил:

— Бреннер звонил в Берлин. Самое позднее завтра утром в Гаргилезе начнется карательная экспедиция.

Томас думал: «Профессор Дебо, прекрасная Ивонне, лейтенант, многие и многие другие. Они еще живут, дышат. Скоро их арестуют, скоро их убьют».

— Ребята, — сказал Радац, — я прослужил четыре года и не убил ни одного человека. Сейчас я чувствую себя виновным в том, что утром прольется кровь.

— Мы в этом не повинны, — произнес Томас, а про себя подумал: «Не вы виновны, а я, я, погрязший во лжи, обмане, мошенничестве».

— Герр Ливен, теперь исключено, что мы поможем партизанам, которые утром будут убивать наших товарищей, — проговорил Шлумбергер.

— Карли прав, — сказал Радац. — Я не нацист, но положа руку на сердце, если я попаду к ним, поверят ли они, что я не фашист?

— Они начнут стрелять и убивать. Для них немец есть немец, — Томас задумчиво ковырял в тарелке, потом внезапно встал. — Есть единственная возможность, и ее надо использовать, чтобы остаться порядочным человеком. — Он подошел к телефону, вызвал отель «Лютеция» и попросил соединить его с оберстом Верте. Услышав голос Томаса, полковник занервничал. В трубке Томас различал голоса, должно быть, полковник проводил совещание. Пот градом катился по лицу Томаса.

— Герр оберст, докладывает Ливен. Я должен сделать предложение огромной важности. Принять его вы не имеете полномочий. Я прошу выслушать меня и тотчас же доложить адмиралу Канарису.

— Что вы несете чушь!

— Герр оберст, во сколько начнется операция?

— Рано утром, а что?

— Я прошу поставить меня во главе операции.

— Ливен, я не настроен на шутки. Мое терпение истощилось.

— Выслушайте меня, герр оберст, — кричал Томас в трубку, — пожалуйста, выслушайте мое предложение.


Было 4 часа 45 минут 6 августа 1943 года, когда оригинальный британский самолет взял курс на Клермон-Ферран. Из коричневой массы тумана выкатывалось солнце. Пилот, отделенный от пассажира, передал по бортовому телефону: «Посадка через 20 минут, зондерфюрер». «Спасибо», — ответил Томас и защелкнул в клеммы рядом с собой телефон. Он неподвижно сидел в маленькой кабине и смотрел на голубое чистое небо, на бело-серые шлейфы тумана, которые закрывали грязную землю с ее войной, интригами и глупостью. Томас выглядел измученным: осунувшееся лицо, глаза, очерченные запавшей синевой. Самая тяжелая ночь в его жизни была позади, самый тяжелый день впереди. Через 10 минут самолет стал снижаться и пробил облачность. Под ним лежал Клермон-Ферран, еще спящий, с пустыми улицами. В 5 часов 15 минут Томас пил горячий кофе в кабинете капитана Эленгера. Плотный, небольшого роста командир батальона альпийских стрелков, расквартированного в окрестностях Клермон-Феррана, внимательно изучал удостоверение личности абвера, которое вручил ему Томас. Затем сказал:

— Я получил от оберста Верте телеграмму, а час назад разговаривал с ним по телефону. Зондерфюрер, мои люди находятся в вашем распоряжении.

— Дайте мне сначала автомашину проехать в город.

— Возьмите 10 человек с собой.

— Спасибо, не надо, то, что я должен сделать, я сделаю один. Возьмите этот пакет. Если до 10 часов не услышите обо мне, то откройте его. В нем содержатся указания от оберста Верте о дальнейших ваших действиях. Будьте здоровы.

— До свидания.

— Да, — ответил Томас, стуча по дереву, — надеюсь.

«Ситроен», без немецких номеров, мчался по безлюдной площади Паскаля. Томас сидел рядом с заспанным молчаливым водителем. На Томасе был комбинезон поверх серого фланелевого костюма и белой рубашки. Он хотел разыскать профессора Дебо — духовного руководителя движения Сопротивления в Средней Франции, который проживал на служебной квартире университета. Перед главным подъездом на авеню Карно Томас вылез из автомашины и приказал шоферу ждать его за углом, а сам вошел в ворота университетского городка. «Боже, помоги мне, Боже, помоги всем нам!»

Это длилось вечно, но Томас стучал все настойчивее, пока не показался старый швейцар в шлепанцах и ночной рубашке.

— Мой Боже, вы что, сошли с ума? Что вам угодно?

— Мне надо поговорить с профессором Дебо.

— Сейчас? Послушайте… — швейцар прервал фразу. Банкнота в 5 тысяч франков сменила владельца.

— Ну, если это так срочно, как доложить о вас профессору?

— Есть ли у вас в квартире телефон?

— Да, месье.

— Я сам поговорю с ним.

В затемненной квартире швейцара Томас набрал номер профессора. К трубке подошел Дебо.

— Говорит Эверт, — сказал Томас. Он слышал, как профессор глубоко вздохнул.

— Эверт? Где вы?

— Я в университете. В квартире швейцара.

— Пусть он немедленно проводит вас ко мне!

Томас повесил трубку.

— Пойдемте, месье, — при выходе он кивнул жене. Это Томас заметил, но он не видел, как бледная женщина подошла к телефону и сняла трубку…

— Какая воля небес заставила вас приехать сюда, капитан Эверт? — знаменитый физик, похожий на Эйнштейна, стоял напротив Томаса в своей библиотеке.

— Господин профессор, «Макки Грозан» взорвали мост у Гаргилезе. Вы видели после взрыва этих людей?

— Нет. Я уже больше недели нахожусь здесь с моей ассистенткой. Я должен читать лекции.

— Знаете ли вы, что операцией руководили бургомистр Газе и горшечник Роу?

— Отличные, бравые люди!

— Глупые, безответственные люди, — горько сказал Томас.

— Мой капитан, прекратите…

— Вчера вечером они передали по радио фамилии и адреса более тридцати человек. Они набивали себе цену для того, чтобы генерал де Голль не обошел их высокими орденами.

Старый человек долго смотрел на Томаса, потом сказал:

— Было определенно ошибкой передавать фамилии, но разве это преступление? Поставило ли это Лондон перед опасностью? Вряд ли. Что послужило причиной вашего появления здесь с риском для жизни? — профессор совсем близко подошел к Томасу. Его глаза стали большими. — Капитан Эверт?

Томас с трудом перевел дыхание:

— Я здесь, потому что я не Эверт, а Томас Ливен, — сказал он. — Потому, что я работаю не на Лондон, а на немецкий Абвер. И потому, что «Макки Грозан» все эти месяцы поддерживали радиообмен не с Лондоном, а с немцами.

В библиотеке наступила тишина. Оба стояли друг перед другом. Наконец Дебо прошептал:

— Это было бы страшно. Я не верю этому, нет, я не верю!

В этот момент дверь в библиотеку открылась и на пороге появилась Ивонне. Она не дышала, на ней был накинут плащ. Светлые волосы свободно раскинулись по плечам, глаза цвета морской волны широко раскрыты, губы дрожали:

— Это правда, капитан Эверт, вы действительно… — Она сделала три шага к Томасу и смотрела на него. — Жена швейцара позвонила мне. Я тоже здесь живу. Что случилось, капитан Эверт, что произошло?

Томас молчал, сжав губы. Внезапно она схватила его руку и сжала своими обеими руками. И только сейчас она увидела, что профессор Дебо сломлен.

— Что произошло, профессор? — крикнула Ивонне в страшной панике.

— Мое дитя, человек, руку которого ты сжимаешь, является немецким агентом.

Медленно, медленно отступила Ивонне от Томаса. Она, шатаясь, как пьяная, упала в кресло. Дебо поведал ей, о чем рассказал ему Томас. Она слушала, не отрывая взгляда от Томаса. Ее зеленые глаза становились все темнее и темнее. Ее губы почти не шевелились, когда она заговорила:

— Я думаю, что нет никого подлее вас, герр Ливен. Вы заслуживаете только ненависти и презрения.

— Мне все равно, что вы обо мне думаете, — проговорил Томас. — Я не виновен в том, что не только у нас, но и у вас есть самовлюбленные идиоты, такие, как Газе и Роу. Ведь до сих пор все шло хорошо.

— Хорошо называете вы это, негодяй!

— Да, я называю это хорошо, — ответил Томас. — Ни один человек не убит здесь в течение длительного времени, ни среди немцев, ни среди французов. Я мог бы всех вас и дальше оберегать до конца этой проклятой войны.

Ивонне внезапно закричала, она вскочила и плюнула Томасу в лицо. Профессор отвернулся. Томас вытер носовым платком лицо. «Она права», — подумал он. Ивонне кинулась к двери. Томас оттолкнул ее.

— Вы останетесь здесь. Когда вчера стали известны фамилии, сразу же было доложено в Берлин. Батальон альпийских стрелков приведен в боевую готовность. Поэтому мне еще раз пришлось побеседовать с шефом парижского отделения абвера. Я сказал оберсту Верте, что горные егеря безусловно понесут потери, французы тоже, прольется кровь. Гестапо будет пытать пленных, они будут предавать товарищей.

— Никогда! — крикнула Ивонне.

— Замолчите, — приказал Томас.

— Существуют страшные пытки, — добавил профессор, он посмотрел на Томаса. — Вы знаете это по себе, герр Ливен, не правда ли? Я понимаю теперь многое. Я чувствую, что был прав, когда сказал, что вы порядочный человек.

Томас молчал. Ивонне прерывисто дышала.

— Что вы еще сказали вашему оберсту? — спросил профессор.

— Я внес предложение, которое одобрил адмирал Канарис.

— В чем оно заключается?

— Вы духовный отец «Макки». Они сделают все, что вы скажете. Соберите всю группу у старой мельницы и объясните ситуацию. Егеря возьмут в плен всех, без единого выстрела.

— А дальше?

— В этом случае адмирал Канарис гарантирует, что вас не передадут в СД, а направят в лагерь для военнопленных вермахта. При сложившихся обстоятельствах это самое лучшее. Война не будет продолжаться вечно.

Профессор молча стоял перед книжными полками. Наконец он спросил:

— Как я доберусь до Гаргилезе?

— Со мной на автомашине, время дорого, профессор. Если вы не примете предложение, альпийские егеря в 8.00 начнут операцию, но уже без нас.

— А Ивонне? Она единственная женщина в группе, герр Ливен.

Томас печально усмехнулся.

— Мадемуазель Ивонне я хотел бы рассматривать как личную пленницу. Я ее посажу в камеру в городской префектуре. Там она будет оставаться до конца операции. После этого я повезу ее в Париж, а по дороге она сбежит.

— Что? — воскликнула Ивонне.

— Это второе условие, которое выполнит оберст Верте, так сказать, побег с разрешения абвера.

Ивонне вплотную подошла к Томасу:

— Если есть Бог, то он должен вас наказать, — произнесла она, дрожа от возбуждения. — Я никуда не буду бежать и профессор никогда не примет вашего предложения! Мы будем сражаться и все погибнем!

— Разумеется, — устало проговорил Томас, — а теперь сядьте на свое место и замолчите, наконец, женщина-герой.


«9 августа 1943 г.

Шефу Абвера. Берлин. Секретно.

Батальон альпийских егерей провел операцию под руководством зондерфюрера Ливена в районе Клермон-Ферран. В 22.00 у мельницы Гаргилезе взята в плен группа „Макки Грозан“, возглавляемая профессором Дебо. Группа не оказала сопротивления. Всего захвачено 67 человек, которые в соответствии с указаниями направлены в лагерь для военнопленных № 343.

Шеф отделения Абвера Парижа».

2 сентября 1945 года профессор Дебо, выступая перед союзнической следственной комиссией в Париже, показал: «Все члены „Макки Грозан“ гуманно содержались в лагере для военнопленных № 343. Они благополучно дождались конца войны и вернулись домой. Я должен подчеркнуть, что мы все обязаны жизнью храбрости и гуманности одного из немцев, который появился у нас вначале как английский капитан, а затем 6 августа 1943 года в Клермон-Ферране как зондерфюрер Томас Ливен».

Чиновники следственной комиссии объявили его розыск, но не нашли, так как осенью 1945 года за Томасом Ливеном стояла более солидная организация, чем союзническая следственная комиссия, но расскажем все по порядку.


1 августа 1943 года, после того как верховное командование вермахта объявило об эвакуации острова Сицилия и сообщило, что в среднем течении Донца Советы после ожесточенной артподготовки перешли в наступление, гауяйтер французской земли Шаукель на массовом митинге заявил: «Немецкий народ в настоящий период переживает великую и лучезарную эпоху. Окончательная победа, — подчеркнул он, — не за горами. Германия на четвертом году войны совершенно иная, чем в то же время в годы первой мировой войны. Скорее рухнет мир, чем Германия проиграет эту войну».

В то время, когда гаулейтер Шаукель троекратным «зиг Хайль!» благодарил фюрера за то, что он поднял немецкий народ на такую высоту и величие, оберст Верте вызвал к себе капитана Бреннера и зондерфюрера Ливена.

— Майне геррен, — обратился к ним оберст, — я только что получил известия из Берлина. Капитан Бреннер, за заслуги в ликвидации «Макки Грозан» вы с 1 августа произведены в майоры. От имени фюрера и верховного главнокомандующего вручаю вам «Крест за военные заслуги с мечами».

Это был звездный час маленького капитана. Его глаза блестели за стеклами очков, как у маленького ребенка в рождественский вечер, он стоял, подобрав живот и выпятив грудь.

— Браво, — воскликнул Ливен, который в этот день был одет в прекрасно сшитый синий летний костюм, на белоснежной рубашке выделялся серо-розовый галстук в полоску. — Поздравляю, герр майор.

Вновь испеченный майор смущенно проговорил:

— Я должен вас за все поблагодарить.

— Чушь!

— Нет, не чушь, всем этим я обязан одному вам. И сегодня хочу признаться, что был против вас в проведении операции, которую считал сумасшествием. Я не доверял вам.

— Если с этого момента я обрел ваше доверие, то все прекрасно, — сказал Томас примирительно, и действительно, с этой минуты майор Бреннер стал вернейшим почитателем Томаса. Он больше не пугался головоломных операций своего замечательного зондерфюрера.

Оберст Верте получил дубовые листья к своему Железному кресту I класса.

— Этим крестом, — заявил он, — меня наградили еще в первую мировую войну.

— Посмотрите, — обратился Томас к свежеиспеченному майору, — мы начали две мировые войны в такой короткий срок, что здоровый крепкий мужчина имеет счастье пережить героическое величие дважды.

— Ладно, — сказал оберст, — что же мы сделаем с вами, зондерфюрер? Вы же — штатский.

— И хочу им остаться!

— Я имею поручение Берлина узнать, какую награду вы хотели бы получить?

— Меня ордена не делают счастливым, герр оберст, — ответил Ливен, — но если мне будет позволено высказать просьбу…

— Говорите!

— Я хотел бы изменить поле деятельности. Я не хочу больше заниматься борьбой с партизанами. Я человек, который любит смеяться, радоваться. В последние недели у меня пропал смех. Мне хотелось бы, если уж я должен работать на вас, иметь более интересную, интеллигентную работу.

— Я как раз думаю, что для вас есть подходящее дело, зондерфюрер Ливен.

— А именно, герр оберст?

— Французский черный рынок, — ответил Верте.

С этого момента на известное время с жизненного горизонта Томаса Ливена исчезли грозовые тучи, и он, очертя голову, окунулся в круговорот карнавала новых приключений.

— Никогда в истории человечества, — продолжал оберст, — не существовало такого огромного сумасшедшего черного рынка, как сейчас в Париже. Рейхсмаршал Геринг рекомендовал покончить с черным рынком. Вследствие возрастающего спроса цены достигли астрономических цифр. Цена на дрель, которая стоила 40 тысяч франков, подскочила до одного миллиона. СД создала отделение по борьбе с черным рынком во главе с штурмбанфюрером. Уполномоченных СД из всех частей Франции собрали в Париж для повышения их квалификации. Разъехавшись на места, они поняли, что, работая с французами, можно обогатиться. И тут начались такие аферы! Например, партию в 50 тысяч пуловеров в один и тот же день продали не один раз, а четыре. Исчезали локомотивы, тонны сигаретной бумаги. Со спекуляцией СД должна была бороться с помощью своего купленного и перекупленного отделения по борьбе с черным рынком. Агенты арестовывали и убивали друг друга. Люди гестапо выдавали себя за французов, французы — за гестаповцев.

С удивлением слушал Томас о том, что творилось за блестящим фасадом столицы на Сене… Здесь покупали все: организация Тодте, армия, ВМС, ВВС и, наконец, СД.

Верте спросил:

— Подходит ли это вам, Ливен?

— Я думаю, герр оберст, подходит.

— Не очень опасно?

— Да нет, знаете ли, я получил в этой области определенную подготовку, когда жил в Марселе, — ответил. Томас. — Кроме того, у меня есть все предпосылки для такого дела. Я владею виллой на Рио Булонь, еще с довоенного времени состою компаньоном в одном небольшом банке. Могу работать, не вызывая ни малейшего подозрения, — сказал он и подумал: «Наконец-то моя частная жизнь будет проходить подальше от вас, дорогие».


Свой банк Томас Ливен нашел, как тот человек из сказки, который проспал в волшебном сне семь лет. Старший компаньон и старшие служащие еще работали. Свое отсутствие Томас объяснил тем, что был арестован немцами, а затем освобожден. Одновременно он навел справки о своем лондонском компаньоне — жулике Роберте Марлоке, но никто даже не слышал о нем. После визита в банк Томас поехал на Рио Булонь. При виде небольшой виллы у него защемило сердце от воспоминаний о Мими Хамбер. Мими Хамбер, полковник Сименон. В Париже ли они? Он хотел разыскать и их, и Жозефину Беккер, и полковника Дебре. Из Марселя ему улыбались Бастиан, Копыто, гениальный художник Перейра, Лазарь Алькоба — мертвый горбатый друг, истеричная консульша Эстрелла Родригес. Из недостигаемого далека на него печально смотрела женщина, по которой Томас все еще тосковал. Томас очнулся от грез, вытер повлажневшие глаза и вошел в маленький сад виллы, которую три года назад покинул на «Кадиллаке» с американским флагом на крыше.

Молоденькая красивая горничная открыла дверь Томасу и проводила его в гостиную.

— Герр штабсцальмайстер (главный счетовод) сейчас выйдет!

Томас осмотрелся: его мебель, его картины, а вот ковры грязные и не его. В гостиную вошел самодовольный, раскормленный мужчина.

— Хефнер моя фамилия. Хайль Гитлер! Чем могу служить?

— Томас Ливен. Я хозяин этой виллы.

— Вы что, пьяны?

— Да нет. Это просто моя квартира.

— Глупости, эта квартира принадлежит мне. Я в ней живу больше года.

— Да, это заметно, все запущено, грязно!

— Прекратите, герр Ливен, и убирайтесь, или я вызову полицию.

Томас встал.

— Я ухожу, но вы некорректно ведете себя.

Он отправился к Верте. Через два часа главный счетовод Хефнер получил приказ — немедленно освободить виллу. Переночевал он уже в одной из гостиниц, так и не поняв, что же случилось. Бывший штабсцальмайстер Хефнер жив, правда, у него другая фамилия. Он является сейчас генеральным директором одной из фирм в Райнланде. Может быть, он прочтет эти строки и тогда по прошествии стольких лет узнает, почему 3 сентября 1943 года ему пришлось молниеносно покинуть прекрасную виллу на Рио Булонь.


Хефнер потерял виллу, а оберст Вертев тот же день потерял первоклассную домоправительницу — прекрасную черноволосую Нанетту. Маленькая француженка познакомилась с Томасом Ливеном, когда Верте привез его 12 декабря 1942 года, вырвав из лап гестапо. Теперь Нанетта объявила о своем уходе. Через пару дней оберст встретил ее на вилле Томаса. «Не обижайтесь, герр оберст, — проворковала она, — я всегда мечтала работать на Рио Булонь». В начале сентября Томас полностью устроился. Подвал был заполнен винами, купленными на черном рынке, кухня — продуктами оттуда же. Борьба с черным рынком могла начинаться!

Первой, ключевой фигурой, на которую оберст Верте обратил внимание Томаса, был некий Жан-Поль Ферро. Беловолосый великан, как и Томас, был владельцем одного из банков в Париже. Пожалуй, все самые большие спекуляции в последнее время проводились им. Томас пригласил банкира на обед. В 1943 году такое приглашение было необычным: немцев не посещали и не приглашали к себе. Встречались в ресторанах, барах, в театре, но не дома. Или для этого надо было иметь очень и очень веские причины. Неожиданно Ферро принял приглашение. Пять дней Томас и Нанетта готовились к ужину. Ферро пришел. Господа были во фраках. Сухой мартини пили в салоне, затем перешли в столовую, освещенную свечами. Ферро был гурманом, облизывая губы, он спросил:

— Прекрасно на вкус, вымачивали в красном вине?

— Да, пять дней.

— И печень не добавляли? — спросил Ферро, выглядевший, как звезда французского театра.

— Добавили полбутылки уксуса. Я счастлив, что вы приняли мое предложение.

— Ну, прошу вас, — ответил гость, поддевая на вилку сельдерей, — не каждый день ведь получаешь приглашения от агента немецкого Абвера.

Томас спокойно продолжал еду.

— Я навел справки о вас, месье Ливен, однако получил очень мало информации о том, кто вы на самом деле. Одно ясно, вас нацелили против меня, потому что считают, что я основная фигура черного рынка. Точно?

— Точно. Попробуйте еще кусочек мяса. Одного только я не понимаю.

— Что именно?

— Что вы приняли мое приглашение вместе поужинать, не доверяя мне и зная, что я буду бороться против вас. Для этого надо иметь веские причины.

— Разумеется, такая причина есть. Я хотел познакомиться с человеком, который может стать моим врагом. Мне хотелось бы узнать вашу цену, возможно, мы договоримся, месье.

Томас удивленно приподнял брови, от его слов повеяло холодом.

— Вы действительно плохо информированы обо мне. Жаль, месье Ферро, я надеялся встретить равноценного противника.

Банкир покраснел. Он положил нож и вилку.

— Следовательно, мы не достигнем соглашения. Теперь мне жаль. Боюсь, вы недооцениваете опасность, в которой с этого момента будете жить, месье, вы понимаете, что я никому не позволю смотреть в мои карты, даже самому неподкупному человеку.


Томас Ливен лежал на тахте, когда раздался телефонный звонок. Было 13 часов 46 минут, шел 1943 год.

Исторический момент! Этот звонок повлек за собой лавину событий. Если бы Томас мог это предвидеть, он оставил бы звонок без внимания. Но он не знал этого и снял трубку.

— Месье Ливен? — голос принадлежал банкиру Ферро.

Томас любезно осведомился о самочувствии банкира и его супруги.

— Спасибо, все прекрасно. Послушайте, герр Ливен, мне очень жаль, что я у вас так агрессивно вел себя. Особенно за деликатесным столом. Мне хотелось бы реваншироваться. Вы не могли бы оказать моей жене и мне честь отужинать с нами сегодня?

«Черт побери», — мелькнуло у Томаса в голове. Голос банкира звучал с мягкой иронией.

— Полагаю, месье, вам, как агенту Абвера, известно, где я живу.

Томас спокойно ответил:

— Конечно. Вы живете на авеню Малаков, 24, совсем недалеко от меня. У вас очень красивая жена Мария-Луиза, девичья фамилия Клебер. Она владеет самыми лучшими драгоценностями в Париже. У вас китаец слуга Чен Тай, повариха Тереза, девушка Зузета и два бульдога: Цицерон и Цезарь.

В трубке послышался смех Ферро.

— Приходите в девять часов вечера.

Томас не успел обдумать это приглашение: раздался стук в дверь. В комнату вошла, затаив дыхание, прекрасная Нанетта. Она заговорила по-немецки:

— Месье, по радио сообщили, что Муссолини освобожден. Дуче находится на пути в Берлин, к Гитлеру. Они обсудят планы дальнейшего ведения войны.

— Бенито счастлив, — сказал Томас.

Нанетта, смеясь, близко, совсем близко подошла к Томасу.

— О, месье, вы очень милы. Я так счастлива служить у вас.

— Нанетта, подумайте о вашем Пьере.

— Ах, он такой скучный.

— Зря, он прекрасный парень, — заметил Томас, вставая, потому что Нанетта очень близко подошла к нему.

— Марш на кухню, — приказал он, щелкнув ее по ягодицам.

Она вышла, улыбаясь. А Томас подумал: «Что же надо от меня банкиру?»

Вилла на авеню Малаков представляла из себя дом, заполненный европейским и дальневосточным антиквариатом. Слуга, китаец небольшого роста с вечной улыбкой, принимал гостей, однако в его поведении и голосе чувствовались высокомерие и холод. Холодна и высокомерна была и горничная, которой Томас вручил в целлофановом картоне три розовые орхидеи для хозяйки дома. Высокомерен и холоден был также сам хозяин дома, заставивший Томаса прождать семь минут в гостиной. Он был, как всегда, элегантно одет. Ферро подал руку Томасу и начал смешивать коктейль. «Моя жена сейчас выйдет», — сказал он. Томас рассматривал будду, инкрустированные шкафы, тяжелые люстры и ковры. «Этот Ферро независим, ему плевать на меня. Но почему он пригласил меня?» Седоволосый банкир выронил два кубика льда. Он стоял перед баром с живописнейшим зеркалом и смешивал коктейль в серебряном шейкере. Ферро извиняюще усмехнулся — «руки дрожат, старею». Внезапно Томаса осенила догадка: Ферро вовсе не высокомерен, он очень расстроен. И китаец, и горничная тоже. Все они были в страшном ожидании чего-то.

Наконец появилась хозяйка дома. Мария-Луиза Ферро была высока ростом, стройна и очень красива. С голубыми глазами, ее светлые волосы были тщательно уложены. На ней было платье черного цвета, обнажающее плечи, на руках и шее сверкали редкие драгоценности. В них Томас узнал те, что были отобраны в Марселе у ювелира Писсаладири. «Боже, боже, вот где они оказались!» — подумал Томас. «Мадам», — он поклонился и поцеловал ей руку. Ее узкая, белая, пахнущая дорогими духами рука дрожала. Томас выпрямился и поглядел в ее голубые глаза. В них он заметил панику. Почему? Мадам поблагодарила его за орхидеи и сказала, что рада была познакомиться с ним. Потом она взяла бокал с мартини, поданный ей супругом, но тут же поставила его на шестиугольный бронзовый стол, прижала руки к щекам и внезапно разрыдалась.

— Ради Бога, Мария-Луиза, что ты, возьми себя в руки, что подумает герр Ливен?

— Простите меня, простите меня, — всхлипывая, прошептала госпожа Ферро.

— Это нервы, дорогая.

— Нет, не нервы. Это не из-за того. Добавилось другое!

Лицо банкира сделалось жестоким.

— Что еще?

— Ужин, ужин испорчен. — Она вынула платочек и поднесла к глазам. — Тереза уронила судака.

Банкир Ферро, которого абвер считал ключевой фигурой парижского черного рынка, потерял контроль на собой.

— Мария-Луиза, я прошу тебя, ты знаешь, о чем пойдет речь за ужином, что поставлено на карту, и именно сейчас устраиваешь истерику из-за какого-то идиотского судака. Ты ведешь себя, как…

— Месье Ферро, — перебил его Томас.

— Что вам угодно, простите, я хотел сказать, слушаю вас, месье?

— Позвольте мне задать несколько вопросов мадам.

— Да, пожалуйста.

— Спасибо. Мадам, вы сказали, что Тереза уронила судака.

— Уронила. Она уже старая и плохо видит. Он упал на плиту, когда она вынимала его из воды, и разлетелся на куски.

— Мадам, существует лишь один грех в жизни: терять мужество. Извините за нескромный вопрос, что предполагалось приготовить из судака?

— Филе в соусе гумберланд.

— Да, а затем?

— Кофейно-шоколадный крем.

— Да, да, — проговорил Томас, кушая сливу, — все идет отлично.

— Что идет отлично? — прошептала хозяйка, которая на себе имела не менее 70 каратов драгоценных камней.

— Мне представляется, что вы страдаете по двум причинам, от одной из них я могу вас сразу же освободить, если вы позволите мне заглянуть на кухню.

— Вы… вы думаете, что сможете что-либо сделать с судаком? — Выражение удивления было в ее глазах.

— Конечно, мадам, — ответил Томас, — возьмем только с собой бокалы и шейкер. Готовить удобнее, делая глоточек. Действительно, прекрасный мартини. Настоящий шотландский джин. Где вы его только достаете на четвертом году войны, месье Ферро?

Что же на самом деле случилось? Этого Томас не узнал в огромной, блестевшей кафелем кухне. В фартуке, повязанном поверх смокинга, он спас мир от катастрофы с судаком. Удивленно смотрели, как он это делал, полные сознания своей вины старая кухарка, бледная хозяйка и бледный хозяин. Супруги на время забыли о своих неприятностях. Томас думал: «Я могу ждать, если этот театр будет продолжаться, хоть до утра. Рано или поздно вы заговорите». Внезапно в доме послышался шум. Хозяйка побледнела, Ферро кинулся к двери и столкнулся со слугой-китайцем, который что-то говорил на своем языке. В доме раздались громкие голоса, что-то упало.

— У меня много хлопот с моей кузиной, герр Ливен, — проговорила хозяйка.

— Мне очень жаль, мадам.

— Она приглашена к ужину, но вдруг решила убежать. Чен Тай в последнюю минуту помешал ей.

— Очень необычный вечер, почему же она хотела убежать?

— Из-за вас.

— Из-за меня?

— Да, она не хотела с вами встречаться. Мой муж находится с ней в гостиной. Пожалуйста, пройдемте туда. Я уверена, Тереза теперь справится одна.

Томас взял бокал и шейкер.

— Мадам, я сгораю от нетерпения познакомиться с вашей родственницей — дамой, которая хотела от меня убежать прежде, чем познакомиться.

Он пошел за мадам Ферро. Когда Томас вошел в гостиную, с ним произошло то, что никогда не случалось, — бокал с мартини выпал из рук. Напиток растекался по ковру. Томас застыл, как изваяние. Он смотрел на худощавую молодую женщину, блондинку, сидевшую в антикварном кресле. Ферро стоял около нее, телохранитель. Томас видел только эту женщину, бледную, со сжатыми плотно губами, с загадочными глазами сфинкса и длинными красивыми ногами.

— Добрый вечер, герр зондерфюрер, — сухо прозвучал ее голос.

— Добрый вечер, мадемуазель Ивонне, — с усилием ответил Томас.

Он видел перед собой бывшую ассистентку профессора Дебо, партизанку группы «Макки Грозан», страстно ненавидевшую немцев, которая плюнула ему в лицо в Клермон-Ферране и пожелала смерти, медленной и мучительной.

Ферро поднял с пола бокал Томаса.

— Мы не говорили Ивонне, кого ждем к ужину. Она услышала ваш голос, когда мы шли на кухню, и хотела убежать. Вы, вероятно, догадываетесь, почему?

— Да, я догадываюсь.

— Теперь мы в ваших руках, герр Ливен. Ивонне грозит смертельная опасность: ее ищет гестапо.

Глаза Ивонне превратились в щелки. На ее прекрасном лице можно было видеть стыд, раздражение, сомнение, ненависть, страх и надежду. Ливен подумал: «Я дважды ее предал: как немец и как мужчина. Второе она не может мне простить, поэтому ненавидит. Если бы я тогда на мельнице в Гаргилезе остался в ее комнате…» Его размышления прервал голос Ферро.

— Вы банкир, как и я. Я не сентиментален и говорю о деле. Вы хотели получить информацию о черном рынке. Я же хочу, чтобы с кузиной моей жены ничего не случилось. Ясно?

— Ясно, — ответил Томас и ощутил, что его губы стали сухими, как пергамент. — Почему вас ищет гестапо? — спросил он Ивонне.

Ивонне демонстративно, молча отвернулась к стене.

— Ивонне, — раздраженно крикнула мадам Ферро.

Томас пожал плечами.

— Ваша кузина и я, добрые старые друзья, мадам, — сказал Томас. — Она не может мне простить, что я в свое время в Клермон-Ферран дал ей возможность бежать, при этом я снабдил ее адресом моего друга Бастиана Фабре. Он бы ее спрятал, к сожалению, она этим не воспользовалась.

— Она пошла к руководителю «Макки Лимож», чтобы продолжать борьбу, — сказал Ферро.

— Наша маленькая патриотка, женщина-герой, — прокомментировал Томас.

Внезапно Ивонне посмотрела на Томаса спокойно, открыто, без ненависти и просто сказала:

— Это моя страна, герр Ливен. Я хочу за нее сражаться, что бы делали вы?

— Не знаю, наверное, то же самое.

Ивонне кивнула головой.

— В группе был предатель, радист, — продолжал Ферро, — гестапо арестовало 55 человек. Шесть человек скрылись. Один из шести перед вами.

— У Ивонне в Лиссабоне есть родственники, — сказала мадам Ферро. — Если бы она смогла уехать туда — она была бы спасена.

Оба мужчины молча смотрели друг на друга. Томас понял — это было начало успешного сотрудничества. «Но как все это, — думал он, — я преподнесу своему оберсту?» В дверях показался китаец, он приглашал к столу. Первой прошла мадам. Остальные последовали за ней. Томас подал руку Ивонне. Она сжалась, как будто ее ударило электрическим током, и посмотрела на него. Глаза ее потемнели, кровь прилила к щекам.

— Как агент немецкого Абвера вы, по меньшей мере, должны уметь владеть собой.

— Как кто? — прошептала Ивонне.

— Как агент немецкого абвера, — повторил Томас. — Как же иначе? Неужели вы думали, что я смогу отправить вас в Лиссабон как активного борца французского Сопротивления?


Ночной экспресс Париж — Марсель отправлялся в 0 часов 50 минут. Соседние купе спального вагона были зарезервированы для служащих Абвера. За 10 минут до отправления в коридоре вагона появился хорошо одетый господин, сопровождавший элегантную молод