Николай Иванович Леонов - Ринг. Нокаут. Операция «Викинг»

Ринг. Нокаут. Операция «Викинг» 1335K, 333 с.   (скачать) - Николай Иванович Леонов

Николай Леонов


― РИНГ ―

В арбатском переулке в душный августовский вечер было привычно тихо. Старые, плотно стоящие дома источали накопленный за день жар; асфальт, хотя солнце скрылось, мягко пружинил под каблуками одиноких прохожих. Бесшумно крутились колеса детской коляски, мужчина, который ее катил, обладал всеми признаками процветающего пенсионера — старомодный летний пиджак и соломенная шляпа, чесучовые брюки и широконосые кожаные сандалии, пережившие круговорот моды и сейчас отвечающие самым взыскательным вкусам. Мужчина смотрел на спящего малыша благоговейно, изредка он поднимал голову, нахмурившись, оглядывал безлюдный переулок и, лишь убедившись, что никто не может побеспокоить безмятежный сон внука, вновь умиротворенно улыбался. Так он дошел до перекрестка и начал поворачивать назад, когда мимо очень медленно проехала серая «волга» и остановилась у дверей небольшого продовольственного магазина. Сидевший за рулем старший инспектор Управления Московского уголовного розыска майор милиции Исаков вышел первым, затем к нему присоединились подполковник Игорь Николаевич Мягков, респектабельный и улыбчивый, инспектор Виктор Валов — как всякий новичок, он был излишне серьезен, и двое молодых солдат. Исаков молча осмотрел безлюдный переулок и кивнул на мужчину с коляской:

— Этот персонаж в диковину или его вчера видели здесь?

Переглянувшись, солдаты ответили отрицательно.

Мягков раскрыл блокнот, сделал пометку.

— Виктор, ты все же потолкуй с товарищем. Возможно, вчера он тоже гулял в это время, — отогнув белоснежную манжету, он взглянул на часы.

Накануне в переулке неизвестный преступник напал на инкассатора. Вчера же следователь прокуратуры провел осмотр места происшествия. Инкассатор Федякин, упав, ударился головой о край тротуара и скончался, не приходя в сознание. Сбитый с ног охранник также ничего вразумительного объяснить не мог. Исаков, старший группы, которой предстояло найти преступника, решил приехать сюда снова, попытаться восстановить картину преступления.

Здесь вчера стояла машина инкассатора Федякина. Исаков бездумно посмотрел на не очень чистую витрину с пирамидами консервных банок, на дверь, которую скоро запрут на висячий замок.

Он машинально измерил расстояние от двери магазина до машины — два, два с половиной шага. Федякин и охранник не успели их сделать. Преступник сбил их с ног, подхватил портфель с деньгами и побежал. Когда охранник поднялся — Исаков видел этого хлипкого мужичка, — преступника уже не было. Охранник выстрелил в воздух и бросился к телефону. Вот и все!

Солдаты с любопытством поглядывали на Исакова, узнавая в нем знаменитого боксера, чемпиона Олимпийских игр.

Исаков взглянул на них и не удержался от давно вертевшейся на языке фразы:

— Двое одного не сумели задержать. Воины!

Воины виновато опустили головы. Исаков свернул в переулок, молча зашагал к большому серому дому, остановился у подъезда.

— Здесь?

— Так точно, товарищ майор! — ефрейтор козырнул, вытянулся.

— Спокойнее, — Исаков поморщился. — Народ оглядывается. — Опять посмотрел на часы. — Вот сейчас он и появился. Давайте снова по порядку. Забудьте все, что вы вчера рассказывали. Только, пожалуйста, без этих: «так точно», «слушаюсь» — и на полтона ниже. Мы слышим хорошо, ясно?

— Так… — Ефрейтор тронул рукой белесый чуб, словно желал его пригладить, и уж совсем тихо сказал: — Ясно.

Солдаты переглянулись, и ефрейтор начал рассказывать: — Были в увольнении, зашли ко мне пообедать. Я в этом доме живу. Вышли, значит, Лешка спросил спичку, и мы здесь остановились. Я не видел, откуда он выскочил, услышал топот, вижу — бежит.

По тротуару пожилой мужчина катил детскую коляску, все, уступая дорогу, сошли на мостовую, Виктор догнал его и, о чем-то разговаривая, пошел рядом.

— Бежит и бежит, — продолжал ефрейтор, — может, тренируется человек.

— А тут за углом как шарахнут из пистолета, — вмешался второй солдат. — Я понял: что-то неладно.

— Костюк, — строго одернул ефрейтор. — Он еще не поравнялся с нами, но стал на другую сторону забирать. Мы и бросились за ним.

— Где он был, когда вы побежали? — спросил Исаков.

— У того дома, — показал ефрейтор.

— Идите туда, Костюк, а вы, ефрейтор, останьтесь, — Исаков задумался, прикидывая расстояние.

Ефрейтор занял свое место, в это время вернулся Виктор, отрицательно покачал головой. Мягков вычеркнул из блокнота строчку. Исаков продолжал восстанавливать события.

— По моему хлопку, — сказал он, — ефрейтор бежит в проходной двор, в котором скрылся преступник, а вы, Костюк, догоняйте его. Внимание! Начали!

Придерживая рукой пилотку, ефрейтор неторопливо побежал, Исаков остановил его:

— Назад! Ефрейтор Петров, вам задача ясна?

— Так точно, товарищ майор. Чтобы все было, как тогда.

— Верно! Вы ограбили инкассатора, вас начали преследовать!

— Понятно! — Петров снял пилотку и заправил ее за ремень.

— Готовы? — Исаков повернулся. Несколько окон было открыто, в подворотне застыл мальчуган с большим пестрым мячом. Свидетелей было хоть отбавляй. — Начали! — крикнул Исаков.

Солдаты побежали, но в самый решающий момент мальчишка в подворотне уронил мяч, он выкатился под ноги Петрову, ефрейтор чудом не упал, но все равно успел убежать в подворотню. Товарищ его так и не догнал.

— Валюха! — завопил мальчишка, подхватив мяч. — Ва-люха, кино снимают!

Начали собираться любопытные. Исаков видел, что преступника догнать было нельзя, он менял солдат местами и заставлял бежать, снова и снова.

— Репетируют, камеры-то нет, — разочарованно заметил кто-то.

Опыт повторили, но «преступник» успевал убежать в проходной двор, догнать его не удавалось. Исаков подозвал запыхавшихся солдат.

— Петров убегает, во дворе не останавливается — вы, Костюк, его преследуете до Садового кольца.

Мягков осторожно тронул Исакова за плечо и сказал:

— Хватит, Петр. Совершенно ясно, что преступник умышленно замедлил бег. Не хотел выводить погоню на людное место.

Исаков не ответил, солдаты пробежали по переулку, через двор на Садовое и вернулись.

— Но мы догнали его, — тяжело дыша, сказал ефрейтор. — Честное слово, товарищ майор. Вот здесь и догнали.

— Я вам верю, Петров. Вы его догнали, а что было дальше? — Исаков повернулся к Мягкову: — Набросай планчик.

Мягков достал папку, стал писать, а ефрейтор рассказывал:

— Лешка догнал его первым. Я проскочил дальше.

— Ну и?..

— Алексей столкнулся с бандитом, застонал и упал. Я подумал, что тот Лешку ножом ткнул. Бандит замахнулся портфелем, я хотел уклониться. Дальше не помню. Ударил он меня. Я упал.

— Ясно. — Исакову ничего не было ясно. Случается, что свидетели, стараясь объяснить свою растерянность или трусость, говорят, что у преступника было оружие. Здесь, наоборот, все утверждают, что преступник вооружен не был. А где логика? Напал на инкассатора и охранника… Опять один и без оружия. Один против двоих. Так уж был уверен в своих силах?

— Вы говорили, что преступник, когда бежал, держал портфель в правой руке? — нерешительно спросил Исаков.

— Точно помню, — ответил ефрейтор.

— А когда он сбил Алексея и напал на вас, в какой руке у него был портфель? — Исаков занял место преступника и мгновенно преобразился, это был уже не сухой, с военной выправкой человек. Он покачивался на полусогнутых ногах, глаза его сузились, неспокойно поблескивали. Он забрал у Мягкова папку с бумагами, держал ее в правой руке. Исаков неожиданно замахнулся на ефрейтора папкой, тот шарахнулся, Исаков мягко скользнул наперерез, приложил левый кулак к подбородку растерявшегося юноши.

— Точно! Точно так и было, товарищ майор, — изумленно пробормотал ефрейтор. — А на руках у него были черные кожаные перчатки. И стоял он точно, как вы, в стойке.

— Говоришь, он был в черных кожаных перчатках?

— Так все же преступники в перчатках, — как само собой разумеющееся ответил ефрейтор, призывая в свидетели товарища, и солдат согласно кивнул.

— Чтобы отпечатков на твоей челюсти не оставить? — спросил Исаков. — Перчатки, стойка… — сказал он как бы самому себе. — Подойдите, Костюк.

Когда солдат подошел, Исаков снял с него ремень, поднял гимнастерку и майку. На животе у юноши разливался фиолетовый кровоподтек. Исаков осторожно ощупал границы, впервые за все время улыбнулся, словно увидел что-то очень интересное.


Исаков вел машину близко к тротуару, и лица пешеходов мелькали так быстро, что сливались почти в сплошную массу. Мягков сидел рядом и, казалось, дремал, прижимая к пухлому животу папку с документами. Виктор Валов молча поглядывал на старших товарищей, чувствовал, что они поссорились. Когда «волга» нырнула в туннель на площади Маяковского, Мягков поежился, поднял боковое стекло и спросил:

— Ты, вероятно, полагаешь, что грабитель был боксером? — И, не ожидая ответа, быстро продолжал: — Возможно. Напал на инкассатора без оружия, когда его преследовали, замедлил бег и сам бросился на двоих довольно крепких парней. Верно?

— Вчера с прокуратурой выезжал ты? — вопросом на вопрос ответил Исаков.

— Ты же знаешь, — Мягков чересчур озабоченно стал шарить по карманам и вытянул сигареты.

— Работничек. — Исаков свернул на Петровку и остановил машину у «Эрмитажа». — Как же ты не установил, что солдаты его догнать не могли? «Сам бросился на двоих», — передразнивая Мягкова, сказал он. — Да, бросился! А почему? Чтобы на Садовое погоню за собой не вывести. Почему не записал, что преступник был в перчатках? Или ты считаешь, что он боялся пальцевые отпечатки оставить? А то, что он руки боялся разбить, ты не подумал? Я за тебя думать обязан?

Я! Я! Петр Исаков! Возможно, ты прав, — нажимая на первое слово, сказал Мягков. — Возможно, преступник — боксер.

— Точно, и довольно классный. Только поднаторевший боец встретит левым апперкотом по корпусу, а не прямым в лицо, и точно под правое ребро, не выше и не ниже. Ефрейтора он завалил левым боковым. В челюсть, в самую точку, почти следа не оставил.

Он говорил раздумчиво, старательно подбирая слова. Сейчас он всю картину преступления видел совершенно отчетливо. Боксер! Конечно, боксер! И очень хороший. Чтобы все так точно выполнить, нужна хватка. Кто же из ребят мог пойти на такое?.. Но преступление совершилось.

Исаков в своей правоте не сомневался и уверенно говорил:

— И инкассатора он сбил левым боковым. Левша. Средневес или полутяж. Боксер. К сожалению.

Мягков помолчал, пожевал губами, словно обсасывая все услышанное, и вздохнул.

— Н-да… Тебе, Петр, виднее. Ты талант общепризнанный. Но почему «к сожалению»? Раз боксер, то найдем. Опознать есть кому. Почему «к сожалению»? Дай Бог, чтобы ты оказался прав. Разыщем, — Мягков осторожно поправил галстук.

Исаков посмотрел на своего сотрудника и ничего не ответил.


На следующий день в восемь утра опергруппа собралась в кабинете у начальника отдела.

Исаков говорил уверенно и категорично:

— Предлагаю разрабатывать версию — преступник в прошлом или настоящем высококвалифицированный боксер.

Виктор вопросительно посмотрел на полковника и неуверенно сказал:

— Так уж и боксер. Может, и нет?

— Может, и нет? Ваше предложение? — резко спросил Исаков. — Нет? Тогда не занимайтесь болтовней.

Полковник положил на столик очередной карандаш, и в наступившей тишине он резко щелкнул, все выжидающе переглянулись, но полковник молчал.

Мягков с интересом разглядывал безукоризненную складку брюк. Виктор привстал, поднял палец и неестественно громко выпалил:

— Нужен план, Петр Алексеевич.

Исаков улыбнулся, полковник Хромов собрал карандаши, поднялся.

— Все свободны. Петр Алексеевич, задержитесь… Мягче надо с людьми, Петр Алексеевич, — сказал он, когда все вышли. — Вы не на ринге, черт возьми.

— На ринге, — Исаков поднял голову. — А если я, товарищ полковник, не справляюсь, вновь назначьте старшим подполковника Мягкова. Он с людьми ладить умеет.

Хромов зачем-то обошел вокруг стола и только потом ответил:

— Давайте договоримся, Петр Алексеевич, каждый решает свои вопросы.

— Слушаюсь, — Исаков встал. Хромов жестом остановил его.

Полковник стоял у окна, спиной к Исакову, ругал себя за излишнюю резкость и понимал, что группа составлена неудачно.

Мягков очень способный работник. Лет десять назад он был чуть ли не лучшим в управлении, уже ставился вопрос о выдвижении его на должность заместителя начальника отдела. Не было вакансии, и решили подождать. Но постепенно он как-то завял, начал работать без огонька, дальше — хуже и хуже. Тогда, десять лет назад, пришел в отдел Исаков, и именно в группу Мягкова.

Полковник чуть повернулся и взглянул на Исакова, который листал блокнот, о чем-то сосредоточенно думал. Завидные нервы у человека. А как он, полковник Хромов, не хотел брать в отдел олимпийского чемпиона! Исаков был в зените славы, полковник решил, что в отдел пристраивают спортсмена, будет болтаться по сборам и соревнованиям, только его и увидишь, что в день зарплаты. Единица занята, людей не хватает. Начали звонить, откуда только ни звонили, как расхваливали, но, пока комиссар не приказал, Хромов не сдавался. Кажется, он чуть ли не извинялся перед Мягковым, что дает ему в группу новичка, посоветовал дать чемпиону самую что ни на есть бумажную работу, пусть сразу сообразит: тяжелые кулаки в уголовном розыске фактор не решающий.

Что Исакову поручили? Ах да! Раскрывали убийство Панкратова, на месте преступления была найдена обойма от пистолета ТТ, удалось установить, что пистолет с таким номером в сорок втором году был направлен с большой партией на 2-й Украинский фронт. Вот и решили проверить картотеку военкомата, кто из жителей района служил в эти годы на данном фронте. Огромная работа; практически почти бессмысленная: ведь во время войны оружие переходило из рук в руки, да и после войны могло поменять десяток хозяев.

Месяц Исаков с утра до вечера перебирал пыльные карточки, перебирал бы и дальше, но убийцу задержали другие сотрудники и, естественно, не по материалам Исакова. Уже тогда в новичке все почувствовали упорство и спокойную уверенность. В МУРе уважают упорных, на чемпиона стали смотреть серьезнее.

На совещаниях он помалкивал, Исаков вообще разговорчивостью не отличался, а когда он взял с поличным Володю Интеллигента, Исакова признали окончательно. Дело в том, что Владимир Сухарев, известный под кличкой Интеллигент, не был ни убийцей, ни высококвалифицированным вором. Он был очень хитрым, подлым человеком и осторожным преступником. Его специальностью были карманные кражи, задержать его не представлялось возможным, так как сам Сухарев «не брал». Он «работал» с партнером, который совершал кражу, Сухарев же лишь находил жертву, подсказывал, где у «клиента» хранятся деньги. Ребята совершали кражу, их задерживали и арестовывали, но они не давали против Сухарева показаний, доказательств не было, он оставался на свободе. Так продолжалось довольно долго, весь инспекторский состав знал Сухарева в лицо, он тоже всех знал, ходил посмеивался. Через его руки проходили изрядные деньги, партнеры, как правило несовершеннолетние юнцы, отправлялись в суд и по этапу, Сухарев оставался безнаказанным. Однажды комиссар на совещании управления упрекнул сотрудников, все, опустив головы, молчали. Раскрывали сложнейшие дела, распутывали хитроумные комбинации, а взять этого проходимца с поличным казалось невозможным.

В истории МУРа впервые на большом совещании заговорили о карманнике. Это было оскорбительно, все молчали, ни слова не произнес и Исаков. Через месяц он взял Сухарева с партнером на маршруте второго троллейбуса. Задержать карманника в одиночку, да еше на транспорте, да еще если он сам «не берет»…

Никто и не заметил, как Исаков оставил ринг. А еще через два года он стал одним из лучших сотрудников отдела, а затем и управления, мог бы стать и всеобщим любимцем. Да уж больно он был остроугольный, этот Исаков. Даже когда полковник назначил его старшим вместо Мягкова, энтузиазм которого к работе угасал прямо на глазах, Исаков отнесся к назначению как к должному, вроде и не обрадовался. Продолжая работать, за год вывел группу на первое место.

Хотя старшинство в МУРе определяет не звание, а должность, Исакову, видимо, не просто командовать подполковником Мягковым. Интересно, какие у них взаимоотношения? Еще в группе работает Федор Попов. Тоже подполковник. Старейший инспектор МУРа. Ветеран.

Попов и Валов? У первого все в прошлом, у второго — в будущем. Но работать-то надо сегодня.

Хромов отошел от окна. Исаков закрыл блокнот. Они еще помолчали, наконец полковник сказал:

— Идите, Петр Алексеевич. Докладывайте ежедневно.

— Слушаюсь! — Исаков быстро вышел; Хромов поймал себя на мысли, что не завидует подчиненным этого человека. Признаться, сам полковник не очень любил Исакова.

Он уважал его, ценил как отличного работника, но было в нем что-то настораживающее, не разрешающее сблизиться с ним, его нельзя в трудную минуту похлопать по плечу, успокоить: мол, ничего, парень, потерпи, все образуется. Исакова и хвалить-то было неудобно, так как он никогда не ожидал похвал, сам знал себе цену, которую, видимо, считал довольно высокой.


Выдвинув версию, что убийца был в прошлом боксером, Исаков составил план дополнительных оперативных мероприятий, обсудил с товарищами, утвердил у начальства. Хотя в этом плане ни слова не говорилось о беседе с Виталием Ивановичем Островерховым, Исаков первым долгом решил встретиться именно со своим старым другом и тренером.

В этот день Исаков пришел домой около пяти, жена решила, что через час-два он вновь отправится на работу.

— Молодец, я успею тебя покормить. Вечером у меня на Шаболовке запись. — Наташа работала на телевидении и изредка вела детские передачи. — Тебе когда уходить?

— И не надейся, никуда не пойду, — он взъерошил ее короткую прическу. — У нас сегодня гость. Держу пари, Наташка, что не угадаешь.

Наташа обрадовалась, но, заглянув в холодильник, озабоченно спросила:

— Гость один?

— Один, но не обольщайся, — Исаков рассмеялся. Когда он смеялся, ему нельзя было дать больше тридцати.

— Такой прожорливый? — Наташа уже надела плащ, схватив сумку, бросилась к двери.

Исаков вынул из кармана плаща купленную по дороге бутылку портвейна: Островерхов предпочитал именно этот напиток.

Квартира Исаковых была расположена в старинном четырехэтажном доме, несмотря на свои малые габариты — две комнаты общей площадью двадцать шесть метров да кухня семь, — имела ряд неоспоримых преимуществ. Стены в доме были такие толстые, что Исаковы не знали, живут ли по соседству музыканты, певцы или танцоры и как относятся друг к другу супруги в квартире за стеной.

Исаков обошел свои более чем скромные владения, отметил, что в комнате сына, как всегда, беспорядок, начал было обдумывать, как начать разговор с тренером, когда в передней раздался звонок.

Виталий Иванович был все так же худ и мал, волосы так же серыми прядями спадали на лоб, а когда он, обнимая ученика, говорил, что свинство по стольку времени не видеться, выяснилось, что и голос его не изменился, все так же басовито хрипел на одной ноте.

Исаков достал вино, себе налил сок.

— Не научился, — одобрительно отметил тренер, хлопнул ученика по жесткой спине.

— А курить начал, Иваныч, — Исаков достал сигареты.

— И зря, мальчик. Лучше рюмочку пропустить.

Они еще несколько минут говорили никому не нужные слова, с любопытством разглядывали друг друга, наконец Исаков не выдержал и без подробностей рассказал тренеру о происшедшем, спросил, не помнит ли тренер левшу, который лет десять-пятнадцать назад хорошо боксировал в среднем или полутяжелом весе.

Островерхов смутился, попытался постепенно называть имена и вес, с грустью поглядывал мимо знаменитого ученика на застекленные полки полированного серванта, заставленные кубками, чашами, хрустальными вазами, а на бархатной подушке красовались медали различных размеров и достоинств.

— Левша, левша, — отводя глаза, повторял тренер и тер подбородок. — Кто же еще, Петр, у нас был? Ляпин был не левша, но бил левой дай бог каждому.

— Запишу на всякий случай. Славка? — Исаков сделал очередную запись.

— Да. Вроде бы, — сказал Островерхов, — но ведь он парень золотой.

Исаков отложил ручку.

— Иваныч, — он нагнулся к тренеру, — думаешь, мне это приятно?

— Все, Петр, больше, убей, не помню, — Островерхов крякнул, налил себе вина. — Я еще левша, но вроде бы староват для проверок.

Исаков закрыл блокнот, спрятал авторучку, постучал кулаком в стену, и в комнату тут же вбежала Наташа. Маленькая, ловкая и улыбчивая, она выглядела двадцатитрехлетней студенткой.

Виталий Иванович, дорогой, — она обняла тренера, — я слышу голос, сразу узнала. — Она отстранилась и окинула Островерхова быстрым взглядом: — Совсем не изменился…

— Говори, говори, — он неловко поцеловал ее в щеку. — Ты, Наталка, точно не меняешься. Словно шестнадцати лет и не было.

— Кольке пятнадцать, в десятый перешел. — Наташа быстро убрала со стола портвейн и стаканы: — Чай организую. Выпьем чайку, Виталий Иванович?

— Как пятнадцать? — Островерхов поднял ладонь чуть выше стола.

Наташа звонко рассмеялась, подняла руку над головой.

— Сейчас явится.

— Пятнадцать, — ошарашенно повторял тренер, погладил себя по волосам, вздохнул, повернулся к наблюдавшему эту сцену Исакову. — Чего же не приводишь парня? Пора начинать. В каком он весе?

— От шестидесяти семи до семидесяти одного, — ответил Исаков. — Но на ринг он не рвется.

— Как это не рвется! — возмутился Островерхов, встал и открыл сервант: — Ты его только приведи. Всыплют! При такой родословной вмиг кровь загорится. — Он взял хрустальную вазу: — Помнишь? — Исаков кивнул. — Рано ты ушел, Петр. Рано.

— Тридцать стукнуло. Вовремя ушел, — возразил Исаков.

— А у меня сейчас ребята ничего. Приличные, — продолжал Островерхое и любовно погладил вазу.

Ваза была хрустальная, без подписи. Островерхов попытался вспомнить, за что они с Петром ее получили. Тренер поставил вазу на место, прочитал подписи на других призах, даты воскрешали в памяти события.

Петр, тогда еще совсем мальчишка, протянул кубок Островерхову, попросил взять на память о первой победе. В тот вечер в скромном номере гостиницы состоялся важный для обоих разговор. Разговор о спорте, о его месте в жизни.

Островерхов никогда не говорил ученикам: спорт — главное, если ты хочешь побеждать, подчини себя законам спорта, все остальное отодвинь на второй план. Человек должен сделать выбор сам. Без нажима со стороны. Велик соблазн подтолкнуть, убедить, что талантлив, соблазнить победами, поездками за границу, славой. Кто знает, будут ли победы и слава! Не превратится ли неожиданно в посредственного середнячка? Островерхов убежден, что ни один тренер этого не знает. Хороший тренер знает все о пути, который надо пройти, может и обязан помочь в дороге, поддержать и ободрить. Шагать же человек должен сам. И никогда Островерхов не уговаривал своих учеников идти до конца, не обижался, если они останавливались на достигнутом. Он очень огорчался, когда способные ребята, соблазненные сладкими речами кого-нибудь из коллег, уходили от него, делали на спорт ставку и порой превращались в неудачников.

Исаков смотрел на старого тренера и друга, решил отвлечь его от воспоминаний.

— Вот заявлюсь на первенство Москвы и всыплю твоим ребятам, — шутливо сказал Исаков и расправил плечи.

— Заявись, заявись! — Островерхое взял другой кубок и любовно погладил широкой ладонью. — Вот бы зрелище получилось. Все старики сбежались бы посмотреть.

Исаков улыбнулся, взгляд его упал на список, который он только что составил, улыбка пропала. Он подвинул блокнот, задумчиво сказал:

— Сбежались бы, говоришь?

— Обязательно, Петр! — Островерхое осторожно перебирал лежавшие на бархатной подушечке медали. — Я тоже заявлюсь. Один держать, а другой бить будет. Мы им, пацанам, накостыляем. — Он закрыл сервант, провел сухой ладонью по лицу, взглянул на часы, заторопился: — Тренировка у меня.

— А чай! — Наташа попыталась остановить Островерхова.

— Опаздываю, Наташка! Сына присылай, Петр! Я из него мужчину сделаю! — крикнул он, уже спускаясь по лестнице.

Исаков постоял на площадке и, лишь услышав, как хлопнула дверь парадного, вернулся в квартиру. Он зашел в комнату сына, начал перебирать разбросанные на столе книги. Старый тренер, не подозревая, коснулся больного места: с сыном у Исакова не ладилось. А как радовался, что родился мальчишка. Николай рос парнем неглупым, да, в общем, вполне пристойным человеком.

Исаков оставил в покое книги, прошелся по комнате, катнул ногой покрытые пылью гантели.

Сыну не исполнилось двух лет, когда Исаков начал с ним делать гимнастику, малышу понравилось, но стоило отцу пропустить день или два, мальчишка ленился, затем бросал заниматься вообще. Когда Николай пошел в школу, Исаков перестал читать нотации и принуждать, он ежедневно делал гимнастику сам, убежденный, что сын не удержится, заговорит самолюбие. Действительно, раз в два-три месяца Колька хватался за гантели, несколько дней крутился перед зеркалом, щупал вялые мышцы. Исаков молчал, он знал, что в спорт привести человека нельзя, он обязан прийти сам, иначе не выдержит, рано или поздно дрогнет, сломается. Если парень не может преодолеть себя в такой ерунде, как обыкновенная гимнастика, разговор о спорте смешон. Ведь никому не придет в голову предложить человеку, у которого нет сил, подняться с постели, пробежать десять километров.

В одно обыкновенное утро, когда Исаков привычно прыгал через скакалку, в коридор вышла жена. На Наташе были лыжные брюки и старенький свитер, она вынесла табурет, положила на него какую-то бумажку, позже Исаков узнал, что Наташка вырезала из журнала «Здоровье» комплекс упражнений для новичков. По-детски сопя и отдуваясь, Наташа неумело выполняла нехитрые упражнения.

В ванной они посмотрели друг на друга, жена заговорщицки подмигнула, Исаков поцеловал ее в мокрое ухо. Он знал, что Наташка не подведет. Через год она свободно делала стойку на кистях, лучше сына ходила на лыжах, плавала не хуже, а в гимнастике их нельзя было и сравнивать.

С лукавой усмешкой сын следил за родителями, отпускал беззлобные колкости, но сам не менялся ни на йоту.

Так продолжается до сегодняшнего дня.

Хотя Исаков прекрасно понимал, что не впервые в истории человечества сын абсолютно не похож на отца, легче ему от этого понимания не было. Сам Исаков не просто любил спорт или считал его совершенно необходимым, особенно для мужчины. Исаков носил спорт в себе, он был его неотъемлемой частью, составной единицей, которую невозможно отобрать. Ощущение физического здоровья помогало сохранять мальчишескую жизнерадостность, даже непосредственность, а привычка побеждать превратилась в обязанность. Он был Петр Исаков, люди привыкли к этому, привыкли к тому, что он стоит на ступеньку выше. И тут медаль поворачивалась своей оборотней стропой…

Хлопнула входная дверь, и раздался ломкий басок сына:

— Отец! — Николай вошел в комнату и торжественно сказал: — Слушай, великий Исаков, я решил сделать тебе подарок! — Он приблизился вплотную и прошептал: — Я решил заняться спортом.

— Поздравляю, — Исаков хотел обойти сына, но Николай схватил его за рукав:

— Помнишь свое обещание?

— Не помню, — не моргнув, соврал Исаков.

— Тренировочный костюм. Ты обещал тренировочный костюм, если серьезно… — Николай сделал паузу, — серьезно займусь спортом.

— И давно принято серьезное решение?

— Стоп! — сын положил руку ему на плечо. — Я лодырь, верно, но я никогда тебя не обманывал. Раз сказал, я слово сдержу.

Исаков пожал плечами.

— Мне твои слова ни к чему. Можешь не заниматься.

Сын опешил, смотрел растерянно, затем осторожно спросил:

— А если я у тебя выиграю? Ну там, у дивана.

У них существовала игра. Исаков становился спиной к тахте, примерно в шаге от нее, а Николай должен был его на эту тахту посадить. Сыну давалось десять попыток.

— Выиграешь? — Исаков критически оглядел нескладную фигуру сына. — Ну, если выиграешь, дело другое.

Они пошли в столовую, скинули пиджаки и заняли исходные позиции.

Николай начал кружить, выбирать удобный момент для атаки. Наконец он решился и бросился, стараясь ударом плеча сбить отца с ног. Исаков сделал легкое движение в сторону, Николай упал на тахту.

— Один, сказал Исаков.

Николай поднялся, они вновь заняли исходные позиции. Бесплодно использовав еще пять попыток, Николай выдохся, было видно, что он злится, Исаков не обращал на это внимания, стоял, чуть расставив ноги, внимательно следил за противником. Сын взял отца за рукава, оттянул в одну сторону, хотел рвануть в другую, Исаков дал ему подножку, и Николай снова шлепнулся на тахту.

— Семь.

— Но ты не имеешь права атаковать, — сказал юноша.

— Это контратака, парень.

Николай обошел отца, сделал вид, что хочет отряхнуть брюки, неожиданно кинулся вперед, Исаков успел отскочить и дать сыну по затылку.

— Дерешься. — Юноша встал.

Исаков уже решил было поддаться, но, увидев, что губы у сына дрожат, а глаза поблескивают, сказал насмешливо:

— Не прибегай к нечестным приемам, осталось две попытки.

Николай взял отца за руку. Исаков отдал ее спокойно, не двинулся. Юноша двумя руками захватил кисть, рванул на себя, затем в одну сторону, в другую и, описав широкую дугу, плюхнулся на тахту.

— Девять, — констатировал Исаков.

Не успел юноша занять исходную позицию, как Исаков обрушил на него вихрь ударов. Все они были ложными, ни один не достигал цели, но сын испуганно шарахался, попытался оттолкнуть отца, Исаков увернулся, они поменялись местами, юноша попятился, сел на тахту.

— Аут! — Исаков снял рубашку, пошел в ванную. — Никакого костюма не будет.

— Отец, это нечестно, — Николай пошел за Исаковым в ванную, из кухни выглянула Наташа и спросила:

— Можно накрывать на стол?

Николай обнял мать за плечи, стал что-то быстро говорить.

Растираясь полотенцем, Исаков смотрел на жену и сына. Они выглядели чуть ли не ровесниками. Возможно, оттого, что Наташа была маленького роста и сохранила девичью фигуру, возможно, оттого, что ни одной секунды не стояла на месте, была по-девчоночьи бойка, смешлива, а возможно, Исакову просто так казалось, в конце концов, он-то был судьей пристрастным.

За ужином Наташа наступила ему на ногу и сказала:

— Петр, ты же всегда хотел, чтобы Коля занимался спортом.

— Нехорошо, когда слово противоречит делу, отец, — Николай подмигнул матери и, подбадриваемый молчанием отца, продолжал: — У Сашки есть тренировочный костюм, у Володьки уже второй, у меня, между прочим, тоже есть…

Исаков поднял голову, сын замолчал.

— Наташа, как мы ухитрились вырастить такого парня? Где твое самолюбие, старик? Мы договорились — ты проиграл.


Исаков сидел, опустив широкие плечи, и был он совсем не тот человек, что в МУРе. Наташа видела, как он устал, как нервничает, что ему трудно, видно, опять что-то случилось на работе. Она понимала: сейчас следует промолчать, но не выдержала:

— Как иногда я хотела, чтобы тебя побили!

— Меня мало били? — вяло удивился Исаков.

— Чтобы победили! Я устала от твоего чемпионства… Ты ушел с ринга, я надеялась… Все снова, и конца не будет…

Наташа подождала ответа, хотя не сомневалась, что муж промолчит.

Она немного поостыла. Пройдет, решила она, ведь всегда проходит. Нужно время, терпение, он вернется к ней и рассмеется: «Я еще ничего, Наташка». Некоторое время он будет бегать веселый, беззаботный, как школьник в летние каникулы. Начнутся подарки, театры, веселые компании, он будет торопиться, гнать жизнь быстрее, быстрее. Затем снова начнет задумываться, молча лежать на диване, отвечать с опозданием и невпопад. Потом замолчит.

Она подошла к мужу, обняла за плечи, он на секунду прижался к ней, словно ища поддержки. Когда ему бывало худо, он всегда молчал. Люди, знавшие Исакова плохо, считали, что живет он легко, играючи — близкие так не считали, а его молчаливость объясняли сильной волей или гордостью. Исаков же просто стеснялся и побороть свою стеснительность не мог. Он клял себя последними словами, что не умеет быть откровенным, хотел бы иметь возможность пожаловаться, но, лишенный ее, лишь злился, слушая откровения и жалобы других людей.

Чсгли они рано, но заснуть не удавалось. Ночь предыдущую он почти не спал, и день был достаточно тяжелый, а сон лишь коснулся — на секунду прикрыл веки — и пропал. Исаков лежал на спине, заложив руки за голову, недавний разговор с тренером заставил вспомнить о ринге.

Понимая, что все равно не заснет, он лежал, слушал легкое дыхание жены и вспоминал. Многие, очень многие свои поступки прошлого Исаков объяснить не мог.

Впервые выиграл первенство страны и поступил в юридический институт. Почему в юридический? Был слаб в математике? Не очень убедительно. Выиграл Олимпийские игры и пошел на оперативную работу. В двадцать пять лет его уже называли по имени-отчеству, все были убеждены: станет тренером, впереди сборная страны. Он стал не тренером, а лейтенантом милиции. Почему? Романтика? Знал точно: романтики не будет. Ее и не было, по крайней мере тогда.

Дорогомиловский рынок. Очень хорошо он запомнил Дорогомиловский рынок. Он только вернулся из Лондона, выиграл первенство Европы, в последний день мэр города давал пышный прием. Прилетел, явился на работу, и первое оперативное задание. В скупочном пункте Дорогомиловского рынка ждали появления давно разыскиваемого убийцы. В рваной телогрейке, в сбитых набок кирзовых сапогах Исаков толкался среди барыг и трясущихся алкоголиков, ждал. Ждал и вспоминал прием в Лондоне.

Часто дождило, было мокро и холодно, больше всего его почему-то раздражали запахи. Гниющие овощи, водочный перегар. Тупо слоняясь по рынку, он хлюпал по лужам, на липких пивных бочках драл ржавую таранку и отупел до того, что не узнал бы разыскиваемого, столкнись с ним нос к носу. В те дни он еле сдержался, уж слишком разительна и мгновенна была перемена. Хотелось бросить все, явиться в управление, крикнуть: «Вы что, с ума сошли? Я же Исаков!..»

Убийцу задержали в багажном отделении Казанского вокзала.

Наверное, тогда Исаков и стал работником уголовного розыска.

Он еще выступал, даже вновь выиграл первенство страны. Все удивились, когда он ушел с ринга Почему ушел? Спорт переставал быть единственным, главным в жизни? Может, так, а возможно, боялся проиграть, уйти битым. Сегодня Иваныч сказал — рано ушел. Кто знает?

Убийство совершил боксер, настоящее вытащило на свет прошлое. Что-то важное сегодня сказал Иваныч?

Исаков провел рукой по глазам и услышал, как Наташа повернулась на своей кровати и позвала:

— Петр?

Он молчал, надеясь, что Наташа подумает, что ошиблась, и заснет. Но обмануть жену он не мог никогда. Наташа всегда знала, спит он или нет.

— Хватит думать, Исаков. Давай лучше чайку попьем. Они пошли на кухню пить чай, и Исаков неожиданно вспомнил фразу тренера. Иваныч сказал: «Заявись, заявись! Вот бы зрелище получилось! Все старики сбежались бы!»


На следующий день вышел из отпуска Федор Владимирович Попов. Подполковник пятидесяти четырех лет от роду, он работал в уголовном розыске с первых дней войны. Внешностью он обладал незаурядной. Круглая голова плотно сидела на широких сутулых плечах, ноги были коротковаты для массивного торса, зато руки с тяжелыми кистями были длины более чем достаточной.

Войдя к Исакову в кабинет, он протянул руку.

— Здравствуй, Петр. Вернулся. Слышал, боксера ловим? Ну-ну, — не ожидая ответа, Попов тяжело повернулся, хитро глянул на сидевшего за соседним столом Виктора. — Где Мягков? — Он вынул из кармана пачку писем. — Из канцелярии передали.

Виктор понимающе улыбнулся.

— Париж, Нью-Йорк, Лондон? — он взял у Попова письма в и сильно засаленных конвертах, некоторые сложены треугольником.

— Ты заимей такую почту, парень, — Попов говорил Виктору, а смотрел на Исакова. — Верно, Петр?

Исаков не ответил. Он подождал, пока Попов выйдет, перебросил через стол Виктору список старых боксеров, который они составили с тренером, и почувствовал себя предателем. Не все здесь были его друзьями, он даже не всех помнил как следует, но это были, конечно, честные ребята. Проверять их, не верить… Где-то подсознательно не хотелось, чтобы работа Виктора оказалась удачной. Исаков предупредил, что нужны только фотографии, ничего больше.

Виктор выполнил задание к вечеру.

Переснятые в паспортном столе, увеличенные до портретного формата, фотографии были не особенно четкие. Ефрейтор внимательно разглядывал каждую и уверенно откладывал в сторону. Солдат Костюк сидел здесь же, в кабинете. Следили за ефрейтором и Исаков с Мягковым. Исаков напрягался, облегченно вздыхал, когда очередная фотография откладывалась в сторону. Наконец последний снимок был отложен, ефрейтор вытянулся и сказал:

— Никак нет, товарищ подполковник.

Исаков просмотрел еще раз список, улыбнулся, разорвал, бросил в корзину. Мягков одернул и без того безукоризненно сидевший, пиджак, несколько удивленно взглянул на товарища. Пауза затягивалась. Мягков взял пачку фотографий, щелкнул ею, словно колодой игральных карт, разбросал по столу, снова собрал, усмехнувшись, сказал:

— Попробуем иначе, ребята. Костюк, выйдите в коридор. Петров, останьтесь.

Когда солдат вышел, Мягков протянул фотографии ефрейтору.

— Выберите среди этих людей человека, который, по вашему мнению, наиболее похож на преступника.

Исаков понял идею товарища, молча наблюдал за происходящим.

Солдаты, меняясь местами, по очереди выбрали по одному снимку. Ужас был не в том, что они отложили разные карточки, а в том, что, когда Мягков положил две фотографии рядом, стало совершенно очевидно: «опознанные» даже отдаленно не походили друг на друга.

Солдаты растерянно смотрели на дело рук своих, начали было спорить, каждый пытался доказать свою правоту. Мягков их прервал и отпустил.

Оставшись вдвоем, Мягков и Исаков молчали, без слов было ясно, что свидетелей, способных опознать преступника, у них нет. Теперь, даже если удастся каким-то чудом найти убийцу, доказывать его вину будет неимоверно трудно, если вообще возможно.

И все же Исаков решил обойти с солдатами спортивные залы, где тренируются боксеры, вдруг, увидев убийцу, ребята вспомнят. Мягков возражал, доказывая, что проверять действующих боксеров абсолютно бессмысленно, ведь солдаты дружно утверждали, что преступнику около сорока.

Исаков был упрям, с переодетыми в штатские костюмы солдатами пошел из зала в зал, с одной тренировки боксеров на другую. Здороваясь с ветеранами, он не очень уверенно объяснял, что заглянул по старинке, «на огонек», приглядывался к окружающим, покидая зал, ничего не спрашивал у солдат, которые наблюдали тренировку либо с балкона, либо толкались в дверях среди других любопытных.

Так они шли из зала в зал, с одной тренировки на другую. Исаков встречал знакомых везде, солдаты «знакомого» не встречали.

Официально рабочий день в МУРе начинался в девять сорок пять, с оперативного совещания. Проводит его либо начальник управления, либо сотрудники расходятся по кабинетам начальников отделов. Но, так как инспекторский состав работает в различное время суток, существует обычай — встречаться в половине десятого в коридорах, иначе с приятелем из соседнего кабинета можно не поговорить и неделю, и две.

Мягков, как всегда элегантный, в нагрудном кармане пиджака платочек в цвет галстука, тоже стоял у дверей кабинета и рассеянно улыбался. Молодой рослый инспектор воинственно наступал на Мягкова и говорил:

— Что мне прикажете делать, Игорь Николаевич?

Мягков ладонью отстранил воинственно настроенного товарища, вновь улыбнулся, пожал плечами.

— Не хочет бандюга разговаривать. Словно я его на блины пригласил. Отведи меня к Игорю Николаевичу. С ним хочу говорить, а с тобой не буду.

Мягков считался мастером допросов, умеющим разговорить самого замкнутого преступника, наладить с любым человеком личный контакт. У него была самая обширная почта, ему писали и из зоны, и после освобождения, «крестники» не забывали его, порой, вторично арестованные, они отказывались давать показания, просили отвести к Игорю Николаевичу. Тот факт, что они называли его исключительно по имени-отчеству и никогда — «гражданин начальник», свидетельствовал о признании за Мягковым права допрашивать их.

— Кучеренко? — Мягков задумался, улыбнулся, вновь пожал плечами. — А он все с Зинаидой живет? Красивая женщина. Близнята его, наверное, уже в школу ходят?

— У этого бандюги семья есть? — удивился собеседник Мягкова. — А мне врал, что одинокий.

Улыбка на лице Мягкова пропала, он взглянул на товарища внимательно.

— У Кучеренко есть семья. А вот у тебя, Василий, что есть? Заладил: бандюга, бандюга. Кучеренко — парень неплохой.

— У вас они все хорошие. Сюсюкаете, они и рады свои сложные души выворачивать, — инспектор насупился и отошел. — Ладно, один справлюсь.

— Ну, ну, — Мягков отвернулся.

Перед началом оперативки начальник вызвал Исакова.

— Петр Алексеевич, дело по инкассатору передали в прокуратуру города.

Исаков не ответил.

До оперативки оставалось всего несколько минут, но полковник не отпустил Исакова. Он снял свои профессорские очки и, похлопывая ими по ладони, неторопливо заговорил:

— Я не хочу тебя ругать, Петр, при всем отделе. Авторитет ты свой заслужил, его надо беречь, тем не менее… Ножевое ранение в Филях, изнасилование в Измайлове. Нападение на водителя такси… Теперь убийство инкассатора.

Исаков молчал. Полковник говорил правду, все так и было, но ведь знает же Николай Иванович, что все работают, стараются. Пройдет время, будет результат.

— Выправимся, Николай Иванович, — ответил он сухо.

— Я это уже слышал, — излишне резко сказал Хромов. Хотел посмотреть на подчиненного строго, но, как у многих близоруких людей, глаза полковника были по-детски наивны и беззащитны. Он это знал, быстро надел очки, словно вооружился, снова снял их и уже мягче продолжал: — Я верю в тебя, Петр. Ты человек способный, талантливый, можно сказать. — Исаков пожал плечами, как бы говоря — это уже совсем ни к чему.

— Взять у тебя одно дело? — спросил полковник и тут же стал придумывать, кому это дело можно сейчас передать, кто наименее загружен?

— Мы справимся, — Исаков хотел поблагодарить, но вместо этого посмотрел враждебно.

Дверь открылась. Хромов сердито махнул рукой, и она мгновенно захлопнулась. Полковник чуть было не сказал: идите, но сдержался, подошел к Петру вплотную.

— Валов молод еще? Может, я не прав, что взял его в отдел? Поторопился? Давай исправим, ты скажи. Что молчишь? С Мягковым ладишь? Ты ведь под его началом служил, может…

Исаков не выносил разговора «по душам», чуть отодвинулся, резко сказал:

— Все нормально, товарищ полковник. Справимся.

Очень хотелось сказать короткое слово «дурак», но полковник сдержался.

Что же, раз ты такой сильный, то с тебя и спросить не грех. Хромов оглядел Исакова с ног до головы, словно еще раз прикидывая.

— Я слышал, в футболе бывают матчи ветеранов, — медленно проговорил он, заметил, как напрягся Исаков. — На них, наверное, специфическая публика ходит.

— Что вы имеете в виду, товарищ полковник?

— Подумай, ты же олимпийский чемпион. Убийца твой коллега. И помни, голубчик, я тобой недоволен, — полковник уже спокойно надел очки, голос его утерял отцовскую интимность: — Человек взрослый, сам понимаешь. Твоя группа тянет вниз весь отдел.


Исаков ждал прихода Федякиной. Однако стук в дверь заставил его врасплох.

Исиков одернул пиджак, взглянул на Виктора, который за соседним столом писал, откашлялся, громко сказал: Войдите!

Федякина не вошла, а протиснулась в чуть приоткрытую дверь, будто ей кто-то мешал. Она мяла в руках пропуск и нерешительно спросила:

— Товарищ Исаков!

— Да. Проходите, пожалуйста. Садитесь, — он вышел из-за стола, подал женщине стул.

— Я Федякина. Миши покойного супруга, — сказала она и сложила руки на животе.

Исаков кивнул, нервно стал листать календарь, пытаясь найти запись с именем-отчеством жены убитого инкассатора, ругал себя, что не сделал это раньше. Не нашел, отодвинул календарь.

— Очень приятно познакомиться, — он понял, что сказал глупость, нахмурился, но женщина встала, протянула через стол руку, представилась:

— Мария Васильевна. Очень приятно.

— Петр Алексеевич. Вас, Мария Васильевна, интересуют результаты розыска? Пока порадовать… — Исаков запнулся. — Нового ничего нет. Ищем преступника, найдем обязательно.

Федякина слушала напряженно, словно пытаясь понять незнакомый язык, когда Исаков замолчал, торопливо сказала:

— Это понятно, у вас работа, — она крутила пуговицу кофточки.

Исакову ответить было нечего. Да, работа, которую сейчас он делает плохо. Федякина все крутила пуговицу кофточки, наконец оторвала ее, зажала в посиневшем от напряжения кулачке. Исаков отвел глаза, встретился взглядом с неподвижно сидевшим Виктором, открыл рот, еще не зная, что скажет, но Федякина опередила его. Она говорила извиняющимся тоном, боялась, что могут перебить:

— Я-то за костюмом Мишиным пришла. — Федякина стала быстро объяснять — Мишин костюмчик забрали зачем-то, обещали вернуть. Синий, иностранный, на трех пуговицах пиджак, на брюках, вот тут, на коленке, штопочка. Мы этот костюм Мише к Новому году купили, он первого и порвал. На гвоздь налетел. Я заштопала, а так костюм новый совсем, — она тяжело перевела дух, посмотрела на Исакова вопросительно.

Он понимающе кивнул, отодвинул телефон и позвонил в научно-технический отдел.

— Фролов? Здравствуй. Исаков говорит. Костюм Федякина у тебя?

— Штопочка на коленке, — подсказала Федякина.

— Хорошо, хорошо. Мы от этой экспертизы ничего не ждали. Потом поговорим. Ты будь другом, спустись ко мне. Здесь супруга покойника, я оформлю возврат. Спасибо, жду. — Исаков повернулся к Федякиной: Сейчас принесут.

— Вот уж спасибо, — Федякина заулыбалась, лицо ее сразу помолодело. — Порядок у вас, Петр Алексеевич. Позвонили и пожалуйста. Порядок. Мне соседка наговорила: забудь про костюмчик, Машка. Милиция вещей не отдает, — она говорила и говорила, боялась остановиться. — А у меня старшой подрастает. Через год ему как раз впору будет. Не напутает ваш приятель? Мишин принесет?

— Не напутает, Мария Васильевна. У нас порядок строгий, — с тяжелым вздохом ответил Исаков.

Сотрудник НТО принес костюм, оформил возврат. Штопочка была, костюм был. Миши не было. Руки женщины дрожали, она гладила материал. Исаков старался смотреть в окно. Федякина и сотрудник НТО ушли. Исаков сел за стол, а оказался прижатым в углу ринга. Удары чувствовал, а противника не видел. Не было противника.

— Мужа убили, а она о костюмчике беспокоится.

Исаков забыл про Виктора и сейчас никак не мог понять смысла сказанной фразы.

— Костюмчик? Какой костюмчик? — недоуменно переспросил он, наконец понял, шагнул к столу Виктора. — Что ты сказал? — Виктор вместе со стулом отодвинулся к стене. — Мужа, говоришь, убили? Так ты только про костюмчик и понял? Она же нас щадила, стеснялась за нас! Это ты понял?

Виктор впервые видел своего кумира в бешенстве. Но погас он так же быстро, как и вспыхнул. Напрягся мускулистым телом, застыл на секунду, тяжело выдохнул, привычным жестом пригладил свои короткие волосы, спокойно отошел, неожиданно зевнул так, что Виктору показалось, скулы хрустнули…

— Петр Алексеевич…

— В другой раз поговорим, — Исаков снова зевнул, — ты давай, работай пока…

Уже на улице Виктор вспомнил эту фразу и все еще ежился. Верно говорят, что Исаков не сахар.

Исаков запер за Виктором дверь, лег на диван, расслабился, закрыл глаза, последнее время он все чаще прибегал к этому приему, чтобы успокоиться.

За время работы в розыске Исаков задерживал преступников разных: пьяных и трезвых, с ножами, бритвами и пистолетами. Были злые, трусливые, отчаянно храбрые. Конечно, порой испугаешься, но пройдет лишь час, и ты уже смеешься, подшучиваешь над собой, рассказывая товарищам, утрируешь свой страх, комизм ситуации. А завтра и не вспомнишь уже.

Но есть вещи, что не только за хмельным столом, лучшему другу по секрету не скажешь. Объяснить трудно. Есть такое понятие: естественное старение железа. Отпущен тавровой балке определенный срок, и хоть она железная, имеет законное право сломаться, так как накопилась в ней усталость. А сколько человек может выслушать лжи, увидеть грязи, крови, нечистот человеческих?

Сегодня ложь, завтра подлость, через день злость — легонько, а коснется тебя, ни шрама не оставит, ни маленькой царапинки. Месяцы проходят, годы, капля камень долбит, и от работы с преступниками человек больным может стать.

Рассказывает тебе друг о своих неприятностях на работе, ты слушаешь, а сам привычно проверяешь: сходятся у тебя концы с концами или нет. Порой забудешь, что с другом разговариваешь, сказать хочется — молчал бы, старик, разве это горе? Ты и бед-то не видел. Вот я вчера… Что вчера? То же, что год назад и десять. Страшно, если недоверчив стал, нечувствителен, если коростой покрылся, если с тобой поговорить-то по-человечески нельзя.

Рассказывает тебе друг какую-то историю, ты вспоминаешь, что месяц назад он рассказывал ее совсем иначе. Врет! Зачем? Какую цель преследует? Какой ему поставить вопрос и выяснить правду? Гонишь эти мысли, объясняешь, что, мол, спутал человек, забыл. Но уже поздно, машина запущена, шестеренки крутятся, привычно выскакивают нужные вопросы, а ответы тебе лучше бы не слышать. Крючочек — петелька, крючочек — петелька, выползает совершенно ненужная тебе правда.

Исаков поднялся с дивана, сел за стол.

Преступник боксер, в залах его не нашли. Не могли найти, раз солдаты утверждают, что ему за тридцать. Сейчас тренируются мальчишки рождения чуть ли не пятьдесят пятого года. Если ему за тридцать и он был хорошим боксером, а это ясно, как день, то он Петра Исакова знает. Хорошо знает. Может, встречались. Пожимали лруг другу руки. «Убийца ваш коллега», — сказал полковник. Коллега. Хорошее слово. Как найти своего коллегу?

Исаков вспомнил недавно виденную афишу: «Дворец спорта „Крылья Советов“. Первенство Москвы по боксу».

Он вскочил, перелистнул календарь. Через три недели. Возможно, убийца, как и сам Исаков, редко ходит на соревнования? Надо, чтобы пришел! Коллега. Что его заставит прийти?..


Полковник Хромов что-то сосредоточенно писал, увидев Исакова, предостерегающе поднял палец, молча указал на кресло. Петр не сел в кресло, а облокотился на сейф. Видимо, то, что Исаков стоит, раздражало полковника, он покосился на подчиненного, пытался закончить фразу, поморщился и отложил авторучку. Он не хотел помочь Исакову, не задал вопроса, молча ждал. Пусть на себе испытывает политику силы. Петр кашлянул и сказал:

— Ветераны играют товарищеский матч между собой. Мне же придется выступать на официальных соревнованиях против действующих спортсменов. Да и бокс — не футбол.

— Как Федякина? Вы вернули ей костюм мужа? — словно не расслышав сказанного, спросил полковник.

— Вернул, — растерянно ответил Исаков, посмотрел в спокойное, равнодушное лицо начальника и неожиданно понял, что его, Петра Исакова, умышленно загнали в угол.

Утренний разговор в несвойственном полковнику резком тоне, встреча с женой убитого. Теперь он, Исаков, пришел сам и стоит словно мальчик, барахтается, не может выбраться из угла, выход из которого только один — принять бой.

— Хорошо, я выйду на ринг, товарищ полковник, — на последних словах Исаков сделал ударение.

— Я слабо разбираюсь в спорте, Петр Алексеевич, — подчеркнуто мягко ответил Хромов. — Вы сами настаиваете на единственной версии. Решайте ее самостоятельно, не сомневаюсь, что вы сделали правильный выбор.

Исаков рассмеялся, ведь права выбора-то его и лишил начальник. И лишил совершенно сознательно. В который уже раз Петр убедился, что недооценивает способности и опыт полковника. Хромов тоже улыбнулся и решил закончить разговор.

— Лично я люблю отдавать долги. В свое время вы часто отсутствовали. Бокс отнимал у вас уйму времени. Я рад, что вам представилась возможность рассчитаться. Желаю успеха, — полковник надел очки и взял авторучку.

В коридоре Исаков шепотом выругался, ведь даже позы героя лишил его полковник.

Валов каждый день приносил на работу «Советский спорт», и Исаков взял с сейфа газету, нашел нужный телефон и набрал номер. Петру не пришлось долго объяснять, кто он такой и почему просит сообщить через газеты о своем возвращении на ринг. Редактор, с которым он разговаривал, его прекрасно помнил, да и Петр знал этого журналиста. Их связывал давний спор. Журналист даже обрадовался звонку, сказал, что готовит обзорную статью о предстоящем первенстве, и, как бы между прочим, заметил, что Петр Исаков, естественно, уверен в своей победе. Исакову ничего не оставалось, как подтвердить это мнение. Теперь он знал, что его имя будет набрано крупным шрифтом.


Вечером Исаков, прыгая через две ступеньки, поднялся по лестнице, ворвался в свою квартиру, вбежал в большую комнату и включил телевизор. Пока он разогревался, Исаков сходил на кухню, достал из холодильника бутылку кефира. Из комнаты донеслись позывные и песенка передачи «Спокойной ночи, малыши». Зажегся экран, Наташа Исакова улыбнулась и сказала:

— Добрый вечер, мои маленькие друзья.

— Добрый вечер, — ответил Исаков и стал смотреть передачу.

Наташа вела детские передачи крайне редко. Исаков старался все их смотреть. Обычно в эти минуты он забывал обо всем, но сегодня очень быстро потерял нить нехитрой интриги, смотрел на экран и думал о своем большинство людей считали Исакова человеком крайне рациональным, заранее взвешивающим все свои слова и поступки. В действительности он часто принимал то или иное решение чисто интуитивно, лишь затем находил ему логическое обоснование. Порой не отвечал на недоуменные вопросы, но окружающие думали, что, как бы ни было несуразно его поведение, все им давно выверено, просчитано.

Теперь молчанием не отделаешься: и жена, и Иваныч имеют право знать, почему он вдруг решил вернуться на ринг. Что же им ответить?

Хлопнула входная дверь. Исаков взглянул на экран, крикнул:

— Николай? Иди на мать посмотри. Она сегодня красавица.

— Значит, только сегодня? — Наташа быстро вошла в комнату, взъерошила мужу волосы, хотела выключить телевизор, но Исаков взял ее за талию, усадил рядом. Они молча досматривали передачу. Исаков откашлялся и, пытаясь казаться беспечным, спросил, показав на экран:

— Тебе не кажется, что этот бравый солдатик похож на меня? Такой сильный, а двигаться без твоих рук не может.

Наташа быстро взглянула на мужа, но в эту минуту в дверь позвонили. Наташа открыла, и в квартире появился Островерхов. Он не стеснялся, не протиснулся бочком, как при первом визите, вошел прямой, воинственно расправив плечи.

Наташа обрадовалась, поздоровавшись, хотела помочь снять плащ. Островерхов улыбнулся ей, раздеться отказался, не сводил глаз со стоявшего на пороге комнаты Исакова.

— Привет, Иваныч! Заходи, старина, — Исаков зябко повел плечами, виновато отвернулся.

Островерхов был намного ниже своего ученика, но, вскинув голову, он высокомерно смерил его взглядом, посмотрел сверху вниз. Оттягивая кулаками карманы плаща, он стоял перед Исаковым, широко расставив ноги, слегка покачиваясь, переносил вес тела с пятки на носок, смотрел в упор, но не в глаза, чуть выше. От этого взгляда становилось особенно неуютно.

Даже мальчишкой Исаков не боялся Островерхова, сейчас же испугался, увидел, что тренер может ударить. Влепить пощечину и прогнать. Куда? Из собственного дома?

Островерхов вошел в комнату, оттолкнул ногой предложенный Исаковым стул, сделал еще несколько шагов, остался стоять спиной, не поворачивался.

— Наташка, там вино осталось, — излишне громко сказал Исаков, стал шарить но карманам в поисках сигарет.

Наташа протянула ему сигареты и зажигалку, поставила на стол начатую бутылку вина, рюмки, вопросительно взглянула на мужа.

— Ладно, Иваныч. Садись, — Исаков кивнул жене на дверь. — Потом поговорим.

Наташа отрицательно покачала головой, села за стол и спросила:

— Что он наделал, Виталий Иваныч?

Островерхов резко повернулся, взглянул на Наташу, вздохнул, снял плащ, бросил Исакову.

— Извини, Наташа, — он сел напротив нее, подождал, пока Исаков повесит плащ и вернется в комнату. — Потом поговорим? Мол, не женское это дело? А кто тебя на этом диване полумертвого отхаживал? Кто тебя терпит, эгоиста, столько лет? — голос Островерхова задрожал, он кашлянул, выпил вина, тяжело вздохнул. — Наталка, ты знаешь, что он на ринг собирается вернуться? — он кивнул, снова выпил. — Не знаешь, конечно. Кто мы с тобой такие?

Наташа встала, взглянула на Исакова, но тут же поняла, что все сказанное правда. Она отвернулась, ей было стыдно за мужа. Он не мог допустить, чтобы эту новость Островерхову сообщил чужой. Исаков от ее поворота головы вздрогнул, как от пощечины.

— Есть Исаков! — продолжал Островерхов. — Он принимает решение сам! Один!

Исаков, за минуту до того виноватый и расслабленный, стоял напряженный, смотрел на тренера жестко.

— Верно, Иваныч. Я сам принимаю решения, — он встал между тренером и женой. — Один из твоих учеников убил человека.

— Почему именно мой? — возмущенно спросил Островерхов.

— Ученик твоего друга. Тебе легче? Исаков почувствовал, что Наташа хочет выйти из комнаты, не поворачиваясь, перехватил ее, обнял за плечи. — Извини! Я не успел тебе сказать.

Островерхов поднялся, не прощаясь, вышел на лестницу. Исаков, продолжая обнимать жену, шагнул следом, остановился в дверях.

— Не разрешу! — Островерхов начал спускаться.

— Разрешишь! — Исаков намотал на ладонь дверную цепочку, потянул ее с такой силой, словно хотел разорвать металл. Пальцы скрючились и побелели. Исаков посмотрел на пустую лестницу, повернулся к жене.

— И ты разрешишь. У меня нет другого выхода, — он освободил затекшую ладонь, хотел хлопнуть дверью, сдержался, закрыл ее мягко.


Стрелка секундомера щелкала, медленно ползла по кругу. Свистела резиновая скакалка. Островерхов со скучающим выражением смотрел на секундомер и на ноги тяжело прыгающего через скакалку Исакова. По лицу экс-чемпиона градом катил пот, как он ни старался скрыть, дыхание было прерывистым и коротким. Тренер выключил секундомер, пожал плечами, отошел в сторону. Исаков перестал прыгать, тяжело дыша, вытерся полотенцем и начал упрямо работать на груше.

Тренировавшиеся в зале не столько работали, сколько наблюдали за прославленным экс-чемпионом. Затем они вообще бросили тренироваться, собрались в кучу, получилось, что Исаков тренируется в зале один, а все стоят и смотрят. Боксеры шепотом переговаривались:

— Так он же старик. Не дышит совсем.

— Говорят, классный боец был.

— Раньше все были классными. Послушаешь, выходит, никто не проигрывал. Одни чемпионы.

— Красиво работает.

— Чего красивого? Ему же сто лет.

— Тридцать пять.

— Я и говорю, что сто.

Увидев, что тренер направляется в их сторону, ребята неохотно разошлись по местам. Островерхов пошел по залу, от одного спортсмена к другому, делая замечания.

Тренировка в зале не получалась, боксеры следили за Исаковым, сами работали невнимательно и вяло. Островерхов хлопнул в ладоши и крикнул:

— На сегодня все! Всем в душ!

Он подошел к Исакову, который упрямо продолжал бой с тенью, ударил ее «лапой» по плечу.

— Прекрати этот цирк. Тренировку мне сорвал. От твоего дыхания в зале сквозняк. Двери хлопают.

— Ты прав, Иваныч, все же заяви меня на Москву, — Исаков вытер пот.

Они посмотрели друг другу в лицо: тренер угрюмо, исподлобья — ученик, наоборот, вскинул голову, задрал подбородок.

— Я все равно выступлю на первенстве Москвы, у тебя нет формальных причин мне отказывать, — быстро говорил Петр, понимал, что говорит плохо, злился. — Я заслуженный мастер спорта, член общества, врач меня пропустит. Извини, старина, тебе придется меня заявить.

— Ты в своем уме? — Островерхов от возмущения даже задохнулся. — Ты с кем разговариваешь, мальчишка? — Он повернулся, пошел из зала. Исаков догнал его и быстро заговорил:

— У меня нет другого выхода! Пойми, старина, я ничего больше не могу придумать. Двадцать лет назад, Иваныч, ты мне сказал: «Запомни, Петр, в конце концов побеждает не тот, у кого крепче кулаки. Главное, идти до конца, подняться с пола, когда ноги не держат и встать уже невозможно». Ты говорил так, Иваныч? Ты говорил, я запомнил, — продолжал Исаков. — Это закон жизни. Надо уметь выстоять, суметь подняться. Сейчас мне надо драться, такая у меня работа.

— А если он не придет? — спросил тренер.

— Он боксер моего поколения, он не удержится, чтобы не посмотреть, как будут бить Петра Исакова. Он человек с комплексом, возможно, завидовал мне. Он придет полюбоваться. Ты сам говорил, что все старики сбегутся.

— А если нет? — снова спросил тренер.

— Иваныч, ты учишь людей драться. Один из твоих учеников либо ученик твоего товарища убил человека. Кто отвечает за это? Он может убить или изувечить еще кого-нибудь.

— Если он не придет? — Островерхов остановился у огромного, висевшего на стене портрета Исакова.

— Я должен это сделать. Придет он или нет, я должен.

— Ты не готов, Петр. Абсолютно не готов. Будет жалкое зрелище. Тебя будут бить, я понимаю, ты стерпишь. Скажут, что ты никогда не был бойцом. Никогда!

Исаков знал, что тренер абсолютно прав. Люди не прощают своим кумирам поражения. Тем более позора. Еще утром ему казалось, что он почти в форме, только сейчас, после легкой тренировки, стало ясно обратное.

На ринг выходить страшно. Боится он, конечно, не кулаков. Боится уничтожить уверенность, ведь уверенность в непобедимости Исакова существует не только в сердцах ветеранов, но и в самом Исакове. А если это блеф? Сказка? Миф? Сейчас, раздумывая, он убежден, что скорее поднимется на любой ринг, что бы ни ждало его, чем откажется. Он не может отказаться. Как только он спасует, хотя бы единственный раз, он перестанет быть Петром Исаковым. Он же столько раз говорил — главное не бокс, даже не спорт, а умение преодолеть неуверенность, страх, перешагнуть через «не могу».

Исаков сказал, что думал:

— Скажут? Скажут, что никогда не был боксером? Ну и черт с ними! Мне только тридцать пять, а я уже реликвия. Покойник. Мне надоело быть Петром Исаковым — полутяжеловесом. Надоело слышать: «Исаков? Тот самый? Вы помните его правый апперкот? Его финальный бой с американцем?» Да! Было! Мы с тобой никогда не забудем. Но я хочу иметь не только прошлое.

— Будущее. Какое оно еще, будущее? А здесь уже есть, — Островерхов показал на портрет Исакова. — Каким трудом добился. Мы-то с тобой знаем, что все потом и кровью. — Старый тренер спорил по инерции, он давно понял, что Исакова не переубедить. Согласившись, чтобы ученик пришел на тренировку, Островерхов надеялся, что Петр потренируется минут двадцать и, убедившись в бессмысленности задуманного, откажется добровольно. Странно, тренер забыл характер своего ученика. Только увидев Петра в зале, Островерхов все вспомнил, все понял. Сейчас он гордился Петром, гордился собой Немногие могут похвастаться таким учеником. Отворачиваясь, чтобы Петр не видел его улыбки, Островерхов уже совсем неуверенно сказал: — Упрямый дурак.

— Я не могу иначе. Если есть шанс на успех, я должен… — продолжал наступать Исаков. — Странно, что я тебе объясняю. Если я сейчас спасую — значит, ты научил меня только кулачной драке. Я зря поднялся с пола в бою с американцем.

Островерхов вновь взял Исакова за плечи, взглянул на ученика с улыбкой.

— Он мог быть… горнолыжником. Ты полез бы в горы?

— Не знаю. Преступник — боксер.


Наташа достала чемодан Исакова, вытерла пыль, с грустной улыбкой рассматривала гостиничные наклейки. Париж, Нью-Йорк, Прага, Лондон, Вена, Токио.

Она налила в тарелку теплую воду, намылила тряпку, стала смывать наклейки. Некоторые не поддавались, тогда она скоблила ножом. Раздался телефонный звонок. Наташа подбежала и сняла трубку.

— Будет выступать! Будет! Нет его! В консерватории он работает, туда звоните.

Исаков вышел из душа и спросил:

— Почему в консерватории?

Наташа не ответила, побежала на кухню, вернулась с тарелкой пельменей. Из соседней комнаты вышел Николай, хотел обнять мать. Наташа увернулась, шлепнула его по руке.

— Развинтились вы у меня. Садитесь есть.

— Отец, садись есть, остынет, — пробасил парень.

Исаков покосился на стол, принюхался, спросил:

— Пельмени? Растренировалась, Наташка. — Он вытащил из холодильника сыр, придирчиво оглядел, отрезал половину.

Наташа следила за мужем — все как и раньше. Но ведь он постарел и раз выходит драться, значит, очень нужно. Она подошла к Исакову, поднялась на цыпочки, хотела обнять, но, встретив настороженный взгляд, положила ладони на плечи.

— Все будет в порядке. Я уверена.

— Конечно, детка, — он взъерошил ей волосы.


На часах, что висели у дома, было без пяти шесть, когда отец и сын Исаковы вышли из подъезда. Они шли в ногу, были чем-то похожи, хотя отец был выше и шире, лицом жестче. Сын шагал мягче, не смотрел прямо перед собой, рассеянно поглядывал по сторонам. Они остановились на углу переулка, ожидая, пока развернется грузовик с прицепом. Рядом двое мужчин разглядывали двухэтажный дом с колоннами.

— За неделю справимся, — сказал один.

— Неплохой еще домишко, — сделав в блокноте пометку, сказал другой.

Исаков посмотрел на мужчин, на дом, о котором они говорили, подтолкнув сына, пошел дальше. Так же молча они вышли к Никитским воротам и сразу попали в людской водоворот. На остановках троллейбусов и автобусов выстроились длинные очереди. Какой-то мужчина бегал по мостовой: то ли пытался остановить машины, то ли броситься под них. Его аккуратно объезжали.

Исаковы вышли на Тверской бульвар. Здесь царили мир и тишина. На тяжелых скамейках отдыхали спокойные пожилые люди, детские коляски, словно лодочки, мерно покачивались рядом.

Николай шел насупившись, изредка поглядывая на отца, хотел заговорить, но не решался. Исаков по привычке напевал. Отправляясь на соревнования, он всегда напевал. Некоторые принимали его песни за показную браваду, большинство считали, мол, нервы идеальные, оттого и поет, не думает он о предстоящем бое. Ошибались и те и другие. Исаков перед боем нервничал, успокаивался только после команды: «бокс!» — пел он оттого, что любил петь, но слуха не было и петь при людях он стеснялся. Не помнит, когда запел впервые, кажется, всегда вот так — ходил с чемоданчиком и напевал.

Если соревнования проходили в спортивном клубе «Крылья Советов», то он шел до зала пешком. Последние годы сын провожал его до конца бульвара, там они расставались. Колька раньше подпевал отцу, но ведь сын тогда не доставал до плеча даже вихрами, считал, что Исакова победить нельзя, все это веселая прогулка за очередным кубком. Сейчас он взрослый, не поет, шагает хмурый, хочет заговорить, да пороху не хватает.

Дойдя до Пушкинской площади, Исаков остановился.

— Дальше я пойду один, — сказал он и переложил чемоданчик в другую руку.

— Боишься, что заблужусь? — смешливо улыбнувшись, спросил сын.

Исаков не хотел признаваться, что не пойдет пешком, сядет на троллейбус, поэтому излишне резко сказал:

— Выкладывай, не мучайся, я не обижусь.

Николай вынул из кармана «Советский спорт» и прочитал:

— Вторая молодость. Чемпион… прочее и прочее… Петр Исаков возвращается на ринг. Зачем ты дал интервью, отец?

— Я сам позвонил в редакцию.

Николай смял газету, положил в карман.

— Виталий Иванович сказал, что тебя крепко и позорно побьют, отец.

Исаков поддал ногой камешек, следил, как он прыгает по бульвару.

— Иваныч в боксе понимает.

Сын схватил отца за руку и быстро заговорил:

— Если тебе наплевать на свою славу, подумай о других. Я сын Петра Исакова. А если бы дело расследовал человек, не занимавшийся боксом?

Исаков сжал сыну кисть и спросил:

— Ты не собираешься перейти в параллельный класс?

— Зачем, отец?

— А там учится сын тяжеловеса Иванова. Ты был бы еще и однокашником. Неплохо. Сын Исакова и однокашник сына Иванова. Неплохая биография.


Ефрейтор Петров и солдат Костюк, одетые в штатское, появились в зале порознь, заняли места в разных концах. Мягков перекинул через плечо ремень фотоаппарата, стал прогуливаться у самого ринга. Сделав несколько снимков, он нашел взглядом ефрейтора. Тот переглянулся с товарищем, отрицательно покачал головой. Мягков посмотрел на сидевшего у выхода Виктора, на рукаве которого была красная повязка, понял, что новостей нет. Белый ринг с туго натянутыми канатами был ярко освещен, места зрителей тонули в полумраке.

Исаков стоял, опустив голову, чемоданчик двухпудовой гирей оттягивал руку. В этом зале он начинал, здесь закончил. Зачем он вернулся? Прав Иваныч, ведь преступник мог бы быть и горнолыжником.

Исаков вспомнил свой последний день в этом зале.

Был день открытия чемпионата страны. Судьи в белых костюмах, торжественные, чуть-чуть зазнавались, избегали разговаривать со знакомыми боксерами. Зная все и всех, крутились у ринга журналисты и фотокорреспонденты, телеоператоры о чем-то перешептывались по внутренней связи.

Стоя у угла ринга, Исаков и Виталий Иванович Островерхов старались не смотреть друг другу в лицо. Дрожащими руками Островерхов приколол ученику несколько медалей. Петр неловко поежился, тихо сказал:

— Неудобно, Иваныч, не носил я их.

В зале прозвучал хорошо всем знакомый голос Николая Озерова:

— На ринг вызывается заслуженный мастер спорта, пятикратный чемпион страны, чемпион Европы и Олимпийских игр Петр Исаков.

Зал громыхнул аплодисментами. Петр застегнул пиджак, поправил медали, быстро поднялся на ринг.

— Друзья, сегодня прощается с рингом замечательный спортсмен…

Исаков щурился от яркого света и не слышал Озерова. Он впервые стоял на ринге в вечернем костюме, ему было неуютно, он неловко одергивал пиджак, смотрел в привычный темный зал.

— Пожелаем же, друзья, Петру Алексеевичу Исакову добиться в жизни таких же успехов, каких он добился на ринге.

Исаков раскланялся и уже спустился с ринга, когда звонкий мальчишеский голос, перекрывая аплодисменты, прокричал:

— Исаков, не уходи!..

Исаков дважды прошел мимо раздевалки. Он предполагал, что будет трудно подняться на ринг, а об этом пороге забыл. Сейчас еще можно отказаться, но стоит переодеться… Он наклонил голову, зло толкнул дверь, оказалось, что толкнул слишком сильно, она ударилась ручкой о стену.

— Ой! А закрывать кто… — закричал было голый боксер, прикрываясь полотенцем, но, увидев Исакова, замолчал.

— Извини, — Исаков закрыл дверь, повернул к правой скамейке, когда-то он всегда раздевался в этом углу. Он открыл чемодан, вынимая вещи, аккуратно раскладывал их в определенной последовательности. Привычное занятие немного успокоило, он сел, украдкой взглянул на окружающих. Островерхов вошел уверенно, но не слишком, без развязной бравады, сразу было видно, что человек пришел в свой дом.

— Переодеваешься? Не торопись, еще рано. — Он взял бинты: — Неужели старые сохранил?

— Наташка, — ответил Исаков.

Он бинтовал руки, рассеянно наблюдая за молодежью — многие из присутствующих были моложе его ровно вдвое. Островерхов привычно погладил затылок и тихо заговорил:

— Он любит работать на дистанции. Темповик, хорошо дышит. Сбивай темп… Не отдавай центр ринга, пусть он бегает. В первом раунде он будет тебя бояться. Ты можешь выиграть раунд за счет точности. — Островерхов посмотрел на безучастное лицо Исакова, вздохнул и замолчал.

Виктор Валов, проверяя у входивших билеты, остановил очередного рассеянного, хотел задать дежурный вопрос, но «безбилетником» оказался подполковник Попов.

Равнодушно оттолкнув руку Виктора, он спросил:

— Наш-то что, тоже биться будет?

— Будет, товарищ… — Виктор смешался и поправился: — Федор Владимирович.

— Дела, — протянул Попов.

Он отыскал свободное место, недовольно огляделся, рядом какой-то мальчишка пронзительно свистнул, старый инспектор хотел было дать ему по губам, но, взглянув на мальчишку внимательно, сказал:

— Ты, пострел, не свисти, объясни ка лучше, кто здесь кого. Понял?

— Что, в первый раз, что ли? — спросил парнишка покровительственно.

— В первый, сознался Попов. — Сидеть бы дома, да вот понесла нелегкая.

Откровенность Попова обезоружила «бывалого боксера», он быстро заговорил:

— Так все же ясно, папаша. Сейчас Титов выиграл, а победу Худякову дали.

Диктор перебил объяснения:

— На ринг вызываются боксеры полутяжелого веса Петр Исаков и Алексей Фролов.

— Кто такие? — спросил Попов.

— Исаков! — Парень подпрыгнул. — Вы что, газет никогда не читали? Сейчас Исаков старик, — он вздохнул. — Куда лезет? А какой боец был!

— Много ты понимаешь, — Попов сунул в рот мундштук, свирепо взглянул на соседа.

Исаков шел, как всегда, опустив голову. Островерхов, как всегда, держался чуть позади, положив руку на плечо боксера. Сто шестьдесят два раза они так поднимались на ринг и сто пятьдесят восемь уходили победителями. Исаков коснулся рукой туго натянутых канатов, встал лицом к тренеру и опустил расслабленные плечи. Он не уходил отсюда, не было пяти лет перерыва.

Фролов, смуглый длинноногий юноша, поднялся на ринг с противоположной стороны. Исаков не смотрел на противника, заглянет ему в глаза во время рукопожатия, перед самым боем. Важно понять его в последнюю секунду, перед тем как он ощетинится ударами, закроется перчатками и станет боксером. Когда он пожимает руки, он открыт.

По вызову судьи Исаков вышел на середину, пожал протянутые перчатки и посмотрел. Любопытство. Он увидел недоумение и любопытство. Немного волнения.

Исаков вернулся в угол, последний раз наканифолил боксерки.

— Бокс! — судья сделал шаг назад. Исаков остановился в центре ринга, ожидая нападения. Фролов медлил, возникла секундная пауза, в зале стало непривычно тихо. Фролов сделал ложный выпад, хотел начать атаку, но Исаков предугадал маневр, встретил противника левым прямым, Фролов отскочил. В зале раздались смех и аплодисменты.

Фролов снова пошел в атаку, вошел в ближний бой. Исаков захватил ему руки, судья развел боксеров.

Так повторялось дважды, в третий раз Исаков неожиданно опередил противника, начал атаку сам, и секунд тридцать на ринге был прежний Исаков. Мягко пружиня на полусогнутых ногах, он нырял под удары противника, преследовал его по всему рингу, не давал захватить руки, атаковал непрерывно. Это был высший класс. Фролов растерянно метался по рингу, но Исаков не отпускал его с дистанции удара.

Прозвучал гонг. Исаков опустился на подставленный Островерховым табурет, закрыл глаза. Тренер размахивал полотенцем и быстро говорил:

— Все верно, первый раунд твой. Но сейчас Саня его накачает, и он кинется. Встречай жестче, а то обнаглеет.

Исаков не открывал глаза, старался унять в ногах дрожь и привести в порядок дыхание. Впереди еще два раунда, если Фролов опомнится и станет активнее — конец. Почему вдруг такие мысли? Почему ноги отяжелели и дрожат? Исаков не ожидал, что устанет так быстро…

— Бокс!

Исаков внимательно следил за противником, который, делая ложные выпады, не решался пойти в атаку. В публике раздался смех, кто-то свистнул.

— Работать надо!

Наконец бой начался, не прошло и минуты, как Исаков стал вновь задыхаться, в глазах Фролова появилась уверенность, он атаковал все настойчивее, его удары все чаще достигали цели, движения Исакова становились все медленнее. Перед концом второго раунда Исаков неожиданно почувствовал себя лучше, дыхание наладилось, он решил скрыть свое состояние от противника, продолжая демонстрировать крайнюю степень усталости. Буквально за секунду до гонга Исаков провел серию жестких ударов, он знал, что они произведут должное впечатление на судей. Последняя серия создавала видимость, что раунд ничейный, хотя Исаков отлично понимал — судьи подсчитывали все точно, его преимущество, которое он получил в первом раунде, почти сведено на нет.

Из всех присутствующих в зале, пожалуй, самыми ярыми болельщиками Исакова были его старые товарищи по рингу — Валентин Седов и Константин Пухов.

Пухов, маленький, кругленький и смешливый, никак не походил на прославленного в прошлом боксера. Оставив ринг, он располнел, искрился добродушием, жизнерадостностью.

Седов еще более жилист и худ, чем десять лет назад. Он был первой перчаткой страны во втором среднем весе, но на ринг вышел Исаков. Седов дважды проиграл, решил уйти в полутяжелый вес. Исаков тоже прибавил в весе, они снова встретились. Три года Седов безуспешно пытался вернуть себе звание чемпиона, бросил выступать, стал тренером. Он завидовал Исакову, любил его, следил за успехом и триумфом на Олимпийских играх. Седов справедливо считал, что они с Исаковым были элитой советского бокса, останутся в истории навсегда. Седов расстроился, когда узнал, что Исаков вернулся на ринг, решил не приходить в зал, не видеть, как будут хоронить их спортивную славу. Решил твердо, но прибежал Пухов, заговорил, закружил, и сил не хватило.

Исаков вытянул ноги, опустил руки, широко открытыми глазами смотрел сквозь канаты. Вдруг вспомнил, что пришел не состязаться с этим мальчиком, стал искать среди участников и судей Мягкова и нашел его. Мягков отрицательно покачал головой.


Старый сыщик Попов ничего не понимал в боксе, но в людях он разбирался. Сейчас он увидел, как Исаков ведет бой, и неожиданно понял, что для упрямого малого это не спортивный поединок. Исаков работает по версии. Есть ничтожный шанс, что преступник в зале, пришел посмотреть или, возможно, придет завтра. Таков принцип розыска: должен быть использован даже ничтожный шанс. Слушая реплики окружающих, Попов только теперь понял, как Исаков знаменит, а ведь они работают вместе больше десяти лет. Как же он не знал этого раньше? Как вообще не понимал этого парня? Ведь он каждый день работает, как сейчас на ринге. Упрямый, с потом и кровью.


Островерхов помог Исакову встать, положил руку ему на затылок, заглянул в глаза. Как помочь, встряхнуть, заставить собраться? Неожиданно тренер вспомнил, ударил слегка по щеке и презрительно сказал:

— На ногах не стоишь! Размазня, зачем на ринг полез? Смотри, этот сопляк тебя за противника не считает.

Исаков вздрогнул, ему стало холодно, по коже пробежали мурашки, он двинулся вперед, увидел, как противник улыбнулся, что-то сказал тренеру, и они ударили перчатками друг друга. Именно этого Исакову не хватало, разозлился. По-настоящему, как умел злиться когда-то, оставаясь спокойным и сосредоточенным. Он вновь занял центр ринга. Думаешь, уже выиграл, мальчик? Ну-ну!

Он чувствовал, что сил у него осталось секунд на тридцать настоящего боя. Следовательно, надо протянуть две с половиной минуты, выдать все под занавес.

Несколько секунд Исаков вяло защищался, когда же Фролов стал небрежен в защите, встретил его таким точным и жестким прямым, что юноша закачался. Исаков чуть было не бросился добивать, но вовремя сдержался, и бой пошел по нужному руслу. Пока Фролов оправился, пока он соображал, как продолжать бой, шло время.

Исаков видел, как тренер Фролова хватается за голову, но сам Фролов этого не видел.

Пошла вторая минута, бой был чисто ничейным. Еще немного!

Пора! Исаков пошел в атаку!

Немногие в зале поняли, что произошло, но такие ветераны, как Седов и Пухов, переглянулись и встали со своих мест. Исаков был их чемпион, когда-то именно их он сбивал с ног, лишал славы, титулов, интересных поездок за границу. Хотя сегодня они дружно негодовали, что Петр посмел выйти на ринг, где наверняка потерпит поражение не только Петр Исаков, но и заслуженный мастер спорта Валентин Седов и мастер спорта Константин Пухов, — сейчас они, стоя, приветствовали Исакова. Был единственный шанс на победу, и Петр его использовал полностью.


Придерживая сползающий халат, стараясь не качаться, не глядя по сторонам, Исаков прошел сквозь строй болельщиков, протиснулся в раздевалку. За ним, перекинув через плечо перчатки и полотенце, шел Островерхов. Потеснив болельщиков, он закрыл дверь.

— Все! Все! Кончилось представление! За игра приходите.

Мокрый от пота, тяжело дыша, Исаков выпил несколько глотков боржоми, а остатки вылил на голову.

Островерхов подвинул Исакову чемодан, хотел похвалить, обнять Петра, не сумел, нарочито грубо сказал:

— Бровь покажи, — он взял его за подбородок, повернул к свету. Осмотрев вспухшую бровь, быстро погладил Исакова по мокрым волосам, уже на выходе пробормотал: — До завтра, Петр. На ночь пару столовых ложек валерьяны выпей, иначе не заснешь.

В зале проходили последние схватки тяжеловесов, поэтому в коридоре не было ни души. Исаков подошел к буфету, здесь его слегка толкнули сначала с одной стороны, затем с другой. Он оглянулся и увидел Седова и Пухова. Исаков улыбнулся распухшими губами, хотел обнять друзей, они посторонились, и Исаков опустил руки. Боксеры переглянулись, взяли его под локти, вывели на лестничную площадку с дверью, над которой горела надпись: «Запасный выход».

— Рад вас видеть, ребята.

— Ясное дело, — Седов закурил, угостил товарища. — По мне, так лучше бы тебя и не видеть. Насмотрелся.

— Подожди, Валя, — остановил приятеля Пухов, погасив папиросу о каблук, спросил — Что-нибудь случилось, Петр?

— Ничего, — Исаков отвернулся.

— Ты подожди, — снова повторил Пухов, крепко взял его за рукав. — Так не пойдет, Петр. Что случилось-то?

— Мо-жет, объяснишь? — неожиданно заикаясь, спросил Седов. — Ты ведь не только себя на позор вытащил.

— Выиграл все-таки, — попытался отшутиться Исаков.

— Что случилось, спрашиваю? — Седов смотрел угрюмо в упор.

Исакова обрадовала настойчивость старых товарищей, их уверенность, что без крайней необходимости он на ринг не вернулся бы.

— Вы знаете, что я на Петровке работаю?

— Ну? — почти в один голос нетерпеливо спросили боксеры.

Он коротко, без подробностей, не упоминая о смерти Федякина, рассказал о случившемся. Впервые ему не пришлось доказывать, что преступник боксер. Ребята все поняли с полуслова.

— Матерый подлюга! — выругался Пухов. — Ты, значит, решил нас собрать и проверить? На ринг полез…

— Брек, Валя! — прервал товарища Седов. — Это наше дело. Общее. Нас всех испачкали. Сами искать будем, всех переберем, каждого руками пощупаем.

Исаков дал товарищам фоторобот — рисованный портрет преступника, сделанный в научно-техническом отделе на основании показаний солдат. Отдавая Седову карточку, Исаков предупредил, что свидетели путаются, возможна ошибка.


Седов и Пухов сидели на лавочке на аллее Ленинградского проспекта, прямо напротив Дворца спорта. Наступили сумерки, друзья расположились под фонарем, в свете которого рассматривали фоторобот разыскиваемого преступника.

— Тип лица, такой тип лица у половины людей. Ничего примечательного. Левша… — говорил Пухов.

Седов молча смотрел на фотографию, вспоминал.

— От среднего до полутяжелого, — Седов помолчал. — Кто у нас бил левой в этих весовых категориях… Неужели не вспомнил?

Некоторое время друзья молчали, затем Седов вытащил из кармана горсть мелочи, нашел двухкопеечную монету, протянул приятелю.

— Позвони жене, скажи, что задерживаешь до утра.

— Какой жене? — Пухов смотрел удивленно. — Я же холостой.

— Моей жене. Соври что-нибудь, — Седов сунул приятелю монету, втолкнул в будку. — Будем искать эту подлюгу. Петру нельзя завтра выходить на ринг.

Супруга Седова обозвала их алкоголиками и повесила трубку.

— Не надо жениться, Костя, — философски реагировал Седов. — Выворачивай карманы.

Седов с Пуховым гнали машину из одного адреса в другой. Их визиты не встречали овациями. Так и младший научный сотрудник Кирилл Иванович Карасев, когда его разбудили приятели, не подпрыгнул от восторга, сидел на кровати в одних трусах, сучил босыми ногами, испуганно смотрел на Пухова и Седова.

— Ошалели совсем. Баламуты, — он отыскал тапочки, накинул одеяло, пересел за стол. Теперь прямо над его головой оказался большой портрет — молодой мускулистый парень прикрывал подбородок боксерскими перчатками, хитро щурил глаза.

Хозяин натянул плотнее одеяло, зябко поежился.

— Дай еще глянуть, — сказал он стоявшему рядом Седову, взял фоторобот, протер глаза и, вытянув руку с карточкой, стал разглядывать. — Валюха, на тумбочке очки.

Седов передал ему очки, хозяин надел их, посмотрел на карточку, покачал головой.

— Мертвец какой-то. Морда-то неживая. Левша, говорите?

Сидевший напротив него Пухов вынул авторучку и блокнот, что-то написал, вычеркнул фамилию хозяина из длинного списка.

— Ну? — нетерпеливо спросил Седов.

— Не помню, — хозяин бросил карточку, снова зевнул, окончательно проснувшись, возмутился: — Вы ошалели? Ночью врываться…

— Спокойно, Карась, — Седов погладил хозяина по лысеющей голове. — Утром все на работу уедут. У тебя фонарь есть?

— Что? Какой фонарь?

— Электрический, с батарейками, — ответил Пухов. — И десять рублей.

Хозяин вздохнул, шлепая туфлями, подошел к шкафу, пошарил на полке, достал электрический фонарик.

— Ведь не отдадите… А денег нет у меня. — Увидев на лицах приятелей недоверие, он повторил: — Честно нет.

Пухов осуждающе покачал головой. Седов взял хозяина за плечо.

— В пятьдесят шестом и Риге я тебе обеды отдавал?

— Вспомнил. Ты вес гнал. Потому и отдавал.

— Я тебе в Вильнюсе совсем новые боксерки отдал, деньги где? — перегнулся через стол Пухов.

— Не помню, — хозяин поморщился.

— В пятьдесят треть…

— Дай червонец, Карась. Добром прошу! — Седов тряхнул хозяина, поднял со стула.

Пухов вскочил, снял со стены портрет молодого боксера, поставил перед хозяином.

— Дай деньги, Карась! Вещами возьмем!

Поняв, что сопротивление бесполезно, хозяин расстался с последней пятеркой, облегченно вздохнув, закрыл за ночными визитерами дверь.


На счетчике такси выпрыгнула цифра пятнадцать.

Пухов вычеркнул в блокноте очередную фамилию, обратился к дремавшему рядом Седову.

— Шабаш, Валюха, по домам.

— Неужто все? — Седов зевнул, протянул руку к блокноту.

Пухов спрятал блокнот в карман, быстро застегнул пуговицы.

— Хватит! — Пухов попытался сделать серьезное лицо. — Этот Исаков всю жизнь заставляет меня ишачить! — он с каждым словом распалялся все больше.

— Он тебя не просил.

— Кого он в жизни просил? — Пухов смотрел возмущенно. — Он просить не подумает, ты сам, по доброй воле, в лепешку расшибешься. Он потом только глянет: мол, ладно, согласен, ты тоже человек!

— Ты чего это вдруг? — Седов недоуменно смотрел на товарища.

— Я вот езжу, врываюсь в дома, людей бужу, ругаюсь! — Пухов повернулся к водителю, тот спокойно дремал, довольный подвернувшимися ночью клиентами. — Задумался, вспоминать начал, — спокойно продолжал Пухов. — В пятьдесят пятом он на сборах появился, еще никто, мальчонка, сопля худющая.

Седов задумчиво улыбался, согласно кивая.

— Смотрю, коечка у него заправлена образцово. Все посмеялись, а через неделю? Все заправляли, — как о великом событии сообщил Пухов. — Двое у нас покуривали, бросили…

— Точно… — мечтательно протянул Седов. — Помню, пришел как-то я поздно, Исаков приподнялся на кровати, глянул, снова лег. На следующий день в спарринге отказался работать.

— Все так было! — обрадовался поддержке приятеля Пухов. — Колька Севидов на Европе румыну посеченную бровь сорвал. Исаков с ним три года не здоровался… Я в пятьдесят девятом в финал первенства страны вышел, смотрю, у противника левая бровь подтекает, ни одного правого бокового не провел, проиграл. Из-за него, из-за Исакова! Он только похлопал меня по спине и подмигнул, разрешил дышать с ним одним воздухом. Эгоист?

— Точно, — согласился Седов радостно. — Кто у нас следующий? Поехали!

Пухов растерянно заморгал, вытащил блокнот, назвал водителю адрес, затем рассмеялся и спросил:

— Закурить осталось?

— Все, — Седов провел ладонью по карману. Водитель протянул Пухову пачку «Беломора».

— Кого ищете, ребята?

— Друга. Срочно найти требуется, — Пухов вынул из пачки несколько штук.


Поднялся Исаков, как обычно, в половине восьмого, мышцы побаливали, в основном же чувствовал он себя вполне сносно. Под глазами только разлилась синева. В ожидании завтрака развернул «Советский спорт».

«На ринге экс-чемпион» — так назывался отчет о первом дне соревнований. Заканчивался он многозначительным вопросом: «Молодость или опыт?»

До чего же глупо! Исаков отложил газету. Вспомнились старые споры с этим корреспондентом. Как его фамилия? Исаков вновь развернул газету. В. Катушев. Да, да, Катушев. Он был страстным поклонником восходящих «звезд». Стоило неизвестному парню прилично выступить, как Катушев разражался хвалебной статьей. Заслуги чемпиона ставились под сомнение. Катушев писал о них снисходительно, перечисляя их победы панихидным тоном. Его любимым лозунгом было: «Дорогу молодым!» Он был искренен, восторженно верил, что открывает нового олимпийца. Почему-то на меньшее он никогда не соглашался. Молодые ребята, подхлестываемые его звонкими фразами, пытались перескочить через ступеньку. Катушев забывал их быстро. Забывал сразу. Молодых много, не этот, так тот. Дорогу молодым! Неважно, что у способного парня закружилась голова, он сошел с ринга, практически не выходя на него. Есть другие. Дорогу молодым!

Исаков решил дать ему бой. Пытался объяснить, что молодость лишь потенциал, лишь упорный труд, творческий, союз с ветеранами может принести результат. Говорил, что не стоит мечтать об олимпийской короне раньше времени, в спорте каждую ступеньку необходимо брать с боя. Тогда Катушев обвинил Исакова в заземленности и бескрылости.

Наташа поставила перед ним тарелку с большим куском непрожаренного мяса и чашку кофе.

— Сахар не класть?

— Положи, малыш, я в весе.

— В три часа в «Баррикадах» новые мультяшки. Я взяла на работе отгул.

— Ты у меня, Наташа, тренером можешь работать, — Исаков разрезал мясо, убедился, что оно достаточно сырое, удовлетворенно кивнул. — Наталка, знаешь, что делают молодые боксеры перед боем, когда хотят скрыть мандраж? — спросил Исаков.

— Ты противный малый, Исаков. Когда ты нервничаешь, ты зеваешь. Во весь рот. — Наташа села напротив и начала завтракать: — Так пойдем на мультяшки?

— Не могу. Надо быть на работе.

— На дни боев освободить не могут? Без тебя МУР не обойдется?

— Обойдется. К сожалению. В другой раз, малыш. Сегодня дел много.


Отдел, которым руководил полковник Хромов, занимался раскрытием особо опасных преступлений. Раскрывая одно преступление, разыскивая конкретных преступников, в большинстве случаев сталкиваешься с совершенно другими делами и людьми, поэтому в производстве у любого инспектора уголовного розыска накапливаются основные дела и побочные. Все они требуют времени и сил, следователь торопит, прокурор и начальник проверяют! В этот день Исаков решил просмотреть материалы, скопившиеся в группе, так как показатели оставляли желать лучшего.

Начал он с Виктора и сразу натолкнулся на дело, которым, по его мнению, не следовало заниматься в Управлении уголовного розыска. Подростки ломали телефонные автоматы, наносили огромный вред, однако Исаков считал, что материал следует передать в районное отделение милиции.

Мягков пытался его отговорить.

— Петр, пускай Виктор доведет дело. Он сам нашел этих ребят, сам расколол. Они, паршивцы, в округе телефонов с полсотни разломали. Пятьдесят раскрытых краж…

— Не стыдно? — перебил Исаков.

— Нет. Такой учет работы придумал не я. Конечно, Николай Иванович скажет, что мы ерундой занимаемся. Когда же итоги подведут, все забудут, что это были телефоны-автоматы…

Исаков передал Виктору папку с материалами.

— Отдай в отделение по месту совершения преступления. Пусть другие процент раскрываемости таким образом повышают.

— Петр Алексеевич, я работал по грабежам, вышел на ребят случайно.

— Молодец, — Исаков поправил темные очки. — Когда отделение закончит расследование, пройдись по школам, поговори с педагогами, с ребятами, — он помолчал. — А сейчас сходи в буфет, нам поговорить надо.

Исаков считал неудобным выговаривать старшим товарищам в присутствии совсем еще молодого сотрудника. И в таких случаях выпроваживал его довольно бесцеремонно.

Когда Виктор нышсл, Попов, до этого молча сидевший на диване, скатал:

— Зря, Петр. Виктор — парень отличный, — он вынул изо рта мундштук, нехотя добавил — С ним мягче надо.

— Хорошо… хорошо… Лучше скажите, чем вы сейчас занимаетесь, — резко спросил Исаков.

— Ломбарды проверяю. Пытаюсь вещички найти. По делу Голиковой.

— Такое старье ломбард не принимает. Зря время теряете.

— Планчик-то Николай Иванович утверждал. Он в розыскном деле профессор, Попов кашлянул. — Если по-вашему, то заслуженный мастер спорта.

Исаков весело рассмеялся; Мягков, которого угнетала напряженная атмосфера, обрадованно поддержал Исакова; Попов решил, что пошутил удачно, заулыбался.

— С какого числа ломбарды проверяете? — оборвал веселье Исаков.

— Пятый день. Там, знаешь ли, есть где повозиться, — снова ощетинился Попов.

— Повозиться в последнее время вы стали мастера.

Попов поднялся, одернул пиджак, посмотрел на Исакова удивленно. В таком тоне с Поповым не разговаривал даже комиссар.

Старый инспектор тяжело пошел к двери, оглянулся, снова долго посмотрел на Петра.

— Теперь за меня возьмешься? — спросил Мягков.

Исаков не ответил, снял очки, потер ладонями лицо и спросил:

— Поедем в район?

Мягков посмотрел на льющийся из окна солнечный свет, на Исакова и, помявшись, ответил:

— Давай я один съезжу. Жарко сегодня, — он хотел добавить, что надо беречь силы, ведь вечером бой, но, зная, что Исакову ничего доказать нельзя, промолчал.

В машине Исаков молчал, вспоминал разговор с Поповым. Он, Исаков, прав: Виктора надо приучать к серьезной работе, не давать размениваться. Можно было, конечно, Попову это объяснить. А какого черта? Опытнейший человек, сам отлично знает.

Мягков развалился на сиденье, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, слегка ослабил узел галстука.

В последнее время Мягков все больше задумывался, каким образом получилось, что он в подчинении у Исакова.

Почему вообще в жизни все складывается не по заданному плану? Мечтал об адвокатуре — работает в уголовном розыске. Начал работу так удачно, а сегодня стоит на ступеньку ниже, чем десять лет назад. Когда полковник, решив подстегнуть самолюбие Мягкова, назначил старшим Исакова, он, Мягков, лишь внутренне рассмеялся. Предвкушая торжество, был уверен, что Петр не справится и Хромову при всем отделе придется признать свою ошибку. Петр уперся, работал сутками, не только справился, стал чуть ли не лучшим в управлении. Тогда Мягков придумал для себя оправдание, мол, все к лучшему. Что такое старший группы? Зарплата та же, ответственности больше. За спиной Исакова спокойно можно поступить в аспирантуру, заняться вплотную кандидатской. Где аспирантура? Где диссертация?

Он же прекрасно понимает, что талантом его Бог не обидел, во многом он способнее Исакова, например, в умении работать с людьми.

— Тебя за эту самую безжалостность не любят, — сказал он, подумав, добавил — Люди не замечают, что ты к себе еще безжалостнее, чем к другим.

Исаков не отвечал. В темных очках он был еще более непроницаем. Сухой и собранный, он производил впечатление человека непоколебимого, удачливого и всеми любимого. Ничего этого у Исакова не было. Этот выезд в район — просто бегство. Уйти домой и лечь — не хватает мужества, оставаться в управлении и работать — не хватает сил.

С Пуховым и Седовым Исаков встретился за два часа до боя. Увидев виноватые лица друзей, он рассмеялся, опередив их, сказал:

— Привет, ребята! Вы что же, рассчитывали так быстро поймать преступника?

Жестикулируя, с красочными подробностями, Пухов рассказал о ночном путешествии. Исаков слушал очень внимательно, чем немало удивил старых боксеров.

— Молодцы. Составьте мне два списка. Первый — у кого вы были. Второй — кто из них сегодня придет в зал, — видя недоумение друзей, он пояснил: — Если вы побывали у преступника, то сегодня он придет сюда обязательно. Придет, чтобы доказать свою невиновность. Он увидел, что фоторобот на него не похож, понял, что бояться ему нечего, придет, обязательно покажется вам на глаза, спросит, как дела. Попытается помочь в розыске.

— А если мы у него не были? — спросил Седов.

Исаков развел руками.

— Дай-ка фоторобот, Валя, — обратился он к Пухову, зятем продолжал: — Забудьте о внешности, попробуем подойти с другой стороны. Мы же знаете наших ребят. Кто из них способен на преступление? Вспомните характер каждого.

Договорившись о встрече на завтра, Исаков ушел. Пухов проводил взглядом его высокую поджарую фигуру, хлопнул Седова по плечу.

— Порядок, Седой! Петр нас снова запряг, теперь будем вкалывать.


Исаков отметил широкие юношеские костлявые плечи своего будущего противника, его нагловатую усмешку, пожал ему руку и, как бы между прочим, сказал его тренеру:

— Твои ученики, Василий, всегда отличались хорошими боковыми.

Когда он отошел, юноша повернулся к тренеру.

— Он уже все обо мне знает, Василий Николаевич.

— Что он знает? Не вздумай его бояться. Одно имя осталось. Работай побыстрее, и он твой.


После утренней стычки Попов решил проучить мальчишку. В своем кабинете он долго сердито сопел, грыз мундштук, обдумывая план предстоящей мести, вдруг вспомнил, как неделю назад присутствовал на допросе, который проводил Исаков. Петр допрашивал официантку Голикову. Она могла опознать давно известного Попову рецидивиста Кирюшина, которого подозревали в совершении дерзкого преступления. Голикова не хотела давать показания, Попов видел, что ее пугает напор Исакова, что женщину надо допрашивать мягче, ничего не писать при первой беседе. Он хорошо знал таких людей, чей девиз — ни во что не вмешиваться.

В тот день Попов промолчал, сейчас вспомнил Голикову, поехал в кафе, долго сидел за ее столиком, благо посетителей почти не было. Официантка его не узнала, и Попов пил кофе, приглядываясь к женщине, слушал, как она переговаривается с товарками, затем сам включился в общую беседу. Солидный и ненавязчивый, Попов не походил на ухажера, девушки охотно приняли его в компанию. Так он просидел два часа, выяснил, что скоро будет пересменка, дождался, пока Голикова выйдет, н долго ехал с ней в троллейбусе. Женщина не видела старою инспектора и, когда он при выходе подхватил ее тяжелую сумку, удивленно взглянула на него, затем испуганно отстранилась. Напомнив об их первой встрече в МУРе, Попов по реакции Голиковой окончательно убедился, что она видела и может опознать преступника.

Они сидели на лавочке сквера, молчали. Попов знал, что торопить свидетельницу нельзя. Наконец она заговорила сама, долго объясняла, почему боится давать показания. Попов грыз мундштук и кивал, согласился, что она права полностью, но не уходил. Сидел, молча ждал, и женщина, не выдержав, все рассказала. Сначала выслушав, а затем в ближайшем отделении милиции записав показания, Попов, обрадованный, поехал в управление. Теперь-то он утрет нос мальчишке, теперь они выяснят, кто из них возится, а кто работает. Он еще не доехал до управления, как постепенно чувство радости и злорадства оставило его. Чему радоваться? Нашел преступника? Так ведь не этому обрадовался. Петра нужно было поправить неделю назад. А он промолчал, неделю потеряли. Кирюшин мог совершить еще одно преступление. Мог убить, потому что старший инспектор Попов стал медлителен. Исаков прав. Он снова будет драться сегодня с молодым парнем, будет драться не для того, чтобы доказать что-то ему, Федору Попову. Надо срочно найти Кирюшина. Сначала заглянуть в зал, пусть Исаков знает: одним делом будет числиться меньше.


Утром Попов прогуливался у кабинета начальника отдела. Как обычно, Хромов приехал около девяти.

— Здравствуй, Федор, — сказал он, не останавливаясь.

— Коля, я хотел попросить тебя…

Попов уже лет пятнадцать не называл его по имени. Хромов удивился, кивнул старому товарищу, пригласил в кабинет.

Попов достал из кармана сложенный вчетверо листок, молча протянул начальнику. Хромов прочитал, снял очки, потер переносицу.

— Может, сядешь? Выкладывай, что случилось.

Попов сел, пожал плечами, вздохнул.

— Стар стал. На пенсию пора… — Хромов молчал, постукивая очками по столу, смотрел вопросительно, и Попов добавил: — Я уж пару лет без огонька работаю… По-старому пороху не хватает.

Хромов вновь перечитал рапорт, убрал его в стол.

— Не вовремя ты, Федор, Исакова бросаешь.

— Петру нужны люди другие, — ответил Попов и перешел на официальный тон: — Товарищ полковник, прошу моему рапорту дать официальный ход. И еще, — он кашлянул, — вы прикажите Исакову, чтобы он сегодня этот чертов бокс прекратил. Нельзя так.

— Хорошо, Федор Владимирович, в отношении вашего рапорта я посоветуюсь с комиссаром, — ответил Хромов.

Попов неторопливо вышел, Хромов сделал запись в настольном календаре, затем нагнулся к селектору:

— Петр Алексеевич?

— Слушаю, Николай Иванович.

— Зайдите ко мне. — Хромов вынул из стола рапорт Попова, когда Исаков вошел, передумал и спрятал рапорт назад в ящик.

Увидев на Исакове темные очки, Хромов раздраженно спросил:

— Вы что, на кинофестивале?

Исаков снял очки, отвернулся. Хромов успел заметить синяк под глазом и сказал:

— Извините, лучше в очках, — деланно бодрым голосом продолжал: — Поздравляю, Петр Алексеевич, дело по изнасилованию вы раскрыли. Выправляешься потихоньку.

Одобрение начальника разозлило; вместо того, чтобы похвалить Попова, Исаков сказал:

— Попов проснулся. Его заслуга.

Хромов достал рапорт Попова. «Проснулся» — слово-то какое отыскал обидное. Полковник перечитал короткие строчки, язык канцелярский: «Прошу Вашего ходатайства перед вышестоящим командованием… Тридцать один год…» Хромов снова убрал рапорт.

— Попов — хороший работник, если бы не образование.

Исаков слушал вежливо, но равнодушно, и полковник замолчал. В чем-то этот равнодушный парень Исаков виноват, раз Федор решил уволиться.

— Теперь таких работников нет. Попов старая гвардия, из настоящих.

— Он неплохо закончил последнее дело, я, честно сказать, не ожидал, — ответил Исаков несколько удивленно.

— У вас все, Петр Алексеевич? — спросил Хромов, вспоминая, что сам вызвал Исакова, кажется, похвалить, поддержать собирался, сейчас забыл об этом. Спохватившись, полковник сказал: — В девятнадцать часов мы с вами идем к комиссару.

Исаков снял очки.

— У меня вечером операция.

— Ну, если операция… Задержание — причина уважительная. У меня к тебе просьба, Петр. Хватит бокса. Ты же видишь, бессмысленно это, шансы на успех ничтожны.

— Хорошо, что просьба, — сдержанно ответил Исаков. — Я подумаю. А насчет шансов, так я в уголовном розыске выполнял и более бессмысленную работу. Картотеку военкомата помните?

Хромов помнил, у него была отличная память, особенно на свои ошибки.

— Вы правы, Исаков. Поступайте, как считаете нужным.


Молодой почтальон, в котором сразу угадывался подрабатывающий студент, застегнул сумку, расписался в ведомости и сказал:

— Люблю пенсию людям приносить. Словно это я сам отдаю людям собственные деньги. Я такой добрый! — Он рассмеялся, выскочил на улицу.

Почтальон, насвистывая, радуясь веселому теплому дню, отправился в свой микрорайон. На секунду он задержался у футбольной афиши, затем вошел во двор.

От самого почтового отделения за юношей неотступно шел широкоплечий мужчина. Он ждал, пока почтальон стоял у афиши. Видимо, он знал маршрут почтальона, потому что во двор мужчина вошел первым, шагал не оглядываясь, на ходу надел черные кожаные перчатки, неожиданно присел, как человек, у которого развязался на ботинке шнурок.

Когда ничего не подозревавший юноша проходил мимо, мужчина выпрямился, нанес почтальону неожиданный удар в челюсть, подхватил за талию, аккуратно опустил на землю. Преступник вынул из сумки деньги, сунул вместе со снятыми перчатками в карман, оглянулся. Через минуту почтальон пришел в себя, через две он уже звонил по телефону, через десять оперативная группа была на месте преступления.

Исаков следил за экспертом НТО, который осматривал землю. Почтальон был здесь же, тихо переговаривался с Мягковым, который что-то записывал в блокнот. Затем, вырвав листок, он отдал его опустившему голову почтальону.

Исаков с Мягковым прошли подъезд, из которого выходил преступник, и оказались на улице.

— Теперь ты не сомневаешься, что преступник боксер? — спросил Исаков. — Сохранил своеобразную порядочность, отыскал среди почтальонов мужчину. Видно, на женщину рука все-таки не поднимается.

— Да, да. Где его искать?

Несколько секунд приятели стояли молча, смотрели на мелькавшие лица суетливых, куда-то спешивших москвичей. К ним подошел почтальон и прервал затянувшееся молчание.

— Вы просили меня не уходить.

— Да, да, — Мягков кивнул. — Идемте.

— Минуточку, — Исаков взял почтальона под руку, юноша вздрогнул, такая жесткая у этого человека была ладонь: — Покажите руки, — юноша не понял. Исаков осмотрел его ладони, провел по локтям, затем по коленям. — Нигде не болит?

— Нет. Здесь только, — юноша тронул челюсть.

— Странно, — Исаков вернулся во двор, попросил почтальона снять пиджак и рубашку.

Исаков обследовал его словно доктор, гладил локти и колени, внимательно осмотрел пиджак и заулыбался.

— Вы утверждаете, что упали? — спросил Исаков, когда юноша оделся.

— Да! Вы не верите? Даю честное слово, что…

— Стоп! Все в порядке, юноша, я вам верю. Верю каждому слову, — Исаков повернулся к Мягкову. — Игорь, договорись с товарищем, чтобы вечером он был в зале. И сумку захватил с собой.

Группа вернулась в управление. Виктор закрылся в кабинете, где начал официально допрашивать почтальона. Исаков перешел в кабинет Мягкова.

— Нет сомнения, почтальон говорит правду. Но почему, упав на асфальт, он даже не поцарапался, не ушибся? — Исаков сделал паузу, затем продолжал: — Ответ может быть лишь один. Как ни парадоксально, преступник, нокаутировав почтальона, поддержал его, уложил на асфальт аккуратно. Почему? Боялся, что парень, упав, может разбиться? Откуда такая мысль? Видимо, преступник узнал, что Федякин, ударившись головой, скончался. Где преступник мог узнать об этом? Только в спортзале. Я по дороге выяснил, что болтун Виктор сообщил об этом моему товарищу Валентину Пухову.

Мягков смотрел удивленно.

— Трепач Валька сболтнул кому-то.

— Кто-то передал еще кому-то, тот, в свою очередь, рассказал… — добавил Мягков.

— Ошибаешься, Игорь! — Исаков быстро расхаживал по кабинету. — Сколько преступник взял у Федякина? Шесть тысяч с лишним. А у почтальона? Триста сорок семь с копейками. Не сходится! Взяв крупный куш, преступник всегда стремится взять еще больше. Сегодняшним преступлением он хочет нам доказать, что мы далеко от него. Улавливаешь? Если бы сообщение о смерти Федякина поступило к преступнику через десятые руки, он бы затаился. Мои ребята спугнули его, уверен, что они с преступником говорили, он испугался, сегодняшним грабежом пытается сбить нас с толку.


Исаков не собирался выходить на ринг, бой со Смирновым был бы бессмысленным самоистязанием. Молодой, опытный и техничный, Смирнов в лучшие годы Исакова оказался бы серьезным противником. Помахивая чемоданчиком, который он взял с собой, чтобы никто не догадался о принятом решении, Исаков приехал в спортзал раньше обычного. Еще не начали работать «мухачи». Седов и Пухов встретили его у входа. Исаков усадил их в еще пустом буфете, с деланно строгим видом взял Пухова за лацкан пиджака.

— Валя, кому ты рассказывал, что инкассатор в больнице умер?

Пухов изобразил недоумение и обиду, возмущенный Седов тихо выругался. Через минуту Пухов, признавшись, что действительно рассказал о смерти инкассатора, назвал четыре фамилии.

— Я же хотел как лучше, — оправдывался он.

— Впервые твоя болтливость, кажется, принесла пользу, — успокоил его Исаков. Предупредив, чтобы приятели никуда не уходили, он вышел.

Необходимо побыть одному, сосредоточиться, выработать точный план действий. Сейчас ошибиться — значит упустить преступника, оставить его на свободе на неопределенное время. К своему стыду, Исаков не сумел вспомнить ни одного из названных Пуховым. Надо увидеть в лицо.

Он вернулся в зал.

— Вот что, Петр, — сказал решительно Седов, останавливая Исакова в коридоре и отводя в сторону. — Мы так решили, — он оттеснил пытавшегося вмешаться Пухова. — За троих мы ручаемся, и ты их не трогай. Настоящие ребята. — Расценив молчание Исакова как протест, Седов еще больше ссутулился, наклонив голову, зашептал: — Сказал — ручаюсь! Не марай ребят, Петр! Не позволю, слышишь?

— Спасибо, — Исаков отстранил жилистый кулак Седова.

Пухов, которому очень хотелось что-то сказать, топтался рядом, вдруг тронул Исакова за рукав и зашептал:

— Петр, у буфета в синем костюме. Я вчера ему рассказал об инкассаторе.

У буфета стояла группа болельщиков, мужчина в синем костюме что-то говорил, его слушали, улыбаясь. Исаков видел только его профиль, знакомый, явно знакомый парень. Но кто такой?

— Мясник. Помнишь? — спросил Пухов.

— Куркин. Иван Куркин, — подсказал Седов.

— Да, да, конечно, — Исаков прошел мимо Куркина и его друзей, чувствуя, что они смотрят ему в затылок.

Исакову срочно нужен был кто-либо из товарищей по работе, но, согласно договоренности, и Мягков, и Валов должны были появиться в зале позднее, когда объявят, что Исаков с соревнований снимается. Он решил уже звонить сам, когда увидел Попова. У старого инспектора был сегодня отгул. Исаков удивился и обрадовался неожиданной помощи.

— Федор, срочно проверь по картотеке. Куркин Иван, кличка Мясник, лет тридцати пяти.

Попов не ответил, лишь кивнул. Исаков почувствовал облегчение от присутствия этого спокойного, уверенного человека.

Иван Куркин?

Конечно. Исаков помнил Куркина. Средневес, затем полутяж, он обладал нокаутирующим ударом с обеих рук, особенно сильна была левая. Бой, как правило, он заканчивал досрочно.

Сколько же прошло лет? Одиннадцать? Нет, двенадцать. Все с нетерпением ждали их встречи. Исаков был чемпионом страны и Европы, но сокрушающие удары Куркина быстро создали ему славу. Лишь немногие знатоки, посмеиваясь, предостерегали от скоропалительных прогнозов. Исакову Куркин активно не нравился. На ринге он работал, как говорят боксеры, грязно. Иногда бил открытой перчаткой, рвал противнику брови, мог попасть ниже пояса, за что его и прозвали Мясником. Однако его любили, почему-то считалось, что боксирует Куркин в истинно «русской» манере, пренебрегая защитой, шел в атаку, сокрушал сильными ударами. Исаков считал его успех временным, в своей победе не сомневался. Они не встретились. Исаков прибавил в весе, перешел в полутяжелый. Куркин работал в среднем. Затем он тоже перешел в полутяжелый. Вместе жили на сборах, тренировались. Все с нетерпением ждали их встречи. Буквально за месяц до первенства страны Исакова неожиданно вызвали в дисциплинарную комиссию Комитета физкультуры, стали расспрашивать о Куркине.

Какой человек, товарищ? Через несколько дней выяснилось, что он подрался на улице, сломал человеку челюсть. Исаков, он уже тогда состоял во Всесоюзном тренерском совете, — настоял на дисквалификации Куркина на год. Многие решили, что его принципиальность не более чем стремление убрать опасного соперника. Исаков хотел было встретиться с Куркиным, предложить вместе готовиться к первенству следующего года. Хотел, да не сделал. Уехал за границу, затем начал работать в МУРе, забыл.

Куркин на ринг не вернулся. Не появился он и среди зрителей. Скоро о нем забыли все. Был человек — и нет его. Забыли.

Исаков растерянно посмотрел на себя в зеркало, повернулся к нему спиной. С противоположной стены тоже смотрел Петр Исаков.

Он вышел из тренировочного зала, начались бои, в коридоре почти никого не было. Исаков остановился у стенда с таблицей розыгрыша, не мог сосредоточиться, найти свою фамилию, когда кто-то мягко тронул его за локоть.

— Петр Алексеевич.

Он повернулся, рядом стоял корреспондент «Советского спорта» В.Катушев. Он был человеком с мягкими движениями, тихим, вкрадчиным голосом и осторожной, извиняющейся улыбкой.

Исаков, молча, чуть наклонил голову.

— Вы будете сегодня выступать? — Катушев теребил футляр фотоаппарата, решая, открывать его или нет. — Не скрою, ваше возвращение на ринг меня потрясло. Вы отчаянно смелы, раз решили на собственном примере доказать правоту своей теории.

Исаков удержался, не спросил, о какой теории именно идет речь. Хотел было откровенно признаться, что не спортивные цели преследует он сегодня. Начал даже подбирать слова, но В. Катушева как будто не интересовало мнение собеседника.

— Вы не можете обижаться, Петр Алексеевич, я объективно отмечаю ваш опыт и мужество.

— Я всегда не сомневался в вашей объективности и высоком понимании спорта, — Исаков поклонился и пошел в зал.

Оглядев места участников, он подошел к Пухову, тронул за плечо и указал на выход. Когда тот подошел, Исаков объяснил, что просит не спускать глаз с Куркина. Ненавязчиво преследовать его везде: в холле, у буфета, даже в туалете. Любыми средствами задержать его до конца соревнований.

— Сделаем, — ответил Пухов. Исаков видел, как он и Седов, поднявшись со своих мест, сели рядом с Куркиным.

Следующий бой легковесов знатоки, видимо, считали неинтересным, так как многие вышли в коридор. Куркин, Седов и Пухов направились в курительную, здесь и нашел их Исаков.

— Привет, Иван, — сказал он Куркину, словно они лишь вчера расстались.

— Ребята, это же сам Исаков, — Куркин поклонился. Был он все так же кряжист и сутуловат, так же тяжелые веки прикрывали глаза.

Исаков старался в них не смотреть. Не ответив на выпад Куркина, взяв у Пухова сигарету, он стал расспрашивать о Смирнове. Боксеры хвалили молодого коллегу. Куркин слушал молча, неожиданно перебил:

— Слышал я, что Смирнов вчера пил пиво, — заметив недоумение Пухова и Седова, пояснил: — Не положено боксеру выпивать. — Куркин тяжело повернулся к Исакову: — Может, снимешь его с соревнования? Зачем тебе нужен такой тяжелый противник?

Исаков, не поднимая глаз, скользил взглядом по широкой спине Куркина.

— Я ведь не боксировать пришел, Иван, — оправдываясь, ответил Исаков. — У меня сегодня один человек деньги занял, я зашел должок получить. — Он совсем опустил голову, сосредоточенно разглядывая ботинки.

— Снимаешься! — Куркин довольно хохотнул. — Всегда трусоват был, показуха одна.

Исаков жестом остановил пытавшегося вмешаться Пухова.

— Говорю, один человек деньги занял. Боюсь, не отдаст, — Исаков поднял голову, уперся взглядом в глаза Куркина. — Взял в двенадцать часов семь минут триста сорок семь рублей семьдесят пять копеек, — они смотрели друг другу в глаза, не отрываясь. Противоестествен был этот долгий взгляд в упор. По лицу Исакова медленно расплывалась улыбка: — Может, он отдаст триста сорок семь рублей семьдесят пять копеек?

Куркин провел ладонью по лицу, откашлялся, сплюнул в угол.

— Раз твоего боя не будет, я пойду, пожалуй. Жалко, — он деланно засмеялся. — Представляю это зрелище!

— Почему не будет? — лениво протянул Исаков. — Рано еще, придет время, переоденусь.

Островерхов подошел к двери с табличкой «Главная судейская коллегия» одновременно с грузным мужчиной в белом костюме, с круглой эмблемой на груди — «Главный судья».

— Здравствуй, Виталий Иванович, — судья открыл перед тренером дверь.

Островерхов, поблагодарив кивком, вошел в судейскую.

— Исаков снимается, — сказал он тихо. Все присутствующие замолчали и повернулись к Островерхову.

— Правильно!

— Ясно было! Зачем лез?

Старый тренер вспомнил, что забыл написать заявление, заверить его у врача. В общем-то дело бессмысленное, Петра наказать и дисквалифицировать нельзя. Но порядок существует. Островерхов взял лист бумаги, начал писать, когда в судейскую быстро вошел Исаков, оценил ситуацию, одной рукой смял бумагу, другой подхватил тренера за локоть, уже на пороге, через плечо бросил:

— Шутка!

Островерхов пытался вырваться, Петр вел его по тесному коридору, улыбаясь, шептал:

— Иваныч, на нас смотрят. Спокойно, старина. Не могу я, старина, отказаться. Пусть лучше убьют.

— Дурак. Упрямый дурак, — устало и безнадежно сказал Островерхов.

Исаков одевался и равнодушно решал: что конкретно его заставляет подняться на ринг? Федякина, которая крутила пуговицу кофточки? «Это понятно, у вас работа. Я-то за костюмом Мишиным пришла». Куркин? «Всегда трусоват был. Одна показуха». Исаков прекрасно понимал, что раз уж выходит на ринг, обязан думать лишь о боксе, все остальное в сторону. Он пытался сосредоточиться, составить план боя, но видел только Куркина. Неужели тогда, двенадцать лет назад, он из-за дисквалификации сошел с рельсов, сделал первый шаг к преступлению? Не подними тогда Исаков скандал, Куркина бы не дисквалифицировали. Он не бросил бы спорт, остался человеком. Федякин был бы жив. Исаков вспомнил последнюю фразу своего выступления на тренерском совете: «Спорт воспитывает мужественных людей, а не хулиганов. Им не должно быть места в наших рядах». Красивые, правильные слова. Слова. Слова. Ведь хотел встретиться с Куркиным, поговорить по душам.

Куркин… В курительной, когда Исаков назвал, сколько денег было взято у почтальона, и посмотрел Куркину в глаза, произошло короткое замыкание. Обоим все стало ясно. Если бы начать допрос мгновенно, Куркин сознался бы. Он почувствовал, что выдал себя. Сейчас он опомнился, взвесил все, понял — доказательств нет.

Разминаясь и пытаясь анализировать ситуацию, Исаков не заметил, как в раздевалку вошел Попов. Он встал у стены, терпеливо ждал. Когда Исаков, вытираясь полотенцем, взглянул на Попова, тот подошел.

— В шестьдесят втором два года за хулиганство, в шестьдесят седьмом — четыре за грабеж. Освободился в прошлом году, в сентябре.

Исаков кивнул. Попов осуждающе оглядел его, пожал широкими плечами, что-то недовольно бормоча, вышел в коридор.

Судья-информатор пригласил на ринг. Исаков бросил полотенце тренеру, привычно наклонил голову, двинулся по знакомому коридору. Зал встретил аплодисментами, но Исаков плохо слышал их. Что-то он забыл, что еще надо сделать? На полпути он остановился, осмотрел места участников. Пухов чуть поднял руку. Исаков изменил направление, подошел. Куркин сидел между Пуховым и Седовым. В это время на ринг поднялся Смирнов, зрители не смотрели на Исакова, приветствовали молодого чемпиона. Куркин поднял голову, перекрывая шум, крикнул:

— Иди, что стоишь?

Исаков не знал, что ответить, он молча смотрел на Куркина. Тот неловко заерзал на скамейке, хотел встать, но Пухов с Седовым удержали его.

— На ринг вызывается Петр Исаков! — Судья-информатор, хотя сидел в двух шагах, сказал эту фразу в микрофон.

Исаков занял свой угол, наканифолил боксерки, помог Островерхову снять с себя джемпер — все делал автоматически, не думая.

— Петр! — вытирая ему лицо, Островерхое ударил по щеке. — Очнись, иначе он нокаутирует тебя первым ударом.

— Пустяки, старина, — Исаков оперся на тугие канаты, присел. Неожиданно он почувствовал слабость, начало подташнивать. Почему пустяки? Он, Исаков, будет валяться на ринге. И нокаутируют не первым ударом, сначала под свист и аплодисменты измордуют. Зачем это нужно? Озноб, затем холодный пот. Все в одну секунду. Когда-то, тысячу лет назад, сойдясь с противником в клинче, Исаков удивился, что тело боксера было холодным. Страх? Недаром говорят, что страх леденит.

— Иди, Петр! — повторил Островерхов, даже толкнул.

Исаков повернулся лицом к центру ринга, там, улыбаясь, протягивая руки, ждал Смирнов. Впервые Исаков, пожимая перчатки, не заглянул противнику в глаза. Произнес дежурные фразы судья, боксеры вновь вернулись в свои углы.

Смирнов улыбался тренеру, кивнул. Они договорились, что молодой боксер предложит игровой бокс в среднем темпе. Исаков поймет, бой пройдет ровно, с небольшим преимуществом Смирнова, в третьем раунде он не будет форсировать ситуацию, сделает ровно столько, сколько необходимо для победы. Не больше.

Островерхов вытер ученику лицо, ничего не сказал, лишь повернул и подтолкнул в спину. Исаков пытался найти взглядом Куркина, не удалось, посмотрел на Смирнова, шагнул, протянул руки.

— Бокс!

Боксеры не двигались, публика, застыв в ожидании, тяжело вздыхала. Этот бой не походил на предыдущие. Разрушив миролюбивые планы Смирнова, Исаков пошел в атаку, он не выжидал, не экономил силы, мягко, по-кошачьи двинулся вперед, легко тронул перчатки Смирнова, как бы приглашая поиграть, тут же обрушил на него тяжелую серию ударов. Ошарашенный Смирнов отступил.

Зрители начали вставать, через несколько секунд стояли уже абсолютно все. Даже главная судейская коллегия поднялась из-за своего стола.

Исаков дрался яростно, ничего подобного в предыдущих боях не было. В абсолютной тишине слышались лишь дыхание бойцов и звуки ударов. Исаков рвался вперед. Смирнов пытался в ближнем бою захватить ему руки. Исаков рвал связку и бил. Он атаковал из всех положений, почти каждый удар мог закончить бой. Постепенно Смирнов опомнился, теперь атака перехлестывала атаку.

Пухов смотрел широко открытыми глазами, шептал:

— Исаков! Вот он, Исаков!

— Пошел ва-банк — Седов схватил приятеля за плечо. — На сколько его хватит?

— На один раунд, — Пухов втянул голову в плечи, вздрагивал, словно под тяжелыми ударами на ринге. — Ищет шанс. Исаков! Вот он, Исаков! Смотри, Иван, как дерется мужчина, — он схватил Куркина за плечо, ожесточенно тряс, сам, не отрываясь, смотрел на ринг.

Куркин молчал. Зал аплодировал, словно уже объявили победителя.

Исаков знал, что такой темп может выдержать лишь один раунд. Неожиданно ему стало весело. Бездумно-весело и легко, как человеку, красиво прокучивающему последний рубль. Он, Исаков, вновь победил себя, пусть до конца остались считанные секунды. Этот конец не будет бесславным. Исаков ведет свой последний бой как мужчина. Чувствуя, что силы вот-вот оставят его, он начал опускать правую руку, стал нырять, выбирая момент для решающего удара. Во время очередной атаки Смирнова Исаков открылся окончательно, бросился вперед, стремясь нанести свой сокрушительный правый апперкот. Смирнов опередил, встретил ударом. Исаков на секунду остановился, рухнул лицом вниз.

По рингу плыл зеленый туман, канаты почему-то были натянуты под самым потолком. Тихо. Ни единого звука, как в аквариуме. Исаков встал на колени, ринг завертелся, зал обвалился громом аплодисментов и режущим свистом.

— Аут! — крикнул судья и махнул рукой.

Смирнов бросился к Исакову, поднял, повел в угол. Островерхое подставил стул. Смирнов оттянул ногой канаты, помог уйти с ринга.

— Смирнов! — судья подбежал к покидавшим ринг боксерам. — Я должен объявить победителя!

Боксер пожал ему руку, вместе с Исаковым вышел из зала. Ринг был пуст, судья-информатор, неловко кашлянув в микрофон, быстро проговорил:

— Победил Владимир Смирнов, — он опустил слова: «нокаутом в первом раунде». — На ринг вызываются…

Попов сидел среди зрителей, щурился на яркий квадрат пустого ринга, грыз мундштук, угрюмо посапывал. Старый инспектор ничего не понимал в технике и тактике бокса, но, как сам любил выразиться, «в человеках разбирался прилично». Видя сегодняшнее отчаянное мужество Исакова, Попов лишь тихо ругался, но то, как он упал лицом вниз, выбило старого инспектора из колеи. Он понял: Исаков не имел шансов в этом бою, отлично зная это, он все-таки вышел на ринг. Не отказался.

Попов поднялся, наступая кому-то на ноги, двинулся к выходу. Начался полуфинальный бой тяжеловесов, зрители удивленно поглядывали на угрюмого сутулого человека, который, не глядя на ринг, проталкивался в дверь.

Исаков, Смирнов и Островерхов вошли в раздевалку, тренер почему-то улыбался, облегченно вздыхал и говорил:

— Кончилось! — Он рассмеялся. — Думал, умру, а вот живой, и ничего.

Смирнов снял с Исакова перчатки, стал разбинтовывать ему руки. Дверь приоткрылась, Смирнов резко повернулся, дверь быстро захлопнули.

— Ошарашили вы меня, Петр Алексеевич, — виновато сказал он, — потому так и получилось.

— Все правильно, Володя, — Исаков откинул голову, вздохнул. — Ни разу в нокауте не был. Лежал однажды с американцем, встал. Помнишь, Иваныч?

— Мальчишка! — Островерхов схватил ученика за голову и стал ощупывать. — Все в норме… бровь не потекла, под левым глазом немножко.

Закончился последний бой, и публика поднялась с мест, но когда самые торопливые вышли из зала, то увидели, что в проходе, лицом к ним, с равным интервалом между собой, неподвижно стоят два солдата, подполковник милиции Мягков и лейтенант Валов.

— Нельзя? — спросил кто-то.

— Пожалуйста! Проходите, пожалуйста! — громко сказал Мягков, затем повторял эти слова, пока недоуменно оглядывающаяся публика проходила сквозь этот неподвижно стоявший живой забор.

— Ловят кого-то! — громко сказал один из старых боксеров.

Людской поток замедлил движение.

— Теперь не уйдет.

Люди, уже прошедшие сквозь кордон, не выходили на улицу, послышались шутки:

— Быстрее! Или боитесь?

Но шутников не поддержали, люди шли медленно, даже задерживались на секунду, и каждый смотрел солдатам в лицо.

Людей в зале становилось все меньше и меньше, наконец вышли последние.

И в этот момент в коридоре, за дверью, раздались неуверенные шаги. Все повернулись и замолчали. Держа голову неестественно прямо, в дверях появился Исаков, следом с его чемоданчиком вышел Островерхов. Исаков посмотрел на Мягкова, тот махнул рукой, из толпы вынырнул почтальон с сумкой через плечо. Он встал рядом с Исаковым, они повернулись к двери. Вновь в коридоре послышались шаги. Пухов и Седов вывели Куркина. Почтальон, который не знал грабителя в лицо, инстинктивно шагнул к Куркину. Седов с Пуховым отошли в сторону. Куркин стоял один, десятки людей напряженно следили за ним. Он узнал почтальона, попятился. Солдаты сделали несколько шагов вперед, только тогда Куркин увидел и солдат.

— Да берите вы его! — вдруг крикнул из толпы Попов. Возглас вырвался у него непроизвольно, прозвучал как выстрел, как сигнал к действию.

Рванулся с места Куркин, побежал не назад — бросился к Исакову. Лишь одно желание владело преступником — ударить, топтать ногами, хотя бы укусить, конечно, лучше всего, убить Исакова.

Седов и Пухов схватили Куркина. Седов тяжело вздохнул, прикрыл глаза.

— Не смей!

Окрик Исакова остановил старого боксера. Он с сожалением разжал кулак, сплюнул под ноги.

— Подлюга! — пытаясь получить максимальное удовольствие, попросил: — Дайте я наручники надену.

Но и в этом ему было отказано. Попов подошел к Куркину, сдернул с него галстук, ловко связал преступнику руки.

Солдаты, почтальон, Виктор и Попов увезли Куркина.

— До встречи, ребята, — Исаков оглядел присутствующих. — Простите за плохой бокс. Из вашего Смирнова большой боксер вырастет.

Пухов толкнул Седова в бок.

— Может, он тебе спасибо сказал? Лично мне — нет.

— Отстань! — огрызнулся Седов.

Мягков ждал Исакова в машине.

— Поздравляю, Петр.

Исаков хотел ответить, что финал Мягков придумал отличный, но промолчал. Зачем говорить, если Игорь сам все знает?

— Видал, какие в боксе ребята? — усаживаясь рядом, сказал Исаков и вдруг похлопал приятеля по опавшему животу. — Подполковник, куда животик девал?


Исаков проснулся, с трудом перевернулся на спину и понял, что встать не сможет. Тело не то что болело, просто валялось на тахте отдельными частями, которые и не собирались соединяться и подчиняться воле хозяина. Кто здесь хозяин? Исаков жалобно охнул.

— Проснулся, лев? — Наташа вбежала в комнату, отдернула занавески. — Быстрее, жду тебя, не делаю гимнастику. Вставай, гладиатор! Пират двадцатого века!

Она выскочила из комнаты, чтобы Исаков смог подняться один, в уверенности, что никто не видит его минутной слабости. Надо его заставить сделать гимнастику: во-первых, ему станет легче, во-вторых, он одержит эту маленькую победу, будет горд целый день, словно мальчишка. Наташа услышала, как скрипнула тахта, значит, все-таки встал. Она вновь влетела в комнату, включила проигрыватель, под джаз начала разминаться. Она старалась смотреть на стену, дать мужу время собраться. Неожиданно она на цыпочках пробежала в коридор, приложила ухо к двери в комнату сына и быстро вернулась.

— Сопит и гремит гантелями, — заговорщицки сообщила она. — Уже третий день.

— Победа! — Исаков присел и упал на руки. — Воля нашего сына меня потрясает!

— Иногда надо человеку помочь.

Наташа тихонько рассмеялась, побежала к сыну. Как там поживает второй победитель? Николай пробурчал приветствие и повернулся спиной. Наташа успела увидеть синяк под глазом, сын понял, что разоблачен, и беспечным тоном спросил:

— Где у нас свинцовая примочка?

— Вчера утром получил? — Наташа профессионально осмотрела заплывший глаз. — Поздно примочку ставить. — Она повернула голову, пощупала затылок. — Жить будешь.

Когда Николай сел за стол, Исаков, глядя в тарелку, спросил:

— С кем ты поспорил?

— С товарищем девушку не поделили, — деланно беспечно ответил сын.

Исаков удержался и не сказал: «Врешь, парень». Исаков сразу определил: удар был нанесен боксерской перчаткой. Полез на ринг? Ну-ну! Поживем — увидим. Вместо этого он спросил:

— Почту вынимал? Где «Советский спорт»?

— Ничего интересного, отец.

Исаков промолчал, закончив завтрак, зашел к Николаю в комнату, развернул газету.

…Знакомый финал. Многолетний спор, который вел Петр Исаков, разрешился. Экс-чемпион получил возможность на личном опыте убедиться, что спорт — удел молодых… Исаков усмехнулся, отложил газету.

— Наташка! — крикнул Исаков, выходя в коридор. — Разгружай сервант, как договаривались.

Вчера вечером он убедил жену, что все его кубки и медали давно пора из серванта убрать.

— Занимаюсь, — Наташа уже выставила часть кубков на стол. — Откуда эта пыль только берется. Вытираю, вытираю, — неестественно звонким голосом говорила она. Исаков поставил на стол чемодан, начал укладывать в него свои награды, движения Исакова были механическими и безучастными.

— Один оставим, — Наташа схватила кубок.

— Нет, — Исаков не повысил голоса.

Зная, что спорить бесполезно, Наташа бережно уложила кубок в чемодан.

Николай вошел в комнату, встал у дверей.

— Теперь все убирают. Отец, ты что — не завоевал их? Тебе подарили?

Наташа сердито взглянула на сына. Исаков улыбнулся, спокойно ответил:

— Просто у нас квартира, а не исторический музей, — он застегнул чемодан, остановился напротив сына. — Я освобождаю место для тебя. Две выставки слишком претенциозно.

Исаков вышел, сын ошарашенно посмотрел на пустой сервант, на мать, которая постукивала пальцем по виску, и крикнул:

— Я не собираюсь заниматься спортом!

— Твое дело, но мужчина обязан побеждать. Если он мужчина, — Исаков вернулся в комнату со своим тренировочным костюмом под мышкой. — Наташа, поставь сюда что-нибудь. Пока. На время. — Он молча бросил костюм сыну. — Только, ради Бога, не эти модные свечи. Терпеть их не могу.


В коридоре управления Исаков увидел сутулую фигуру Попова. Старый инспектор прогуливался у двери начальника отдела, пробурчав нечленораздельное приветствие, отвернулся. Когда Исаков скрылся в своем кабинете, Попов недовольно посмотрел ему вслед и тихонько выругался.

В кабинете Виктор уже сидел за своим столом, писал какой-то документ, увидев Исакова, он поздоровался, спокойно сообщил:

— Ножевое ранение в Филях и нападение на водителя такси раскрыли, преступник в КПЗ, потерпевшие опознали, — он сказал сухо, без эмоций, продолжая писать. Странно, не вскочил, не тыкает своим пальцем.

— Кто задержал?

— Мы задержали, — не поднимая головы, ответил Виктор, затем отложил ручку и, глядя в глаза удивленного Исакова, сказал: — Я попрошу вас, Петр Алексеевич, не выставлять меня за дверь каждый раз, когда вам нужно поругаться со старшими товарищами, — он не выдержал сдержанного тона и начал по привычке тыкать в Исакова указательным пальцем. — Авторитета у них не убудет, я уже не мальчик.

Исаков стоял, широко расставив ноги, держа руки в карманах брюк, слегка раскачивался, перенося вес тела с пятки на носок и обратно. Ему хотелось обнять или хотя бы похлопать по плечу ершистого парня, сказать: «Молодец, Виктор, давно бы так», — но он лишь усмехнулся, ответил на длинную тираду сухо и коротко:

— Ну-ну, поживем — увидим, — и отправился в соседний кабинет. Здесь тоже творились непонятные вещи. На диване лежал какой-то человек.

— Тише, Петр Алексеевич, — сказал Виктор, входя следом.

— Кто это? Где Мягков? — спросил Исаков.

Тело на диване зашевелилось, спустило ноги, село, Исаков узнал Мягкова. Узнал с трудом, так как лохматый, небритый человек в мятом костюме, в залепленных глиной ботинках с Игорем Николаевичем Мягковым имел крайне мало общего.

— Я здесь, ваше благородие, — Мягков зевнул, поднялся, с неподдельным ужасом стал оглядывать свой костюм: — Милая мама, до чего человека довели, — он провел ладонью по щеке, Исаков, дай электробритву.

Исаков знал, что от него ждут восхищения, радости, похвалы. Ждут вопросов о том, как вышли на преступника, кто получил данные, как задерживали и допрашивали. Он и хотел бы похвалить, но слова не выговаривались. Они и так знают, что молодцы. Исаков чувствовал — все равно похвалить надо, особенно Мягкова, но против воли сказал:

— Приведи себя в порядок, Игорь. Через двадцать минут оперативка.

Когда Исаков ушел, Мягков откинулся на спинку стула, жалобно заморгал и пожаловался:

— Разве ему угодишь? Нет, Виктор, ты скажи… — Он не закончил фразу, перешел на философский тон: — Такова жизнь, Виктор, — Мягков пытался обрывком газеты вычистить ботинки. — Все мы умираем непонятыми. Привыкай.

Попов продолжал расхаживать у кабинета начальника отдела. Наконец он увидел худую, длинную фигуру полковника, одернул пиджак, поправил неумело завязанный галстук.

— Ты ко мне, Федор? — спросил подошедший Хромов.

— Рапорт еще у тебя, Коля? — Когда полковник кивнул, Попов поспешно закончил: — Дай-ка его сюда на минутку.

Убедившись, что бумага та самая, Попов смял ее, засунул в карман.

— Запрягать твой Исаков здоров. Сам пашет и других до смерти загоняет, — уже с порога пробурчал он.

Исаков в это время сидел в кабинете за столом, готовился к допросу Куркина. Если бы тогда, двенадцать лет назад… Исаков провел ладонью по лицу, сердито взглянул на вошедшего в кабинет Виктора.

— Игорь Николаевич допросит Куркина, — угадывая самочувствие начальника, сказал Виктор.

Исаков хотел было просто выставить Виктора из кабинета, махнул привычно рукой. Удержался, удивляясь собственной откровенности, сказал:

— Нет, Виктор. На этот ринг я обязан подняться сам.

— Так вы же вчера…

— То было вчера, — перебил Исаков товарища.


― НОКАУТ ―

В конце марта тысяча девятьсот сорок пятого года фашистские войска отступали к Вене.

Ночь. По шоссе двигалась разномастная колонна: танки и бронетранспортеры, грузовики с пехотой и некогда лакированные штабные машины. Изредка ночное небо разрезала ракета, и при ее тревожном свете колонна казалась гигантской гусеницей.

Навстречу колонне быстро шла закрытая черная машина, она единственная двигалась на восток. Иногда ей приходилось выезжать на обочину; казалось, что вот-вот она свалится в кювет, но машина удерживалась на шоссе и упрямо рвалась вперед. Наконец встречный поток поредел, и сидевший за рулем гауптштурмфюрер Пауль Фишбах прибавил скорость. Он свернул на проселочную дорогу, где ему тут же преградил дорогу шлагбаум, и к машине подбежали автоматчики. Но через секунду дорога была уже свободна, и Фишбах двинулся дальше, — видимо, по линии была дана соответствующая команда, так как последующие посты машину не останавливали, а лишь освещали ее номер.

Черные бараки Маутхаузена встретили Фишбаха тишиной, изредка прерываемой повизгиванием овчарок; темноту прорезали лучи прожекторов сторожевых башен. В бараках ни огонька, темно и в помещениях охраны, лишь в небольшом домике слепо светится одно окно, у этого домика и остановил машину Фишбах.

Начальник особой команды Маутхаузена, пожилой геcтаповец, допрашивал Сажина. В прилипшей к костлявому телу арестантской одежде, Сажин лежал в центре кабинета, по полу растекались лужи воды, у стены темнели фигуры охранников. Когда Фишбах вошел, гестаповец завозился в кресле, делая вид, что встает навстречу, и устало сказал:

— Рад вас видеть, гауптштурмфюрер. Приятно, что начальство не забыло о нас.

Фишбах не ответил, лишь вскинул руку в партийном приветствии и, стараясь не замочить сапог, подошел и положил на стол пакет.

— Невозможно работать, — гестаповец кивнул на Сажина. — Один из руководителей подполья, а я не могу задать ему вопроса — падает без сознания, вот-вот подохнет.

Фишбах взглянул на Сажина, поморщился и сказал:

— Совершенно срочно, гауптштурмфюрер.

Гестаповец усмехнулся, вскрыл пакет, прочитал и спросил:

— Сколько вы даете нам времени?

Фишбах пожал плечами и отвернулся.

— Торопитесь убрать свидетелей. После войны, коллега…

— После поражения фашизма, — перебил гестаповца Сажин. Офицеры не заметили, как он сел. — Свидетели ваших преступлений все равно останутся.

— Убрать! — отдал команду гестаповец.

Сажин поднялся, где-то вдалеке громыхнул взрыв, и Сажин еле заметно улыбнулся. Гестаповец заметил его улыбку и потянулся к лежащему на столе «парабеллуму», но Фишбах жестом остановил его, и Сажина увели.

— Хотите быть чистеньким? — гестаповец поднялся и застегнул ремень. — Если вас поймают русские, то они не станут разбирать, кто стрелял, а кто лишь командовал. — Он нажал кнопку звонка, и в кабинет вошел адъютант. — Поднять весь личный состав, начинаем ликвидацию.


Особняк был сложен из огромных гранитных кубиков, которые притащил в парк Гаргантюа. И хотя гранит был серый и массивный, особняк производил впечатление светлое и веселое. Большие окна, красная черепичная крыша с подрагивающим от легкого ветра резным флюгером, широкая парадная дверь и ступени к ней, пологие и тоже широкие.

Небольшой парк, ухоженный, но не строгий: газоны аккуратно подстрижены, но сразу видно, что по ним можно ходить, а розы на низких разлапистых кустах разрешается рвать. Решетка, огораживающая парк, витая, тонкая и несерьезная — через нее может перелезть и пятилетний мальчуган.

К полуоткрытым воротам подкатил черный «Мерседес», нетерпеливо гуднул, затем сидевший за рулем Пауль Фишбах легко вышел из машины, распахнул ворота и въехал в свои владения. Нимало не заботясь о состоянии усыпанной битым кирпичом дорожки, хозяин лихо развернулся, выскочил из машины, нажал на клаксон, хлопнул дверцей и широко зашагал к крыльцу.

— Привет, отец! — крикнул двенадцатилетний мальчик и, минуя ступени, прыгнул с крыльца на газон.

— Здравствуй, Пауль. — Фишбах подхватил сына, пронес его несколько шагов и плотно поставил на землю.

— Отец! — мальчик догнал его и взял за руку. — У тебя гости, отец.

— Это прекрасно, есть с кем выпить…

— Отец… тебе пора взрослеть, — явно кому-то подражая, сказал мальчик серьезно и осуждающе.

— Ты понимаешь, мой друг, — ответил ему в тон Фишбах, присел на корточки и оказался чуть ниже сына, — в моем возрасте повзрослеть нельзя, можно только постареть. — Фишбах поцеловал сына. — Скажи маме, что я приехал и хочу есть.

— Ее, естественно, нет. Женщина уехала утром…

— Дай команду по дому, — перебил Фишбах; хлопая дверями, прошел через несколько комнат и, оказавшись в библиотеке, громко сказал:

— Добрый день, господа.

В библиотеке было много народу, в основном мужчины. При появлении хозяина они перестали разглядывать его портреты и поздоровались, лишь один недовольно смотрел на большой портрет Фишбаха и, не поворачиваясь, сказал:

— Это не годится, Пауль. Улыбка должна быть, но не такая мальчишеская. — Фишбах остановился за спиной говорившего. — Избиратели могут подумать, что ты несерьезный человек.

— Господин Фишбах, — к ним подошла девушка и протянула бумаги. — Должен ли заголовок быть вопросительным?

— Пройдет ли Пауль Фишбах в парламент? — прочитал один из присутствующих. — Именно так, мы не должны грубо навязывать свое мнение. Поверь моему опыту, Пауль. В начале кампании надо лишь приучать к твоему имени. Никаких утверждений.

Фишбах кивнул, просмотрел разбросанные на столе бумаги, рассеянно взглянул на свои портреты и сказал:

— Большое спасибо, друзья. Оставьте все так, я просмотрю материалы. Извините, но я чертовски устал.

— Путь к славе утомляет, — пошутил кто-то.

Все стали прощаться, остался лишь мужчина, который был недоволен портретом.

— Что случилось, Пауль? — спросил он.

Фишбах закрыл дверь и устало опустился в кресло.

— Кампанию придется временно приостановить.

— Не говори глупости. Что произошло?

Фишбах достал из кармана газету и посмотрел на портрет Сажина.

— Я тебе рассказывал, Эрик. Тот русский, из Маутхаузена. Завтра он прилетает. Он увидит мой портрет и поднимет скандал.

Эрик взял газету, посмотрел на серьезное лицо Сажина и сказал:

— Прошло четверть века, он не узнает тебя.

— Я же его узнал.

Эрик прошелся по библиотеке, взглянул на улыбающиеся портреты и решительно сказал:

— Надо срочно встретиться с Вальтером Лемке.


Шурик вышел из здания Шереметьевского аэровокзала, остановился у голубого металлического барьерчика, вытер его ладонью, облокотился и стал неприлично начищенным ботинком сосредоточенно водить по шершавому бетону. Иногда Шурик поднимал голову и смотрел на самолеты, лениво гревшиеся под осенним солнцем.

По радио приторно-сладким голосом то и дело объявляли: «Пассажиров, улетающих рейсом… Париж… Нью-Йорк… Прага… Стокгольм… просят пройти на посадку». Шурик был уверен, что девушка-информатор сосет леденец, а перед тем, как включить микрофон, закладывает его за щеку.

Вена не принимала.

Шурик повернулся к летному полю спиной и посмотрел на тренера — Михаила Петровича Сажина; до войны он якобы был отличным боксером, но ведь прекрасно известно, что до войны все было отличным, и боксеры тоже. Еще говорят, что Сажин воевал, попал в гестапо, где ему повредили левую руку, он почти никогда не вынимает ее из кармана, от этого плечо у него чуть приподнято. Вот и сейчас он расхаживает рядом с Робертом Кудашвили и напоминает боксера на ринге, который, защищая подбородок, неуклонно идет вперед.

Роберт шел рядом, наклонив непропорционально большую лохматую голову, и о чем-то спорил с тренером. Конечно, Роберт — трехкратный чемпион Европы, почет и уважение, но зачем Роберта везут в этом году — неизвестно. Ему лет сто, наверное, а за тридцать наверняка. Шурик слышал, как грузин дышит во время спарринга, даже жалость берет.

Шурик проводил их взглядом и посмотрел на четвертого члена делегации — тяжеловеса Зигмунда Калныньша, который сидел беспечно на лавочке и листал журнал. Словно его и не касается, что Вена не принимает. Воображает Зигмунд, а между прочим, тоже летит впервые. Известный пижон, проборчик по линеечке навел, физиономия как у актера Тихонова, словно на ринге его не бьют, а массаж делают. Когда он работает, девочки в зале умирают от восхищения. Ему бы, Шурику, такой талант, он бы тоже…

Он потрогал нос и брови.

Самого Шурика зачем везут? На Европе осрамишься, как домой показываться?

Сажин что-то сказал Роберту и подошел к Шурику.

— Волнуешься?

Шурик пожал плечами и покосился на самолеты.

— В первый раз за границу. Вдруг отменят?

Сажин потерся подбородком о плечо.

— Всякое бывает.

— Вы часто так шутите?

— Нет.

— Потому и не получается. Во всем нужна тренировка, Михаил Петрович.

— А ты серьезный, — Сажин откинул со лба седой чуб.

— Миша, мы полетим или нет? — спросил, подходя, Роберт Кудашвили. — Волнуешься, жеребенок? — Он хлопнул широкими ладонями Шурика по плечам, и у того заныла поясница. — Все образуется, ты будешь выступать…

— А вы волнуетесь? — перебил Роберта Шурик. — Говорят, вы прибавили семь килограмм, опять же возраст. — Он понимал, что надо замолчать, но не мог. К тому же Роберт подошел вплотную, и Шурик чуть ли не упирался носом в пуговицу на его плаще. А это было особенно унизительно. Он поднял голову, увидел топорщащиеся рыжие усы и круглые синие глаза грузина и переспросил:

— Так вы волнуетесь?

Роберт причмокнул, обнажив белые крупные зубы, и повернулся к Сажину.

— Знаешь, Миша, жеребята перед первым стартом кусаются, — он обнял Сажина и повел вдоль барьера, — как волки, кусаются. Честное слово…

— Шурик, кто твой любимый художник? — спросил Зигмунд Калныньш. Он подошел во время разговора и сейчас стоял рядом, разглядывая репродукцию в «Огоньке».

— Ты нарочно так туго подпоясываешь плащ, чтобы все видели, какие у тебя широкие плечи? — огрызнулся Шурик.

— А тебе не нравится? — Зигмунд перестал разглядывать «Огонек» и серьезно посмотрел на товарища. — Это некрасиво? — Он расслабил пояс. — Так лучше?

Подошли Роберт и Сажин.

— Анохин неплох, — сказал Кудашвили, продолжая, видимо, ранее начатый разговор.

— Ты лучше, — ответил Сажин. — Уверен.

— Спасибо, друг, — буркнул Кудашвили.

— Я по дружбе в команду не беру, — сказал Сажин и снял с плеча руку.

Роберт повернулся к Шурику и сказал:

— Шурик, уважь старика, сделай одолжение. Сбегай, купи мне зубную щетку. Забыл я.

Шурик нерешительно переступал с ноги на ногу, но Зигмунд незаметно подтолкнул его под зад, и Шурик оказался у двери в аэровокзал.

— Самую большую, жеребенок! — крикнул Кудашвили.

— Намучаемся мы с мальчиком, — сказал Сажин.

— Что ты, Миша, — Роберт склонился и заглянул Сажину в глаза, — нервничает. Семнадцать лет. Первый результат. Первая поездка. Ха! — Он поднес к лицу широкую ладонь. — Обкатается. Еще на финише встречать будем.

— Неприятно, когда от тебя результата ждут, — Зигмунд легко тронул Сажина за локоть, словно извиняясь за свое вмешательство.

Сажин посмотрел на боксеров, потерся подбородком о плечо и отвернулся.

Репродуктор щелкнул и заговорил:

— Пассажиров, отлетающих рейсом «о эс шестьсот два» по маршруту Москва — Вена, просят пройти на посадку в самолет.


Старый Петер сидел на шведской скамейке, опираясь спиной о зеркальную стену спортзала, и менял шнуровку в боксерских перчатках. У противоположной стены, также покрытой зеркалами, тоже сидел Петер и тоже шнуровал перчатки. Только был он несколько меньше и не такой старый — нельзя было разглядеть морщины и шрамы на широком лице и седину в коротко остриженных волосах на круглой шишковатой голове. Петер из-под нависших бровей поглядывал на свое отражение. Потом поднял руку и шлепнул широкой ладонью по висевшей над головой груше. На той стороне тоже подняли руку и шлепнули по груше. Оба снаряда покорно закачались.

На тонких металлических тросах висели тяжелые кожаные мешки — когда-то Петер мог заставить говорить их натужными глухими голосами, откликаться на короткий выдох и еще более короткий удар. Сейчас, проходя мимо, только гладил их многопудовые холодные тела, и снаряды презрительно молчали, прекрасно понимая, что в шестьдесят с лишним лет с перебитыми суставами человек не заставит их закачаться и заговорить.

Звонкие пневматические груши повисли под своими козырьками, коварно приглашая поиграть с ними. Сила здесь не нужна, весь вопрос — кто быстрее? Но обогнать эту хитрую штуку нельзя, она принимает любой темп и весело щелкает, отсчитывает удары, а удары — это секунды, минуты, часы… человеческой жизни.

Петер оглянулся — черные спортивные снаряды двоились в зеркалах. Зеркала тоже нужны, в них ты видишь свои ошибки. Сначала только технические, а со временем — и тактические. Раньше обычного выступивший пот, затем широко открытый рот, которому не хватает воздуха, шрамы и морщины. Зеркала холодные и спокойные, они очень нужны, поэтому их так много в зале для бокса.

Петер обошел зал и остановился около ринга. Он выше зала на несколько ступенек, и по ним очень легко подняться. Ринг четырехугольный и белый, новичку он кажется всегда одним и тем же. Тугие канаты и наканифоленный холст. Канаты умеют упруго подтолкнуть в спину, удвоить силу удара, который ты берег, словно последний пфенниг. Превратить никелированную монетку в чековую книжку. Но канаты могут обжечь и бросить безвольного под свинцовую перчатку противника, и ты, оглохший и ослепший, будешь падать долго. А когда к тебе вернутся слух и зрение, то мир изменится. Ты будешь слышать и видеть все, кроме поздравлений и улыбок, смеха и открытых дверей.

Угла у ринга четыре, можно выбрать любой, они одинаковые. Все зависит от того, лицом ты к углу или спиной. Он умеет профессионально держать боксера, не дает ему двигаться и уходить от ударов, защищаться, финтить и отступать. Он отдает на расправу и открывает путь к победе, возгласа у угла практически лишь два: «Умри!» и «Убей!». Лицом вы к нему или спиной?

Ринг начинается и кончается ступеньками. Количество ступенек значения не имеет. Поднимаются по ним почти все одинаково, спускаются — по-разному. Тебя могут вынести на руках, могут — на носилках.

Петер взглянул на часы: до начала тренировки оставалось три минуты. Петер присел на ступеньки ринга. И хотя он сидел к нему спиной, но видел ринг очень отчетливо. Не тот ринг, не тренировочный, а залитый светом и окруженный темнотой.

Он, Петер Визе, лежал лицом вниз, все слышал и понимал, он мог встать сам, но хотелось, чтобы Хельмут ему помог, таков обычай — помочь побежденному. Но Хельмут даже не подошел к нему, судья объявил победителя, не дожидаясь, пока Петер поднимется. Лежа на полу ринга, Петер увидел затылок тренера, зеленые мундиры вермахта, черные мундиры и нарукавные повязки со свастикой — гестапо.

После этого он познакомился с Вальтером Лемке.

Петер удивился, увидев в раздевалке немца, который, доброжелательно улыбаясь, помог снять перчатки, небрежно кивнул на дверь и сказал:

— Плохой боксер, и удар был случайный. Вы стали медлительны, Петер.

Боксер молчал, разматывал бинты и ждал, что нужно этому улыбающемуся немцу с белыми выхоленными руками.

— Не имея арийского происхождения, сейчас трудно выигрывать. — Лемке закурил американскую сигарету и опять улыбнулся. — Мойтесь, Петер, я вас подожду.

Через тридцать минут они садились в поблескивающий черным лаком «Хорьх», который и доставил их в этот зал. А в результате Петер Визе оставил ринг, стал тренером и ближайшим другом финансиста и менеджера Лемке. Так поначалу считал Визе, но очень скоро выяснилось, что спортивно-финансовая деятельность Лемке не что иное, как прикрытие разведчика абвера. А сошедший боксер нужен как связной, разъезды которого по нейтральным странам не вызывают ни у кого подозрений. Постепенно не только Визе, но и его ученики были втянуты в работу разведки.

После разгрома фашизма Лемке пропал, спортивный клуб закрылся и Визе переживал трудные дни. Но перерыв был недолгим. Лемке, как прежде, самоуверенный и элегантный, отыскал Визе и…

Двери распахнулись, пропуская группу юношей, которые цепочкой побежали по залу, остановились ровной шеренгой и хором крикнули:

— Добрый день, мастер Петер!

— Добрый день, мальчики, — Петер вышел в центр зала и потер коротко остриженную шишковатую голову. — А где Тони?

— Тони внизу, его задержал господин Лемке, — сделав шаг вперед, ответил один из спортсменов и вернулся в строй.

— Дежурный, проведи разминку, — сказал Петер и вышел из зала.

Он спустился на первый этаж, где по распоряжению Лемке были оборудованы стойка с кофеваркой и различными напитками, четыре столика и легкие удобные кресла. Старый тренер гордился, что у него в зале так комфортабельно и удобно, не надо посылать за пивом и рюмкой виски.

Визе довольно крякнул и, потирая ладони, направился к столику, за которым сидели Лемке и гордость клуба — боксер-легковес Тони. Увидев подошедшего тренера, юноша встал.

— Добрый день, мастер.

— Здравствуй, — ответил Петер и поклонился улыбающемуся Лемке, — покажи-ка лапку, мальчик.

Тони протянул левую руку, и Петер стал ощупывать сустав большого пальца: приближал руку юноши к самым глазам, разглядывал издалека, напоминая нумизмата, пытающегося определить, подделка перед ним или нет.

— Все прошло, мастер, — юноша быстро взглянул на Лемке.

— Конечно, прошло, — Лемке улыбнулся и подмигнул Тони.

— Отправляйся в зал, — Петер взял Тони за подбородок. — Разомнись. Два раунда на скакалке, три — бой с тенью и душ.

— Мастер, один раунд…

— Нет, — Петер подтолкнул юношу в спину и занял его место за столом.

— Тони! — позвал Лемке и, когда боксер подошел, протянул ему конверт.

Боксер нерешительно посмотрел на тренера, Петер почувствовал его взгляд и пробурчал:

— Спрячь, чтобы ребята не видели, и убирайся!

Тони взял конверт с деньгами и ушел. Петер покосился ему вслед и нехотя повернулся к Лемке, который, добродушно улыбаясь, достал портсигар, золотую зажигалку и закурил. Жесты у него были мягкие и круглые, а руки — белые с розовыми, как у ребенка, ногтями. Петер поднял взгляд, Лемке смотрел в окно, чему-то улыбаясь.

— Ты резок с мальчиком, старина, — Лемке поправил манжеты и взглянул на часы.

— Тони ждет не балет, а ринг.

— Ты недоволен им? — спросил Лемке и слегка тронул Петера за рукав. — А мне он нравится, мальчику повезло.

— Хорошее везение, — Петер потер голову, — ты говорил с ним? Он согласился?

— Что ты, Петер! Кто говорит о таких вещах? Все будет спокойно и интеллигентно. Тони начинает выступать, разъезжать по нужному мне маршруту и работать на меня. Со временем он узнает, за что получает деньги.

— Хорошее везение, — повторил Петер, — а сейчас ты дал ему аванс?

— Нет. Мне нравится Тони, — серьезно ответил Лемке, рассматривая дымящуюся сигарету. — Я рад, что могу помочь ему устроиться в жизни. И не ухмыляйся, — он прервал себя на полуслове.

— Какого числа Тони сядет в кресло и ответит на все ваши вопросы? — Петер перегнулся через стол и сжал кисть собеседника.

— Не скоро.

— Но сядет и будет отвечать — отвечать и отвечать! Как я! Затем он перестанет верить себе, — Петер облизнул сухие губы и кашлянул так громко, что буфетчик поднял голову и взглянул вопросительно. — Мальчик, двойное виски и сок для хозяина, — сказал ему Петер.

— Стаканчик белого вина, — поправил Лемке. — Да-да, я выпью белого вина.

Когда буфетчик поставил стаканы и отошел, Лемке коснулся кончиками пальцев руки Петера.

— Тони пора переходить в профессионалы.

— Нет, — быстро ответил Петер, и морщины затвердели на его широком лице. — Мальчик еще слишком молод.

— Но мне это нужно, Петер, — Лемке улыбнулся и опустил стакан. — Мне некого послать… по одному делу.

— Нет, Вальтер, — Петер тоже отставил стакан и упрямо наклонил шишковатую голову. — Тони молод. Его разобьют на большом ринге, — он выпил виски и отвернулся.

— Хорошо, подождем, — Лемке поглаживал мраморную доску стола и улыбался.

— Что ты думаешь о матче Дерри с Бартеном?

— Дерри — трус.

— Я вложил большие деньги, Петер.

— Он будет драться, хозяин.

— Хорошо, — Лемке встал и внимательно посмотрел мимо тренера.

Петер интуитивно обернулся и увидел мужчину, который, стоя к ним спиной, разглядывал фотографии боксеров. Петер непроизвольно отметил вислые плечи, широкую спину, узкий таз и длинные кривоватые ноги с чуть вывернутыми ступнями.

— Привел новичка? — спросил он. — Но ему, кажется, под тридцать.

— Ему давно за сорок, — ответил Лемке, пряча в карман портсигар и зажигалку. — Это мой партнер по поставке спортивного инвентаря. Я буду через три часа, — он тронул Петера за рукав и пошел было к выходу, но остановился и спросил: — Когда у тебя совместная тренировка с русскими?

— Должна быть вечером. Если они прилетели.

— Они прилетели. — Лемке подождал, пока Петер поднимется на второй этаж, и подошел к мужчине, который продолжал стоять у стендов.

— Здравствуй, Римас, — сказал Лемке, — когда прилетел?

— Ночью, — Римас повернулся и кивнул на дверь.

Они вышли на улицу, Римас оглядел кремовый «Мерседес» Лемке.

— Следуешь моде?

— Положение, — Лемке улыбнулся. — Прошу.

— Не люблю ездить с шофером. — Римас перешел на другую сторону и открыл дверцу старенького «Ситроена».

— Домой! — Лемке махнул своему шоферу и сел рядом с Римасом. — Ты прибыл ко мне?

Римас вел машину, опираясь локтями на руль, не отвечал, не глядел на собеседника.

— В Риме ты командовал мной, в Вене — я тобой. — Лемке протянул портсигар, но Римас не отрываясь смотрел на дорогу. — Я не думал, что пришлют именно тебя, — Лемке закурил. — Наш шеф — демократ и не следует табели о рангах.

— Что я должен делать? — Римас вынул из нагрудного кармана мятую сигарету и бросил ее в рот.

Лемке протянул горящую зажигалку. Римас взял ее, прикурил и, не поворачиваясь, вернул.

— Ты зря сердишься, — Лемке пожал плечами и, так как Римас не смотрел на него, перестал улыбаться.

— Что я должен делать? — Римас завел машину в узкий переулок и остановил у тротуара.

— Вчера в Вену прилетели четыре русских боксера. Они будут тренироваться с нашими ребятами. Через две недели первенство Европы среди любителей, — Лемке говорил медленно, словно по принуждению, Римас безучастно смотрел в ветровое стекло. — К началу соревнований прилетит остальная часть русской команды.

Лемке замолчал, ожидая вопроса, но Римас сидел, навалившись на руль, и молча смотрел перед собой. Лемке видел его профиль, непропорционально маленькую голову на сильной шее, вспомнил пьяную болтовню Фрике о Римасе и нервно зевнул. Он не поверил тогда Фрике, считая, что в нем говорят виски и зависть, но сейчас вспомнил и стал восстанавливать в памяти и разговор, и все, что знал о молчаливом литовце.

Фрике намекал, что Римас убирает неугодных и провалившихся разведчиков. Черт возьми, почему он, Лемке, был в тот вечер рассеян и не расспросил пьяницу Фрике. Что известно о литовце? Они познакомились в сорок втором в резиденции адмирала Канариса. Римас работал на Востоке, Лемке — на Западе. В сорок третьем виделись в ставке фюрера, где получали награды. Затем Римас исчез, но доходили слухи, что ему завидуют и боятся — он занял место в элите абвера, поговаривали, что он сотрудничает с гестапо. Затем они встретились после войны в Штатах. Официально в управлении разведчики занимали одинаковое положение, но фактически Римас всегда котировался выше. Лемке объяснял это тем, что Римас — специалист по России, и не завидовал ему…

Лемке покосился на соседа, который безучастно смотрел в ветровое стекло.

Акция направлена против русских, и шеф прислал Римаса. Логично.

— Мне нужно знать, где остановились русские, — Лемке заставил себя улыбнуться.

— В «Паласе». Номера тридцать четыре и тридцать пять. — Римас снова вынул из нагрудного кармана сигарету.

— У русских есть такой обычай, — Лемке не выдал своего удивления, — в посольстве составляется программа пребывания делегации. Каждый день расписан почти по минутам, такая бумажка вручается руководителю.

Римас прикурил, посмотрел Лемке в лоб, затем вынул из кармана сложенный вчетверо лист и молча протянул.

— Вот эта бумажка.

— С тобой приятно работать, Римас, — выдавил Лемке. Он все еще держал полученную бумажку и не решался положить в карман. «Что Римас знает? Приехал он для помощи или контроля?» — Ты видел русских?

— Мельком.

Лемке раздражала манера Римаса разговаривать, не глядя на собеседника. И сейчас литовец смотрел прямо перед собой. Контакт не устанавливался, создавалось впечатление, что разговариваешь с механическим роботом: задал вопрос — получил ответ. Спрашивать робот не умеет, выполняет заданную программу. И все, никаких эмоций. Почему все-таки прислали такого аса? Придают большое значение операции?

— Мы с тобой старые разведчики, — сказал наконец Лемке. — Я считаю, нам надо быть до конца откровенными. — Римас повернулся. — Что ты знаешь о предстоящей операции?

— Я работаю только против русских. Русские боксеры прибыли в Вену.

— Такой разведчик, как ты, Римас, должен работать, зная все. Я и расскажу тебе все, но несколько позже. Сейчас я не готов. А пока попробуй познакомиться с кем-нибудь из русских ребят — круг интересов, степень настороженности.

— Они редко ходят по одному.

— Русские — твоя профессия, Римас, — ответил Лемке, довольный, что сумел уколоть литовца. — Еще меня интересует, где бывает и с кем встречается тренер. Я здесь выйду. — Он пожал Римасу локоть и вышел из машины.

Римас посидел несколько секунд за рулем, тоже вышел, купил в киоске пачку сигарет и словно нехотя посмотрел вслед Лемке.

Лемке остановился у похоронного бюро, из которого скорбно и медленно выходили люди. Шестеро мужчин несли гроб, во всем преобладал черный цвет — черные костюмы, черные повязки и банты, черные лакированные автомобили, по которым рассаживались торжественно-скорбные люди. Наконец процессия медленно двинулась, Лемке перекрестился и, пройдя полквартала, вошел в цветочный магазин.

Римас проводил Лемке взглядом, безразлично посмотрел на вывеску похоронного бюро, на украшавшие витрину цветочного магазина гирлянды, вошел в автоматную будку, набрал номер, подождал и повесил трубку.

В маленьком цветочном магазине Лемке никто не встретил. Он прошел через контору и оказался в просторном дворе, превращенном в розарий. У одной из клумб стоял на коленях полный седой мужчина. Он разглядывал надломленную ветку и осторожно, словно имел дело с больным человеком, пытался подвязать ветку или подпереть ее рогаткой.

С улицы доносились звуки похоронного марша.

Лемке оглядел двор, сорвал небольшую розочку, уколол палец и поморщился. Садовник наконец заметил клиента и, торопливо поднявшись и отряхивая с брюк гравий, заторопился навстречу.

— Здравствуйте, здравствуйте. Что желаете? Могу предложить чудесные розы…

Во дворе появился молодой человек в рабочей одежде, и Лемке, обойдя садовника, направился к парню.

— Не беспокойся, отец. Этот господин — мой гость, а не твой, — крикнул парень и, вытирая руки, пошел навстречу Лемке.

Садовник вздохнул, взглянул на сына, но, заметив какой-то непорядок в своем хозяйстве, вновь опустился на колени перед кустом роз.

— Здравствуйте, Вольфганг, — Лемке, улыбаясь, понюхал розу. — Вижу, у вас много работы.

Вольфганг промолчал, потер испачканные в земле ладони и спрятал их в карманы брюк.

— Вы нечасто заходите, господин Лемке.

Лемке улыбнулся и вновь понюхал розу.

— А где ваш брат?

— Хайнц! — крикнул Вольфганг, на его крик с садовыми ножницами в руках во двор вышел белокурый детина.

У похоронного бюро останавливались машины. Играл оркестр. Лемке вышел из цветочного магазина и деловито зашагал мимо похоронной процессии.


Шурик крутил ручку телевизора. Картинки сменяли одна другую. Наконец появился всадник с традиционными «кольтами» на бедрах. Шурик щелкнул всадника по носу и довольный улегся на кровать, звук он почти совсем убрал. Звук был ни к чему.

Ковбой с бесстрастным лицом, с приклеенной к губам сигаретой медленно ехал среди кактусов и не мигая смотрел на восходящее солнце. Конь, чувствуя настроение всадника, неторопливо перебирал сухими ногами; «кольты» хлопали по бедрам, услужливо подставляя шершавые ручки; голубые глаза свободно отражали солнечный свет и равнодушно ждали.

Шурик заложил руки за голову и потянулся. Парень на экране был что надо и вызывал симпатию.

Сажин вошел тихо и неожиданно, взглянул на экран и спросил:

— Сколько раундов он выдержит?

Шурик сел и спустил ноги с кровати.

Ковбой упал, лошадь поскакала, взвизгнула пуля. Ковбой проверил, не погасла ли его сигарета, затянулся, молниеносно выстрелил в сторону зрителя, вскочил на оказавшегося рядом коня и поехал мимо кактусов.

Сажин выключил телевизор и озабоченно спросил:

— Ты храпишь?

— Что?

— Я спрашиваю: ты ночью храпишь? — Сажин положил на стол портфель, который держал в руках, выдвинул ногой стул и сел.

— Я не слышал, но говорят, что потрясающе, — ответил Шурик.

— Тогда все в порядке, — Сажин раскладывал какие-то бумаги, — мы споемся. Зови ребят.

Курносая веснушчатая физиономия Шурика вытянулась, проходя за спиной тренера; он вздохнул и с сожалением посмотрел на телевизор.

— Еще надоест. Надеюсь, что ты выкроишь у телевизора время и успеешь взглянуть на Шунбунский дворец. Правда, там не стреляют сейчас, — Сажин взял лежащую на столе австрийскую непривычно толстую газету и рассеянно перелистал. С одной страницы на Сажина глянуло знакомое лицо. «Пройдет ли Пауль Фишбах в парламент?»

Шурик выскочил в коридор и заглянул в соседний номер.

— Зигмунд, шеф зовет, — сказал он Калныньшу, расхаживающему по номеру с книгой в руке. — Где Кудашвили?

— Пошел прогуляться. — Зигмунд положил книгу в карман и вместе с Шуриком вошел к Сажину.

— А Роберт? — Сажин развязывал лежащий на столе холщовый мешочек, но не мог справиться с тесьмой.

— Он гуляет. — Зигмунд взял мешочек и развязал. — Деньги?

— Когда мне нужна помощь… — Сажин прервал себя на полуслове. — Возьмите по четыреста-пятьсот шиллингов. В шиллинге сто пфеннигов. Это на карманные расходы. — Он вынул из портфеля пачку денег и бросил ее на стол.

— Шурик, я назначаю тебя кассиром, — сказал Зигмунд и щелкнул Шурика по носу.

— А если бы я был сильнее, слон? — спросил Шурик, высыпая на стол легкие никелированные монетки.

— Ты бы не был так обидчив, — Зигмунд провел ладонью по щеке и поморщился. — Кстати, предупреждаю, в Вене мужчины бреются каждый день.

— Шурик, ты слышал? — спросил Зигмунд.

Шурик беззвучно шевелил губами, подолгу разглядывая каждую бумажку и монетку, раскладывая их на четыре кучки. Зигмунд взял Сажина под руку и отвел к окну.

— Роберт нервничает, — равнодушно сказал он, — говорит: стар я и не в весе.

— А ты как считаешь? — Сажин поднял голову.

— Что я? — Зигмунд пожал плечами. — Да теперь и поздно.

— А если бы не поздно?

— Я бы взял Анохина. Он чуть слабее, но ему двадцать. Надо думать о будущем.

— Чуть? — спросил Сажин и отстранился. — Во-первых, через это «чуть» сотни спортсменов перешагнуть не могут. «Чуть» — это мастерство. Я не беру боксера на первенство Европы за то, что ему двадцать лет.

— Вы спросили мое мнение, — Зигмунд потер ладони.

— Ты сказал: думать о будущем? Я и думаю. О твоем! О его, — Сажин кивнул на Шурика. — Пока я тренер, будут ездить сильнейшие, а не перспективные. Иначе перспективные не становятся сильнейшими. Одни ждут, что их за возраст выгонят, другие — что за возраст включат.

Шурик перестал раскладывать деньги и смотрел на Сажина. Маленький и сухой, с поднятым плечом, широко расставив ноги, тот стоял перед Калныньшем и крутил пальцем перед его носом.

— Роберт сказал, что он стар. В тридцать четыре года человек считает себя старым? Он хотел услышать от тебя шутку… — Сажин подошел к Шурику и хлопнул его по затылку. — Считать разучился?.. Кстати, мне полагается на двадцать шиллингов больше. Объяснить, почему?

Шурик сбился, сложил все деньги в одну кучу и стал раскладывать заново. Сажин взял со стола пять шиллингов и пошел к дверям.

— Вычтешь, — сказал он на ходу. — Зигмунд, помоги Шурику, а то ты большим начальником стал. — Сажин хлопнул дверью и спустился в бар.

Он взял бокал светлого пива и сел так, чтобы была видна входная дверь. Зеркальные, блестящие от дождя двери крутились, пропуская людей и чемоданы, форменные фуражки рассыльных и самые разнообразные головные уборы постояльцев.

Через два столика от Сажина сидели Лемке и Фишбах.

— Да, — Фишбах поправил темные очки и, вытянув полные губы, отхлебнул из кружки. — Никаких сомнений, он почти не изменился.

— Черт меня дернул послушать вас, — Лемке подвинул к себе стакан сока и опустил в него соломинку. — А если бы мы с ним столкнулись в дверях?

— Я не мог ждать, — Фишбах посмотрел в сторону Сажина и сказал: — Не поворачивайтесь, Вальтер. К русскому подошел Карл Петцке, он тоже сидел в Маутхаузене и все не может успокоиться. Все ищет… — Фишбах грустно улыбнулся. — Все ищет, их союз мы зовем «Охотники за головами». — Он отставил пустую кружку и взял полную.

— Что нужно этим людям? — спросил Фишбах после паузы. — Как они легко судят, кто прав, а кто виноват! Они сейчас более жестоки, чем мы четверть века назад. — Фишбах посмотрел на Лемке. — Мы не убивали по своей воле, а они выслеживают нас, словно зверей. Десятилетиями идут по следу. Это гуманно?

— Ну-ну! — Лемке улыбнулся и положил ладонь на руку Фишбаха. — Вы еще не на суде, Пауль. Уйдем отсюда. За стойкой есть запасной выход.

Они поднялись и не торопясь ушли из бара.

— Карл! Карл! — Сажин рассмеялся и потрепал собеседника по плечу. — Молодчина, что приехал, я ужасно рад тебя видеть. Как Ева, как мальчишки? — Сажин щелкнул пальцами, подозвал официанта и заказал еще пива.

— Здоровы, — Карл поежился, зябко потер руки, — я мало их вижу, Миша. — Карл выглядел очень усталым. Худой, в больших роговых очках и с хохолком на макушке, он походил на маленькую вымокшую под дождем птичку. Словно почувствовав, о чем думает Сажин, Карл усмехнулся и спросил:

— Не очень я похож на героя, борющегося за справедливость?

— Ты не меняешься, Карл, таким ты был и в лагере.

— Вот именно, — Карл вздохнул, снял очки, провел пальцами по глазам и сжал переносицу, — но ведь кое-что за эти двадцать шесть лет изменилось. — Он невесело усмехнулся.

Карл вспомнил, каким Сажин был в лагере. Знаменитость! Его даже показывали гауптштурмфюреру — единственный однорукий. Кто же мог еще одной рукой выполнить норму? Из всего барака Миша был, пожалуй, самый злой. У иных на злость не хватало сил и мужества. У Миши не хватало руки…

Добрым лицо Михаила нельзя назвать и сейчас, но в нем спокойствие и уверенность. Карл понимал, что даже Михаилу нельзя полностью открыться. Он не поймет. Ему не надо искать фашистов, в России имеются хорошие специалисты, Михаил спокоен. У него другие заботы и другие дела. С него сняли это бремя, и он свободен. Наверное, Миша считает, что Карл все еще мстит и увлечен таким паскудным делом.

— Все ищешь, ездишь? — спросил Сажин.

— Езжу, Миша, — Карл кивнул. — Ева сердится, мальчики от рук отбились. — Он махнул ладошкой. — Ты-то как? Все еще не женился?

— Некогда. Но детей у меня хватает. Я тебя познакомлю, Карл. У меня такие ребята…

— Да-да, — Карл поправил очки. — Женщины любят высоких и здоровых…

В дверях мелькнула черная мокрая шевелюра Кудашвили.

— Роберт! — позвал Сажин. — Ты почему без шапки?

— Извини, — Роберт достал платок и вытер голову. — Не бойся, я не простужусь.

— Знакомься, Карл. Роберт — мой старший. Когда мы с тобой познакомились, Роберту было семь лет.

— Какой большой, — Карл встал и подал Кудашвили руку. — Здравствуй!

— Здравствуйте, — Роберт осторожно пожал протянутую руку и поклонился.

По лестнице скатился Шурик. Сажин подтолкнул его к Карлу.

— А когда родился Шурик, наш барак, Карл, уже переоборудовали в музей.

Карл пожал Шурику руку, взглянул на часы и заторопился.

— Извините, друзья. У меня сегодня еще деловая встреча. Миша, завтра в двенадцать на старом месте.

— Хорошо, Карл. Привет Еве и мальчикам.

— Спасибо, спасибо! До скорой встречи, друзья! — Карл раскланялся и скрылся за стеклянными дверями.

— Кто это, Миша? — спросил Роберт.

— Друг.

— Завидую, Миша, у тебя в каждой стране есть друзья.

— Я был на интернациональных сборах, — ответил задумчиво Сажин, — некоторые участники остались живы.

Шурик хотел было задать вопрос, но перехватил сердитый взгляд Роберта и промолчал.


Старый Петер уселся на скамейку и стал наблюдать за тренировкой русских. Своим ребятам он дал команду тренироваться свободно, пообещав, что через час устроит два спарринга с гостями. Роберта Кудашвили Петер знал давно; взглянул мельком, отметил, что боксер в форме и немного нервничает. «Будет с поляком бороться за „золото“», — подумал Петер и стал искать в зале Сажина. Этого косорукого тренера Петер тоже хорошо знал. Он не видел русского на ринге, но рассказывали, что тот до войны был первоклассным боксером. Ему прочили мировую славу, но парень вернулся с фронта с перебитой рукой. Почему-то у русских спортивные звезды воевали. Горстка людей, разве она что решала в схватке миллионов?

Сажин надел «лапу» и работал с рыжеватым курносым пареньком, которого, как скоро выяснилось, звали Шурик. Тот двигался легко, при атаке не раскрывался. Интересно, как он дышит? В одном весе с Тони, дать им спарринг? Петер посмотрел на Тони, тот работал на груше и все время косился в сторону русских, угадывая возможного противника. Торопится, боится опоздать. Куда опоздать? На профессиональный ринг? В подручные к Вальтеру?

Тяжеловес постелил в углу мат и занимался акробатикой. Петер подивился гибкости и координированности боксера. Он легко выполнил сальто, а Петер сам видел, что в мальчике около ста килограммов. Фигура красивая, но не профессиональная — широкие плечи и грудь, мускулатура мягкая, но нет привычной сутулости, и плечи опущены, шея слишком длинная. Вот ноги хороши — длинные и сухие. Интересно его посмотреть в работе, у русских давно не было тяжеловеса экстра-класса. Но этот, видимо, новичок. Опытного боксера всегда угадываешь. Интересно посмотреть на его ладони и пальцы.

Зигмунд надел тренировочные перчатки и подошел к кожаному мешку. Боксер обнял спортивный снаряд, словно к чему-то прислушиваясь, затем чуть отстранился и коротко ударил. Мешок глухо ухнул, и Петер одобрительно улыбнулся. Боксер работал на ближней дистанции, почти касаясь снаряда лбом. Удары были быстрые и жесткие, но недостаточно мощные.

Петер вспомнил Макса Шмеллинга. Когда Макс работал на мешке, то казалось, что стальной трос сейчас лопнет, с треском разорвется блестящая холодная кожа снаряда и из него посыплются опилки. Макс был заряжен ударом, в каждом его кулаке был спрятан нокаут. Петер посмотрел на свои руки, задумчиво потер подбородок. Макс был великим боксером, только черный Джо мог с ним справиться. Возможно, и Петер мог бы, но… для этого одного мастерства было мало. Либо жить за океаном, как «черный бомбардировщик», либо иметь арийское происхождение. Австриец Петер Визе жил в Вене, и это стало началом конца.

Зигмунд дружелюбно похлопал по гладкой коже снаряда. Поблагодарил или попрощался? Парень все больше нравился Петеру, и он не спускал с него внимательного взгляда. Боксер, осматриваясь, прошелся по залу и остановился у подвесной груши. Не пневматической, прикрепленной к параллельной полудоске, а у груши, болтающейся на тонком тросе. Боксер помял ее, примериваясь, оглядел и с силой оттолкнул от себя. Когда инерция движения кончилась, снаряд на мгновение завис и ринулся назад к своему обидчику. Петер увидел, что груша вроде бы и шлепнула парня по лбу, но не остановилась, а пролетела дальше. Казалось, боксер не двинулся, не нырнул и не уклонился, казалось, снаряд сам «облизнул» его голову. Груша, достигнув отпущенного ей тросом предела, бросилась обратно. И снова как бы обтекла голову спортсмена, слегка коснувшись его волос. Вот тут боксер и нанес свой удар. Взорвался ударом!

В зале стало тихо. Все перестали тренироваться и следили за Зигмундом, который, не замечая всеобщего внимания, один стоял в центре зала…

— Достаточно, — сказал Сажин и опустил «лапу», — и все-таки, Шурик, при ударе правой ты чуть больше наклоняешь голову. Если противник это заметит, тебе придется туго.

Шурик потер перчаткой нос, попрыгал, встряхивая отяжелевшие руки, и оглянулся: Зигмунд Калныньш — Советский Союз! Обрабатывает аудиторию.

— А что, красиво работает, паршивец, — Сажин зубами развязал на «лапе» шнурки, сунул ее под мышку и крикнул: — Зигмунд!

Боксер поймал грушу и подбежал к Сажину.

— Развлекаешься?

— Работаю, Михаил Петрович.

— Не надорвался? — Сажин провел рукой по его груди и посмотрел на ладонь.

— Я мало потею, — Зигмунд со скучающим видом смотрел в сторону.

— Поработай с Шуриком, пусть он атакует.

Шурик пожал плечами. Рыжими вихрами он еле доставал до плеча партнера и, насупившись, пошел в атаку. Зигмунд парировал и сказал:

— Только без грубостей, деточка. Без хамства.

Роберт Кудашвили, натянув два шерстяных костюма и свитер, прыгал через скакалку. Пот заливал глаза, стекал по усам, во рту было сухо. Время от времени боксер поглядывал на песочные часы: три минуты сочился песок, затем следовало перевернуть — и опять резиновая скакалка, не касаясь пола, начинала свистеть под ногами.

Сажин подошел, взял часы и сказал:

— Брек, Роберт! Сколько весишь?

— Утром было восемьдесят три, — убыстряя темп, просипел боксер.

— И прекрасно, к двадцатому будешь в весе, — Сажин перехватил скакалку, взял Роберта под руку и пошел с ним по залу. — Понимаешь, Шурик перед атакой наклоняет голову. Как я не замечал?

— А когда финтит? — Роберт говорил медленно, стараясь скрыть, что задыхается.

— Нет, в том-то и дело. У тебя ведь было такое?

— Давно, — Роберт вытер лицо и шею. — Надо подождать, пока противник заметит, затем пару раз врезать из обычной стойки.

— Думаешь?

— Поработать на мешке? — спросил Роберт.

— На сегодня хватит. Иди в душ, — Сажин задумался и склонил голову. — Ты обыкновенный гений, Роберт. Удара, конечно, не получится, но… — он поднял указательный палец.

— Я просто старый боксер, — Роберт снова вытер пот и пошел в раздевалку.

В душевой еще никого не было. Роберт с наслаждением стянул мокрые шерстяные костюмы, сел в шезлонг и вытянул уставшие ноги. Левая ступня побаливала: видимо, перетянул на боксерке шнуровку. Он медленно провел ладонями по груди, животу и бедрам. Где-то здесь спрятались лишние два килограмма. Миша прав, полтора сгорит перед соревнованиями от нервов. Все в норме, нечего волноваться.

Роберт вошел в кабину, пустил воду и, запрокинув голову, подставил острым струйкам лицо. Подумаешь, тридцать четыре! В городе его называют молодой человек, а в горах — мальчик. Только здесь, на ринге, он — старик. Чушь какая-то. Просто надоел он журналистам и болельщикам, сенсации хочется людям, чего-то нового. Займешь первое место, сухо поздравят, отметят долголетие и в твоем присутствии станут решать, кто должен занять место Кудашвили. Еще и не умер, а уже наследство делят. Если первое! А если только призер? Шурика за третье место на руках будут носить.

Роберт пустил только холодную воду и запрыгал под ледяными струйками.

Массивные чугунные ворота, прямая аллея, в глубине романтический собор. Слева за индивидуальными оградами самые различные памятники. Справа от центральной аллеи ровные ряды мраморных плит, на них золотом написаны имена советских солдат.

Бывая в Вене, Сажин обязательно заходит на кладбище. Это правильно, что ребята захоронены одинаково, строгими рядами в затылок друг другу. Они похожи на боевое соединение, которое всегда в строю. Наверное, так и есть. И венцы это тоже отлично понимают, — когда ни придешь, кажется, что прибрали за секунду до твоего появления. Или, наоборот, все сделали один раз, — тогда, четверть века назад. Установили здесь чистоту и порядок навечно.

Сажин встретился с Карлом у обелиска. У них был установленный маршрут, который заканчивался на другой половине кладбища, у могилы великого Штрауса. Они никогда не говорили между собой, почему от солдатских могил идут к могиле композитора. Им обоим ясно, что так правильно, они вообще редко здесь разговаривали. О чем здесь говорить?

И сегодня за час с лишним друзья обменялись двумя-тремя фразами. Уже на улице, втягиваясь в привычный ритм жизни, Карл спросил:

— Ты осуждаешь меня, Миша?

— Нет, Карл, — ответил Сажин. — Ведь до Маутхаузена немногим больше ста километров.

Карл понял, что Сажин имел в виду не расстояние, но не удержался и сказал:

— Я не мщу за прошлое, мне не хочется, чтобы история Маутхаузенов повторилась. Очень не хочется.

— Серьезно? — Сажин взял Карла под руку и прижал к себе. — За тобой могут следить, старина?

Карл посмотрел недоуменно и хотел оглянуться, но Сажин удержал его.

— Я не скажу, что у меня нет врагов…

— «Ситроен», сейчас он остановился впереди нас, — перебил Сажин. — За рулем мужчина высокого роста, широкие плечи, маленькая голова. Нашего возраста.

Карл вырвал свою руку, и не успел Сажин опомниться, как маленький австриец подбежал к указанной машине и заглянул в окно.

— Неизвестный тип, — сказал беспечно Карл, возвращаясь. — Думаю, ты ошибся, Миша. Я сейчас ничего особенного не знаю. Кому я нужен?

— Ну, а уж я совсем без надобности, — улыбнулся Сажин. — Ты куда?

— Я иду в одно очень серьезное учреждение, — ответил Карл. — Иду хлопотать о пенсии.

Римас подождал, пока друзья распрощаются, и упрямо двинул «Ситроен» следом за Сажиным.

В холодном кожаном кресле Карл выглядел особенно хрупким и беззащитным. Он несколько виновато смотрел на Фишбаха, который ему вежливо улыбался и терпеливо объяснял:

— Но вы уже здоровы, господин Петцке, и государство не может платить вам пособие. Поймите меня, я бы рад вам помочь…

— Да-да, — согласился Карл, — но у меня двое детей, и даже с пособием мы не очень…

— Поймите, господин Петцке, — перебил Фишбах, — я бы мог выхлопотать вам пособие по безработице, но вы не желаете работать.

Карл хотел уже встать и поклониться, но обратил внимание, как Фишбах нетерпеливо поглаживает ручки кресла, и подумал, что палачам, наверное, много забот доставляли собственные руки. Неизвестно, куда их девать во время простого разговора.

— Мне приходится много ездить, — Карл сжал пальцами переносицу, лицо его стало задумчивым, затем жестким. Он взглянул на часы, при этом на его запястье стали четко видны черные выжженные цифры.

— В данной ситуации я бессилен, — Фишбах встал. — Прошу меня извинить.

— А вы очень любезны, господин Фишбах, — Карл склонил голову — то ли попрощался, то ли отвернулся — и тихо вышел из кабинета.

Фишбах секунду сидел неподвижно, снял телефонную трубку, положил на место, хрустнул пальцами, снова снял трубку и решительно набрал номер. Абонент не отвечал. Фишбах заглянул в записную книжку и набрал другой номер.

— Господина Лемке, пожалуйста, — сказал он и посмотрел на дверь. — Господин Лемке? Вроде за меня уже взялись. Я не мнителен… Хорошо… Жду вас у себя.

Когда раздался звонок, Шурик посмотрел на телефон подозрительно, затем перевел взгляд на стенку, за которой жили Зигмунд и Роберт, хитро улыбнулся и снял трубку.

— Легковес Бодрашев к вашим услугам, сэр.

— Здравствуй, мальчик, — услышал он незнакомый голос и, перестав дурачиться, ответил:

— Здравствуйте. Кто говорит?

— Друг твоего тренера.

— Ну? — осторожно ответил Шурик.

— Я сейчас проводил Михаила до посольства, он неважно себя чувствует, но скрывает это. Возьми своих друзей и встречай его у выхода. Как бы случайно, мальчик. Понимаешь меня?

— Михаил Петрович заболел? А как вас зовут?

— Меня зовут Карл. Для тебя — дядя Карл. Мы с тобой знакомы. Помнишь?


Сажин пересек двор посольства и, оказавшись на улице, оглянулся в поисках такси. У тротуара тут же остановилась машина, и сидевший за рулем Хайнц предупредительно открыл дверцу.

— Здравствуйте. — Сажин хотел было сесть, но его окликнули:

— Миша, прихвати нас! — Роберт махнул рукой и, сопровождаемый Зигмундом и Шуриком, подошел к машине.

— Вы как сюда попали? — удивился Сажин.

— Гуляем, Миша, — ответил Роберт и подсадил тренера в машину, следом шмыгнул и Шурик.

Зигмунд сел рядом с водителем, и тот невольно съежился.

— Отель «Палас», — сказал Сажин, и машина тронулась.

Они не проехали и квартала, как на дорогу выскочил Вольф и поднял руку. Хайнц ловко объехал товарища и дал газ, Вольф так и остался стоять с поднятой рукой.

Он вошел в автоматную будку и набрал номер.

— Хелло, шеф? — быстро заговорил он. — Клиент сел в машину, но с ним было еще трое, и Хайнц не подобрал меня.


Петер Визе заметил Лемке, как только тот появился в зале, но не пошел к нему, а продолжал наблюдать за русским тяжеловесом. Тот боксировал с легковесом, но успевал. Не отвечая на удары, уклонами и нырками он уходил от атаки, вовремя захватывал руки противника и, видимо, что-то ему говорил. Малыш сердился и, зная свою безнаказанность, не заботился о защите, лез вперед, старался во что бы то ни стало ударить побольнее. Зигмунд улыбался, улыбался и старый Петер. Подошел Тони и тронул тренера за плечо. Петер поднял голову, Тони кивнул на дверь и, встав перед зеркалом, начал бой с тенью.

Для приличия Петер посидел еще несколько секунд, затем, крякнув, поднялся и неторопливо вышел из зала. Лемке стоял на лестнице; увидев Петера, он начал спускаться.

На столике уже стояли два бокала. Петер сел, отодвинул стакан и сказал:

— У меня тренировка, Вальтер.

— Как русские? — Лемке крутил между пальцами золотую зажигалку и улыбался.

— Боксеры. Русские вообще боксеры. — Петер покосился на бокал и отставил его чуть дальше.

— Выпей. — Лемке открыл портсигар, провел пальцем по сигаретам, решая, какую взять.

— От тренера не должно пахнуть. — Петер снова покосился на бокал.

— Ерунда. — Лемке наконец выбрал сигарету и закурил. — Дорри заболел, и матч с Дином Бартеном не состоится.

— Вывихнул палец, — Петер выпил виски, — я знал, что он выкинет номер. У него от одного имени Бартена дрожали ноги.

— Растяжение голеностопа. — Лемке вздохнул. — Аренда зала, неустойка американцу.

— Голеностоп? — Петер застучал стаканом и отдал его подскочившему буфетчику. — Как это ему удалось? Вывернуть ногу смелости хватило, — старый боксер скривил порубленные шрамами губы.

— Он твой ученик.

— Из шакала не вырастет лев.

— Как русские, Петер? У них есть тяжеловес, — Лемке щелкнул зажигалкой и посмотрел на голубое пламя.

— Они любители, Вальтер. Русский никогда не выйдет на профессиональный ринг. Я знаю.

— Познакомь нас, может, договоримся, — Лемке легко тронул грубые руки тренера.

Сажин выслушал Лемке молча, сосредоточенно разглядывая носок своего ботинка.

— Все? — спросил он и поднял голову.

— Все, — Лемке развел руками и улыбнулся. — Вы получите рекламу, хорошую тренировку.

— Мне надо поговорить в посольстве, — перебил Сажин, — принципиально я не против товарищеского матча. Три раунда по три минуты, перчатки восьмиунцевые. Ответ завтра на тренировке, — Сажин кивнул Лемке, повернулся к стоявшему рядом Петеру Визе и отвел его в сторону. — Что это за парень, Петер?

— Хозяин клуба.

— Я о Бартене.

— Боксер, — Петер пожал плечами. — Один из претендентов на место Кассиуса Клея.

— Серьезно?

— Не знаю, я видел его мельком.

— Рубака?

— Нет, боксер, — Петер понизил голос: — Не советую.

— Спасибо, старина, — Сажин крикнул: — Зигмунд! Александр! Марш мыться! — Затем повернулся к Петеру: — Завтра тренировку проводишь ты. Договорились?

— Хорошо. Спарринги проводить? — спросил Петер.

— В шлемах и без драки. У тебя кто будет работать на Европе? — Сажин открыл дверь и пропустил Петера в коридор.

— Практически один парень. В легком.

— Я видел. Хорош.

— Приличный, — Петер кивнул на буфет. — Давай. Нам уже можно.

— Ваше пиво, — Сажин рассмеялся. — Ваше пиво — моя слабость. Как ты живешь?

Петер оттопырил нижнюю губу и посмотрел на Сажина из-под нависших бровей.


— В посольстве сказали, что проведение товарищеского матча с американцем — дело спортивное, и его решаем мы. Давайте решать. — Сажин взял со стола колоду карт; Зигмунд любил раскладывать пасьянс, а Шурик и Роберт играли между собой в «подкидного».

— Что решать, Миша, — Роберт погладил усы и неодобрительно посмотрел на Сажина, — у них сорвался матч профессиональных боксеров, билеты проданы, они горят, — он поднял ладонь к лицу, — пусть горят. Мы не пожарная команда. — Видимо, Роберт устал от такой длинной речи, тяжело вздохнул и отвернулся.

— А ваше мнение, Александр Бодрашев? — спросил Сажин.

Шурик сидел на кровати, по-турецки сложив ноги, и смотрел на выключенный телевизор. По двенадцатому каналу идет вестерн или детектив. Шурик шмыгнул носом, взъерошил рыжий чуб и не ответил: он не любил играть в демократию. Сажин советуется не для того, чтобы разделить ответственность. Не тот он человек. Решение он уже принял и поступит по-своему, хоть они все трое на голову встанут. Сажин поступит по-своему. Чего он демократа изображает?

— Шурик, мне действительно важно знать твое мнение, — сказал Сажин и перевернул карту. — Ребята, что означает король треф?

— Король треф — это вы, Михаил Петрович, и я считаю, что вы решили правильно. Пусть так и будет, я согласен.

— Какой смелый человек. Завидую, — сказал Роберт.

— Некоторым все равно, а я хочу еще раз на соревнования поехать. Такова се ля ви, — ответил Шурик и посмотрел на телевизор.

Зигмунд отложил томик стихов, который он до этого демонстративно читал. Сажин заметил движение боксера и кивнул.

— Ты? Валяй, ты вроде тоже имеешь отношение. — Он снова перевернул колоду, опять выпал король треф.

— Мне с американцем драться не хочется…

Шурик присвистнул, а Роберт хлопнул себя по коленям.

— Может, он грязный боксер? Полетит бровь, можно палец повредить, — Зигмунд посмотрел на Сажина и пожал плечами. — А вы не сердитесь, Михаил Петрович. Вы решили, что я буду драться, и я буду.

Сажин взял со стола газету с фотографией Фишбаха и, словно Зигмунд, сделал вид, что читает. Почему он соглашался на бой? Уж очень принижают любительский бокс. Три раунда вы смельчаки! Попробуйте пятнадцать, с профессионалами. Пятнадцать не будет, а с профессионалами можно попробовать. И пусть в двадцатом веке дуэли отменены, но от непринятого вызова остается нехороший осадок.

— Хорошо! — Сажин встал. — Значит, два против одного, при одном воздержавшемся, решили предложение принять.

— Я не воздержавшийся. Я — примкнувший, — Шурик соскочил с кровати, снял тренировочный костюм и стал быстро одеваться.

— Ты далеко? — Сажин вынул из шкафа плащ.

Роберт помог ему одеться.

— Я вас провожу. Можно? — спросил Шурик.

— Можно. Ребята, я вернусь поздно. — Сажин сунул левую руку в карман, а правой ловко застегнулся и подпоясался. — Вы ложитесь. Перед сном погуляйте. Не давайте парню, — он показал на Шурика, — смотреть всю ночь в ящик.

— Ну почему нельзя телевизор? — возмутился Шурик.

— Идем, — Сажин обнял его за плечи и прошептал в самое ухо: — Боюсь, заразишься западной пропагандой.

— Ты, конечно, умный, но… — Сажин и Шурик вышли в коридор и не слышали, что Роберт втолковывает Зигмунду.

— Сейчас Роберт ему устроит, — Сажин кивнул на дверь.

— Зигмунду устроишь, — Шурик ухмыльнулся. — Он парень простой. С ним не жизнь, а малина.

Они вышли на улицу и зашагали в ногу по мокрому, отражающему рекламы тротуару. Им было удобно вдвоем — одного роста, не то что с Робертом или Зигмундом.

— Иду по загранице. Запросто иду, словно так и положено. Непонятные буквы, огней побольше, лопочут кругом не по-нашему, — рассуждал Шурик, — а так вроде Рига или Таллин.

— Скорее Таллин. Только, смотри, здесь весь первый этаж либо магазин, либо кафе, — ответил Сажин, подтолкнул Шурика, и они перепрыгнули через разноцветную лужу. — А тебе не смешно, что ты иностранец?

— А я молчу, и никто не знает. Вчера вот только в магазине… — Шурик запнулся.

— Видел я твои туфли. Зря купил, — Сажин отстранил плечом мальчишку, который протягивал им пачку открыток. — Видишь, знает, что мы иностранцы. Молчи не молчи, а отличают. Иностранец, он везде иностранец. Что в Москве, что в Вене.

Мимо них прошел высокий блондин, и Сажин вспомнил Зигмунда. Шурик сказал, что Калныньш простой, — шутит, конечно. Шурик вообще редко говорит что думает. Хитрый парнишка, но с ним легко, весь как на ладошке. Хитрости простые, говорит наоборот, думает, что обманывает. У Зигмунда ничего не поймешь, смотрит в глаза, лицо красивое, открытое, а что за ним — неизвестно. И мягок, и доброжелателен, а ближе рукопожатия не подпускает. На любой вопрос ответит, вроде откровенен. Откровенен. А на глазах шторки. И на ринге такой же. Простой и открытый, на, возьми. Сажин видел, как падали мастера, поверившие этой простоте. Удар всегда не оттуда, откуда ждешь. Даже Сажин не знает, что Зигмунд в какой момент сделает. Надо атаковать, он защищается — вдруг пропустит удар, от которого мог легко уйти. Редко когда Сажин угадает момент развязки. И излюбленных положений для завершающего удара у Зигмунда нет, все не как у нормальных людей. Сейчас, наверное, слушает Роберта, смотрит внимательно, словно мать на разговорившееся дитя. И откуда такое высокомерие? Роберт — трехкратный чемпион Европы, Калныньш выступает впервые, а держится как бог, спустившийся с Олимпа. Старается выглядеть скромным, в руках всегда книжечка или журнальчик, да не читает, только делает вид, отгораживается: не приставайте, мол, скучно мне с вами, неинтересны ваши детские заботы и развлечения.

— Михаил Петрович, — Шурик дернул Сажина за локоть, — вы говорили, что через два дня у нас встреча с журналистами.

— Ну и что? — Сажин остановился и оглянулся. — А ты дорогу назад найдешь? Не заблудишься?

— Не заблужусь, — Шурик взял Сажина под руку, и они пошли дальше. — Что мне журналистам говорить?

— Что говорить? Будешь отвечать на вопросы.

— Чем я занимаюсь, кроме бокса? — Шурик потупил глаза.

— А чем ты занимаешься?

— Я учусь в техникуме, правда, меня там в лицо не знают.

— Плохо. Надо, чтобы знали.

— На какие средства я живу? — Шурик заглянул Сажину в лицо.

— А на какие средства ты живешь?

— Я работаю тренером с юношеской группой.

— Видишь, ты работаешь.

— Числюсь, — Шурик снова посмотрел на Сажина.

— Так и скажи, что ты плохо работаешь. Зигмунд, например, хирург, Роберт — ветеринар, он своих жеребят, словно детей, нянчит. Александр Бодрашев в техникуме не показывается, на работе числится.

— Сборы, соревнования, — бормотал Шурик, — и вообще непонятно.

— Что непонятно? — спросил Сажин.

— Непонятно. Прыгает акробат в цирке. Артист. Почетная профессия. Прыгает акробат на соревнованиях, заметьте, прыгает лучше, чем циркач, но он спортсмен, возможно, чемпион мира и поэтому обязан… Что? Обязан работать. Почему? Непонятно.

— Ты для этого со мной пошел? — Сажин остановился, взял Шурика за борт плаща и посмотрел в курносое, веснушчатое лицо. — Для этого?

— Так мне через два дня на вопросы отвечать. Вы мою маму знаете? Не знаете, Михаил Петрович. А моя мама всегда внушала, что нужно говорить правду. Моя мама со стыда сгорит, если узнает, что ее Шурик врал. Да еще за границей врал.

— Ой, Шурик, — Сажин отпустил его плащ и провел ладонью по лицу, — не вынимай ты из меня душу, а отправляйся в гостиницу. Знаешь дорогу?

Шурик не знал, почему вдруг толкнул Сажина к стене дома и прыгнул за ним. Вынырнувшая из переулка машина не удержалась на вираже и вылетела на тротуар, полоснув колесами по тому месту, где только что стояли боксеры, и, чуть не опрокинувшись, тяжело плюхнулась на проезжую часть. Через секунду от машины остался лишь холодный скрежет тормозов.

— А говорите, у меня плохая реакция, — чуть заикаясь, сказал Шурик.

Сажин не ответил, достал носовой платок, вытер лицо Шурику, а затем себе и снова спросил:

— Знаешь дорогу?

— Найду, — Шурик проводил Сажина взглядом и увидел, как к тренеру подошел его давешний приятель, дядя Карл, взял под руку и пошел рядом. Шурик хотел было догнать и поздороваться, но передумал и побрел обратно.


Лемке сидел в кресле богато и со вкусом обставленной квартиры и разговаривал по телефону.

— Спасибо, вы свободны. — Он повесил трубку, телефон снова зазвонил. — Слушаю.

— Господин Лемке, беспокоит администратор. Как вы и распорядились, мы дали в афишах замену Дорри на русского, билеты все проданы. Поздравляю вас, господин Лемке.

— Спасибо, спокойной ночи, — Лемке положил трубку, щелкнул зажигалкой, посмотрел на пламя и вновь взялся за телефон.


Карл и Сажин раскланялись с хозяйкой маленького кафе и заняли столик в углу.

— Французский коньяк! Шотландское виски! Русскую водку! — Карл не обращал внимания на удивленную хозяйку. — Можете не подавать. — Он подошел к стойке, оглядел блюдо с сандвичами и выстрелил в него пальцем. — Представьте, Матильда, что к вам зашли голодные студенты, которые нашли на улице кошелек. Две яичницы и кофе!

— Кофе по рецепту дядюшки Вольфганга? — лукаво улыбаясь, спросила хозяйка.

Карл бросил на хозяйку пронизывающий взгляд, вздохнул и прижал ладони к груди.

— Прекрати, озорник! — хозяйка вильнула юбкой и скрылась в кухне.

— Ты опасный парень, Карл, — Сажин отодвинул для товарища стул.

Карл воинственно выдвинул подбородок.

— Знай, презренный гладиатор, что в моем лице криминальная полиция потеряла гениального сыщика. — Он сел и уже серьезно добавил: — Я таки отыскал свидетелей по делу дорогого гауптштурмфюрера. Представляю радость господина прокурора. Обожаю сюрпризы!

Из кухни донесся грохот, и в зал вошла хозяйка.

— Эти горшки прыгают сами! — Она поставила на стол сковородки с шипящей яичницей и две глиняные кружки.

Карл взял кружку и сделал маленький глоток.

— Ну? — хозяйка грозно нахмурилась.

Карл покосился на Сажина и прошептал:

— Он выдержит, Матильда, я за него ручаюсь.

Хозяйка фыркнула и убежала, а Карл повернулся к Сажину.

— Говорят, в Америке есть собаки, натасканные специально на негров, а я безукоризненно натаскан на фашистов. Узнаю по запаху. Не улыбайся! Я сегодня вновь убедился. Элегантные костюмы, улыбки, бархатные интонации, — Карл сделал небрежный жест. — Я их кожей чувствую. Еще они не знают, куда девать руки, все перекладывают с места на место. И приемчик у меня один имеется, — он посмотрел на часы и обнажил на запястье черные цифры. — Глаза, Миша! Фашиста окончательно выдают глаза! Ты видел клеймо, и хоть бы что. Подумаешь, редкость, и у тебя имеется. А обыкновенный человек внимания не обратит. Фашист же, — Карл зацепил вилкой кусок ветчины и вытаращил на него глаза, — уставится и тут же улыбнется. Мордашка ласковая: мол, ничего не видел, ничего не знаю, не имею никакого отношения. Такая улыбочка — великая вещь, Миша.


Шурик шел по улице и разговаривал сам с собой:

— Перед сном Сажин велел гулять — гуляю. Могу я чуть-чуть заблудиться и погулять подольше? Могу. Предположим, что я заблудился. — Он свернул в первый же переулок и зашагал, не оглядываясь.

Александр Бодрашев за границей. Огни реклам, а он запросто топает по Вене. Здесь происходили исторические события. Какие? Кажется, их было два. Отец и сын. Может, они тоже ходили по этой улице. Сейчас по ней идет Александр Бодрашев из Марьиной Рощи. Иностранец Шурик взял за рукав какого-то парня.

— Простите, вы не скажете, как мне вернуться в мою гостиницу? — Парень смотрел внимательно и морщился: — Ага! Не понимаешь простого русского языка.

— Рашен? — спросил парень, уловив знакомое слово.

— Вот не понимаешь, — кивал соболезнующе Шурик. — Не понимаешь, потому что я иностранец, — и он ткнул себя пальцем в грудь, поклонился парню, сказал: — Мерси, — и пошел дальше.

Шурик сложил светящиеся неоновые буквы и прочитал: «Максим». В Париже у «Максима» собирались эмигранты, потом они работали водителями такси. Это те, которым повезло. Он прошел мимо и продолжал вспоминать, что ему еще известно о «Максиме». Кому не повезло? Княгини выходили на панель: в его представлении панель была узкой полоской тротуара, выложенной кафельными плитками, такими облицовывают уборные. Мужчины? Что было с мужчинами? Ага, гусары и гвардейцы работали наемными танцорами. Танцевали за деньги, что ли? Нет, что-то вроде сутенера — развлекали богатых американок. Все американцы богатые. Он остановился, переступил с ноги на ногу и пошел назад. Голубые буквы были на месте. Шурик засвистел «Варяга» и вошел в плохо освещенный подъезд. В вестибюле к нему навстречу неторопливо двинулся высокий мужчина во фраке.

— Я не спутаю тебя с графом. Не на такого напал, — пробормотал Шурик и хотел пройти мимо, но фрак поклонился и сказал:

— Добрый вечер. Милости прошу к нашему шалашу! Я правильно говорю по-русски? — фрак улыбнулся.

— С акцентом, — невозмутимо ответил Шурик, позволил снять с себя плащ, заплатил сорок шиллингов за вход и, словно на ринг, поднялся в зал.

Зал был небольшой и довольно уютный. Напротив, по диагонали, — освещенная сцена, опущенный занавес; налево — полукругом стойка с яркой губастой блондинкой; перед сценой — столики, отгороженные друг от друга невысоким барьером.

— Желаете сесть?

Шурик повернулся, он не заметил, что фрак почтительно следует за ним.

— Постою, там посмотрим, — буркнул Шурик и подошел к стойке.

Блондинка тяжеловесно порхнула вдоль стойки и спросила:

— Говорите по-английски?

— Нет, — ответил Шурик.

— По-немецки?

— Немного.

За спиной что-то сказали на незнакомом языке; Шурик понял только одно слово: русский — и резко повернулся. Фрак улыбнулся, из носа у него торчали волосы.

— Вы меня извините, — он поклонился, — но ухаживать за гостями входит в мои обязанности. Я сделал за вас небольшой заказ. У нас такой порядок — не заказывать нельзя.

— Спасибо, — Шурик с удовольствием уже сбежал бы отсюда, но было поздно. — Спасибо, — повторил он, — закажите мне еще бокал минеральной воды. Без льда.

Фрак дал барменше команду и снова повернулся к боксеру.

— Господин поет? — Он тронул выпирающий кадык.

— Да. В легком весе, — сказал Шурик басом и отвернулся.

Барменша подвинула ему чашку кофе, плеснула в бокал коньяку, поставила бокал с водой и хотела отойти, но Шурик остановил ее вопросом:

— Сколько? — для наглядности он протянул руку и потер пальцами друг о друга.

Барменша рассмеялась, на щеках у нее появились симпатичные ямочки, взяла бумажную салфетку и написала: сорок.

Он положил на стойку сорок шиллингов, произвел несложное арифметическое действие, известное под названием сложение, и расстроился. «Расширение кругозора» обходилось дорого, за восемьдесят монет можно было купить две нейлоновые рубашки или отличный плащ-болонью. Пусть Зигмунд утверждает, что цивилизованные люди нейлон уже не носят. Шурик прикинулся бы нецивилизованным. Но деньги уже пропали, и он взял чашку кофе и незаметно огляделся.

Зал, как Шурик и отметил сразу, небольшой, уютный, чистенький и отделан со вкусом. Народу немного, за столиками в основном сидели мужчины, были и парочки, но не сказать, что молодые. Несколько девушек стояли, как и Шурик, у стойки; симпатичные или нет — он разглядеть не мог, так как сначала они заинтересованно взглянули на Шурика, но барменша им что-то сказала, и девушки отвернулись.

Послышалась тихая камерная музыка, и занавес пополз вверх. Шурик взглянул на часы — двенадцать. Сажина еще нет, но от ребят попадет точно. Поверят, что заблудился? Роберт поверит, а Зигмунд — никогда. Всыплют. Сажину скажут? Только взглянуть на сцену, пять минут, и бегом.

На подмостках появилась не очень молодая и изрядно напудренная женщина в бальном платье. Интерьер — широкая кровать и огромное трюмо, — видимо, спальная комната. Женщина устало прошлась, трогая привычные вещи, что-то напевала, прикрыла глаза и сделала несколько танцевальных движений. Шурик понял, что она вернулась домой с бала или вечеринки. Затем она сняла браслет, ожерелье, шиньон, достала из шкафчика бутылку, сделала глоток. После этого села перед трюмо и начала раздеваться, делала все не торопясь, ритмично и небрежно, и Шурик подумал, что она здорово тренирована.

Легковес оделся и вышел на улицу.

Когда он осторожно открыл дверь своего номера, то столкнулся с Робертом, который сделал шаг навстречу, схватил его за пояс и бросил на кровать.

— Сопляк! Приедем домой, поговорим!

— Шурик, можно ложиться спать? — спросил Зигмунд, вставая с кресла и закрывая книгу, которую держал в руках. — Спокойно, Роберт! Нервы надо беречь для ринга.

— Какие нервы? — Роберт подошел к лежащему на кровати Шурику, но Зигмунд его перехватил. — Жеребенок! Сосун молочный! Миши нет, он бы с ума сошел! — Роберт пытался вырваться, но Зигмунд держал его крепко.

— Спать, спать! — Зигмунд вытолкнул Роберта из номера, взглянул на Шурика, пожал плечами и вышел.


Старый Петер оттолкнул контролера и вошел в здание, где через час должна состояться товарищеская встреча: Бартен — США, Калныньш — СССР, так по крайней мере написано в афише у дверей. Вальтер зря волновался, возврата билетов не было. Никакая реклама не могла убедить знатоков бокса, что Дорри — серьезный противник для уже знаменитого американца. И замену Дорри на русского приняли одобрительно. Конечно, в любительском боксе меньше крови и азарта, но это с лихвой компенсировалось неизвестностью и любопытством. Кто такой русский парень, рискнувший выйти на ринг против претендента?

Петер взял у мальчишки программку, правая ее сторона была заклеена фотографией русского, под которой написано, что он врач-хирург, его возраст, вес, рост и все. Никаких титулов. Так настоял Сажин, а спорить Вальтер Лемке не рискнул. И так русские спасали его финансы и престиж. Петер отказался быть судьей, хотел взглянуть со стороны, русский ему понравился, но Дин Бартен — настоящий боксер, «однорукий», тяжелый, но настоящий. Мальчику не выдержать, тотализатор принимал семь к одному, но любителей играть на русского почти не находилось.

— Десять к одному за Дина, — сказал Петеру подошедший букмекер.

Петер опустил руку в карман, и букмекер заволновался.

— Визе, вообще-то ставки семь и восемь против одного, — быстро заговорил он, — но я принимаю: десять.

Петер вынул все имеющиеся деньги, пересчитал их и положил в протянутую руку.

— Тысячу шиллингов на русского.

— Ты всегда был чудной, Визе. Иль разбогател? — спросил букмекер, делая отметку в блокноте и пряча деньги.

Петер отстранил его и двинулся к раздевалкам.

Старый боксер потоптался у входа в служебные помещения и не пошел туда. Все видено сотни раз — и усталое равнодушие ветеранов, и самоуверенность позирующих фаворитов, и мандраж новичков, прячущих неуверенность и страх под вздрагивающей, соскальзывающей улыбкой.

Петер вышел на улицу. Зря он пришел рано. Вообще не надо возвращаться на матч. Сажин погорячился и подставил мальчика. Петер зашагал по мокрой листве парка. По параллельной аллее к круглому зданию спортивной арены тянулась вереница темных фигур. Приехали русские или нет? Визе хотелось увидеть бой, но он упрямо уходил, сутулый и длиннорукий человек — единственный он шел в обратную сторону.

Поток людей, идущих по соседней аллее навстречу, становился все гуще. Петер вышел из парка и услышал русскую речь. Из посольской машины с дипломатическим номером вышли Сажин, Кудашвили, рыженький легковес и противник Дина Бартена. Они о чем-то быстро говорили и шли вместе со всеми в сторону арены. Петер знал, что они имели право въехать в парк. Знали они об этом? Русские любят подчеркивать свою демократичность. Петер взглянул на часы, оставалось пятьдесят минут. Бартен сейчас уже на столе у массажиста. Петер сжал кулаки: тридцать с лишним лет назад он ехал сюда на встречу с Максом; знал, что победить не дадут, но ехал. Петер шел вдоль ограды, и ее прутья казались рядом штурмовиков, которые в тот день опоясывали арену.

Когда Петер вернулся, зал уже был переполнен и сигарный дым обволакивал зрителей. Мальчик не привык к дыму, у любителей в зале курить запрещено. На девятом, десятом раунде этот дым, словно вонючая вата, начнет запечатывать рот. Визе вспомнил, что раунда будет только три, но посмотрел на зал с неприязнью. Он вообще не любил зрителей. Зал, как обычно, притаился в темноте, тяжело вздыхал и ждал. Ярко освещенный ринг похож на больничную койку, скорее даже на операционный стол, стерильно белый. На белом лучше всего видна кровь.

Петер, набычившись, стоял в проходе. Он взглянул на телевизионные камеры — ждут. На первые ряды и ложи, где рассаживались почетные гости. Вечерние костюмы, обнаженные плечи, возбужденные лица и блестящие глаза — ждут.

Зигмунд с Сажиным поднялись на ринг, в зале захлопали, Зигмунд протянул тренеру руки. Сажин проверил бинты, запахнул на боксере халат и спросил:

— Не остываешь?

Зигмунд молча обернулся к противоположному углу, и Сажин с беспокойством следил за боксером.

Прошло еще несколько минут, но противник и судья на ринге не появлялись. Лицо у Зигмунда стало жестким, над бровями выступили мелкие капельки пота. Он с преувеличенным вниманием разглядывал забинтованные руки, сжимал и разжимал пальцы — проверял, не перетянул ли бинты.

— Местная анестезия, — он показал на противоположный угол.

Зал заполнил хорошо поставленный баритон:

— Дамы и господа, в зале присутствуют представители посольства Советского Союза. Они так же, как и все мы, пришли сюда, чтобы полюбоваться замечательным поединком.

Зал вздыхал, ворочался, нервно дышал табачным дымом.

Зигмунд оглядел пустой ринг, снова натер подошвы боксерок канифолью, переступил с ноги на ногу, нервно зевнул, скинул халат, вышел в центр ринга и стал азартно боксировать один.

В ярком четырехугольнике света, опоясанный белыми канатами, боксер казался маленьким и хрупким. Зал не обращал на него внимания, раздался только один возглас:

— Красавчик! И такой молоденький! — В голосе женщины звучало любопытство и ожидание.

Сажин проследил за движениями боксера, обернулся, нашел Роберта и Шурика, которые чинно сидели на приставных стульях перед первым рядом, помахал им рукой и снова повернулся к рингу.

— Миша никогда ни о ком не забудет, — сказал Роберт и протянул Шурику конфету. — Зигмунд сегодня выиграет, и я тебя прощу, жеребенок.

Шурик, сидевший словно перед фотообъективом, покосился на грузина, взял конфету, заложил ее за щеку и снова застыл.

— Я похож на представителя? — спросил он, поправил галстук и осторожно провел ладонью по прилизанным рыжим вихрам.

— Абсолютно, — Роберт достал из кармана вторую конфету, хотел положить в рот, но отдал Шурику.

Зал вздохнул и застонал. Вздрогнули и тускло блеснули объективы телевизионных камер. На ринг поднялась группа мужчин, и Зигмунд подошел к Сажину, взял полотенце и вытер пот. Сажин протянул бутылку с водой, боксер сполоснул рот и сплюнул в урну.

Бартен скинул халат и вместе с рефери вышел на центр ринга.

— Иди, сынок, — Сажин похлопал Зигмунда по спине и почувствовал, как он вздрогнул.

— Четырехунцевые перчатки, — сказал боксер и взял тренера за локоть. — Спокойно.

К Сажину подошел судья и протянул две пары черных маленьких перчаток.

— Гости выбирают, — сказал он и поклонился.

— Встреча проводится по любительским правилам, — Сажин оттолкнул руку судьи, — перчатки должны быть большие.

— Поздно, — Зигмунд взял обе пары, помял в ладонях, одну вернул, а другую стал надевать.

— Пусть Дин Бартен подойдет ко мне, — он протянул Сажину левую руку, — завяжите, пожалуйста.

Судья помялся, хотел что-то сказать, но Зигмунд посмотрел ему в глаза, и тот пошел через ринг.

— Защита подставкой исключена, — быстро говорил Сажин, завязывая перчатки, — держи его на дистанции. Не подпускай…

— Да знаю я, — раздраженно перебил Зигмунд.

— Извини, что заставил ждать, — на весь зал произнес Бартен. В руке у него был микрофон, — здравствуй.

— Здравствуй, — Зигмунд с трудом подбирал чужие слова. — Почему перчатки четырехунцевые? Мы с тобой договаривались о любительских перчатках.

— Я никогда не работал в больших перчатках и три раунда. Количество раундов — твое, перчатки — мои. Я считал, что это честно. А ты?

— Хорошо. Иди, — Зигмунд отвернулся, и тренер увидел, что глаза у боксера не голубые, не синие, как считал раньше, а черные.

Бартен прошел в свой угол, выбросил микрофон за ринг, и тот черной змейкой пропал в темноте. Судья хлопнул в ладоши и поднял руки.

— Не волнуйся, Михаил Петрович, — Зигмунд ударил перчатками друг о друга и пошел в центр.

Сажин вынул с ринга табурет, механическими движениями отметил: вода, нашатырь, вата и полотенце на месте — и сел так, что ринг открылся ему между верхним и средним канатами. Сколько лет он смотрит между этими канатами? Смотрит, а голова звенит от пропущенных учениками ударов. Но по выражению лица Сажина никогда не скажешь, что его бьют. Он это знает и считает правильным. Сдержанность и соблюдение внешнего спокойствия — составная часть его профессии. Его рука, взгляд, голос должны прибавлять силу, уверенность ученикам. К концу тяжелого боя кожа на лице дубеет, теряет чувствительность, — кажется, что о лоб можно погасить сигарету. После боя он вместе с боксером идет в душ, и они долго стоят в соседних кабинах, подняв лица навстречу бесконечному потоку горячей воды.

Сажин прослушал слова информатора и судьи, Зигмунд перед началом боя вернулся в угол. Сажин смахнул капельки пота с его лба и положил руку на плечо. Он посмотрел на руки ученика, маленькие черные перчатки были оружием, созданным крушить и ломать. Правильно ли он делает, разрешая бой? Имеет ли на это право?

Они стояли рядом и ждали команды.

Бартен ударил левой, нырнул под руку русского и на одном дыхании выстрелил:

— Бокс!

Зал провалился в темноту и перестал существовать, Петер Визе видел только ринг. Боксеры сошлись в центре, пожали друг другу руки, и русский сделал шаг назад: он добровольно отдал центр. Бартен, медленно покачиваясь, защищая голову высоко поднятыми руками, двинулся вперед. Русский мягко заскользил вдоль канатов, левую руку он держал необычно низко, да и правой не доставал до подбородка — стойка была открытой и крайне опасной. Бартен неторопливо преследовал его. Петер понял, что сейчас американец сделает шаг в сторону, и русский окажется зажатым в угол. Так и произошло. Русский остановился в углу. Бартен, перекрывая выход, финтил, выбирая момент для атаки.

— Обезумел от страха, сейчас с ним будет кончено, — услышал Петер чей-то возглас, отмахнулся и хотел крикнуть: «Подними левую и беги» — но не успел.

Бартен ударил левой, нырнул под руку русского и правым апперкотом хотел кончить атаку, но вздрогнул и застыл на полпути. Русский обошел противника, словно манекен, и, опустив руки, двинулся к центру ринга, а Бартен все еще стоял лицом к пустому углу, покачиваясь на широко расставленных ногах.

— Судья, счет! — крикнул Петер.

Он не видел удара русского, наверное, и никто не видел, но по поведению Бартена было ясно, что он пропустил сильный удар и находился в состоянии грогги. Русский мог убить его в эти секунды, но стоял в центре и ждал. Судья поднял руку, собираясь открыть счет, но Бартен повернулся и, закрывая перчатками голову, двинулся на русского.

В зале раздались запоздалые аплодисменты, теперь всем стало ясно, что во время атаки американец пропустил удар. Петер смеялся, он вытирал слезы и тонко, старчески хихикал. Он все понял: русский мальчик предвидел нырок американца и коротко встретил его, бить почти не пришлось, мальчишка просто вытянул и напряг руку, Бартен сам шарахнулся о кулак подбородком.

— Русский может выиграть?

Петер повернулся, увидел озабоченное лицо Лемке, снова вытер глаза и рассмеялся.

— Он может выиграть, Петер? — Лемке вцепился старому боксеру в плечо.

Петер хихикнул и повернулся лицом к рингу. Русский продолжал отступать, его левая рука опускалась все ниже и ниже и наконец безвольно повисла вдоль бедра. Боксер был совсем открыт, но Бартен финтил, угрожал и не нападал. Слезы катились по щекам Петера, его трясло от смеха. Американец боялся ударить незащищенного боксера, он понимал, что тот встретит его, что русский быстр, как легковес, и Бартен боялся.

— Петер, русский выиграет?

Старый тренер вытер лицо и, не поворачиваясь к Лемке, ответил:

— Он выиграл, когда родился на свет с такой реакцией.

— Ты знал об этом?

Петер пожал плечами.

— Но ты поставил на русского!

— Случайно, Вальтер, случайно. Я не играю на боксе.

Наконец Бартен решился и ударил левой, еще раз, сделал шаг в сторону и ударил правой; казалось, русский не шевельнулся, но удар пришелся в плечо. Русский никак не ответил на полученные удары. На этом и закончился первый раунд.

— Не надо, — сказал Зигмунд, когда Сажин подставил ему табуретку. — Дайте полотенце, — он вытер лицо и шею, взглянул на Сажина, вытер ему лицо, наклонился, быстро поцеловал в висок, бросил полотенце и, не ожидая гонга, вышел в центр ринга.

— Сейчас русский убьет его, — сказал Петер и хлопнул Лемке по коленке. — Запомни, Вальтер. Мы видим великого боксера.

Лемке уже смирился с потерей денег и улыбнулся.

— Ты мог бы шепнуть мне, дружище. Да бог с тобой, — он потрепал Петера по шее. — Может, все к лучшему?

— Смотри! Смотри, Вальтер, — крикнул Петер и встал. Сидящие сзади тоже встали, и через секунду все зрители круглой арены стояли, хотя бой еще не начался.

Но вот прозвучал гонг, и раздался возглас:

— Второй раунд!

Бартен медленно встал и подошел к ожидавшему его противнику.

— Бокс! — крикнул рефери и отскочил.

На мгновение боксеры замерли, затем в перехлесте ударов замелькали перчатки, раздался глухой стук, потом стон. Никто не мог понять, что произошло. Боксеры стояли вплотную, соприкасаясь перчатками и головами, потом Зигмунд опустил руки, сделал шаг назад, повернулся и пошел в угол. Бартен медленно опустился на колени, уперся об пол руками и с хриплым выдохом упал лицом вниз.

— Браво! — крикнул Петер.


Зигмунд пришел в свой угол, протянул руки. Сажин развязал ему перчатки и заглянул в лицо, но в голубых глазах снова появились шторки, боксер пожал тренеру руку.

— Спасибо, Михаил Петрович.

Он подошел к судье, который ждал, пока утихнет зал, чтобы объявить победителя.

Петер стоял в окружении любителей бокса.

— Дин Бартен надолго запомнит удар русского, — сказал кто-то.

— Бартен? — Петер злорадно усмехнулся. — Такого боксера больше нет. Покойник! — Он махнул рукой и заковылял к выходу.

Публика медленно расходилась. Мальчишки размахивали руками и принимали воинственные позы. Мужчины шествовали, гордо подняв головы и выпятив грудь, подавали своим спутницам пальто с таким видом, словно это они только что одержали блестящую победу.

Вытирая полотенцем лицо и глядя под ноги, быстро прошел через фойе Сажин.

Римас посмотрел на газету с фотографией Фишбаха, которую ему протянул Лемке, поднял воротник плаща и сказал:

— Тебе не кажется, что нам кто-то мешает? Кто-то ввязывается в нашу игру?

— Почему ты решил? — быстро спросил Лемке, посмотрел на отвернувшегося товарища и решительно сказал: — Нет. Это пустяки.


— Ты понял? — Роберт уперся указательным пальцем в грудь Шурику и грозно шевельнул усами. — Ты понял, кто такой Зигмунд Калныньш? — Он отвернулся, расслабил узел галстука, вздохнул и совсем другим голосом продолжал: — Это не Кудашвили и даже не Александр Бодрашев. Через двадцать лет, малыш, ты будешь рассказывать пионерам, что был в одной команде с Калныньшем, — он оперся подбородком на ладонь и посмотрел на пустой ринг, — тебе, конечно, никто не поверит. Он станет легендой.

— И все-таки он пижон, — упрямо сказал Шурик и встал. — Пойдем, все ушли.

— Зигмунд еще моется, — Роберт устало поднялся. — Ты хотел мне рассказать, где шлялся вчера ночью.

— Я? Ночью?

— Ты. Ночью.

— Понимаешь, Роберт, получилось так, — Шурик взял Роберта под руку и повел к выходу. — Иду я, значит, по Вене. Иду, как иностранец…


— Черт побери! — Хайнц смял программку, бросил под ноги. — Шеф уверял, что русский не имеет шансов.

— Однорукий, видно, неплохой парень, — задумчиво сказал Вольф и посмотрел на ринг. — Интересно, где он получил ранение?

— Мне бы твои заботы, — Хайнц подтолкнул брата к выходу, — скажи лучше, что я доложу отцу? Я проиграл тысячу монет.


Римас остановил «Ситроен» у маленького кафе.

— Минуту, Вальтер, я куплю сигареты. — Он зашел в кафе, молча положил на стойку монету и показал на пачку сигарет, другой рукой снял телефонную трубку висевшего на стене автомата и набрал номер. Абонент не ответил. Римас взял сигареты и вышел на улицу. Через минуту «Ситроен» вновь катился по улицам шумного города.

— Фишбах нам очень нужен, — продолжал Лемке, видимо, ранее начатый разговор. — И мы не можем свою политику в стране ставить в зависимость от памяти этого Сажина. Не узнал сегодня — узнает завтра. Ты представляешь, какой скандал поднимут русские? Австрийцы с их мягкотелым нейтралитетом отдадут парня.

Римас резко повернул руль и обогнал какую-то машину.

— Мы не у себя дома, и его нельзя просто застрелить на улице. Шеф не хочет обострения с австрийским правительством, газетной шумихи и прочего.

Римас недовольно хмыкнул.

— Мы не у себя дома, — повторил Лемке. — И ты был прав, Римас, нам кто-то мешает. Когда боксеры выходили из машины, мальчишка что-то сказал о телефонном звонке. Важно узнать, что именно.

Римас остановил машину.

— Разреши мне поговорить с мальчиком.

Лемке посмотрел на Римаса, улыбнулся, достал из кармана ключи и повесил на руль.

— Если хочешь, Римас. Моя квартира в твоем распоряжении.

Римас положил ключи в карман и спросил:

— Где ликвидируют тренера?

— У меня есть идея, завтра поговорим. Приходи утром, посмотрим шествие покойников.

— Зря ты доверился уголовникам, — ответил Римас.

Они вышли из машины и раскланялись.

— Не уходи, жди звонка, — Лемке приподнял шляпу и ушел, а Римас вошел в кафе и снял телефонную трубку.

Абонент не отвечал, Римас вынул из кармана почтовую открытку с изображением самолета и написал: «Привет из Вены», — проставил число и бросил открытку в ящик.


— Простите, Михаил Петрович, но я обещал послу, что привезу вас, — сказал работник посольства, усаживаясь за руль. Рядом с ним сел Зигмунд. Сажин, Роберт и Шурик разместились сзади.

— Николай Федорович не мог приехать на матч и очень сожалел, но просил привезти вас всех обязательно.

— С начальством не спорят, — Сажин демонстративно вздохнул. Несколько минут ехали молча.

— Вот мы и дома. Наша улица, ребята, называется Райзнерштрассе.

Все вышли из машины. Шурик оглядел старое трехэтажное здание посольства и сказал:

— Не шибко шикарно живете, Николай Николаевич.

— Этот дом занимало еще посольство царской России. Получили в наследство, — ответил Николай Николаевич и подошел к Шурику. — Напротив, — он показал на современное здание из стекла и бетона, — посольство Федеративной Республики Германии. Построили они свою резиденцию в шестьдесят шестом году. Живут, на нас любуются, очень им хорошо все видно. Так что мы с лучшими друзьями, можно сказать, лицом к лицу. Ну, пошли — нас, наверное, заждались.

Когда входили в здание, Роберт поймал Шурика за полу плаща.

— Ты знаешь, что дом человека ругать нельзя?

— Так я спросил…

— Меньше спрашивай, жеребенок. Если старшему ты нужен, он сам к тебе обратится. Понял?

— Понял, — Шурик вырвался и вприпрыжку пустился догонять товарищей.

Когда все сняли плащи, причесались и привели себя в порядок, Николай Николаевич открыл какую-то дверь и сказал:

— Ребята, проходите, вас ждут, а мы с Михаилом Петровичем сейчас вас догоним. — Он закрыл за боксерами дверь и повернулся к Сажину. — Сегодня у нас вечер отдыха, но сначала два слова о делах. — Он достал из кармана фотокарточку: — Вам этот господин знаком?

Сажин мельком взглянул и вернул фото.

— Вальтер Лемке, хозяин спортзала, где мы тренируемся.

— У меня к вам просьба, Михаил Петрович, постарайтесь не поддерживать с ним никаких контактов, — Николай Николаевич открыл дверь и взял Сажина под руку. — Под благовидным предлогом отказывайтесь от предложений господина Лемке. Ужин, совместная прогулка. Вы меня понимаете?

— Хорошо, — Сажин кивнул и вошел в зал, полный празднично одетых людей, которые стояли вдоль уставленного бутылками и закусками стола.

Черную шевелюру Роберта и светлый ежик Зигмунда Сажин нашел сразу, но рыжие вихры Шурика видны не были.

— Не беспокойтесь, вина вашим ребятам никто предлагать не будет.

— Я не беспокоюсь, — сердито ответил Сажин и пошел к столу.

В центре внимания, естественно, находился Зигмунд, он не успевал отвечать на вопросы, улыбался, молча кивал, наконец поднял руку и сказал:

— Все, товарищи, разговоры о боксе запрещены. Я в коматозном состоянии, вы меня избили сильнее, чем Бартен.

Кругом рассмеялись.

— Михаил Петрович, можно победителю бокал шампанского?

— Можно.

— Я тоже хочу шампанского, — заявил вынырнувший откуда-то Шурик.

Шурику протянули бокал шампанского, боксер хотел его взять, но, неуклюже расставив ноги, заскользил по паркету назад. Роберт, который держал боксера за локоть, вытащил его из круга.

— Понимаешь, дорогой, — он нажал пальцем Шурику на нос, — я принципиально против авансов. Ты выигрываешь первенство Европы. Приезжаешь ко мне, в Грузию, и я сажаю тебя на неделю вот в такую бочку с вином. — Он показал размеры бочки. — Договорились?

— Я никогда не расскажу тебе, где я был в тот вечер. Никогда, — Шурик взял банку с соком. — Я буду пить сок, а ты будешь смотреть. Тебе пить нельзя, жидкость прибавляет вес…


Петер с удивлением смотрел на стоявшего в дверях Лемке.

— Не ждал? — Лемке улыбнулся. — Можно войти?

— Проходи, Вальтер, проходи, — Петер захлопнул входную дверь и пошел вперед. — Сидеть, Макс! — крикнул он на зарычавшего рыжего бульдога. — Я думал, ты и не знаешь, где я живу, — говорил он, растерянно оглядывая комнату, пытаясь убрать на столе какие-то вещи. — Извини, не ждал, а старая Марта убирает у меня только по субботам.

— Брось, старина, что за церемонии, — Лемке достал из кармана бутылку «Мартеля» и поставил ее на стол. — Где можно раздеться?

— Черт возьми, Вальтер, — Петер помог Лемке снять пальто, — я неуклюжий хозяин. Знаешь, у меня никто не бывает, я и растренировался. — Он вышел в переднюю, пнул ногой заскулившего бульдога и повесил плащ и шляпу Лемке в стенной шкаф.

Потирая белые руки, Лемке оглядел гостиную, отодвинул стул и сел.

— У тебя очень мило, старина, — он опять оглянулся, — для такого медведя, как ты, очень уютно.

— Старый я медведь, Вальтер, — Петер поставил на стол два бокала и тарелку с виноградом. — Старики любят уют.

— Все мы не молодеем, — Лемке взял один бокал и протянул его хозяину. — Убери, Петер, тебе нельзя, у тебя через час тренировка с русскими.

— Да-да, Вальтер, ты прав, — Петер убрал бокал, потер ладонями шишковатую голову и посмотрел на Лемке. — Я рад, что ты зашел.

— Не ври, — Лемке улыбнулся, — старому другу врать нехорошо. Открой-ка лучше бутылку и налей мне коньяку.

— Я не видел, чтобы ты пил коньяк, — Петер открыл бутылку, плеснул в бокал; Лемке посмотрел на его руки и довольно кивнул.

— Но ты любишь коньяк, Петер? И, кажется, именно эту марку?

— Ты наблюдателен, Вальтер. Я люблю старый «Мартель», — Петер сел напротив, снова потер голову и быстро взглянул на Лемке.

— Вечером допьешь бутылку. Сегодня вечером тебе захочется выпить. — Лемке взял бокал и заставил себя сделать глоток.

— Кури, Вальтер, — Петер поставил перед ним блюдце. — А что сегодня вечером? — Он погладил бутылку. — Уже давно мне каждый вечер хочется выпить.

Лемке еще отхлебнул из бокала и поморщился.

— Сегодня мне снова нужна твоя помощь.

— Что я могу, Вальтер? — Петер шумно выдохнул и потянулся к бутылке, но Лемке перехватил его руку. — Я стар, Вальтер. От меня и раньше не было толку. За что мне платили деньги в абвере?

— Не прибедняйся, старина, — Лемке достал портсигар, но тотчас спрятал его в карман. — В сорок третьем ты отлично убрал резидента англичан.

— На ринге за такой удар я не получил бы ни пфеннига. Теперь я стар, я даже ударить не могу.

— Впервые слышу, чтобы агент жаловался, что ему много платят, — Лемке снова достал портсигар и стал его крутить в руках.

— Кури, Вальтер, ты же любишь курить. Не стесняйся, — Петер подтолкнул Лемке блюдце, — вот только пепельницы у меня нет.

— Ведь ты не куришь, будет пахнуть дымом. Не стоит, — Лемке спрятал портсигар и взял в руки бокал.

— Ерунда, Вальтер. Я открою окно, — Петер поднялся.

— Не беспокойся, Петер. Сядь, я потерплю, — Лемке поднял бокал и посмотрел его на свет. — Да, я люблю белое вино, а ты коньяк. В работе же, наоборот, я люблю риск, ты не любишь.

— Вальтер, я старый человек.

— Ты равнодушный. Ты привык, чтобы тебя били. Смирился.

— Я хочу покоя. Это плохо? — Петер поднял тяжелую голову. — Меня интересует только бокс, ты мог бы, Вальтер…

— Нет, — Лемке поставил бокал и откинулся на спинку кресла. — Не мог бы, Петер. Обмануть — это я мог бы. Сказать, что получаешь последнее задание, что тебя оставят в покое. В разведку люди добровольно не приходят и… не уходят. Я могу попробовать помочь тебе исподволь, потихоньку, давая обтекаемо отрицательные характеристики. Тебя могут законсервировать… — Лемке помолчал. — А не получится, поскрипишь вместе со мной до финиша. Тебе не на что жаловаться, старина. Мы жили неплохо. — Он задумался, вынул сигарету и закурил, но тут же спохватился, погасил сигарету о зажигалку и спрятал в карман. — Кто из твоих коллег имеет такую квартиру, машину, клуб? Да многие ли выжили?

Петер не узнавал старого друга. Лемке опустил плечи, ссутулился, на лице четче проступили морщины. Неожиданно боксер увидел, что Лемке подкрашивает виски: они отливали неестественно фиолетовым цветом.

— Мы жили неплохо, но Тони будет жить лучше. Я уберегу мальчика от многих ошибок, которые совершил сам. Знаешь, Петер, — Лемке кашлянул, — это смешно, конечно, но я в жизни любил, и у меня мог быть сын — постарше Тони. Мария была не арийка, и ей не повезло. В жизни должно везти, Петер. Как нам с тобой, мы еще в порядке…

— Недолго, Вальтер. Уже недолго, — он приложил ладонь к широкой груди. — Еще несколько раундов. Один, может, два…

— Брось, старина, — Лемке улыбнулся и оттолкнул руку Петера, который опять потянулся к бутылке. — От тебя не должно пахнуть.

Они оделись, в дверях Петер оглянулся и сказал провожавшему их бульдогу:

— Извини, вечером погуляем, Макс. — Он захлопнул дверь, и бульдог грустно улегся на свой половичок.


Спортзал выглядел обычно, раскачивались и гудели тяжелые мешки, звенели пневматические груши; отражаясь в зеркалах, мелькали фигуры боксеров. Так было каждый день в течение многих лет, но почему-то сегодня Петеру зал показался более светлым и веселым. Тренер подошел к Сажину, который наблюдал за спаррингом Роберта с Зигмундом, и тихо сказал:

— Извини, меня задержал хозяин.

Сажин не повернулся и кивнул.

— Провести спарринг Тони с Шуриком? — спросил он, глядя на секундомер.

— Конечно, только проследи, чтобы не дрались. Два раунда по две минуты и, конечно, в шлемах, — Петер спохватился и спросил: — А ты как думаешь?

— Так же, — ответил Сажин, щелкнул секундомером и крикнул: — Стоп! Роберт, проведи два раунда с тенью и кончай. Зигмунд, свободен.

Боксеры пожали перчатки, Роберт слизнул с усов пот и спросил:

— Ну как?

— Ты в полном порядке, князь, — ответил Зигмунд задумчиво, — только, на мой взгляд, — он жестом позвал Сажина, — ты излишне акцентируешь удар. Как думаете, Михаил Петрович?

— Считаешь, что выдохнусь? — Роберт испытующе переводил взгляд с тренера на партнера.

— У тебя мания, князь. При чем тут твое дыхание? Он отлично дышит, Михаил Петрович, — ответил Зигмунд. Сажин стоял, наклонив голову, и молча слушал боксеров. — Дело совсем в другом, — продолжал Калныньш, — когда ты наносишь удар, ты невольно прерываешь серию. Так? Ты очень опытный боксер, Роберт, хорошо чувствуешь себя на дистанции удара, твоя связь с противником не должна прерываться. Работай легче, но без перерывов. В этом твое преимущество, ты не запутаешься в длинных сериях.

— А я не сдохну?

— Не старайся каждым третьим-четвертым срубить и не сдохнешь. Бросай одни руки, держи на дистанции удара, ты же опытный боец, он сам подставится. Помяни мое слово.

— Зигмунд говорит дело, — вмешался Сажин. — Ты устаешь не от боя, а от собственных тяжелых ударов, напрягаешься, рвешь дыхание. Давай попробуем?

— Сейчас? Я только отработал три раунда, — Роберт вытер лицо локтем.

— Неважно, еще один не помешает. Петер! — крикнул Сажин и, когда старый тренер подошел, спросил: — Ты не возражаешь, если Роберт проведет один раунд с твоим легковесом?

— С Тони? — Петер нахмурился. — Можно, только без этого, — он сжал руку в кулак.

— Естественно, нам надо проверить Роберта на скорость, а к своим партнерам он очень привык.

— Тони! — позвал Петер. Высокий стройный юноша подошел и поклонился.

— Слушаю, мастер.

— Надень шлем и проведи один раунд с этим парнем, — Петер хлопнул Роберта по плечу. — Понял?

— Слушаю, мастер, — Тони побежал в раздевалку и через секунду появился в шлеме.

Тренировка закончилась, и русские вышли из душа. Петера всегда удивляло, что Сажин каждый раз моется вместе с боксерами. Петер пригласил их в буфет, где уже заказал для ребят сок, а себе и Сажину — пиво. Первым подбежал Шурик, он подмигнул Петеру, сказал «мерси», схватил стакан с соком и опрометью бросился к Тони, который, стоя в сторонке, ждал его.

Как объяснялись два новоиспеченных друга — для Петера, да и для всех остальных, оставалось загадкой, но они разговаривали, и данный факт не вызывал сомнений.

И сейчас Шурик подбежал к Тони, они азартно заговорили о чем-то и, прихлебывая из стаканов, уселись на диванчик под огромным портретом Петера Визе, который красовался на стене напротив входа.


В центре улицы, преграждая дорогу машинам, стояли мужчины в полосатых арестантских костюмах и, размахивая руками на манер полицейских, направляли транспорт в боковую улицу. Когда схлынула очередная волна машин, мужчины оставили на перекрестке дежурного, пробежали квартал и захватили следующий перекресток; позади них проезжая часть оставалась пустой, а мужчины, продолжая теснить машины, захватывали квартал за кварталом. Одни водители доброжелательно кивали, другие, судя по их лицам, говорили резкости, но подчинялись, так как «арестанты» с дороги не уходили, а иногда и требовательно стучали по кузовам.

Пешеходы реагировали на происходящее по-разному. Одни шли по своим делам и не замечали происходящего, другие останавливались на краю тротуара и чего-то ждали. Открывались окна, появлялись любопытные и равнодушные лица.

Женщина посадила на подоконник пятилетнего сына и, придерживая его одной рукой, другой показывала вниз и что-то говорила.

Из бакалейной лавки выскочил парнишка и поставил на тротуар стул, на который водрузилась вышедшая за ним матрона.

В конце уже совсем очищенной улицы шевелилась бесформенная человеческая масса.

Это строилась колонна бывших узников Маутхаузена.

В элегантном светлом автомобиле полный мужчина стащил с себя дорогой костюм и натянул арестантскую униформу.

— Хорош, — сказала женщина за рулем.

— Я тебя предупреждал! — перебил ее резко мужчина, пытаясь засунуть пухлый живот в узенькую, почти детскую курточку. — Она болталась на мне, как на вешалке.

Сажин, Роберт, Зигмунд и Шурик с цветами в руках стояли у самого края тротуара.

Колонна шла медленно и тяжело. Боксеры нетерпеливо ждали, а Сажин стоял, опустив голову, седой чуб почти закрывал лицо. Сажин не смотрел на приближающихся товарищей, а слушал. Уши заполнял лязг металла, стук деревянных подошв и нетерпеливый визг овчарок.

Ребенок в окне заплакал, и мать взяла его на руки и захлопнула ставни.

Дама на стуле дрожала двойным подбородком и вглядывалась в проходящих, а мальчишка следил, чтобы никто не встал перед ней, и говорил:

— Бабушка, я узнаю его. Узнаю, я же видел фотографию. Если он пойдет, я узнаю…

Зигмунд посмотрел на развернутые полотнища с кривыми черными буквами и стал читать:

«— Помните!

— Помните!

— В одном Маутхаузене уничтожили больше миллиона человек.

— Маутхаузен построили фашисты, но и разрешили им — равнодушные».


Римас стоял среди поджидавших шествие, широко раздвинув ноги и засунув руки в карманы брюк. Сигарета приклеилась в углу рта, дым попадал в глаза, и разведчик щурился. Лемке стоял за его плечом и вертел между пальцев зажигалку.

— Ты прав, но я не могу оставить это дело.

Римас выплюнул сигарету и растер ее ногой, Лемке брезгливо поморщился и вздохнул.

— Твои уголовники ни к черту не годны, — сказал Римас и сунул в рот новую сигарету. — Не думал, что на старости лет мне придется заниматься подобной ерундой.

Лемке улыбнулся и вновь вздохнул.

— У меня приказ. Ты недооцениваешь ситуацию, Римас. Через несколько дней мы улетаем.

Римас покосился на Лемке и пожал плечами.


Участники митинга притащили из кафе стол, Карл забрался на него и поднял руки.

Петер и Тони стояли среди приехавших неонацистских молодчиков, которые, растянувшись в цепочку, окружали собравшихся.

Среди бывших узников Маутхаузена находился и подручный Лемке — Вилли. В такой же, как окружающие, полосатой одежде он выделялся лишь своей неподвижностью и тем, что смотрел не на Карла Петцке, а назад, на темные фигуры молодчиков.

— Друзья, — громко сказал Карл. — Поздравляю вас с праздником. Двадцать пять лет назад советские солдаты открыли ворота Маутхаузена, и мы…

— Заткнулся бы ты, приятель! — крикнул Вольф и вышел вперед. — Русские коммунисты, видно, платят тебе неплохо, если ты помнишь, что было четверть века назад. — Вольф рассмеялся и пошел к импровизированной трибуне. — Дайте мне сказать пару слов.

Окружавшие митинг молодчики двинулись за ним; подхваченные общим движением, шли и Петер с Тони.

Митингующие протестующе зашумели, но никто не останавливал Вольфа; тогда на его пути встал Вилли и крикнул:

— Фашистский ублюдок! — Он ударил Вольфа в висок, и парень, повернувшись вокруг своей оси, рухнул на землю.

— Прекратить! — крикнул Карл. — Кто поднял руку на человека? Позор! Друзья, не для кулачной расправы и террора мы собираемся каждый год.

Из разбитого виска и из угла рта Вольфа текла кровь. Он был мертв, и люди, склонившиеся над ним, поняли это сразу.

— Убили!

— Убийцы!

Все заговорили и закричали, молодчики смешались с участниками митинга. Карл спрыгнул со стола и пытался пробиться к телу, но Сажин оглянулся и строго сказал:

— Не лезь, Карл. Надо срочно звонить в полицию.

— Провокация?

— Видимо…

Раздались крики:

— Кто убил парня?

— Да они все на одно лицо — полосатые! Бей их!

В воздух взметнулись кастеты и кулаки. Но тут взвыли сирены полицейских машин. Сбавив скорость, но не останавливаясь, машины двигались прямо на толпу, и люди шарахались и уступали дорогу.

Карл, собрав вокруг себя друзей, быстро говорил:

— Кто ударил первый? Необходимо быстро найти.

— Это не наш.

— Провокатор.

Тони, который держал Шурика за руки и пытался ему объяснить, что не виноват, услышал Карла и что-то сказал Зигмунду. Латыш взлохматил Шурику волосы и перевел:

— Тони не виноват, он просит тебя идти с ним.

Тони тянул Шурика из толпы, парень сначала упирался, но, глядя в лицо австрийца, поверил и побежал за приятелем. Они обогнули кафе и увидели Вилли и неизвестного мужчину. Вилли расстегивал арестантскую куртку, а мужчина держал штатский костюм.


— Господин Петцке, — говорил офицер полиции осуждающе, — мы с вами знакомы скоро двадцать лет. И не было случая, чтобы на вашем митинге…

— Господин капитан, — перебил Карл, — я же вам объясняю, что убийство совершил не наш.

— Но на нем была одежда Маутхаузена.

Зигмунд и Роберт стояли в стороне.

— Руки целы? — спросил Сажин, оглянулся и с тревогой сказал: — А где наш герой?

Зигмунд разматывал ладони и, бросив лоскутья на землю, сказал:

— Я всегда говорил: полотняные рубашки лучше нейлоновых.

— Где Шурик? — Сажин повысил голос.

— Здесь! Я на месте, Михаил Петрович! — отозвался Шурик.

Шурик и Тони волоком тащили Вилли.

— Еще один труп? — спросил полицейский.

— Живой, — ответил Тони. — Второй там. — Он махнул рукой в сторону парка.

Шурик подошел к Сажину. Тренер взял его за подбородок, посмотрел в глаза и толкнул к Зигмунду и Роберту.

— Держать и не выпускать.

— Держать, — объяснил Шурику Роберт, обнял и прижал к груди.

Вилли встал на колени, потряс головой и, покачиваясь, поднялся. Полицейский подхватил его.

— Он! Этот! Он не наш! — заговорили вокруг.

— Господа! Мы разберемся, господа. Прошу всех, кто видел происшедшее, приехать в участок.

— Стойте! — Карл подошел к уже пришедшему в себя Вилли. — Господин капитан. — Он засучил левый рукав и показал на руке черные цифры. — Номер. Фашисты — народ аккуратный и нас пронумеровали. — Карл взял безвольную руку Вилли, показал ее полицейскому. — У любого из нас на этом месте номер, господин капитан. А у этого — только на куртке. Шкуру жечь побоялся.


Спортивный зал выглядел как обычно. Звенели снаряды, в зеркалах двоились изображения боксеров. Сажин вел совместную тренировку один. Он подошел к Тони, который боксировал с тенью, постоял, посмотрел, молча нагнул голову мальчика и поднял ему левое плечо.

Зигмунд работал на мешке.

Шурик — на пневматической груше.

Роберт стоял на весах и с ужасом в глазах медленно двигал разновеску. Язычок весов колебался и не хотел занять положенное место, а Роберт не хотел двигать разновеску дальше. Каждый стоял на своем. Сажин остановился рядом, сдвинул чуть-чуть разновеску.

Дверь спортзала приоткрылась, и буфетчик поманил Сажина.

— Вас спрашивают из посольства. Еще просят вашего легковеса.

Сажин оглядел зал и позвал:

— Шурик, спустись за мной.

На первом этаже у буфета был телефон, трубка лежала рядом. Сажин подошел, взял трубку и прижал ее плечом.

— Слушает Сажин.

— Здравствуйте, Михаил Петрович, и не задавайте лишних вопросов. Когда кончите говорить со мной, прежде чем передать трубку Шурику, скажите любую фразу, чтобы было понятно, что вы говорили с посольством. Поняли?

— Более-менее.

— В сорок пятом году в Маутхаузене вас допрашивали? Верно?

— Да.

— Во время допроса приехал майор в форме СД?

— Да.

— Его портрет вы найдете в газетах. Фамилия — Фишбах. Он был секретным порученцем Гиммлера. Все остальное понятно?

— Да, — Сажин обнял за плечи подошедшего Шурика.

— Вы единственный, кто может его опознать.

— Спасибо. К сожалению, Николай Николаевич, я не могу сейчас заехать в посольство. Нельзя ли с вами встретиться вечером?

— Договорились?


Шурик спал, положив ладонь под щеку, сложив губы бантиком и насупив белесые ниточки бровей. В темноте веснушки погасли, и он казался бледным и очень красивым.

Сажин бесшумно прошелся по номеру, положил на телефон подушку, взял лежащую на столе газету и посмотрел на серьезное интеллигентное лицо Пауля Фишбаха. Приглушенно зазвонил телефон. Сажин быстро снял трубку.

— Да? Сейчас спущусь.

В баре гостиницы рядом с Карлом сидел неизвестный Сажину молодой человек. Карл встал навстречу, пожал руку и, кивнув в сторону юноши, сказал:

— Знакомься, Михаил. Это Рихард. При нем ты можешь говорить свободно. Рихард — мой друг по работе.

Рихард так стиснул руку Сажину, что он сразу вспомнил рукопожатия новичков, пришедших записываться в секцию бокса.

Сажин долго молчал, нерешительно поглядывая на Карла, и наконец сказал:

— Доказательств, в общем-то, нет.

Рихард хотел задать вопрос, но Карл жестом остановил его.

— Я знаю человека, который отдал приказ о массовом уничтожении Маутхаузена. Он жив и сейчас в Вене.

— Кто?

— Я скажу, но… — Сажин закурил и поперхнулся дымом. — Нужны свидетели, я один ничего не стою.

Сажин вынул из кармана газету и положил перед Карлом.

— Господин Фишбах! Я оказался прав! И как тесен и прекрасен мир, господин Фишбах. Но как ты вспомнил?

— Скажи, Карл, ты звонил Шурику, просил его встретить меня у посольства? — спросил неожиданно Сажин.

— Я? Твоим ребятам? — удивился Карл.

— Честно?

— Что ты говоришь, Михаил? — Карл рассердился.

Сажин задумался и тихо сказал:

— Спасибо, дружище.


Шоссе летело навстречу, вставало дыбом. Римас, навалившись на руль, укладывал бетон под колеса «Ситроена». Лемке прикрыл глаза.

— Кто мог узнать и предупредить боксеров? — после долгой паузы спросил Лемке.

Он открыл глаза и посмотрел на разведчика. Римас вел машину, казалось, ни о чем не думая, смотрел тупо вперед и управлял машиной автоматически. Ветровое стекло то приближалось, то удалялось и пропадало совсем. Шоссе расплывалось, и встречные машины, и те, что обгоняли, Римас видел словно через расфокусированную камеру.

Он бросил машину в обгон «Студебеккера», несмотря на то что навстречу шла колонна грузовых машин.

— Разберешься, — ответил Римас.

— Вряд ли, Римас, — Лемке входил в форму и улыбнулся. — Мне надо брать пример с тебя: спокойствие, главное — спокойствие. В нашей работе нельзя без осечек. Не получилось сегодня, получится завтра. Кроме срыва, ничего не произошло. Верно?

— Это твое дело, — Римас щелкнул зажигалкой и прикурил потухшую сигарету.

— Что ты имеешь в виду? — Лемке улыбнулся, хотя Римас на него не смотрел. — Конечно, дело мое и сорвалось по моей вине. Но я не хотел бы докладывать все подробности.

— Это дело твое, — повторил Римас.

— Но надо договориться, — оживился Лемке. — Уточнить подробности.

— Уточни и дай мне копию своего донесения.

— Хорошо, — ответил Лемке, понимая, что никогда на такой вариант не пойдет.

Над ярко освещенным рингом висели флаги стран — участниц первенства Европы. Флаги разных цветов, разных цветов и костюмы спортсменов. Если не звучит гимн победителя, то зал наполняет спортивное «эсперанто». Язык, который невозможно услышать ни в одной стране, кроме страны спорта. Язык мимики, жеста, спортивного жаргона и улыбки. Мир дружбы, взаимопонимания и уважения.

В окружении журналистов Роберт чувствовал себя и привычно, и неуютно. В тренировочном костюме, с белыми буквами «СССР» на груди, он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и создавалось впечатление, что боксер вот-вот побежит.

— Что вы можете сказать о сегодняшнем чемпионате?

— Он прекрасен, как каждый чемпионат.

— Вы старейший участник первенства Европы, кстати, сколько вам лет?

В залитом солнцем аэропорту, в легковой машине, сидел Римас, крутил ручку приемника и неожиданно услышал голос:

— Восемнадцать и сто пятьдесят четыре.

— Почему вы так считаете?

— Возраст бойца определяет не год рождения.

— Количество побед?

— Количество схваток.

— Что вас больше всего радует?

— Что я защищаю честь Родины.

— Что больше всего утомляет?

— Обязанность побеждать.

— Вы хотели бы проиграть?

— Нет, но я хотел бы иметь на это право, — Роберт рассмеялся. — Невозможно все время находиться на ринге.

— Как вы оцениваете своего противника?

— Я уже давно не встречаюсь с дилетантами.

Римас увидел подходящего к машине Лемке, выключил приемник и улыбнулся.

— Я устал, господа, мне надо отдохнуть.

Роберт поднял руки, журналисты рассмеялись, защелкали фотоаппаратами. Роберт тут же опустил руки и занял боевую стойку.

Обняв Шурика за плечи, мимо прошел Сажин. Роберт поспешил за ними в зал.

С другой стороны на ринг поднимались Петер и Тони.

Все четверо были сосредоточены и серьезны.

Мимо Роберта пробежали двое мальчишек с флагами в руках, один говорил другому:

— Если победит Тони, то поднимешь наш флаг, если русский, то этот — красный. Но не раньше, чем зазвучит гимн.

Мальчик повесил оба флага рядом с металлическим тросом, который поднимал флаг победителя.

Судья осматривал брови боксеров и говорил напутственные слова, по радио объявили:

— В финале первенства Европы по боксу в легком весе встречаются: Александр Бодрашев, Советский Союз, и Тони Зайлер, Австрия.

Сажин чуть отодвинул табурет, проверил, все ли на месте — вода, нашатырь, губка, полотенце, — сел и посмотрел на ринг между первым и вторым канатами.

Из противоположного угла на ринг так же смотрел Петер.

Боксеры протянули друг другу руки, а судья сказал:

— Бокс!


― ОПЕРАЦИЯ «ВИКИНГ» ―


Глава первая

В феврале сорок второго полковые разведчики, временно расположившиеся в сожженной деревне невдалеке от озера Ильмень, получили необычный приказ: встретить на «ничейной» земле переходящего из фашистских расположений немецкого офицера. Откуда командованию стало известно о перебежчике, разведчики не знали, но, судя по тому, что инструктаж проводил сам бригадный комиссар из штаба фронта, разведчики поняли — встречать придется фигуру незаурядную. В передней линии наших окопов расположили роту автоматчиков, которая должна была в ряде необходимости обеспечить прикрытие.

Каждую ночь два разведчика выползали чуть ли не к самым фашистским окопам, ждали немца. Место для перехода было подходящее: извилистый, поросший кустарником овраг пересекал немецкие траншеи. Ориентиром служила большая сосна со срезанной верхушкой. Условного сигнала — одна красная ракета — все не было. Продрогшие и усталые разведчики возвращались назад, чтобы на следующую ночь вновь ползти к вражеским расположениям.

На четвертую ночь, когда до возвращения оставался ровно час, над сосной взлетела одинокая красная ракета. Беспорядочно затрещали выстрелы, испуганно рявкнул пулемет. Уже изверившиеся в удаче разведчики припали к промерзлой земле, затем осторожно поползли вперед.

— Есть, — прошептал один, скатываясь в воронку, на дне которой темнела человеческая фигура. — Немец. Офицер.

— Живой?

— Живой вроде. Может, не он?

Человек в форме немецкого офицера лежал неподвижно, сжимая в руке ракетницу. Разведчик взял ее, ракетница была еще теплая, пахла порохом.

— Он.

Немца осторожно положили на плащ-палатку, волоком потащили по талому снегу. Когда до окопов оставалось совсем немного, с немецкой стороны ударила пулеметная очередь. Один из разведчиков ткнулся лицом в снег. Навстречу из окопа выскочили автоматчики. Десятки рук подхватили уже две плащ-палатки, аккуратно опустили в окоп. Санитары, оттеснив всех, уложили раненых на носилки, ходами сообщения вынесли к стоявшей на опушке леса санитарной машине. Врач нагнулся к разведчику, прошептал:

— Мертв. — Стал осматривать немца. — Этого быстро в машину. Врач подошел к человеку с ромбом в петлицах. — Жить будет, товарищ бригадный комиссар.

Майор государственной безопасности Симаков кивнул врачу. Чуть склонив голову, он смотрел на разведчика, который стоял на коленях у тела друга.

— Витька! Витька, ты что, парень? — Он отталкивал пытавшихся унести носилки санитаров. — Из-за какого-то подлюги немца…

Симаков сделал шаг, хотел было, подозвав разведчика, сказать, что не «подлюга немец», а чекист Сергей Николаевич Скорин после многолетней работы в фашистской Германии прорвался к своим. Симаков сдержался, повернулся и тяжело зашагал к поджидавшей его в ельнике «эмке».

Госпиталь был расположен в здании школы. Вывеску так и не сняли, но в коридорах не бегала детвора, а под табличками «1 Б» и «Физический кабинет» было мелом написано: «Операционная», «Палата номер четыре».

В палате когда-то сверкавший паркет теперь не натирался, был просто вымыт. Пожелтевшая стенгазета «Отличник» болталась на одной кнопке, и нарисованный на ней горнист висел головой вниз. На кровати, стоявшей под стенгазетой, лежал Скорин, рядом на колченогом табурете примостился его друг Костя Петрухин — веснушчатый парень с розовыми оттопыренными ушами. Такие уши у взрослых встречаются редко, и Костя выглядел переростком, второгодником. Скорин лежал неподвижно на спине, смотрел в потолок, слушал Петрухина рассеянно, думая явно о своем.

— Я был уверен, что ты живой, Серега! — быстро говорил Костя. Сколько же лет ты там проторчал? — Он и не ждал ответа. — В тридцать восьмом уехал. Слышал, твоим последним сведениям цены нет.

Скорин перестал улыбаться.

— Есть цена, Костя. Человек погиб, меня вытаскивая. — Он поморщился, после паузы сказал: — Большая цена. — Скорин задумался, затем спросил: — чит, сын, говоришь?

Довольный, что Скорин сменил тему, Петрухин подмигнул.

— Да, сын! Вот как получилось, Серега.

Скорин с трудом повернулся, молча посмотрел на друга. Костя с преувеличенным интересом стал изучать висевший на спинке кровати температурный лист.

В тридцать восьмом году Скорин уже работал в разведке, для окружающих он был геологом, что могло объяснить его длительные командировки. Получив задание ехать в фашистскую Германию в спецкомандировку на один год, Скорин сказал Лене, что отправляется в экспедицию на Восток. Сергей приготовил три письма, которые должны были с соответствующими штемпелями с трехмесячным перерывом прийти к ней. Он уехал, договорившись с Леной, что по возвращении они поженятся, он получит отпуск, воплотится в реальность их мечта Черноморское побережье.

Первое сентября тридцать девятого года началась война, и Скорин застрял в Германии. На некоторое время с ним прервалась связь.

О том, что у Скорина есть невеста, никто, кроме Петрухина, не знал. О своей беременности Лена узнала после отъезда Скорина; когда родился сын, написала в «геологическую экспедицию», ответа, естественно, не получила. Скорин пропал.

Так прошло четыре года.

— Как Лена? — после долгой паузы спросил Скорин.

— Что я мог ей говорить? Официально она тебе не жена! Правду сказать нельзя. А тут еще связь с тобой тогда потеряли. Чего только я ни делал, чтобы ее успокоить. Твержу одно: жив Сергей! Жди. Что родился ребенок, она и от меня скрыла, я сам за кордон уходил. Узнал год назад.

В палату вошла сестра.

— Сергей Николаевич, сейчас укольчик сделаем, — как о радостном событии сообщила она и поставила поднос с инструментами на школьную парту.

Костя пошел к выходу.

— Терпи, Серега, я покурю пока. — Он быстро спустился в вестибюль, где его ждала Лена.

Увидев Костю, Лена встала. Была она высока и стройна, видимо, когда-то очень красива. Точнее, Лена и сейчас была красива, но серая усталость лица, которой так щедро покрывала лица людей война, старила ее.

— Нормально, Ленка. Жив твой герой!

— Мой? — Лена теребила кончики платка. — Забыла, как он и выглядит.

— Сейчас увидишь!

— Четыре года. — Лена села. — Ни одного письма. Чужой, равнодушный человек. — Она повысила голос. — И не объясняй мне…

Костя взял ее за руку.

— Нет, сегодня не могу.

— Лена! — Костя беспомощно оглянулся, увидел на столике регистратуры телефон, подвел к нему Лену. — Ну, хорошо. — Костя снял трубку, набрал номер. — Вера Ивановна? Петрухин. Майор у себя? Соедините, пожалуйста. — Он пожал Лене руку, заговорщицки подмигнул. Здравствуйте, Николай Алексеевич. Из госпиталя. Нормально. Так когда вы ее примете? Хорошо, товарищ майор. — Он положил трубку, отошел с Леной к окну. — Вот что, Лена. Ты поезжай на Лубянку, зайди в бюро пропусков…

— Почему на Лубянку? Что Сережа сделал? — Лена смотрела испуганно.

— Разведчик твой Сережа. Четыре года у немцев был…

— Так почему же?..

— Объяснят, Лена. Тебе все объяснят.

Костя довел женщину до дверей, затем бросился вверх по лестнице. Скорин встретил друга вопросительным взглядом.

— Начальству звонил. У нас теперь начальник новый…

— Знаком. Он навещал меня. Он и на передовой был, когда я пробивался.

— Знаю. А меня можешь поздравить: на фронт еду.

— Как на фронт?

— Война, Сережа.

— Но ведь ты…

— Был, Сережа. История глупая получилась.

— Какая история? — раздраженно спросил Скорин. — Ты прирожденный разведчик.

— Видно, нет. — Костя жестом остановил Скорина. — Кто кому рассказывает? — Он сел, вздохнул виновато и, стараясь не смотреть на Скорина, начал рассказывать: — Был я у немцев в тылу, на оккупированной территории. Легенда у меня была хорошая, у немцев большим авторитетом пользовался. Информация шла отличная. Местный иуда там объявился — в гестапо следователем работал. Не человек вовсе. Ты таких и не видел.

— Видел.

— То фашисты, а здесь свой! Партизаны его к вышке приговорили. Два раза пытались… Очень осторожный подлюга был.

— И ты его шлепнул сам! — сказал Скорин. — Поэтому пришлось все бросить и уходить. — Он приподнялся, хотел добавить еще несколько слов, сдержался. Он отчетливо представил, в какое трудное положение поставил Костя подполье.

Скорин откинулся на подушки. Долго молчали, наконец Скорин сказал:

— Извини! Но ты же профессионал, Костя.

— Он детишек истязал. Если бы я его не убил, я бы сам умер.

— Отстранили, значит. — Скорин вздохнул.

— На фронт! — Костя заулыбался. — Ну, дорвусь я! Никаких тебе хитростей. Там — они, здесь — мы!

— Вместе воевать будем. Я тоже рапорт подаю.

— Я слышал, Канарис всю старую гвардию против нас бросает. Цвет немецкой разведки, — словно сам с собой разговаривая сказал Костя.


Глава вторая

Несмотря на ярко горевший камин, в кабинете отставного генерала, хозяина старинного замка баронов Шлоссеров, было довольно холодно. Старого генерала слегка знобило. Он сидел в кресле, кутаясь в плед, раскладывал пасьянс, опустив седую с залысинами голову, и старался не смотреть на сына, Георга фон Шлоссера, который, нетерпеливо поглядывая на телефон, расхаживал по кабинету. Было тихо, лишь поскрипывал рассохшийся паркет под сапогами Георга, а когда он останавливался, то слышался треск поленьев в камине да тиканье старинных часов.

Охотничий костюм, туго перехваченный в талии широким поясом, отлично сидел на молодом бароне. Он ходил легко, слегка приподнимаясь на носках, отчего казался выше своего среднего роста.

Скуластый, с чуть приподнятыми уголками бровей и глаз, словно в его жилах текла восточная кровь, Георг в остальном был копией плакатного арийца третьего рейха — голубоглазый блондин с массивным подбородком. Усы у него — не клякса под носом «а-ля фюрер», а аккуратно подстриженные, длинные. Они слегка опускались по краям тонких губ.

Георг первый из династии нарушил традицию, изменил строевой военной службе. Виной тому был адмирал Канарис, давнишний друг дома. Еще юношей Георг смотрел на «маленького адмирала» с обожанием. Его мягкие манеры, тихий голос, а главное, таинственная, полная романтики и тайн, как казалось Георгу, профессия увлекли юношу. Кроме того, молодому аристократу претила военная муштра, которую отец насаждал даже в своем поместье.

Пойдя против воли старого генерала, исподволь поддерживаемый Канарисом, Георг вступил на военно-дипломатическое поприще, стал профессиональным разведчиком. Способный от природы, имея мощного покровителя, он быстро сделал карьеру, но в сороковом году, находясь в Москве, имел неосторожность подготовить доклад о танковой промышленности русских излишне правдиво. Его точка зрения не понравилась фюреру, посчитавшему, что в докладе завышен советский военный потенциал, и майор абвера Георг фон Шлоссер был отстранен от работы. Помочь бессилен был даже Канарис. И Георг два года бездельничал в родовом имении, коротая время за охотой и картами.

Неделю назад без всякого предупреждения в имение приехал «маленький адмирал». Как ни витиеваты и туманны были его речи, Георг понял, что в связи с подготовкой к весенне-летней кампании в России фюрер поставил перед абвером ряд сложнейших задач дезинформационного характера, что дало возможность Канарису просить Гитлера вернуть абверу опальных разведчиков. Адмирал уехал, а сегодня утром звонили из Берлина, просили передать, что адмирал будет говорить с Георгом фон Шлоссером в семнадцать часов.

Шлоссер взглянул на часы — ровно семнадцать.

Раздался телефонный звонок. Генерал недовольно поморщился, головы не поднял, продолжая раскладывать пасьянс. Шлоссер хотел взять трубку, но неизвестно откуда вынырнувший старый слуга дома Хельмут опередил молодого барона, схватил трубку, выждал паузу и неторопливо ответил:

— Имение барона Шлоссера. Дома, фрейлейн. Сейчас я его приглашу. — Он не передал трубку Шлоссеру, положил ее на стол: — Господин барон.

Георг Шлоссер усмехнулся, но подчиняясь этикету, тоже выдержал паузу.

— Майор фон Шлоссер, — ответил он. — Спасибо, фрейлейн. Жду. Генерал демонстративно не обращал на сына внимания. — Доброе утро, господин адмирал. Как ваше здоровье? — Он замолчал и бросил быстрый взгляд на отца. Выслушав адмирала, молодой барон ответил: — Завтра приеду. До свидания, господин адмирал. Передам обязательно. — Он положил трубку. — Отец, тебе привет от адмирала. Обстоятельства…

— Да, да. — Генерал смешал карты, тяжело поднялся из кресла. Так было всегда. О Шлоссерах всегда вспоминали лишь в тяжелые дни. Приказав взглядом следовать за собой, генерал неторопливо вышел из кабинета.

В гостиной он закурил сигару и, словно впервые увидев, стал сосредоточенно разглядывать висевшие на стенах фамильные портреты. Род баронов Шлоссеров — старинный род военной аристократии — насчитывал около десятка поколений. На портретах красовались поджарые генералы и даже один фельдмаршал.

Молодой барон покорно ждал. Непроизвольно он тоже стал разглядывать портреты предков и посерьезнел.

— Ты знаешь, Георг, как я отношусь к твоей профессии, — начал генерал, стоя к сыну спиной. — Ты сам сделал выбор. Но раз тебя вызывают, ты обязан явиться немедленно. — Он взял с тумбочки массивный колокольчик, позвонил, а когда Хельмут явился, сказал: — Господин барон сегодня уезжает. Ты едешь с ним.

— Слушаюсь, господин генерал. — Поклонившись, Хельмут бесшумно исчез.

По имению была объявлена «тревога». Двое мальчишек тащили чемоданы. Хельмут следил за упаковкой гардероба молодого барона, подгонял слуг.

Хозяин замка и Георг медленно ходили вдоль увешанной портретами стены.

— Все готово, господин барон, — сказал появившийся Хельмут и поклонился.

Генерал молча обнял сына, отступил на шаг, оглядел, вновь обнял, подтолкнул к двери.

— С богом, Георг.

— Береги себя, отец. — Шлоссер направился к двери. Старый генерал кашлянул, и сын остановился.

— Георг. — Генерал вновь посмотрел на портреты предков и наконец произнес вслух то, о чем думал весь вечер: — Если ты опозоришь наше имя, я буду последним бароном Шлоссером.

Лениво повернулся Большой Тоомас. Остроконечные крыши Таллинна обволакивал липкий туман. Хлюпали весенним, уже сырым снегом узкие улочки.

Георг фон Шлоссер стоял на балконе двухэтажного особняка и смотрел на тихий, словно притаившийся город. Что ждет его здесь?

Не прошло и недели, как Шлоссер, простившись с отцом, приехал в Берлин, где был тут же принят Канарисом. От покровительственных добродушных интонаций адмирала не осталось и следа — он был сух и официален. Канарис сообщил Шлоссеру, что ему поручается ответственное задание — создать в кратчайший срок надежный канал для продвижения крупной дезинформации в ставку русских. В характер дезинформации Канарис Шлоссера не посвятил, сказал лишь, что речь идет об информации, доступ к которой может иметь довольно узкий круг офицеров генштаба, абвера и чиновников МИДа.

Для создания канала Шлоссеру надлежало с помощью местного отделения абвера и в контакте с СД выявить советского разведчика и, используя его, организовать радиоигру с разведкой русских. «Маленький адмирал» дал Шлоссеру ряд советов. Он не стал скрывать, что с аналогичной задачей направляет в другие пункты еще трех офицеров. Правда, при этом он заметил, что очень хочет, чтобы задача, поставленная лично фюрером, была решена именно Георгом, в Таллинне.

Через несколько дней Шлоссер доложил адмиралу общий план операции, получил его согласие и вылетел в Таллинн.

Погруженный в свои мысли, Шлоссер вернулся в комнату, посторонился, уступая дорогу тащившему чемоданы солдату. Он вынул из саквояжа портрет отца и поставил его на письменный стол. На портрете генерал был спокоен и чуть-чуть ироничен.

— Господин барон. Как прикажете распланировать квартиру? спросил за спиной Хельмут.

Шлоссер перешагнул через чемоданы и подошел к стоявшему у двери Хельмуту.

— Гостиная, — сказал он. Указал на висевший на стене натюрморт. Убрать. Мебель оставить. — Шлоссер прошел в соседнюю комнату и оглядел ее. — Кабинет. — Внимание Шлоссера привлекла висевшая на стене гравюра с роденовского «Мыслителя». Барон стал разглядывать ее, прочитал надпись: «Дорогому Самуилу Абрамовичу от благодарных учеников».

Хельмут тоже прочитал надпись, хотел снять гравюру но Шлоссер его остановил:

— Оставить. Стол к окну, ковер убрать.

С улицы донесся автомобильный сигнал. Шлоссер покосился на окно и вернулся к гравюре. Он рассматривал ее долго и внимательно, не повернулся, хотя отлично слышал твердые шаги вошедшего унтер-офицера.

— Господин майор, фрегатен-капитан ждет вас у себя.

— Хорошо. — Шлоссер снял гравюру, подошел к другой стене и позвал: — Хельмут! — Когда старый слуга подошел, приказал: — Повесить сюда.

Абвернебенштелле-Ревал[1] размещалась в Таллинне по улице Койдула, 3, в сером пятиэтажном доме, и среди офицеров абвера именовалось «Бюро Целлариуса». Георгу фон Шлоссеру польстило, что фрегатен-капитан Целлариус прислал за ним личный «опель» и, видимо, предупредил охрану, так как при виде майора и его помощника солдаты охраны щелкнули каблуками и вытянулись.

Дверь в приемную Целлариуса была открыта. Секретарь, женственная, но с военной выправкой блондинка, поднялась навстречу, дружелюбно улыбнувшись, сказала:

— С приездом, господин барон.

Шлоссер вспомнил показанную Канарисом фотокопию письма этой женщины, адресованного знакомой, с характеристикой своего начальника: «Нет чистоты настоящего арийца, но хорош».

— Здравствуйте, фрейлейн Фишбах. — Шлоссер поклонился.

— О, я польщена, барон! Вы знаете мое имя. — Она подошла, помогла Шлоссеру снять плащ?

— Мой помощник лейтенант Заукель, — Шлоссер чуть заметно повернул голову, — расскажет вам, фрейлейн, последние берлинские новости. — Он кивнул лейтенанту на кресло в приемной и, довольный, что сумел избавиться сразу от обоих, вошел в кабинет.

Александр Целлариус, широкоплечий здоровяк с густыми каштановыми волосами, вышел на середину кабинета и, здороваясь со Шлоссером, сказал:

— Вы большой любезник, барон. Я уже думал, вы никогда не расстанетесь с фрейлейн Фишбах.

— Простите, фрегатен-капитан, но теперь и мой верный Заукель, и ваша очаровательная Фишбах лишены возможности слышать нашу беседу. Адмирал узнает о ней только от вас и от меня.

Целлариус, запрокинув кудрявую голову, расхохотался.

— Браво, барон! Садитесь. — Он пододвинул майору кресло, а сам развернул удобнее столик, подвинул пепельницу, сигареты, зажигалку, сел рядом. — Я рад с вами познакомиться, майор. Еще больше рад вашему возвращению в строй. В сороковом я читал вашу справку о военном потенциале русских. Это был уникальный документ.

— Уникальный, — согласился Шлоссер, прикурил от предложенной Целлариусом зажигалки и благодарно кивнул. — Два года отпуска за плохие документы не предоставляют.

— Ничего, барон, теперь вы отыграетесь.

— Война с русскими — не партия в кегли.

— Вы правы, барон. — Целлариус вздохнул.

Шлоссер прошелся по кабинету, посмотрел на висевшую на стене карту, где было крупно написано: «Группа „Север“», довольно долго изучал ее, затем сказал:

— В этом году главное наступление будет на юге. Наступать повсеместно мы уже не в силах. Как вы считаете, нападет Япония на русских? Не даст им возможность высвободить дальневосточную армию?

— Оставим эти заботы фюреру и генштабу. — Целлариус подошел к письменному столу, заглянул в блокнот. — Вас интересуют наши разведшколы. Если считаете возможным, скажите, что вам нужно.

Шлоссер долго молчал, задумчиво и не таясь разглядывал Целлариуса, который неловко завозился в кресле.

— Мне поручено создать надежный канал для передачи дезинформации непосредственно в ставку русских. Операция «Троянский конь».

Они подошли к висевшей на стене крупномасштабной карте Эстонии.

— С этого года в моем ведении имеются три разведшколы. В мызе Кумна, начальник — офицер бывшей эстонской буржуазной армии капитан Казик, готовятся разведчики. — Целлариус показал расположение школы. В мызе Лейтсе у капитана Пууранда готовятся радисты. На мызе Кейла-Юа, вот здесь, на берегу моря, школа агентов-диверсантов. Начальник обер-лейтенант Грандт. В школах преподают немцы, бывшие офицеры эстонской армии и несколько русских.

Целлариус вернулся к столу, взял сигарету, закурил.

— Даже если вы заберете всех моих агентов, барон, вы не создадите необходимого канала.

— Качеством вашей агентуры я не обольщаюсь. — Шлоссер пристально посмотрел на Целлариуса.

Целлариус, заложив руки за спину, прошелся по кабинету и остановился напротив Шлоссера.

— Чем могу быть полезен, барон? Вероятно, вы поедете сами.

— Да, я слишком долго отдыхал, фрегатен-капитан. — Шлоссер посмотрел на карту. — К морю, в Кейла-Юа я не поеду.

— Вам виднее. — Целлариус пожал плечами.

— Дайте мне машину без охраны. Чтобы не привлекать внимания. Кстати, кто в Таллинне начальник СД?

— Начальник болен, его замещает гауптштурмфюрер Маггиль.

— Франц. — Шлоссер усмехнулся. — Мне в Берлине говорили.

— Вы его знаете, барон?

Шлоссер, махнув рукой, рассмеялся.

— Предупредите капитанов Казика и Пууранда.

— Пожалуйста, но для чего? — Целлариус вновь пожал плечами. — У вас полномочия адмирала.

— Зачем вашим подчиненным это знать?

— Хорошо. — Целлариус позвонил и, когда фрейлейн Фишбах вошла, распорядился: — Соедините меня с начальниками школ в Кумна и Лейтсе.

— Соединить с начальниками школ в Кумна и Лейтсе, — глядя на Шлоссера, повторила Фишбах и вышла.

Пока Целлариус, давая соответствующие указания, разговаривал по телефону, Шлоссер сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и тихо напевал.

— Все улажено, господин майор. Может, перекусите на дорогу? спросил Целлариус.

Шлоссер отрицательно покачал головой, встал.

— Александр, вы выше меня по званию, но я возьму на себя смелость обратиться к вам по имени и сделать предложение: не будем величать друг друга по званиям и титулам. Я против панибратства, но с людьми, мне симпатичными, — за простоту в обращении.

— Согласен, Георг! — Целлариус удовлетворенно кивнул.

— Вы знаете, Александр, мое отношение к Восточной кампании, но раз Германия начала войну, Германия обязана войну выиграть.

— Бисмарк сказал: «Стоит только посадить Германию в седло, а уж поскакать она сумеет». — Заметив, что у Шлоссера погасла сигарета, Целлариус щелкнул зажигалкой.

— Благодарю. Уместно вспомнить и Эмерсона: «Нация не может погибнуть, кроме как от самоубийства». Для меня Германия не лозунг, а смысл существования.

Целлариус одернул мундир, вслед за Шлоссером пошел к дверям.

— Желаю успеха, майор.

— Спасибо. Я вернусь дня через два, подумайте, как мне лучше обосноваться в Таллинне. Еще, Александр. — Шлоссер взял Целлариуса под руку, отвел от двери. — У меня личная просьба. Здесь остается мой денщик, старый слуга нашей семьи. Старик болтлив, мне бы не хотелось по возвращении найти его в подвалах СД.

— Хорошо, Георг. — Целлариус пожал разведчику руку и улыбнулся. В крайнем случае я посадку вашего денщика на свою гауптвахту.

— Буду признателен. — Шлоссер козырнул и вышел.

Забрызганный грязью «опель-адмирал» несся по асфальтовому шоссе. Шлоссер то ли дремал, то ли просто прикрыл глаза. Машину тряхнуло, он посмотрел в окно: они свернули с центральной магистрали и ехали по проселочной дороге.

В стороне группа военнопленных копала землю: мокрые от пота и дождя лица, фуражки и пилотки со следами споротых звезд.

Наконец прибыли на место. Начальник школы, болезненного вида капитан Казик пригласил высокого гостя к столу. Шлоссер отказался, они прошли сразу на ученья. Курсанты тренировались в стрельбе.

На мишени был изображен советский солдат, звезда на фуражке, звезда на груди, обе в дырках от пуль. Выстрел — пуля попала в глаз.

— Внимательнее, Ведерников! — крикнул инструктор.

Ведерников, высокий, жилистый, неопределенного возраста курсант, ухмыльнулся, всадил пулю в переносицу, затем в другой глаз мишени.

Шлоссер и начальник школы расположились в находившемся неподалеку укрытии. Шлоссер равнодушно следил за занятиями, а капитан Казик не сводил глаз с гостя и лишь изредка посматривал на курсантов.

— Третий от нас некто Ведерников. Человек вполне надежный. Участвовал в карательных операциях.

Шлоссер кивнул и повернулся к капитану:

— Теперь я хотел бы ближе познакомиться с вашими курсантами.

Вскоре они уже сидели за столом в просторном кабинете начальника школы, а в кресле напротив сменяли друг друга курсанты. Беседу вел капитан, Шлоссер слушал, просматривал личные дела, временами безразлично смотрел в испуганные, жалкие, злые или равнодушные глаза.

Шлоссер взял очередное дело, мельком взглянул на белобрысого веснушчатого крепыша, который отвечал на вопросы капитана, начал читать анкету курсанта.

«Зверев Александр Федорович, летчик, коммунист, ненадежен», последние слова были подчеркнуты красным карандашом.

Шлоссер закрыл папку, взглянул на Зверева с любопытством и шепнул капитану:

— Давай мне личное дело Ведерникова.

Капитан быстро перебрал лежавшие на столе папки и одну протянул Шлоссеру. Барон посмотрел на фотографию Ведерникова, из вклеенного в дело конверта вынул еще несколько снимков: Ведерников рядом с повешенными, Ведерников расстреливает женщин и детей.

— У вас есть вопросы, господин майор? — спросил начальник школы. Шлоссер отрицательно покачал головой.

Когда Зверев вышел, Шлоссер сказал:

— Поздравляю, капитан. Очень интересный человек, — подумав, повторил: — Очень интересный. Вызовите, пожалуйста, Ведерникова.

Ведерников уселся в кресло свободно, без какого-либо напряжения. Отвечая начальнику школы, чуть заметно ухмылялся. Он был доволен собой, знал, что нравится начальству.

Шлоссер положил личное дело Ведерникова на дело Зверева, отодвинул их в сторону.

— Спасибо, достаточно.

— Иди. — Капитан указал на дверь, Ведерников вышел.

— Вы, конечно, проводите занятия по физической подготовке? спросил Шлоссер.

— Так точно, господин майор.

— Отлично. Я хочу провести небольшой эксперимент.

В оборудованной под спортзал комнате была срочно собрана группа курсантов. Инструктор вызывал пары, которые тренировали приемы защиты и нападения. Люди занимались неумело и весьма неохотно.

Капитан Казик нервничал, Шлоссер молча улыбался, затем кивнул начальнику школы. По команде капитана Ведерников и Зверев стали в боевую позицию. Инструктор отобрал у них деревянную винтовку и деревянный нож и, по знаку капитана, поставил на стол загодя приготовленную бутылку коньяку.

— Приз победителю! — громко сказал он и отошел в сторону. Рукопашная!

Ведерников был на голову выше противника и физически явно сильнее. Он посмотрел на коньяк, подмигнул сидевшим на лавочке товарищам, сжав жилистые кулаки, двинулся на Зверева. Бывший летчик взглянул на Шлоссера, на начальника школы, затем на грозно надвигающегося Ведерникова, отскочил — кулак Ведерникова рассек воздух. Зверев увернулся еще раз. Ведерников изловчился и при очередном нападении сбил Зверева с ног. Тот поднялся, сплюнул кровь, попытался напасть сам, но Ведерников вновь сбил его и снова бросился вперед.

Зверев увернулся, отскочил и вдруг вытянулся по стойке «смирно». Глядя за спину Ведерникова, он гаркнул:

— Слушаю, господин капитан!

Ведерников инстинктивно вытянулся, повернулся к сидевшему за столом начальству. Зверев сзади ударил его кулаком по шее, ногой в пах. Ведерников тяжело рухнул на пол. Прежде чем инструктор успел опомниться, Зверев нанес Ведерникову еще два страшных удара ногой, тот, потеряв сознание, затих.

Инструктор замахнулся на Зверева, но Шлоссер его остановил. Он взял личные дела Зверева и Ведерникова и вышел в сопровождении начальника школы.

На следующий день Шлоссер, довольный собой, вернулся в Таллинн. Он кратко рассказал Целларису о результатах поездки, попросил, чтобы Зверев и Ведерников были незамедлительно доставлены сюда, в его, Шлоссера, распоряжение.

По пути домой Шлоссер зашел в антикварный магазин, купил двух бронзовых сатиров, державших в каждой руке по подсвечнику. Дома он поставил сатиров на мраморную плиту старинного камина в гостиной.

В тот же вечер Шлоссер пригласил Целлариуса и Маггиля, которого днем не успел повидать, на ужин.

Стол был накрыт. Хельмут поправлял приборы, откупоривал бутылки и недовольно бормотал:

— Дожили. Готовимся принимать Франца Маггиля. Его отца господин генерал и на порог дома не пускал.

— Все течет, все изменяется, старина. — Шлоссер посмотрел на стенные часы, сверил их со своими и перешел в кабинет, где остановился у гравюры с роденовского «Мыслителя». Барон был в хорошем настроении удача немалая, быстро нашел двух агентов, отвечающих замыслу операции. Можно начинать операцию «Троянский конь». Фигуры на шахматной доске расставлены, предстоит сделать первый ход.

В кабинет заглянул Хельмут.

— Стол на три персоны, я вас правильно понял, господин барон?

— Верно, Хельмут. Верно, — задумчиво ответил Шлоссер.

— Забыл сообщить, господин барон. — Хельмут не уходил, мялся в дверях. — В ваше отсутствие явился фельдфебель и заменил телефонный аппарат. Какие-то неполадки.

Шлоссер сначала никак не реагировал на сообщение, лишь спустя несколько секунд поднял голову, встретился с Хельмутом взглядом. Лицо старого слуги было бесстрастно.

— Спасибо, Хельмут, — слегка улыбнувшись, сказал Шлоссер, подождал, пока слуга закроет за собой дверь, взял стоявший на столе телефон, повертел и поставил на место.

В коридоре раздались шаги, послышался недовольный голос Хельмута, и в кабинет вошел гауптштурмфюрер Маггиль.

— Хайль Гитлер, Георг!

— Здравствуй, Франц! — Шлоссер сделал шаг навстречу гостю, оглядел его: — Гауптштурмфюрер, поздравляю.

— Фюрер дал мне то, что вы получили при рождении, барон. — Франц подошел. — Здравствуй.

Офицеры пожали друг другу руки. Шлоссер снова оглядел гостя.

— Я рад за тебя, Франц. Ты прекрасно выглядишь, не отъелся, как большинство твоих коллег. — Шлоссер похлопал гауптштурмфюрера по плечу. — Молодец.

— Спасибо, Георг, чертовски рад, что ты приехал именно в Таллинн. Я как услышал, что тебя вызвал Канарис, так понял, что очень скоро Георг фон Шлоссер поедет в Россию. Но именно в Таллинн? На это я не надеялся.

— Я также рад встрече.

— Старый Хельмут уже проскрипел, что какую бы форму на лавочника ни надень, он так и останется лавочником. Почему лавочником? Маггили всю жизнь были скотоводами. Ты помнишь нашу ферму?

— Я же пять дней как из дома, Франц, — ответил Шлоссер. — У Хельмута где-то подарки от твоей Эльзы. Она просила передать, что дети здоровы. Франц, их у тебя ужасно много!

— Пятеро. — Маггиль полез в карман.

Шлоссер его остановил:

— Бога ради, без фотографий, Франц. Недавно я видел все твое семейство.

Офицеры сели в низкие кожаные кресла, закурили и, улыбаясь, посмотрели друг на друга.

Во внешности барона все было остро: жесткие усы, ломаные поднятые брови, раскосые глаза, волосы — светлая короткая щетина.

У Маггиля мягкие черты лица, он брюнет с прической и усиками «а-ля фюрер», у него голубые круглые глаза и яркий пухлый рот.

— Постарел? — спросил Шлоссер.

— Не знаю, — неуверенно ответил Маггиль.

Вошел Хельмут, спросил:

— Ужинать будете при свечах, господин барон? — Он повернулся к Маггилю и пробурчал: — Франц, если станешь стряхивать пепел на пол…

— Хельмут, с сегодняшнего дня ты будешь говорить: господин гауптштурмфюрер, — перебил слугу Шлоссер. — А свечей не зажигай.

— Слушаюсь, господин барон. — Хельмут поклонился.

Маггиль подождал, пока денщик выйдет.

— У нас здесь работы хватает, Георг. Шеф заболел, твой Франц отвечает за город. Это непросто.

— Понимаю. — Шлоссер вертел между пальцев сигарету, поглядывал на Маггиля.

— Ни черта ты не понимаешь. Но скоро поймешь. Эстонцы должны были встретить нас лучше.

— Почему, Франц? — Шлоссер взял со стола телефон, вынул из кармана нож, неторопливо начал разбирать аппарат. Маггиль хмуро следил за его движениями. — Почему эстонцы должны встречать нас хорошо?

— Тебе будет трудно работать, Георг. — Маггиль вздохнул. — Ты аристократ, тебя недолюбливает фюрер. Только Канарис сумел добиться твоего возвращения в строй. Я получил специальное распоряжение по поводу твоего приезда. — Перечисляя, он сжал правую руку в кулак, а левой разгибал на ней пальцы.

— Спасибо, Франц. — Шлоссер открыл телефонный аппарат, вынул из него деталь, положил на стол. Маггиль опустил глаза. Шлоссер не упрекнул его, беспечно сказал:

— Недурно, Франц.

Маггиль молчал, поглаживая кисть левой руки. Пытаясь выйти из неловкого положения, он сказал:

— Забыл сказать, Георг. Я получил приказ из Берлина оказывать тебе посильную помощь.

— И начал с подслушивания телефонных разговоров. — Шлоссер взял вынутую из телефонного аппарата деталь. — Тебе не мешает знать, Франц, что адмирал Канарис встречался с твоим шефом Кальтенбруннером. В этой операции СД и абвер будут работать вместе. Не переусердствуй в слежке за мной. Можешь остаться без головы.

— Что ты, Георг? Хочу предупредить тебя — Кальтенбруннер не любит аристократов. Не думай, что я смогу тебе существенно помочь.

— Спасибо, Франц, — беспечно ответил Шлоссер. — Пройдем в гостиную, проверим, все ли готово.

Старинная мебель красного дерева и вполне приличный ковер остались от хозяев особняка. Шлоссер поправил стоявшие на камине подсвечники и зажег свечи.

— О, свечи! Столовое серебро, коньяк и русская водка. Хорошо быть богатым. — Потирая руки, Маггиль обошел стол. — Кто-то сказал, что в мире имеется лишь два рода людей: богатые и бедные.

— Сервантес. — Шлоссер улыбнулся. — Только он сказал: имущие и неимущие. И потом, Франц, Сервантес не моден у партии.

— Я не могу запомнить всех коммунистов, а сказал он неплохо. Кого мы ждем?

— Видимо, меня, господа? — останавливаясь в дверях, спросил Целлариус.

— Простите, господин фрегатен-капитан. Я не слышал, как вы подъехали.

— Пустяки, господин барон, — ответил Целлариус, показывая, что понял и в присутствии гауптштурмфюрера будет официален. — Вы прекрасно устроились, умение создать уют на войне — большое искусство.

— Прошу господа, как говорят русские: волка баснями не кормят. Он заметил, как Целлариус сдержал улыбку, видимо, зная точный текст русской пословицы.

— Что ты сказал, Георг? — спросил Маггиль, наливая себе водки. Не дожидаясь ответа, продолжил: — За твой успех, Георг! — Он поднял рюмку.

— Ваше здоровье, господа! — Шлоссер поднял рюмку. Офицеры выпили. Маггиль, наливая себе снова, спросил:

— Как съездил, Георг? Я слышал, ты подобрал двух человек. Это не персональный секрет абвера?

— Не дает тебе абвер покоя. Хочу подготовить двух агентов, забросить их к русским. Но это не главное. — Шлоссер подошел к небольшому столику, на котором лежали лист белой бумаги и карандаш. Целлариус и Маггиль последовали за ним.

— Абвер располагает данными, что в ближайшее время в Таллинне появится крупный разведчик русских, который станет интересоваться деятельностью вашего хозяйства, фрегатен-капитан. Я нарисовал улицу Койдула, вот дом три, где расположена Абвернебенштелле-Ревал. Шлоссер поставил крест. — Этот дом пустует, в нем можно создать небольшой пансион, три-четыре комнаты. Вот здесь сейчас пивная, которую посещают солдаты. Надо срочно ее переоборудовать в офицерское казино. Клуб для избранных — для ваших людей, Целлариус, и для ваших, гауптштурмфюрер.

— Русский не полезет в такое логово, — категорически сказал Маггиль.

— У него не будет лучшего подхода. Но надо приготовить приманку, господа. Франц, мне нужен умный парень. Тонко, без нажима он разыграет опустошенного человека, психически травмированного ужасами твоих подвалов. Он ищет забвения в игре и проигрывает, крупно проигрывает. Деньги я ему дам, разумеется, через тебя. Пойдут слухи, на него начнут писать доносы, гауптштурмфюрер Франц Маггиль наложит на него взыскание. В его легенду должны поверить все, им может заинтересоваться русский разведчик. Не исключено…

— Прихлопнут как муху, — перебил Маггиль. — Мои ребята не потерпят в своей среде неблагонадежного.

— Охрана ваших людей, гауптштурмфюрер, ваша забота. В случае удачи вас ждет Железный крест.

— Ты уже раздаешь кресты, Георг? — Маггиль усмехнулся, протянул Шлоссеру бокал, барон оставил его жест без внимания.

— Фрегатен-капитан, вы тоже подберете человека на аналогичную роль. Пусть не играет, а… пьет. Пустите слушок, что он наркоман. Переоборудованием пивной займитесь завтра же. Вот здесь. — Шлоссер ткнул карандашом в импровизированную карту. — Организуйте наблюдательный пункт. Фотографировать всех проходящих по улице, особое внимание обращать на офицеров. Исключите женщин, детей. — Он задумался. — Нет, только детей. Фотографировать начнете… Сегодня… Двенадцатое апреля… С десятого мая. Гауптштурмфюрер, — Шлоссер повернулся к Маггилю, — не сочтите за труд, распорядитесь, чтобы с десятого мая для меня составлялись списки всех прибывающих в город.

— Не все регистрируются, барон.

— Интересующий меня человек зарегистрируется. Обратите внимание на офицеров, приезжающих в отпуск, переведенных по службе, коммерсантов и артистов. Каждую неделю списки проверять и выбывших вычеркивать. Нам нужен человек, который приехал минимум на месяц. Шлоссер, бросив карандаш, взял гостей под руки. — Все. К столу, господа. У нас не будет ведомственных распрей. Германии нужен результат операции, а добьется его абвер или СД, значения не имеет. Хельмут, горячее!

— Господин майор, какое впечатление произвели на вас школы, преподавательский состав, агентура? — спросил Целлариус.

— Впечатление? — Шлоссер задумался. — Ну, конечно, впечатление у меня самое поверхностное. Ваши люди стараются, с дисциплиной внешне в порядке. Аккуратно и очень педантично ведутся личные дела, но качество агентуры, по-моему, низкое. При блицкриге подобная агентура имеет право на существование, возможно, она даже необходима. Прямолинейные диверсанты, а иных агентов я в школах не видел, для заброски в прифронтовую зону. Теперь такие люди почти бесполезны.

— Конечно, — вмешался Маггиль, — половина явится с повинной, остальных русские переловят, как котят. Выброшенные деньги.

Целлариус нахмурился.

— Гауптштурмфюрер, возможно, мы недостаточно эффективны, но не абвер загоняет русских в леса и создает партизанские отряды. — Он налил Маггилю рюмку водки. — Выпьем, Гауптштурмфюрер!

Маггиль начал было застегивать мундир, хотел встать, но Шлоссер положил руку на его плечо и сказал:

— Гнев есть кратковременное безумие.

— Георг!

— Это сказал не я, а Гораций. — Шлоссер похлопал Маггиля по плечу и, пытаясь вернуть разговор в спокойное русло, напомнил: — Я подобрал для себя двух хороших агентов.

— Ах, да. — Маггиль посмотрел на Шлоссера. — Кто же эти агенты, расскажи, старый разведчик. И когда ты собираешься забросить их к русским?

— В мае, — ответил Шлоссер и повернулся к Хельмуту, который вкатил столик, уставленный серебряными блюдами. — Горячее оставь, мы сами поухаживаем за собой.

Хельмут быстро выполнил приказание и, сердито ворча, что в доброе старое время господин генерал не опасался своих слуг, ушел.

— Старик плохо кончит, — сказал Маггиль ему вслед.

— У него одно положительное качество. — Шлоссер встал, скинул пиджак, потянув рукава белоснежной рубашки, стал ловко раскладывать горячее по тарелкам.

— Какое, если не секрет? — поинтересовался Маггиль.

— Не секрет, Франц. Он берет деньги только от хозяина и никогда не берет деньги от посторонних.

— Вернемся к твоим агентам. — Маггиль поспешил сменить тему разговора. — По какому принципу ты их отбирал? — Он сделал вид, что занят разделыванием цыпленка, и, скрывая усмешку, старался не смотреть на Шлоссера.

На следующий день Шлоссер явился на улицу Койдула спозаранку, еще до официального начала работы, и сразу же велел привести Зверева. Бывший майор Красной Армии, войдя в кабинет, огляделся, внимательно посмотрел на барона и по его указанию сел в кресло у письменного стола. Кабинет отличался предельной простотой: большой письменный стол, позади сейф, сбоку диван, у стола два кресла, напротив стола небольшой шкаф. По сигналу Шлоссера фельдфебель принес поднос с двумя стаканами крепкого чая.

— Почему вас взяли в нашу школу, а не расстреляли? Непонятно, сразу спросил Шлоссер, не утруждая себя общими вопросами, чтобы завязать разговор.

— Очень понятно, — возразил Зверев, — холуи-то никому не нужны, не годятся они для дела.

— Какая у меня гарантия, что, оказавшись среди своих, вы не явитесь в НКВД? — задал следующий вопрос Шлоссер.

— Никакой, — ответил Зверев, беря стакан с чаем. — Какие гарантии? Как перейду линию фронта, так всякие гарантии кончатся. — Он наклонил лобастую стриженую голову, гонял ложкой чаинки и, казалось, нимало не интересовался своей судьбой и тем впечатлением, которое производит на Шлоссера.

Майор разглядывал крепкую невысокую фигуру, сухое жесткое лицо русского. Лишь быстро пульсирующая жилка на виске и нарочито уверенные и чуть замедленные движения выдавали его волнение.

— Стоит ли мне рисковать? — Шлоссер закурил и положил портсигар на стол.

— У вас работа такая, без риска нельзя, майор. — Зверев взял сигарету и перегнулся через стол. Шлоссер щелкнул зажигалкой, ему явно нравилась наглость русского.

— Господин майор, — поправил Шлоссер.

— Это слово не выговариваю, не обучен.

— Ой, Зверев, Зверев! — Шлоссер покачал головой.

— Я «господином» не назову, один ваш фельдфебель три плетки сломал, пока с этим смирился, а у меня голова на плечах и руки от страха не дрожат. Я для дела годен.

— Если в НКВД не явитесь, «товарищ майор». — Шлоссер, поправив брюки, заложил ногу на ногу.

— Разведчик в людях разбираться обязан. — Зверев поднял голову и посмотрел Шлоссеру в глаза.

— Какой разведчик не ошибается?

— Думайте, майор. Слов я вам говорить не буду. Вас понять можно: кто предал раз, глядишь, предаст и второй. — Зверев жадно затянулся и раздавил окурок. — Вы русский-то язык где изучали?

— В Москве. — Шлоссер встал у агента за спиной.

— В Москве. — Зверев повернулся, посмотрел с любопытством. Хотел о чем-то спросить, но передумал.

— При нашей с вами профессии, Александр Федорович, — Шлоссер впервые назвал Зверева по имени и отчеству, — пить не рекомендуется, но понемногу можно. Как вы считаете?

— Можно. — Зверев кивнул. — В школе нас очень даже поощряли. Вечером, конечно.

— Глупо, разведчику необходим трезвый ум. — Шлоссер достал из шкафчика бутылку водки и налил Звереву полстакана, себе чуть поменьше.

— Почему глупо? Хотели языки нам развязать.

Внизу раздался шум подъехавшей автомашины, и через несколько минут Целлариус, открыв дверь, остановился на пороге.

— Входите, фрегатен-капитан. — Шлоссер поднялся из-за стола навстречу Целлариусу.

— Не помешаю, барон?

— Нет, нет. Мы мило беседуем. — Он повернулся к Звереву, представляя Целлариуса: — Начальник местного абвера.

Целлариус кивнул Звереву и, не раздеваясь, сел на диван.

— Налейте мне водки, барон. На улице промозгло, я продрог в этом плаще.

— С удовольствием, Александр. Налить по-русски или по-немецки?

— Мы воюем с русскими. — Целлариус взял у Шлоссера бокал и выпил залпом. — Хорошо!

— Задание выполните, Зверев? — спросил Шлоссер.

— Постараюсь. — Зверев отпил из стакана немного и зажал его в широких ладонях.

— Не предадите?

— Слушайте, что вы меня как девушку пытаете? Обману, не обману? Что со мной там сделают? Расстреляют! Если на расстрел идти, то лучше у вас!

— Почему?

— У вас я как герой погибну, а там как собака!

— Это верно. А может, не расстреляют?

— Не волнуйтесь, расстреляют, — ответил Зверев и допил водку.

— Вы оптимист. — Шлоссер снова налил Звереву. — Напарник нравится?

— Дегенерат и убийца.

— Не завалит он вас?

— Может. Но я его при первом случае…

— Ладно, идите.

Зверев встал, допил водку:

— До свидания. Разрешите в город выйти. Не могу я взаперти долго сидеть. Неволя мой боевой дух подрывает.

Видя, что Шлоссер не реагирует, Зверев продолжал убеждать:

— Не сбегу я. Зачем мне сейчас бежать? Вы же меня сами перебросите.

— Хорошо. Пойдете в немецкой форме. — Шлоссер снял телефонную трубку, набрал номер. — Канцелярия? Говорит майор Шлоссер. Оформите пропуск господину…

— Карпухин Анатолий Иванович, — подсказал Зверев.

— Господину Карпухину Анатолию Ивановичу. До двадцати четырех часов. — Шлоссер повесил трубку. — Идите.

— Спасибо. — Зверев поклонился и вышел.

— Ну? Будете забрасывать? — спросил Целлариус, встал и снял плащ. — А он не перейдет к русским?

— Конечно, перейдет. — Шлоссер самодовольно улыбнулся. — На этом построена вся операция. Зверев придет в большевистскую контрразведку, расскажет о школах, о вас, фрегатен-капитан. Я специально только что назвал ему вашу должность. Еще он расскажет о майоре Шлоссере, который прибыл в Таллинн со специальным заданием. На площади Дзержинского меня хорошо знают. — Видя недоумение Целлариуса, Шлоссер расхохотался. Комбинацию придумал адмирал Канарис. Я ее исполнитель. Русская разведка должна заинтересоваться информацией Зверева и прислать в Таллинн своего человека, чтобы создать постоянные источники информации. Наша задача его обнаружить и захватить…

— Значит, данные о прибытии в Таллинн русского разведчика…

— Пока не соответствуют действительности.

— Мы с вами, барон, в роли подсадных уток?

— Вроде того. Вы не заметили, как вчера торжествовал Франц? Ему доложили, что я выбрал Зверева. Служба безопасности знает о намерениях бывшего летчика вернуться к своим, держит его в школе, чтобы выявлять неблагонадежных, которые группируются вокруг Зверева. Франц понимает, что Зверев изменит нам, и заранее торжествует победу над абвером.

Офицеры рассмеялись.

Подготовка Зверева и Ведерникова к заброске в советский тыл занял у Шлоссера и Целлариуса почти две недели. Все надо было сделать досконально, так, чтобы русские не почувствовали подвоха.

Для самой переброски Шлоссер выбрал непогожий день. На аэродроме было неуютно. Дождь хлестал по крыльям самолета, по лужам. Залетали капли и в машину, из которой Шлоссер и Целлариус наблюдали за отправкой агентов, но барон не поднимал стекло, смотрел на разворачивающийся самолет, словно не верил, что тот улетит. Сделан первый ход в игре. Каков-то будет ответный?

— Все-таки я поражен, барон, что вы, при вашем опыте, выбрали напарником Ведерникова. Они перегрызутся еще в самолете, это может сорвать операцию.

— Зато когда Зверев явится в советскую контрразведку и сдаст Ведерникова, то биография последнего лучше всего подтвердит правдивость Зверева.

Шлоссер вынул из портфеля, который держал на коленях, папку. На обложке было написано кодовое название операции: «Тандем». На первой странице красовались фотографии Ведерникова и Зверева, под ними подписи: «Макс» и «Джон».

Целлариус вначале считал операцию излишне сложной и рискованной, но Шлоссер сумел убедить его в оперативной целесообразности намеченных им действий.

— Вы стратег, барон. Русские должны клюнуть на ваш «Тандем», сказал фрегатен-капитан, в голосе его не было и тени сомнения.

Шлоссер посмотрел на фотографии Зверева и Ведерникова, захлопнув папку, убрал ее в портфель.

Самолет скрылся. Шлоссер поднял стекло, и дождь заструился по нему тоненькими ручейками.


Глава третья

Скорин выздоравливал медленно. Врачи недоумевали: казалось, сделано все возможное — пулю из бедра извлекли удачно, рана заживала хорошо. Давление, которое вначале из-за большой потери крови упало, сейчас было нормальным, а температура держалась чуть выше тридцати семи, сердечная деятельность была вялой. Врачи решили, что всему виной нервное перенапряжение, и терпеливо ждали: мол, время и покой в конце концов сделают свое дело.

Врачи были правы лишь частично. Действительно, резкий переход от максимального нервного напряжения, необходимого при работе в логове фашистов, к полному покою и расслабленности, оказал на организм Скорина определенное влияние. Скорина охватили усталость и равнодушие. Он выполнил задание и теперь, находясь в бездействии, чувствовал себя бесполезным.

Главное же было в другом Лена… Она приходила каждый день. Очень скоро выяснилось, что говорить им друг с другом трудно, почти невозможно. Теперь она не винила его ни в чем, но годы, когда она не могла понять его отсутствия, невозможно забыть в несколько дней. Он лежал здесь, рядом, живой и реальный, его можно тронуть рукой, подать воды или градусник. Та же чуть смущенная улыбка на бледном худом лице — Сергей всегда был бледным и худым. Те же голубые глаза, глаза гриновского героя-мечтателя из другого мира. Все, как и раньше, как четыре года назад.

И вместе с тем это был чужой, малознакомый человек, очень походивший на друга юности, первую ее любовь — Сережку Скорина, который исчез в тридцать девятом.

Забегая на час в госпиталь, Лена старалась быть все время занятой. Вот и сегодня она подмела пол, оправила постель, подала Сергею воды. Делая все это, Лена думала о том, что надо еще успеть в магазин, отоварить карточки. Думала о сыне. Как соседка справляется с Олежкой, не простудился ли он? Мужчина на кровати — его отец, эта мысль тоже не покидала ее.

Первые дни голубые глаза преследовали ее — они спрашивали, возмущались… Скорин понял, что Лене неприятен его настойчивый взгляд. Теперь в ее присутствии он вел себя так, как будто в палату зашла сестра или нянечка. Там, за кордоном, среди чужих людей и врагов, в чужой одежде, с искусно выработанными привычками, разговаривая на неродном языке, его поддерживали долг и мысли о возвращении домой, когда началась война — ненависть к фашистам. Но только теперь он понял, как ему все время незримо помогала Лена. Она была рядом все время, боролся и ради того, чтобы вновь увидеть ее, почувствовать на плечах ее руки, на лице губы, увидеть глаза, ответить взглядом: «Я молодец, Ленка, я не подвел, ты можешь гордиться мужем!»

Он вернулся. Лена рядом. Нет ни рук, ни губ, ни глаз. Ничего нет. Усталость и равнодушие. Поэтому и держалась температура, сердце билось вяло, словно выполняло нелюбимую работу.

А сегодня Лена села рядом, взяла его руку, решительно сказала:

— Сережа. — И заплакала. Сначала тихо, сдерживаясь. Затем разрыдалась. Плакала долго. Скорин не успокаивал, молча сжимал ее маленькие шершавые ладони. Силы его прибывали с каждой секундой, дышалось глубоко, сердце билось полно и мощно.

Лена перестала плакать, и они долго молчали. Молчали совсем иначе, чем раньше, понимая, что наивная, неопытная первая любовь умерла, что их знакомство состоялось заново. Так они и не сказали ни слова. Лена ушла, но на следующий день он слышал ее быстрые шаги на полчаса раньше обычного. Она остановилась на пороге, встретила его взгляд открыто, чуть смущенно.

С этого момента дела Сергея быстро пошли на поправку.

Через два дня Скорин уже ходил, встречал Лену на лестничной площадке. Еще через несколько дней он выписался. Уезжал на фронт Костя Петрухин, и Скорину хотелось его проводить. Костя заехал в госпиталь на машине управления, старая «эмка» была разрисована грязно-серыми маскировочными пятнами. Они уже поехали на вокзал, когда Скорин вдруг взглянул на часы, попросил проехать мимо дома Лены. Был солнечный апрельский день, а Лена говорила, что в хорошую погоду Олежка в это время гуляет у дома. И хотя Скорин торжественно обещал себе не торопиться со знакомством, не взглянуть на сынишку хотя бы издали он не мог.

Он видел фотографию, да и Лена столько говорила о сыне, что Скорин узнал малыша сразу. Олег занимался серьезным делом — пытался пустить по бегущему вдоль тротуару ручейку бумажный кораблик.

Скорин попросил остановить машину, но из нее не вышел. Кораблик не хотел плыть по течению, крутился на месте, тыкался носом, на котором нарисована красная звезда, в тротуар. Мальчишка отгонял кораблик прутиком, выталкивая его на середину. Наконец веселый ручеек подхватил суденышко, закружил и понес его. Малыш зашлепал следом.

Скорин сидел рядом с шофером, опершись подбородком на зажатый между коленями костыль, через ветровое стекло следил за сыном. На заднем сиденье сидел в армейской форме капитан Костя Петрухин и бездумно крутил в руках старинную трость с набалдашником резной слоновой кости. Изредка он поглядывал на Скорина и вздыхал.

— Сын у меня, Костя! Сын, ты понимаешь?.. — Неожиданно Скорин сменил тему: — Значит, на фронт… Что в приказе сказано? — спросил он, продолжая следить за малышом.

— Направить в войсковую разведку. — Костя быстро заговорил: Прямо никто не сказал, что в мои способности больше не верят. Но все ясно. — Он вздохнул и тут же улыбнулся. — Еду на фронт!

— А мне отказали, — сказал Скорин невесело. — Второй рапорт подал.

— Жаль, Владимира Ивановича нет, он бы тебя понял.

— Белорусский, — сказал Скорин шоферу, последний раз взглянул на играющего сына, повернулся к приятелю. — Видал?!

Костя крутанул ручку трости, вынул из палки трехгранный стилет. Затем вложил клинок обратно, повернул ручку и протянул палку Скорину.

— Держи. Знаменитая палка. От одного немца досталась.

— Спасибо. — Скорин взял трость, вынул клинок, вложил его обратно, передал на заднее сиденье костыль.

— Высади меня здесь, — сказал Костя, когда машина выехала на площадь у Белорусского вокзала. — Дальше не провожай. Не люблю. Друзья постояли, посмотрели молча друг на друга. Обнялись и разошлись. Через сколько шагов Костя, якобы поправляя мешок, повернулся, быстро посмотрел на удаляющуюся машину. Скорин попросил отвезти его в гостиницу «Москва», где ему был забронирован номер.

В тот же день поздно ночью он был вызван к руководству.

На ночной безлюдной улице гулко раздавались лишь шаги дежурившего у наркомата патруля. Скорин вошел в подъезд, остановился. Вот он и вернулся, снова дома. Все так же стоят безмолвные часовые, штыки их винтовок, словно черные стрелы. Все как прежде, только света меньше, от этого высокий потолок кажется еще выше.

Скорин протянул дежурному удостоверение и, увидев, что тот внимательно смотрит на фотографию, повернулся лицом к свету. Дежурный, возвращая удостоверение, скупо улыбнулся, козырнул.

Скорин стал подниматься по устланной ковром лестнице. Вполнакала светили лампочки. На третьем этаже было почти совсем темно, только в самом конце коридора светился одинокий плафон да из открытой двери падал квадрат света. Скорин толкнул дверь своего бывшего кабинета, убедился, что дверь заперта, пошел дальше и остановился в квадрате света.

Скорин вошел в «предбанник», как между собой называли сотрудники приемную начальника.

Секретарь начальника отдела Вера Ивановна стояла спиной к двери и не видела Скорина.

— Старший лейтенант государственной безопасности Скорин для дальнейшего прохождения службы прибыл, — доложил он.

— Сережа!

Вера Ивановна повернулась, склонила голову набок.

— Все такой же высокий, худой и прямой как палка. — Вера Ивановна вздохнула. — Что же это вы, старший лейтенант, поцелуйте старуху-то, ждала, кажется!

Скорин наклонился, поцеловал ее в лоб, над которым тугими кольцами поблескивали свернутые короной косы.

— А вы не изменились, Вера Ивановна, — сказал он, глядя на осунувшуюся и постаревшую женщину.

— А ты такой же врун, Сережа. — Она улыбнулась. — Одни косы и остались, а бабий век под горку покатился. У меня плитка перегорела, посмотри, Сережа. Сейчас майор придет, а он чай любит. Ты слышал, Владимир Иванович на фронте. Он там начальник управления.

— Слышал, Вера Ивановна. — Скорин взял плитку, провел пальцем по обгоревшей тусклой спирали.

— Коля Синцов два дня назад уехал, Валя Семин с неделю, наверное, Виктор Фомин и Алексей Иванов еще перед Новым годом, как немцев шуганули под Москвой, так и они двинулись. — Вера Ивановна говорила быстро, словно боялась, что перебьют, ставила на поднос стаканы, сахарницу, тонкими ломтиками нарезала серый хлеб. — Сейчас я воду принесу. — Она взяла чайник, вышла.

Скорин соединил лопнувшую спиральку, включил плитку и стал смотреть, как она наливается светом и теплом. Значит, так теперь. Нет Владимира Ивановича. И Кости нет. Скорин оглядел приемную, которую часто видел во сне, мечтал сидеть в одном из этих прохладных кожаных кресел и, ожидая вызова начальника, вполголоса шутить с друзьями, смотреть на этот шкаф в стене, который маскирует дверь в «парилку», и, скрывая мандраж, подтрунивать над Костей. Знаменитые у Кости уши, примерно в два раза больше стандартных — можно было спросить: «Костя, что там старик говорит? Прислушайся, парень». Нет Кости, и «старика» Владимира Ивановича — тоже нет.

— Ты, Сережа, не сиди развалившись, Николай Алексеевич этого не любит.

Скорин не заметил, как вернулась Вера Ивановна.

— Как здоровье, Сережа? Подлечился? Тебя куда же угораздило-то? Вот уж не думала, что ты себя ранить позволишь, аккуратный такой. Я теперь здесь живу, Сережа. Дом мой немцы разбомбили, я здесь устроилась. Начальство не возражает, а куда я, старуха, поеду?

Вера Ивановна бросила в фарфоровый чайник щепотку чаю, подумав, добавила еще.

Стало жарко, Скорин снял шинель, повесил на старую вешалку, обычно на ней места не хватало, сейчас его шинель повисла, словно вымоченная селедка.

Вера Ивановна все говорила. Задавать вопросы и не ждать на них ответа вошло у нее в привычку. Видимо, когда-то женщину предупредили, что задавать вопросы разведчикам не полагается. С годами Вера Ивановна выработала особую систему: она расспрашивала и, не ожидая ответа, говорила сама, сама отвечала и снова спрашивала. Поэтому в отделе шутили: «Поговорил с Верой Ивановной? Рассказал ей много нового и интересного?»

— Так что там фашисты в своей Германии предполагают? Как с питанием-то у них? Жрать-то есть что? Карточки, как у нас? Простой народ как к войне относится? Помалкивают? У своих-то границ они вконец озвереют, да и партизан не станет. Ты как считаешь? Сами немцы не поднимутся, не помогут нам?

— Не помогут, Вера Ивановна.

Она удивленно посмотрела на Скорина и достала из стола щетку.

— Ты сапоги почисти, Сережа. Николай Алексеевич не любит, когда сапоги не чищены.

Скорин взял щетку, отошел к двери, стал чистить сапоги.

— Что еще не любит Николай Алексеевич?

— Холодный чай. — Вера Ивановна замолчала, Скорин поднял голову. Не любит, когда о Владимире Ивановиче спрашивают. Ты поаккуратней, Сережа, он Юре Сапрыкину такую баню устроил, здесь слышно было. Я Юрку полчаса чаем отпаивала.

— Спасибо за совет. — Скорин подошел к своей шинели. — Курить-то здесь можно?

— Сколько угодно. Слышишь? — Она подняла тоненький пальчик. Идет.

Скорин достал пачку «Казбека», хотя понимал, что сейчас курить не следует, неудобно с папиросой докладывать. Но он все-таки вынул папиросу, неторопливо ее размял. Когда майор вошел, Скорин положил пачку и папиросу на стол, глядя поверх русой, коротко остриженной головы нового начальника, доложил:

— Старший лейтенант госбезопасности Скорин из госпиталя для дальнейшего прохождения службы прибыл.

— Здравствуйте, Сергей Николаевич. — Майор оглядел Скорина. Брит, вычищен, подтянут. Всегда худой или после ранения?

— Всегда, товарищ майор.

— Курите. Вера Ивановна, чай, пожалуйста. Проходите, Сергей Николаевич. — Майор распахнул дверцу шкафа, ведущую в его кабинет, быстро прошел вперед.

Пока он снимал шинель, одергивал гимнастерку, раскладывал на столе бумаги, Скорин разглядывал нового начальника. Майор был невысок, видимо, когда-то полноват и розовощек. Сейчас гимнастерка свободно висела на нем, на лице серая кожа залегла морщинами.

— Садитесь. — Майор показал на стул, заметив, что Скорин внимательно смотрит на него, спросил: — Ну, как вам новый начальник? Вот все не знал, как похудеть, диетой мучился. Теперь никак обмундирование перешить не соберусь. — Он обошел стол, остановился напротив Скорина.

— Так ведь новый начальник, Николай Алексеевич, он всегда хуже старого. — Скорин подвинул себе пепельницу, оглядел кабинет.

— Да? — Майор удивленно посмотрел на Скорина, белесыми ресницами прикрыл выпуклые глаза, откашлялся. — Наверно, не всегда, а сначала, сказал он, разглядывая носки начищенных сапог. — Как здоровье?

— Вылечился, намерен воевать до победы. Дойти до Берлина. Скорин встал.

Майор долго стоял с опущенной головой, словно увидел на полу что-то интересное.

— Слова изволите говорить, молодой человек? Ну-ну! Ваш рапорт с просьбой направить на фронт у меня. — Он поднял голову, посмотрел на вытянувшегося Скорина, поморщился. — Сядьте, не изображайте бравого служаку.

Скорин сел, погасил папиросу, тут же зажег новую.

— Папироску держите, как красноармеец, — задумчиво протянул майор. — Что же это, Сергей Николаевич? Знаток немецкой литературы, специалист по Германии?

— Я дома, товарищ майор, — ответил Скорин.

Майор закрыл глаза, запрокинул голову и улыбнулся.

— Сергей Николаевич, сейчас мы получим по стакану чая и побеседуем. Расскажите о себе коротко, — майор поднял палец, — но подробно. Хорошо я сказал: коротко, но подробно. — Он приоткрыл дверь. — Вера Ивановна, где чай?

— Иду, Николай Алексеевич. — Вера Ивановна внесла поднос, расставила стаканы. Скорин зажал горячий стакан между ладонями и, когда Вера Ивановна вышла, сказал:

— Товарищ майор, вы ознакомьтесь с моим личным делом. Там все подробно и складно записано. Рассказчик же я, мягко выражаясь, скверный.

— Идемте, Сергей Николаевич. — Майор, отдернув портьеру, открыл дверь в «опочивальню», так разведчики окрестили комнату отдыха начальника отдела.

Они прошли в смежную комнату. Скорин отметил, что диван теперь новый, кожаный. В остальном обстановка не изменилась. Комната напоминала жилище холостяка. Майор сел за круглый обеденный стол, покрутив ручку приемника, крякнул и выключил.

— Остановил нас немец, дороги развезло, и встали мы. В районе Харькова еще двигаемся помаленьку, но похоже, недолго теперь. — Он перевел взгляд на Скорина. — Анкету вашу советуете почитать? Сергей Николаевич, вроде не мальчик вы… — Симаков запнулся, подыскивая нужное слово. — Я иногда детство вспоминаю. Знаете ли, вспомнишь, и стыдно становится. Груб и жесток бывал по молодости и неразумению. Майор вновь разлил чай.

Скорин сидел на диване, прихлебывал горячий чай, молчал.

— Родились вы в Москве, в пятнадцатом году, в семье служащего… Это можете пропустить, Сергей Николаевич. — Майор хрупнул сахаром, довольно жмурясь, отчего морщины на лице стали еще отчетливее, стал пить чай. — Начните с института.

— Ну, окончил я десятилетку, — выдавил Скорин, — проработал год переводчиком в Интуристе, поступил а ИФЛИ.

— А откуда вы так хорошо язык знали, что после десятилетки могли переводчиком работать? — спросил майор, доливая себе чай.

— Я и не знал, уговорил одного товарища в Интуристе, убедил, что справлюсь, у них переводчиков не хватало. За год поднатаскался, освоился. Говорят, способности у меня.

— Случается. — Майор пил, обжигаясь, вытягивал губы, смешно шевеля ушами, довольно жмурился.

— Поступил я в институт, увлекся западной литературой. На третьем курсе приглашают меня в райком комсомола и путевочку в руки. Будьте любезны, говорят, очень нужны на переднем крае. Я сомнение выразил. Скорин сделал паузу, дал возможность задать вопрос, но майор отдувался и вопроса не задал. — Объясняю, что сугубо штатский я человек, в герои-разведчики могу не подойти. Долго говорить со мной не стали — и пошел я учиться на курсы.

— Почему вы сомневались? Ведь большинство шло с воодушевлением. Майор вытащил из стакана чаинку, положил на блюдце.

— Я объяснил.

— Не понял, извините покорно. Не понял, Сергей Николаевич.

— Так. — Скорин замялся, решал, как объяснит. — Боялся! — брякнул он решительно и вызывающе посмотрел на майора. — Боялся, и все!

— Смерти боялся? — Майор возился с чайником, на Скорина не смотрел.

— И смерти боялся. А вы не боитесь?

— Вопрос снимается как провокационный. — Достав платок, майор вытер лоб. — Не верю. Так почему же?

— Я ответил.

— Других версий нет?

— Нет.

Майор допил чай, отставил стакан, долго вытирал платком лицо, затем посмотрел на Скорина.

— Ладно. Итак, направили в нашу школу…

— Проучился два года, назначили сюда.

— Всех в Москве оставляли?

— Нет.

— Почему вас оставили?

— Спросите у руководства. Работал… в Германии. Привык к нашей работе. Но сейчас война — и хочу на фронт, воевать среди своих, с полевой почтой.

Майор долго, изучающе смотрел на него, затем спросил:

— Как же ты, Сергей, брак не оформил? — Скорин вздрогнул, затем медленно поставил стакан на стол, выпрямился, хотел встать. Майор взял его за руку, заглянул в глаза, вздохнул, после паузы сказал: — Да, Сергей Николаевич, я вот тоже однолюб.

— Я вас прошу, товарищ майор…

— Зря просишь, — перебил Скорина майор. — Нам работать вместе. Личная жизнь разведчика — его тыл, можно сказать. Ты уж извини меня за красивые слова, но человек без любви — не человек вовсе, а так пустышка.

Скорин встал, но Симаков, не обращая внимания на его протест, продолжал говорить:

— Любовь оружие, оружие грозное. А ничейного оружия, Сергей Николаевич, не бывает. Если оно не в наших руках, значит, в руках врага.

— Не надо, товарищ майор!

Майор замолчал, потер коротко остриженную вихрастую голову, посмотрел на Скорина, тот, продолжая стоять, почувствовал себя неловко.

— Давайте прервемся, Сергей Николаевич. — Симаков тоже встал. До завтра. В двадцать три часа жду вас.

— До завтра, Николай Алексеевич. — Скорин повернулся и пошел к выходу. Майор чуть было не вернул его, но сдержался, покачал головой и грустно улыбнулся.

В кабинет вошла Вера Ивановна, и майор, то ли спрашивая, то ли рассуждая вслух, сказал:

— Нехорошо у Скорина в личной жизни произошло. — Он взглянул на Веру Ивановну, которая открывала окно, чтобы проветрить кабинет.

— Не верите вы подчас женщинам. — Вера Ивановна вытряхивала из пепельниц окурки, на майора не смотрела. — Сережа перед командировкой с ней не расписался, сказал, что в спецкомандировку на год-полтора на восток едет и свадьбу сыграют, когда вернется. От него загодя написанные два либо три письма пришли, и молчок. Словно в воду канул. А она сына родила. Ей никто не объяснил, где Сергей. Четыре года.

Вера Ивановна поставила на поднос стаканы и чайник, направилась к двери.

— Сын есть, а семьи нет. — Она посмотрела на Симакова так, словно именно майор был виноват в случившемся. — Вот и вся его личная жизнь.

Дребезжа, прокатился трамвай, заклеенными окнами он напоминал лазарет.

На бульваре девушки из команды противовоздушной обороны закрепляли на день аэростат.

Скорин с Леной сидели на лавочке, смотрели на аэростат, на уже отодвинутые в сторону, но еще не убранные совсем противотанковые ежи. Скорин никак не мог начать разговор, вздохнул, закурил, вытянул из кармана газету, хотел ее выбросить, но передумал, оторвал страницу и начал мастерить кораблик.

Ночью неожиданно ударили заморозки, лужи были затянуты ледком, Скорин разбил его палкой, пустил кораблик в полынью. Лена следила за его движениями, нагнувшись, взяла тонкий ломтик льда, который стал быстро таять в руках.

— Сережа, — сказала Лена нерешительно, — четыре года. Ты не виноват в случившемся, но я тоже не виновата. — Она взглянула на Скорина, боясь, что он ее прервет, быстро заговорила: — Ты не думай, я никого не люблю. Я просто… ну, ты должен понять. Я была уверена, что ты погиб. Я не верила, что ты можешь оставить, забыть меня. Тебя не было. Значит, тебя нет… Я смирилась с этой мыслью…

— Нельзя же всю жизнь быть одной.

— У меня сын.

— Наш сын. У Олежки есть отец. — Скорин встал. — Никто не вправе лишить человека отца. Даже мать.

— Война. — Лена тоже встала. — Я не переживу потерю вторично.

— Да, война. — Скорин взял Лену под руку, они медленно пошли по пустынному в этот час бульвару. Гуляли, как четыре года назад. Как гуляли до разлуки, до войны. Скорину казалось, что понятия: «до войны» и «до нашей эры» приблизительно идентичны. Они означают — так давно, что не имеют к нам отношения. История. Их любовь тоже стала историей, событием далекого нереального прошлого. Они и сами стали иными, и им предстояло узнать друг друга. Жил он в гостинице, дома у Лены не был. Так они и шли с одного бульвара на другой. Боясь споткнуться, Скорин часто поглядывал под ноги. Он увидел лежавшую на земле ветку липы, ее срезало осколком либо оторвало взрывной волной, таких веток кругом лежало много, а у развалин дома неподалеку толпились люди, стояли машины с красными крестами. Скорин поднял ветку, отряхнул, тронув губами липкую набухшую почку, почувствовал, что Лена вздрогнула. Она смотрела настороженно. Ее взгляд просил, даже требовал. Он медленно, осторожно, словно шаря впотьмах, протянул ей ветку. Она залилась румянцем, взяла ветку, придвинулась ближе и спросила:

— Помнишь?

Он не помнил, понял только, что когда-то, в юности, так же подарил Лене ветку, и сейчас радовался как мальчишка, что угадал. Счастье, что ветка эта попалась под ноги. Скорин забыл о развалинах рядом, о людях и машинах с красными крестами.

Папки с личными делами сотрудников отдела лежали на столе майора Симакова двумя аккуратными пачками. Он брал дело из левой, быстро просматривал, отдельные документы читал, делал пометки в блокноте, затем перекладывал направо. Дела эти майор знал хорошо, тщательно ознакомился, когда принимал отдел. Сейчас Симаков перечитывал их в основном для того, чтобы лучше вспомнить каждого своего сотрудника, анализируя совокупность достоинств и недостатков каждого, решить, кого же послать в Таллинн.

Скорин? В личном деле отмечено, что недостаточно наблюдателен. Работа на рации, шифрование, обнаружение за собой слежки — все на среднем уровне. Не умеет притворяться, играть роль, на этот серьезный недостаток Симаков обратил внимание при первой же встрече. Зато внешне истинный немец: манеры, язык, хорошие документы. И ранение пригодится. Но главное — интеллигентен, эрудирован. При встрече со Шлоссером это может иметь решающее значение.

Если не Скорин, то кто?

Майор вновь перебирал личные дела своих сотрудников.

Люди это были разные, но все дружно, словно сговорившись, настороженно относились к нему, своему новому начальнику, майору Симакову. Возможно, он на их месте относился бы так же. Старого начальника отдела любили, человек и профессионал он был отменный. Его уход из отдела был воспринят сотрудниками болезненно. Пусть он, майор Симаков, не имеет никакого отношения к этому, но он занял его место. Отсюда и холодок в отношениях. Сотрудники, выслушав очередное задание, отвечали в уставной форме и уходили. Так работать где угодно трудно, в разведке — невозможно.

Словами положения не исправишь, да и заигрывать с людьми Симаков не умел, ни с подчиненными, ни с начальством.

Выбрать разведчика для задуманной операции было нелегко. Симаков очень рассчитывал на выздоровление Скорина. Вчера Симаков прервал беседу со Скориным, так как не мог до конца разобраться, какое именно впечатление производит на него Скорин. Скорин походил на немца больше, чем на русского. Не только цветом волос и глаз, безукоризненным берлинским произношением. Хотя Симаков не преминул подколоть Скорина, как тот держал папиросу, на самом деле, если бы его показали Симакову со стороны и спросили, какой национальности этот человек, майор, не задумываясь, ответил бы: немец, неумело копирующий манеры русского. Как Скорин двигался, сидел, закинув ногу на ногу, слушал, задрав подбородок, глядя поверх головы собеседника — все выдавало в нем немца. Видимо, выработанные в Германии привычки укоренились прочно. Все это прекрасно. Тем не менее Скорин майору поначалу не понравился своим активным нежеланием работать в разведке. Для профессионала это было более чем странно. Майор чувствовал, что за рапортами старшего лейтенанта скрывается нечто больше, чем естественное сейчас желание воевать на фронте. Что именно? Майор не любил окольных путей. Когда в назначенный час Скорин явился, после обычных приветствий Симаков сказал:

— Друг ваш Константин Петрович Петрухин уехал на фронт. Так. Майор не ждал ответа. Понимая это, Скорин молчал. — Вы что, проситесь на фронт из солидарности? Здесь вы не воюете?

— Чего вы добиваетесь, товарищ майор? — Скорин достал коробку «Казбека». — Я все изложил в рапорте.

— Чего хочу, не получается. — Майор отметил и официальное «товарищ майор», и что Скорин не взял папиросы со стола, закурил свои. — Не получается, Сергей Николаевич, — повторил он.

Скорин понимал, что новый начальник добивается «разговора по душам», и, пытаясь предвосхитить следующий вопрос, сказал:

— С семьей у меня все в порядке. Я оставил у Веры Ивановны рапорт, аттестат и адрес. — Видя недоумение начальника, Скорин пояснил: — Мы завтра регистрируем наш брак. — Он не сказал, что они приняли такое решение ради сына. Возможно, и ради себя, но не хотят признаться в этом.

— Поздравляю…

— Спасибо.

Симаков потер голову, помолчал, затем встал, одернул гимнастерку, начал, прохаживаясь по кабинету, подыскивать нужные слова.

— Разрешите, товарищ майор? — В кабинет с папкой в руках вошел молоденький офицер.

— Разрешаю, — совсем не по-военному ответил Симаков, взял у юноши папку с документами, расписался в получении. — Спасибо. — Он повернулся к Скорину: — Извините, Сергей Николаевич, — и, явно обрадованный, что объяснение откладывается, стал просматривать полученные документы. — Ваши друзья работают неплохо. Хорошо, можно сказать, работают, — задумчиво говорил он, взяв очередной документ, замолчал и нахмурился.

Майор, продолжая читать, отошел к висевшей на стене карте, взглянул на карту, снова на донесение, вздохнул, вынул воткнутый около Керчи черный флажок, с силой вдавил его в кружок, обозначавший город.

Скорин подошел ближе, молча наблюдал за переставляемыми флажками.

— Взяли Керчь. Теперь на Севастополь навалятся, — говорил Симаков, не поворачиваясь. — Дать Сергею Николаевичу автомат исправить положение.

— Тысяча Скориных — полк, — в тон начальнику ответил Скорин, но главное не произнес: «Полк — это значит знамя, командир. Ты среди тысячи товарищей. Кругом руки, плечи и глаза друзей».

Симаков отошел к столу, уложил все документы в папку и после паузы сказал:

— Хороший разведчик один немалого стоит. Если хороший, конечно. Он увидел, вернее, почувствовал, как при слове «один» Скорин чуть заметно вздрогнул и под предлогом, что ему нужна пепельница, обошел стол, излишне долго гасил окурок.

Устал воевать один. Как часто разгадка оказывается простой. Четыре года на чужой земле. Почти год из них без связи. Майор боялся смотреть на разведчика, взглядом показать, что понял состояние Скорина. Очень хотелось ободрить его, но он не знал, как это лучше сделать, учитывая характер и душевное состояние Скорина.

Сразу по возвращении Скорина майор представил его к ордену Боевого Красного Знамени. Указа еще нет. Сейчас сказать? Нет, будет выглядеть как заигрывание: мол, смотри, какой я, твой начальник, хороший.

Симаков решил, что лучше всего увлечь разведчика интересной работой, настроился было совсем на мирный лад, когда Скорин сказал:

— Не надо уговаривать, Николай Алексеевич. Тем более что вы имеете право приказать.

— Вас, извините покорно, никто уговаривать не собирается! Симаков выпрямился, казалось, стал выше ростом, затем усмехнулся, скорее над собой, чем над Скориным, и, решив придерживаться принятого плана, вполголоса продолжал: — Познакомитесь сейчас с одним перебежчиком. Заброшен абвером неделю назад с серьезным заданием по Транссибирской магистрали.

Скорин отошел к окну, задернутому тяжелой портьерой. Майор снял телефонную трубку, набрав номер:

— Майор Симаков. Приведите ко мне Зверева.

Майор включил настольную лампу, убрал верхний свет, вызвал Веру Ивановну.

— Чай и бутерброды, пожалуйста.

Скорин наматывал на палец висевший вдоль портьеры шелковый шнур, смотрел в темное окно, на затемненную Москву, а видел пускающего кораблик сына.

— Проходите, Зверев, садитесь.

Скорин услышал голос майора, повернулся и увидел человека в солдатском обмундировании.

— Здравствуйте, гражданин майор, — сказал тот и сел. — Я сегодня и не ложился, знал, что вызовете.

Майор не ответил, пригладил вихры, выдержав паузу, сказал:

— Я проверил ваши показания, Зверев. Получил из авиаполка ваше личное дело, партбилет и орден. Сейчас не вызывает сомнения, что вы действительно майор авиации Зверев Александр Федорович. Ваш истребитель действительно был сбит двадцатого июля сорок первого года в районе Бреста. Характеристика на вас отличная.

Зверев встал, майор, махнув рукой, жестко сказал:

— Рано, Зверев, рано. Вы бывший майор. Возвращать вам звание, партбилет и орден пока никто не собирается. Как вы, попав в плен в форме офицера-летчика, не только остались живы, но были еще завербованы в диверсионную школу? Какие основания были у гитлеровцев рассчитывать, что из вас может получиться преданный им человек? Почему вам поверили, Зверев? Абверу прекрасно известно, что подавляющее большинство наших летчиков — коммунисты.

— Я не скрывал этого, товарищ… — Майор кашлянула и Зверев поправился: — Гражданин майор. Я не подлец и будучи схвачен, не скрывал, что состою в партии.

— Однако они пошли на вербовку офицера и коммуниста. А вы согласились! Почему, Зверев?

— Я уже отвечал, гражданин майор Что пользы было бы от покойника? Я вернулся живым. Принес, насколько я понимаю, ценные сведения. Разве не в этом долг офицера и коммуниста?

— Слова, Зверев! — Майор посмотрел на стоявшего у окна Скорина, как бы приглашая его принять участие в разговоре. — Я поклонник фактов. С последними у вас слабовато. Пока нет оснований верить вашей версии.

— Профессия у вас такая, гражданин майор. Не верить людям тоже уметь надо. Небось не просто дается? Или привыкли?

Лицо майора еще больше сморщилось и посерело. Он молча смотрел на Зверева. Даже стоя в стороне, Скорин чувствовал, как неуютно бывшему летчику.

— Кончайте вашу психологическую обработку. Спрашивайте, черт вас возьми! — крикнул Зверев, наваливаясь на стол. — Виноват я! Виноват, что жив остался?

Майор откинулся на спинку кресла, затем словно нехотя сказал:

— Точно подметили, дается не просто Вы на кого кричите? — Он посмотрел на свои руки, усмехнулся. — Я майор государственной безопасности, у меня ромб в петлицах, по общевойсковой иерархии я комбриг. А вы, бывший майор, на меня кричите. Нехорошо.

— Я советский офицер, гражданин майор! — Бывший летчик вскочил.

— В личном деле написано, что офицер. — Майор разглядывал свои руки. — Характеристику читаешь, шапку перед вами снять надо. А как вспомнишь про службу у немцев, — он поднял голову и посмотрел на летчика, — и начинаешь думать: не ошибся ли ваш командир?

Скорин, стоя у окна, с возрастающим интересом следил за происходящим. Летчик нравился, хотя в истории его действительно было много непонятного.

— Так почему же абвер поверил вам?

— Не знаю, — ответил Зверев, — но я говорю правду, гражданин майор. Мое задание — создать сеть агентов-диверсантов по Транссибирской магистрали. Готовили меня тщательно, все, рассказанное мной, правда.

— Давайте сначала, Зверев. Как вы попали в школу для диверсантов?

На следующий день утром Скорин встретился с Леной у Никитских ворот. Он немного боялся, что за ночь Лена передумает, откажется от регистрации, поэтому, едва поздоровавшись, начал быстро говорить, не давая ей вставить слова. Так как мысли его неотступно крутились вокруг майора и ночного разговора со Зверевым, Скорин стал в комической форме рассказывать о новом начальнике, подшучивать над его мальчишескими вихрами, над привычкой без всякой надобности вставлять в разговор «извините покорно». Удивляясь разговорчивости Сергея, Лена молча слушала, шла, опираясь на его руку, изредка поглядывая на его бледное, нервное лицо, и, неизвестно в который раз, удивлялась, как мало знает этого человека. Оказывается, Сергей наблюдателен. Она ведь видела Симакова, разговаривала с ним. Сейчас в рассказе Сергея майор ожил, казалось, шел рядом, вместе с ними, подсмеивался над собственной персоной.

Скорин заранее разузнал, где расположен районный загс. Они не заметили, как подошли к серому, унылому зданию, редкие целые стекла окон были заклеены крест-накрест бумагой, большинство стекол отсутствовало, вместо них белела фанера. Скорин дернул дверь, она не открылась, он дернул сильнее. Лена обратила внимание на нарисованную на стене углем стрелку и надпись: «Вход со двора», взяла Скорина под руку, кивнула на надпись.

— Разведчик, — с грустной улыбкой сказала она. — Кому же это в голову пришло, при твоей-то рассеянности, сделать из тебя разведчика?

Скорин смущенно молчал.

Во дворе, у самой двери стояла группа мальчишек в возрасте десяти — двенадцати лет. Они с серьезными лицами наблюдали, как их товарищ в огромных кирзовых сапогах, ловко подбрасывая ногой чеканку, считает.

— Шестьдесят три… шестьдесят четыре. — Ребята беззвучно шевелили губами.

Лена и Скорин остановились, напряжение на ребячьих лицах возрастало, на счете семьдесят парнишка поддал чеканку сильнее, поймав рукой, повернулся к соседу. Тот стоял понуро, медленно полез в карман и достал кусок хлеба. Победитель схватил хлеб и на глазах у товарищей откусил половину.

— В таких прохорях я тоже смог бы… — пробормотал проигравший.

Скорин отодвинул ребят, открыл дверь и пропустил Лену. За спиной кто-то сказал:

— Женатики.

— Много понимаешь, видал: лица какие. Хоронят.

В полутемном коридоре, заставленном канцелярскими столами и стульями, у первой двери сидели несколько человек. Люди держали в руках бумаги, не разговаривали, не обратили на Лену и Скорина никакого внимания. Скорин посмотрел на приклеенную к двери бумажку и, взяв Лену под локоть, повел ее дальше. У двери с табличкой «Регистрация рождения и браков» никого не было. В комнате молодая женщина, в платке и валенках, что-то варила на электрической плитке, увидев вошедших, она торопливо закрыла кастрюлю.

— Война войной, а жизнь жизнью. Женитесь, Значит?

— Женимся. — Скорин положил на стол документы.

— Что-то невеста невеселая. Сейчас замуж выйти — счастье. Женщина разбирала бумаги. — Да вы садитесь. Садитесь, молодожены. — В ее голосе слышалась наигранная доброжелательность. — Горе, горе кругом. А жить все равно надо. — Вдруг она замолчала и усмехнулась: Елена Ивановна, вижу, у вас и сыночек имеется. Фамилию менять будете?

Скорин поднялся, загородил собой Лену, быстро сказал:

— Мою возьмет. Еще метрику сына исправьте, пожалуйста. Скорин Олег Сергеевич.

Женщина окинула Скорина взглядом, отметила трость, вздохнула и, взяв бумаги, вышла в соседнюю комнату. Там она протянула бумаги сгорбившемуся над столом мужчине в пенсне.

— Подпишите, Кирилл Петрович.

Мужчина предостерегающе поднял палец, еще дважды щелкнув счетами, подписал, даже не заглянув в документы.

— Это же надо, — сказала женщина. — В такое время с сыном замуж ухитрилась выйти.

— Безобразие, — думая о своем и продолжая что-то подсчитывать, ответил мужчина, затем спохватился и сказал: — А ты бы, Катюша, на фронт санитаркой пошла. Там женихов хоть отбавляй.

Когда они вышли на улицу, Скорин протянул жене конверт:

— Документы пусть будут у тебя. — Лена спрятала конверт и впервые посмотрела Скорину в лицо. Он, заполняя надвигающуюся паузу, продолжал говорить. Объяснил, что очень спешит, позвонит завтра, всячески давая понять, что регистрация брака не меняет их отношений, не накладывает на Лену супружеских обязанностей. С одной стороны, Скорин, достаточно самолюбивый и гордый, не хотел брака без любви, союза ради сына, с другой — он не хотел и простых дружеских отношений. Он не мыслил себя в роли брата либо друга детства и решил твердо — без боя эту женщину он не отдаст. Как именно сражаться за любовь, он не знал, ведь реального противника как будто не было. Работа в разведке приучила его неукоснительно выполнять правило: не знаешь, как поступить подожди, не торопись. Ждать он умел.

— Поцелуй Олежку. — Скорин взял Лену за руку.

— Желаю тебе, Сережа… — Лена высвободила руку и пошла. Скорин долго смотрел ей вслед, затем повернулся и, прихрамывая, зашагал в наркомат. Предстояло ознакомиться с материалами, касающимися личности Шлоссера. Ночью, отпустив Зверева, майор, не возобновляя разговора о дальнейшей работе в разведке, попросил Скорина помочь разобраться в деле Зверева, изучить все имеющиеся материалы о Шлоссере.

Деятельность Шлоссера в Москве была короткой, но бурной. Чем больше Скорин знакомился с личностью барона и его работой, тем тверже становилась его уверенность, что Зверев стал шахматной фигурой в руках опытного разведчика. Бывшего летчика использовали, как говорят в разведке, втемную — он не знал своей истиной роли.

Выслушав сообщение Скорина о Шлоссере и воздержавшись от каких-либо выводов, майор вновь вызвал Зверева. Симаков предложил ему начертить схему расположения абверкоманды в Таллинне, уточнить некоторые данные.

Зверев начертил схему и уверенно объяснял:

— Улица Койдула, три — абверкоманда. Начальник фрегатен-капитан Целлариус. В доме шесть, это почти напротив — офицерское казино. Здесь на углу парфюмерный магазин.

Майор и Скорин разглядывали нарисованную схему.

— Александр Федорович, вы говорите, что вас готовил и инструктировал…

— Майор абвера Шлоссер. Барон.

Симаков вынул из стола пачку фотографий, протянул Звереву.

Зверев, усмехнувшись, стал перебирать фотокарточки, отложил одну, остальные вернул.

— Целлариус, Шлоссера здесь нет.

Симаков взял фото Целлариуса.

— Верно. — Он вынул другую папку. — А здесь?

Зверев молча отделил фотографию Шлоссера.

— Отдыхайте, Зверев, — сказал. Симаков. — Готовьтесь к встрече с Ведерниковым. Мы должны взять его без шума.

Зверев четко повернулся и строевым шагом вышел.

Майор взял со стола фотографию Шлоссера, повертел между пальцами, протянул Скорину, погасил в кабинете свет. Отдернув штору, открыл окно.

Фотография эта лежала на столе Скорина целый день, тем не менее он взял ее и вновь прочитал на обороте хорошо известные ему сведения:

— Георг фон Шлоссер, в 1935–1939 гг. работал в немецком посольстве в Москве, в сороковом попал в опалу. Гитлер считал, что Шлоссер в своих сообщениях завышает советский военный потенциал.

Скорин положил фотографию на стол.

— Красив барон. Холеный.

— Кадровый разведчик, любимец Канариса. — Майор помолчал, взял фотографию, как бы между прочим добавил: — Отец у Шлоссера рейхсверовский генерал. Сейчас в отставке, терпеть нацистов не может.

Уже наступило утро, при солнечном свете Скорин увидел, что майор далеко не молод, видимо, за пятьдесят, ночь проработал, держится бодрячком, только щетина на подбородке вылезла.

— Зачем Шлоссер забросил к нам Зверева? — спросил майор и раздраженно добавил: — Я не верю, что кадровый разведчик абвера не понял, кто перед ним. Или Зверев врет?

— Возможно, просто преувеличивает, — ответил Скорин, приукрашивает свое поведение в плену, участие в подготовке к побегу. Сначала струсил, стремился выжить, согласился сотрудничать, а оказался среди своих, совесть проснулась…

— Нет, Зверев достаточно сообразителен, чтобы придумать более правдоподобную историю. Явка у Зверева с радистом сегодня в семь? С помощью Зверева мы возьмем этого радиста.

— Следовательно, он говорит правду. — Скорин больше не сомневался в этом.

— Да, думаю, он говорит правду, но не знает, что абвер использует его в своих целях. Шлоссер раскусил нехитрую игру летчика, его желание во что бы то ни стало вернуться на родину и забросил с «ответственным» заданием. Шлоссер предвидел явку Зверева к нам. Второй диверсант умышленная жертва, чтобы мы поверили Звереву. Абверкоманда, Шлоссер, офицерское казино существуют. Шлоссер рассуждал примерно так: НКВД поверит Звереву, заинтересовавшись полученными данными, пошлет в Таллинн своего человека, чтобы приобрести агентуру в абвер команде. Этот человек очень нужен… очень нужен майору абвера барону Шлоссеру. Вот только зачем? Абверкоманда? — Майор задумался. — Подготовка агентуры на долгое оседание? Диверсия на Транссибирской магистрали? Георг фон Шлоссер ждет, что я клюну на абверкоманду и пошлю нашего человека в Таллинн. — Майор сел за стол, тяжело вздохнув, как человек, закончивший трудную работу. Он почти не сомневался в согласии Скорина. Работая с ним эти дни, майор видел, как Скорин меняется, увлекаясь делом. Майор не сомневался, что мысли разведчика обращены к Таллинну.

С официальным ответом Скорин не спешил, хотя принял решение еще днем. Стоит сказать слово, и вновь немецкий мундир, немецкая речь, кругом враги. Но решающим фактором для Скорина явились конкретность и острота задания. Одно дело проситься на фронт, совсем иное отказываться от важного, главное, очень опасного задания. Это уже пахнет дезертирством. Если в Таллинн не поедет он, Скорин, туда все равно поедет кто-нибудь из его друзей.

— Давайте готовить легенду. — Проговорив эти слова, Скорин почувствовал, как, взревев моторами, оторвался от земли самолет. Ни остановить его, ни выпрыгнуть самому нельзя. Все родное осталось позади: Лена, незнакомый и родной Олежка, даже этот новый начальник показался вдруг дорогим и близким.

— Легенда уже готова. Немецкий офицер получил после ранения отпуск. — Симаков достал из сейфа конверт, вынимая из него документы, передавал Скорину. — Офицерская книжка, отпускное удостоверение.

Скорин посмотрел на свою фотографию. Майор все приготовил заранее, значит, не сомневался в нем.

— Письма вашей невесты. — Симаков положил перед Скориным пачку перевязанных ленточкой писем и фото. — Грета Таар, ваша невеста, из-за нее вы приехали в Таллинн. — Майор одну за другой передавал фотографии. — Дом, где она жила. Полицай из городской управы — наш человек. У него вы можете получить рацию. Цветочница, торгует цветами у вокзала, также связана с местным подпольем. У нее для вас есть запасная рация.

— Значит, Георг фон Шлоссер меня ждет и я еду? — сам не понимая зачем, спросил Скорин.

— Значит, так, — ответил майор.

Разговор продолжался долго.


Глава четвертая

Скорин, чуть прихрамывая, опираясь на трость, неторопливо шел по старому Таллинну. Видавшая виды шинель вермахта с капитанскими погонами, начищенные, но далеко не новые сапоги и надвинутая на лоб фуражка выдавали в нем боевого офицера. При встречах с коллегами он приветствовал их вежливо, но с какой-то ленивой усталостью, словно рука в потертой кожаной перчатке была тяжела. Франтоватый майор на секунду задержался, хотел было остановить «ленивого» капитана, но Скорин остановился сам, остановился у разбитого бомбой дома, опираясь на трость, смотрел не на развалины, а на собственные сапоги. Щеголеватый майор пошел своей дорогой.

По соседству у двери маленького магазинчика с подводы сгружали товар. Пожилой хозяин зябко ежился, что-то писал в блокноте, пересчитывая ящики и бочонки.

— Подойдите сюда, — не громко, но отчетливо сказал Скорин и, когда хозяин оглянулся, поднял указательный палец.

— Что желает господин офицер? — Хозяин подбежал трусцой.

— Вы знали живших здесь людей?

— Конечно, господин капитан. Семья Таар, мы все их очень любили.

— Живы?

— О, да! Не беспокойтесь, господин капитан, — хозяин покосился на повозку с товаром, — теперь уехали, правда, я не знаю куда, старый Иоганнес был человек замкнутый…

Скорин кивнул, оглядев развалины, сдержал вздох, шаг его стал чуть тяжелее, а хромота явственнее.

Скорин не разыгрывал комедию, он неукоснительно придерживался своей главной заповеди: приступая к заданию, стань тем человеком, за которого себя выдаешь.

Капитан Пауль Кригер выписался из госпиталя, получив отпуск для поправки здоровья, приехал в Таллинн, чтобы разузнать о своей невесте, от которой третий месяц не получал писем. Оставив чемодан в камере хранения вокзала, он пришел сюда. В случае проверки хозяина магазинчика, безусловно, найдут, он подтвердит, что герр капитан был здесь и спрашивал о семье Таар.

Грета Таар — синеглазая блондинка с пушистой косой — жила где-то в Германии и не подозревала, что служит прикрытием для советского разведчика в Таллинне. Не знала, что он бережно хранит ее фотографию и пачку писем, написанных ею.

Дотошность Скорина при изучении легенды была истинно немецкой. Он хотел знать буквально все. Когда в Москве ему не смогли сказать, какие цветы и духи предпочитала Грета Таар, Скорин лишь пожал плечами и сказал, что он в таком случае не жених, а вероятный клиент гестапо.

Капитан Кригер замедлил шаг, решая, куда теперь направиться. Искать квартиру? Нет, сначала в комендатуру. Порядок есть порядок.

Офицер городской комендатуры взял положенные Скориным на угол стола документы, быстро пролистал их. Сев за пишущую машинку, он стал перепечатывать имеющиеся в документах данные и сам себе диктовал:

— Капитан Пауль Кригер… так… отпуск после ранения. На какой срок, господин капитан?

Скорин неопределенно пожал плечами:

— Вы не подскажете, лейтенант, где можно снять приличную, но недорогую комнату?

— Койдула, шесть. Хороший пансионат, господин капитан. Рядом офицерское казино. Очень удобно.

— Спасибо. — Пряча документы, Скорин вынул из кармана пачку писем и несколько фотографий. — А где навести справку о жителях города?

— В городской управе. В нашем же здании, но вход с другой стороны.

Скорин обогнул старинное, из тяжелого серого камня здание и вошел в городскую управу. Изложив свою просьбу, он снова, словно случайно, выложил на стол пачку писем и фотографию «невесты». Миловидная девушка сделала в регистрационной книге какую-то запись.

— Постараемся вам помочь, господин капитан. Зайдите через несколько дней, — вежливо улыбаясь, проговорила она и нагнулась, стараясь рассмотреть фотокарточку. Заметив ее желание, он молча протянул фото.

— Марта, ты взгляни, какая прелестная невеста у господина капитана! — воскликнула девица.

Сидевшая за соседним столом Марта встала, и они стали обсуждать портрет. Скорин, перевязав ленточкой письма, безразлично смотрел на расхаживающего по коридору толстого полицая, фотографию которого показал ему в Москве Симаков. Подпольщик понравился своим спокойным равнодушием.

Скорин раскланялся с девушками, на толстого полицая больше не взглянул и вышел из управы.

Теперь очередь за квартирой. Пансионат на улице Койдула? Скорин помнил о нем из сообщения Зверева. Рядом офицерское казино, рядом же абверкоманда. Целлариус. Шлоссер. Все под боком. Удобно. Слишком удобно.

Прежде чем искать квартиру, необходимо выпить чашку кофе, собраться с мыслями. Через несколько минут он уже сидел в маленьком уютном кафе, хотел было окликнуть официантку, вовремя спохватился, чисто немецким жестом щелкнул пальцами. Когда девушка обвела присутствующих взглядом, он поднял указательный палец, подождал, пока официантка подойдет, медленно произнес:

— Кофе, — после паузы добавил: — пожалуйста.

— Одну минуту, господин капитан. — Официантка взяла со стула пустую тарелку, быстро взглянув на Скорина, пошла на кухню. Он почувствовал ее взгляд, но не повернулся, не посмотрел на девушку.

Что-то он сделал не так? Нужно ли говорить эстонцам «пожалуйста»? Обычно немцы, обращаясь с просьбой, добавляют это слово, но как они ведут себя здесь, в оккупированном Таллинне? Возможно, он допустил ошибку, и девушка удивилась. Скорин достал сигареты, зажигалку. Все он делал медленно и сосредоточенно. Для немца чашка кофе — ритуал, не следует забывать… Не разминать сигарету, проверять сдачу, не мять деньги, не класть их в карман, стряхивая пепел, не щелкать по сигарете указательным пальцем… Плохо, очень плохо… О подробных мелочах не следует думать, они должны прийти сами собой. Скорин вздохнул, вынул из пачки сигарету, не размял, аккуратно прикурил.

Он приехал в Таллинн из Финляндии, куда был заброшен неделю назад. Документы настоящие, выданы в тридцать девятом году в Берлине взамен утерянных, остались с прошлого задания. Справка из госпиталя и отпускное удостоверение липовые, ранение зато настоящее. Не было бы счастья, да несчастье помогло. И заживает рана плохо, нарочно хромать не приходится. Крест и нашивка о ранении — неплохое прикрытие, а вот палка, наверное, лишняя. Ходить, конечно, удобно, но броская деталь. Капитанов, разгуливающих по Таллинну с тростью, немного.

Скорин кивнул официантке, которая поставила перед ним чашку кофе, опираясь на трость, встал — в кафе вошел полковник.

— Сидите, капитан. — Полковник снял фуражку, сел за соседний столик. — Где получили ранение?

— Под Харьковом, господин полковник. — Скорин опустился на стул, вытянул больную ногу.

— Отпуск?

— Так точно, господин полковник.

— Почему не на родине? — Полковник, роняя вопросы, изучал меню, не смотрел на почтительно склонившуюся официантку. — Кофе, коньяк, пожалуйста.

«„Пожалуйста“. — Скорин улыбнулся и передвинул стул, чтобы не сидеть к полковнику боком. — Хотя ведь полковнику за пятьдесят, молодежь может разговаривать грубее». Скорин поклонился полковнику и ответил:

— Ищу невесту, господин полковник. Война, Грета перестала писать, и я решил…

— Молодец. — Полковник вынул из кармана газету.

Скорин понял, что разговор окончен, отвернулся. Хотя все пока складывалось отлично, чувствовал он себя в Таллинне неуютно. Значит, надо быть медлительнее, флегматичнее, при такой манере больше времени для обдумывания. Он докурил сигарету, подвинул чашку кофе, обмакнул кусочек рафинада, положил его в рот. Выпить бы сейчас две, даже три чашки, и послаще, но немцы кофе смакуют и считают, что первая чашка действует как лекарство, вторая же — как яд. Есть, пить, платить деньги, брать сдачу, курить — в общем, жить как немец, но главное думать и даже чувствовать. Это рыжая официантка не несчастная, забитая девушка, а существо низший породы. Ей незаслуженно повезло, она обслуживает офицеров великого рейха. Она счастлива получить предложение на вечер, ее отказ удивит, даже оскорбит господина капитана. Да… не «да», а «О, да!». О, да, она счастлива! Ей повезло.

Саморежиссура не помогла! Скорин видел опущенную рыжую голову, чуть поднятые, как бы ожидающие удара плечи. А ведь в кафе все вежливы, очень вежливы.

Он встретился с официанткой взглядом, чуть наклонил голову. Девушка тотчас подошла.

— Еще чашку кофе, стакан холодной воды, счет, — произнес он скучным голосом, чуть было не объяснил, что давно не пил кофе и очень соскучился. Девушка, повторив заказ, ушла.

В таллиннском подполье никто не знает о приезде Скорина. Он имеет три явки, в двух может получить передатчик. Необходимо выбрать одну из двух. За осторожность Скорина, случалось, обвиняли в перестраховке, излишней подозрительности. Он никогда не спорил, но работал по-своему. В сороковом в Берлине он неделю следил за человеком, не шел к нему на связь, случайно увидел, как предполагаемый связной встретился взглядом с гестаповцем, оставил на скамейке газету и ушел, а гестаповец газету подобрал.

Скорин не страдал излишней подозрительностью, но не любил зависеть от других людей. Не любил иметь партнеров, при любой возможности старался работать один. Человек может не предать, а ошибиться, ничего не подозревая, привести за собой «хвост». Толстый полицай в управе понравился Скорину спокойными манерами, уверенной походкой. Видно, спокойный человек. Хорошо, когда партнер спокойный. Надо за ним понаблюдать. Познакомиться с цветочницей у вокзала, тоже понаблюдать, сравнить, только тогда выбрать и идти на связь. За человеком из управы слежки быть не должно, но лучше подождать, проверить. С рацией торопиться нечего, сведений нет, подходов к абверкоманде тоже нет. Искать Грету Та-ар, завести знакомства, что называется, акклиматизироваться. Надо бы посмотреть, как выглядит майор абвера Георг фон Шлоссер. На фотографии у него приятное интеллигентное лицо. Он где-то здесь, этот барон, любимчик Канариса. Где его квартира? Скорин не сомневался, что Шлоссер в Таллинне. После того как в Москве был арестован Ведерников, разведчик полностью поверил бывшему майору авиации. Агентура в Таллинне подтвердила, что дом три по улице Койдула усиленно охраняется, по соседству действительно находится офицерское казино. Видимо, Зверев говорил правду, и Шлоссер приехал в Таллинн со специальным заданием.

— Ваш счет, господин капитан.

Скорин бросил взгляд на бедра подошедшей официантки, подвинул счет ближе, внимательно его проверил, вынул кошелек, отсчитал требуемую сумму, помедлив, добавил десять пфеннигов.

— Как вас зовут, фрейлейн?

— Эвелина, господин капитан.

— Благодарю вас, фрейлейн Эвелина, надеюсь, еще увидимся. Скорин надел плащ и фуражку, козырнув полковнику, вышел.

Георг фон Шлоссер, стоя в своем кабинете у окна, сосал потухшую сигару. Скучно. Чувство ожидания, вначале волновавшее, даже не дававшее нормально спать, постепенно теряло свою остроту, а затем и совсем пропало. Он перестал смотреть на серую улицу, вымощенную блестящим от дождя булыжником, вынул из сейфа пять черных папок с грифом «Совершенно секретно», бросил их на стол. Содержимое он знал наизусть. Через тридцать минут поступит новая информация, может, она нарушит однообразие последних дней?

Шлоссер раскурил сигару, открыл первую папку. На титульном листе надпись: «Тандем». Радиограммы от Ведерникова — Зверева:

«Приземлился нормально, иду по маршруту. Макс», Первая радиограмма Ведерникова. Он идет в Москву, где его встретит Зверев.

«Пригороды полны техникой и войсками. Мои документы в порядке. Остановился по вашему адресу. Макс».

Шлоссер усмехнулся, перелистнул страницу. Ценный агент: «пригороды полны…» На следующий день Ведерников должен встретиться со Зверевым.

«Брата встретил благополучно. Объявляю перерыв в связи. Готовимся к выполнению задания. Джон».

Шлоссер перечитал радиограмму дважды. Здесь сомнений нет. Зверев не испугался и явился в НКВД. Принявший радиограмму радист отметил, что почерк передающего изменился. На радиограмме дали подпись Зверева, видимо, Ведерников сесть за ключ отказался.

Первая часть операции прошла безукоризненно. Зверев сдался и сдал напарника. Москва уже знает об абверкоманде, о подготовке Шлоссером агентуры на длительное оседание. Неужели он переоценил русских? Они не заинтересовались полученной информацией? Не послали в Таллинн своего человека? А если послали группу боевиков, чтобы убрать Шлоссера и взорвать абверкоманду? Смысл? Будет не Шлоссер, а другой…

Он взял следующую папку, где находились списки лиц, прибывших в Таллинн. Списки ежедневно обрабатывались, вычеркивались имена выбывших, отмечалось, кто собирался пробыть в городе длительное время.

Шлоссер подвинул к себе папку с фотографиями людей, проходивших по улице Койдула мимо здания абверкоманды. Местные жители, офицеры абвера и СД. Возможно, русский не приедет в Таллинн, а давно проживает здесь? Получит приказ из Центра, расконсервируется и начнет действовать? Но он все равно должен искать подход к абверкоманде и прийти на улицу Койдула.

В пансионате, организованном по приказу Шлоссера, останавливаются командированные офицеры, но на два-три дня. Поживут и уедут, а русский должен остановиться надолго. Наверно, он должен поселиться напротив объекта, раз есть такая возможность.

Шлоссер открыл сразу две папки, которые имели наименования: «Пьяница» и «Игрок». Офицеры абвера и гестапо с удовольствием взялись за порученное задание. Действительно, не очень хлопотно, манкируя служебными обязанностями, торчать во вновь открытом офицерском казино, пить водку и играть в карты. Все за казенный счет. Шлоссер сам побывал в казино, поиграл и выпил, рассказал пару анекдотов. Пьяница и Игрок ему понравились, они не бросались в глаза, вели себя в меру спокойно, исполняли роли не навязчиво, даже стеснялись своих «пороков». Все же, появись русский в клубе, он обязательно заметил бы обоих. Профессионал отмечает таких людей автоматически.

Сообщения от Пьяницы и Игрока поступали ежедневно, но ничего, заслуживающего внимания, не содержали. Общества их никто не искал. Даже, наоборот, стали сторониться; к Шлоссеру поступило уже несколько сообщений об их подозрительном образе жизни.

Шлоссер сложил папки, подошел к сейфу, вынул еще одну. Она предназначалась для перехваченных радиограмм. Пеленгаторы за последний месяц не засекли в городе ни одной новой рации. Но если русский прибыл, он должен сообщить об этом Центру.

Шлоссер, хлопнув стальной дверцей, вернулся к столу. Неужели русские не воспользуются такой блестящей возможностью? Переоценил их умственное развитие? Неужели «ефрейтор» прав, и только немцы способны глубоко и логично мыслить? Ерунда. Достоевский, Толстой, Чехов… Коммунисты… Ленин, Дзержинский… Всех не перечислишь.

Могло не повезти: попал Зверев в руки недоверчивого дурака, и поставили бывшего летчика к стене. Громыхнул винтовочный залп, и агент закончил свое существование в глухом полутемном подвале. Крикнул какой-нибудь лозунг и умер, не зная, что на него была возложена важная миссия. Шлоссер усмехнулся, поймав себя на мысли, что ему жалко смелого русского парня, жалко — как продукт собственного творчества.

Хлопнув дверью, в кабинет быстро вошел гауптштурмфюрер Маггиль.

— Добрый день, Георг, — громко сказал он, бросил на стол папку, принес тебе сводку наблюдения. Ничего интересного, твой русский не появляется. — Он снял плащ и фуражку, бросил их на диван и, потирая руки, стал расхаживать по кабинету. — Довольно мерзкая погода, Георг. — Косо взглянув на Шлоссера, он неожиданно объявил: — Мне необходимо с тобой поговорить.

Шлоссер закрыл принесенную Маггилем папку, отложил ее в сторону.

— Слушаю вас, гауптштурмфюрер.

— Что за привычка переходить на официальный язык? Мы знакомы столько лет…

— В официальных разговорах форма должна быть официальной, господин гауптштурмфюрер. Садитесь, пожалуйста, я вас слушаю.

— Как хочешь, Георг. — Маггиль пожал плечами, сел. — Возможно, так и лучше. — Он замялся, кашлянул и продолжал: — Шлоссер, я получил приказ не оказывать вам помощи…

— Если не трудно, то — фон Шлоссер. — Шлоссер, не торопясь, поправил белоснежный манжет, внимательно посмотрел на собеседника. Курите, гауптштурмфюрер, не стесняйтесь. Вы перестаете мне помогать и принесли последнюю документацию. — Он похлопал по папке. — Я не могу вас осудить, вы немецкий офицер…

— Мне чертовски неприятно, Георг…

— Приказы не обсуждаются. Я понимаю, гауптштурмфюрер. Хотел бы вас проинформировать. — Шлоссер поднял руку, остановил пытавшегося возразить Маггиля. — В Берлине, перед самым моим отъездом в Таллинн, Канарис и я имели довольно длинный разговор с руководителями вашего ведомства, не буду называть фамилии. Нам удалось убедить данных господ в необходимости тесного сотрудничества абвера и СД в операции «Троянский конь». Видимо, тот факт, что операция затягивается, натолкнул ваших руководителей на мысль, что приказ фюрера выполнен не будет. Теперь они хотят отмежеваться, свалить всю вину на абвер. Спорить не приходится. Но, кроме огромного вреда, который принесет несогласованность наших действий, я не вижу других результатов принятого решения. Чтобы вы поняли, что я преследовал своей целью только благо Германии, предупреждаю, господин гауптштурмфюрер: в случае удачи проводимой операции ее успех будет разделен нами поровну. — Шлоссер встал, вышел из-за стола. — При неудаче я несу ответственность единолично. Все. — Вздохнув, он подошел к Маггилю.

Маггиль встал, хмуря брови, морщился, чуть ли не кряхтел, так трудно ему было уследить за ходом мысли Шлоссера. Что задумал хитрый аристократ?

— Мне чертовски неприятно, Георг. Но приказ… Не правда ли? выдавил он, пытаясь казаться глупее, чем был на самом деле.

— Пустое, Франц. Только не снимай своего парня из казино. Шлоссер заметил, что Маггиль опустил голову, и пояснил: — Быстро не снимай. Убери аккуратно, не сразу.

— Хорошо. Ты не сердишься?

— Не будем больше говорить об этом. Все кажется великолепным и простым, пока не берешься за воплощение замысла в жизнь. Шекспир сказал: «Если бы делать было так же легко, как знать, что надо делать, то часовни стали бы храмами, а бедные хижины царскими дворцами».

— Георг, я тебя прошу, не поминай мертвецов. Я начинаю мучиться мыслью, что сегодня или вчера повесил какого-нибудь великого мыслителя. — Маггиль захохотал.

— Ты мучаешься мыслями, Франц? — спросил Шлоссер. — Не наговаривай на себя, старина. Ты принадлежишь к счастливой категории людей, которым чужды сомнения.

Минут пятнадцать Шлоссер и гауптштурмфюрер разговаривали о пустяках, после чего представитель СД, сославшись на дела, ушел. Шлоссер просмотрел принесенную Маггилем сводку наблюдения, которое вела за улицей Койдула служба безопасности, и сообщение офицера под псевдонимом Игрок. Ни то, ни другое оперативного интереса не представляло. Шлоссер спрятал документы в сейф. Значит, скоро останутся лишь пансион и человек Целлариуса в казино. Чем вызвано указание Кальтенбруннера?

Шлоссер снял телефонную трубку и попросил соединить с Берлином.

— С добрым утром, господин адмирал, — сказал Шлоссер, услышав чуть хриплый голос Канариса. — Как вы себя чувствуете, господин адмирал? Нет, у меня без изменений. Услышав по радио, что в Берлине предстоят дожди, решил справиться о здоровье. Отличная погода? О нашей этого не скажешь. Мой сосед сидит дома, боится ветра. Сегодня утром подуло с моря, дождь и ветер. — Шлоссер вежливо рассмеялся. — Спасибо. Я тоже жду хорошую погоду, господин адмирал. Вам кланяется фрегатен-капитан Александр Целлариус, он как истинный моряк не покидает судно ни в какой шторм. Спасибо, господин адмирал, спасибо. Поклон и наилучшие пожелания семье. Хорошо, буду звонить ежедневно. Хайль Гитлер! — Он повесил трубку.

Шлоссер подошел к зеркалу, оглядел себя, неодобрительно покачал головой. Необходимо отвыкать от штатского костюма. Сейчас в Таллинне немец в штатском, точнее, в костюме, сшитом у лучшего берлинского портного, слишком обращает на себя внимание. Он переоделся в общевойсковой мундир с майорскими погонами, решил пройтись по городу, заглянуть в офицерское казино, проверить, исправно ли работает «фотоателье» на улице Койдула.

Когда Шлоссер отправился проверять свои ловушки, Скорин в расстегнутом мундире стоял у окна, а хозяин комнаты, которую только что снял капитан вермахта, пятился к двери и, подобострастно улыбаясь, говорил:

— Желаю хорошего отдыха, господин капитан. — Он споткнулся о стоявший у двери чемодан, еще раз поклонился и вышел.

Скорин несколько секунд смотрел в окно, затем распаковал чемодан, переоделся в респектабельный, неброский штатский костюм, добротный плащ и шляпу. В маленький чемоданчик он уложил седой парик, вылинявший плащ и шляпу с потрепанными обвислыми полями, с сожалением поставил трость в угол и, взяв чемоданчик, вышел на улицу.

Пройдя несколько кварталов, Скорин — энергичный преуспевающий коммерсант средней руки — отыскал объявление о сдаче квартиры и вскоре уже в сопровождении хозяина осматривал небольшую уютную квартирку в районе Пелгулин.

— Подходит, — решительно сказал он, вынимая бумажник. — Я уеду на несколько дней, получите, милейший, аванс. Я буду много ездить, мало здесь жить. Вы получили выгодного жильца, — говорил он быстро, держался развязно, совсем не походил на молчаливого и медлительного капитана Кригера. — Время — деньги, дорогой хозяин. Война заставляет нас шевелиться. Выгодная сделка сегодня — завтра может обернуться сплошным убытком.

— Но, господин… — Хозяин пересчитал полученные купюры. — Здесь только…

— Верно, шельма! — Скорин рассмеялся, хлопнул хозяина по животу. — Ты хотел меня обмануть? Прячь деньги, пока я не передумал. — Он взял хозяина под руку, вывел из квартиры, заперев ее, положил ключ в карман.

Итак, проблема жилья решена. В скромной комнате поселится капитан Кригер, в изолированной квартире станет жить преуспевающий коммерсант Келлерман. Здесь же будет храниться рация разведчика Скорина.

Высокая стройная блондинка, торговавшая цветами в киоске напротив вокзала, явно пользовалась успехом у проходивших мимо офицеров. Скорин долго выбирал маленький букетик ландышей, затем долго рылся в карманах в поисках мелочи, смотрел на девушку холодно, без улыбки. Заплатив за цветы, спросил:

— До какого часа мадемуазель торгует?

— До десяти, — с дежурной улыбкой ответила девушка.

Скорин отошел от киоска. Молоденький лейтенант-танкист занял его место и начал беседовать с цветочницей, как со старой знакомой. Скорин оглядел многолюдную площадь, нюхая букетик, не торопясь пошел в сторону городской управы.

Когда часы на площади начали бить пять, двери управы распахнулись, служащие стали торопливо выходить на улицу. Скривив широкое лицо в гримасу недоверия и брезгливости, с потрепанным портфелем в руке появился толстяк полицай. Не оглядываясь, не обращая ни на кого внимания, он терпеливо дождался трамвая. Так же терпеливо трясся в нем несколько остановок. В нескольких шагах от полицая, погруженный в свои мысли, ехал Скорин. На полицая он даже не смотрел, хотя думал только о нем.

Мужчина или женщина? К кому идти на связь? Больше доверия вызывал мужчина, но цветочница удобнее для дальнейшей работы. К ней легко подойти, не вызывая ни у кого подозрения.

В который раз Скорину предстоял выбор, от правильности которого зависели судьба операции, его жизнь.

Наконец полицай вышел, поднял воротник форменной шинели и тяжело зашагал по узкой улочке. Навстречу ему шла пожилая женщина с кошелкой. Увидев полицая, она перешла на другую сторону и, когда он уже не мог ее видеть, посмотрев ему вслед, беззвучно выругалась. У изгороди, огораживающей маленький покосившийся домик, полицай долго возился с ключами и гремел засовами, прошел во двор, и вскоре одно из окон распахнулось. Ничто не говорило об опасности. Окинув взглядом безлюдный переулок, Скорин пошел от домика, от окна с белыми занавесками. Все спокойно, но цветочница удобнее. Пожалуй, лучше обратиться к ней. Сначала, конечно, проверить.

Через три квартала Скорин оказался на широкой улице, по которой с лязгом и грохотом двигалась колонна танков. Немногочисленные прохожие теснились к стенам домов, понуро опустив головы. Вид этих людей диссонировал с бравурным маршем, доносившимся из репродуктора.

Скорин тоже остановился, оглядел «зрителей». Лишь некоторые из них приветствовали танковую колонну. Какой-то мужчина случайно встретился взглядом с немецким офицером, тотчас робко махнул рукой, изображая приветствие, но сосед, стоявший к Скорину спиной, сердито толкнув этого мужчину, ударил его по руке.


Глава пятая

Скорин выжидал. Шлоссер в Таллинне, Симаков в Москве ждали его позывных. Трудно было сказать, кто из них больше нервничал. Над Шлоссером сгущались тучи недоверия, которые вот-вот могли разразиться карающими приказами.

Симаков, хотя и знал уже осторожный характер разведчика, не ожидал, что первая шифровка так задержится. Они не обусловливали точных сроков. Скорин должен действовать, исходя из ситуации. Но при нормальном течении событий Скорин должен был уже получить рацию, следовательно, сообщить в Центр о прибытии. Майор госбезопасности терпеливо ждал, думая о разведчике, волнуясь за него.

В тот вечер, когда Скорин «провожал» полицая, в Москве шел дождь. Симаков, стоя у окна, провел ладонью по мокрому стеклу, но капель, естественно, не стер. По Лубянке шли озабоченные люди. Хотя бомбежки заметно сократились и сирена лишь изредка подавала свой загробный голос, люди, изредка поглядывая на небо, убыстряли шаг.

— Разрешите, товарищ майор? — В дверях появился шифровальщик, пересек кабинет и протянул Симакову скромную конторскую папку.

Майор быстро подошел к столу, мельком взглянул на стенные часы, которые показывали без одной минуты десять, и стал просматривать полученные телеграммы. Шифровальщик негромко сказал:

— Из Таллинна ничего.

Майор не ответил, но движения его стали медленнее, а лицо равнодушнее. Он расписался в принесенной шифровальщиком книге, кивнул — мол, можешь идти, закрыл папку и задумчиво посмотрел на темное мокрое окно. Что в Таллинне? Оставалось только ждать.

Скорин не думал о начальстве, забыл даже о жене и сыне. Предстояло сделать очень серьезный шаг в операции. Он не мог решить, в какую сторону этот шаг сделать. Понимая, что имеет дело с подпольщиками, а не с профессионалами, он боялся поставить под удар операцию.

Скорину цветочница чем-то не нравилась. И он вновь не назвал пароль, купил букетик ландышей. Вечером вернулся к вокзалу, подождал, пока девушка закроет киоск. Держась на почтительном расстоянии, двинулся следом. Девушка шла быстро, не оглядываясь. Так уверенно ходят по хорошо знакомому городу. Скорин, не выпуская из поля зрения ее светлую, стриженную под мальчика головку, успевал оглядывать улицу. Слежки за девушкой как будто не было. Он догнал ее и тут же на другой стороне улицы, чуть впереди, увидел лейтенанта-танкиста, который утром крутился у цветочного киоска. Девушка остановилась у одноэтажного желтого домика, порылась в сумочке, достала ключ. Скорин прошел мимо и услышал, как хлопнула дверь. Танкист пошел медленнее, затем тоже остановился, взглянув на домик, в котором жила девушка, двинулся обратно.

Слежка или просто влюбленный? Разве станет офицер победоносной немецкой армии робко провожать девушку, не решаясь к ней даже подойти? Странно. И Скорин решил перейти в наступление.

На следующий день утром в штатском костюме, вылинявшем потрепанном плаще, в обвислой фетровой шляпе, из-под которой выбивались седые пряди парика, он проводил на работу толстого мужчину из городской управы. Скорин окрестил его Толстяком. Скривив широкое лицо в гримасу недоверия и брезгливости, тот в одно и то же время ходил с работы и на работу, носил потрепанный портфель, на недружелюбные взгляды соседей не обращал внимания. Службу, как заметил Скорин, Толстяк нес серьезно. Сегодня он неторопливо прошествовал по своей улице, проехал, как всегда, на трамвае и ровно в восемь вошел в широкие двери управы. Скорин отправился к цветочной палатке, изображая ожидание, погулял, но ничего подозрительного не заметил. Вчерашний танкист не появился. Скорин осуждающе взглянул на часы, сокрушенно вздохнув, неторопливо направился к дому девушки. Задуманная им проверочная операция требовала определенной подготовки. Необходимо было хорошо изучить район, где жила цветочница.

Желтенький одноэтажный домик с резным флюгером на крыше равнодушно смотрел на тихую улицу закрытыми ставнями. Скорин, не останавливаясь, прошел мимо, свернул в переулок направо и через минуту оказался у небольшого кафе. Выяснив, что из туалетной комнаты кафе есть выход во двор, Скорин остался доволен, решил, что кафе ему подходит.

Вечером цветочница, закрыв киоск, отправилась домой. Скорин догнал девушку, только когда она остановилась у своей двери и достала ключ.

— Простите, мадемуазель. — Скорин приподнял фетровую шляпу и поклонился. — Как мне пройти на улицу… — Он замялся, стал рыться в карманах. — Где же эта записочка?

Девушка, открыв дверь, удивленно поглядывая на Скорина, остановилась на пороге.

— Ага, вот она! — торжествующе заявил Скорин, достал из кармана листок бумаги с адресом, показал его девушке. — Не знаете?

— Нет. — Цветочница вздернула подкрашенные брови, вошла в дом и захлопнула дверь.

Скорин не назвал пароля, спектакль преследовал определенную цель. Если за девушкой ведется наблюдение, то за человеком, вступившим с ней в контакт, да еще показавшим какую-то бумагу, обязательно пойдет «хвост». Тяжело, по-стариковски отдуваясь, сильно сутулясь и шаркая, чтобы не видна была хромота, Скорин шел по направлению к облюбованному кафе… Он не оглядывался. Потому, как зябко натянулась кожа на затылке, разведчик почувствовал, что за ним следят. Либо прозевал слежку, либо агент прятался в одном из соседних домов. Поворачивая направо, на противоположной стороне улицы он увидел вчерашнего «танкиста». До кафе оставалось всего несколько шагов, медленных старческих шагов, и Скорин сделал их. С натугой открыл дверь, пробормотал эстонское «тэрэ», положив шляпу на стол. Стряхнув волосы парика на лоб, направился в туалетную комнату, но в туалет не зашел, узким коридорчиком быстро вышел во двор. Скинув плащ, сняв парик и галоши, «старик» оказался если не франтоватым, то хорошо одетым молодым человеком. Скорин бросил сверток с одеждой и канализационный сток, который обнаружил еще утром, обогнул квартал и вновь вошел в кафе.

— Кофе, пожалуйста, — сказал он по-немецки отрывисто, сев за столик, вытянул больную ногу.

Хозяин был явно растерян, подавая кофе, он опасливо посмотрел в сторону туалетной комнаты. Шляпы на столе не было, она оказалась в руках у «танкиста», который минуту спустя вошел через заднюю дверь.

— Документы! — взвизгнул он и вплотную подошел к Скорину.

Разведчик потер больное бедро. «Брюки на мне те же, и на ботинках след от снятых галош — верх запылился, а низ сверкает», — спокойно, как о постороннем, подумал разведчик, затем медленно поднялся, выдержал многозначительную паузу, нахмурившись, протянул удостоверение.

— В чем дело, лейтенант?

— Извините, господин капитан. — «Танкист» мельком взглянул на удостоверение. — А, черт возьми! — швырнув смятую шляпу в угол, он выскочил из кафе.

Через несколько минут Скорин тоже вышел из кафе и, прихрамывая, пошел к центру города. Выбора теперь нет, мучения кончились. Рацию можно получить только у Толстяка, и чем скорее, тем лучше. Еще раз проверив и убедившись, что слежки за ним нет, Скорин зашел на квартиру, взяв пустой чемодан, отправился к Толстяку.

— У вас нет свободной комнаты? — назвал Скорин первую часть пароля.

— Есть, но вряд ли вам понравится, — ответил хозяин, пропуская Скорина в дом. — Взгляните.

Скорин вынул сигарету, демонстративно разломив пополам, закурил.

— Здравствуйте. — Хозяин с тяжелым вздохом сел на табурет, опустил плечи, ссутулился. Теперь, вблизи, Скорин увидел, что ему за пятьдесят.

— Здравствуйте. — Скорин протянул ему чемодан. — Вложите инструмент.

С минуту хозяин сидел неподвижно, улыбнувшись стеснительно, пояснил:

— Нервы. — Затем взял чемодан и исчез, вернулся тут же, поставил потяжелевший чемодан у ног Скорина. — Сегодня засну спокойно, — сказал он и вновь виновато улыбнулся.

— Большое спасибо, товарищ. — Скорин посмотрел на «ходики» на стене, затем на свои часы. — Через десять минут у меня сеанс, — и добавил: — Буду работать минуту, запеленговать не успеют.

Хозяин ничего не ответил, Скорин все делал ловко, очень буднично, словно бухгалтер щелкал на счетах, проверяя небольшой командировочный отчет, открыв чемодан, развернул рацию, проверил ее исправность.

Между делом спокойно сказал:

— Цветочница находится под наблюдением.

Хозяин в это время большим клетчатым платком вытирал широкое лицо, при словах Скорина смял платок и воскликнул:

— Не может быть!

— Нам, разведчикам, коллега, необходимо быть наблюдательными.

— Коллега? — растерянно переспросил хозяин. — Эвелина девочка воспитателем в детском саду работала, а я завхоз по профессии, если хотите знать. Мы разведывательному мастерству не обученные и боимся, если хотите знать.

— Чайку подогреете? — спросил Скорин, развертывая антенну.

— Что?

— Чай, говорю. Чайку бы выпить.

Хозяин убежал на кухню. Разведчик понимал волнение хозяина, по опыту знал, что лучше всего успокаивают не увещевания, а будничная работа. Поэтому Скорин и попросил приготовить чай, пусть подпольщик повозится с плиткой и чайником, обычное дело успокоит лучше всяких слов. Пока хозяин возился на кухне, Скорин вынул из кармана томик стихов Гейне, карандаш, листок бумаги и составил шифровку Симакову: «Добрался благополучно, легенда сомнений не вызывает. Инструмент получил у Петра. Сергей». Затем он занялся шифрованием. Закончив и прослушав позывные, он взялся за ключ. Хозяин принес чайник, приготовил заварку, наполнил стаканы. Скорин повторил передачу, убрал рацию, сжег листок с текстом.

Когда бумага превратилась в пепел, Скорин сказал:

— Поздравляю с премьерой, коллега. Ваша рация дала первый бой. Выпьем за наш успех.

Скорин взял стакан с чаем и вновь преобразился. Если в дом подпольщика вошел несколько надменный коммерсант, на рации работал разведчик-профессионал, то сейчас пил чай усталый человек.

Хозяин, сначала смотревший настороженно, постепенно оттаял. Так они и сидели молча, чаевничали. Убедившись, что хозяин полностью успокоился, Скорин сказал:

— Если хотите знать, всем страшно. А по профессии я филолог Шиллер, Гете, Манн, да, немецкая литература.

Горные вершины спят во тьме ночной,
Тихие долины полны вечной мглой.

Он замолчал, смущенно добавил: — Красиво.

Когда Скорин, отстучав шифровку, чаевничал в доме подпольщика, утомленный ожиданием Шлоссер находился в казино, где играл в покер.

Комната для карточной игры была обставлена с претензией на роскошь. Старинный, затянутый зеленым сукном карточный стол, вокруг массивные кресла с высокими резными спинками. Тяжелая хрустальная люстра опущена низко, хорошо высвечивая карты и руки игроков, лица она оставляла в тени. Диссонируя с респектабельностью играющих, на низком подоконнике похрапывая лежал какой-то офицер, на полу валялись пустые бутылки, воздух в комнате был осязаемо плотным.

Без пиджака, белым пятном выделяясь среди серо-черных мундиров, Шлоссер ловко сдавал карты. Они веером разлетались из-под его холеных пальцев, ложились точно перед партнерами. За столом сидели: бледный пожилой полковник, слегка пьяный пехотный капитан, который в связи с повышением ставок уже не мог продолжать игру и ждал лишь последней сдачи — вдруг повезет. Напротив барона, багровый от пива и азарта, сидел гауптштурмфюрер Маггиль. Он начал игру, желая поддержать свое реноме среди сторонящихся его общества офицеров гарнизона, теперь, захваченный азартом и проигрышем, завязал в ней все глубже.

Шлоссер кончил сдавать. Капитан, лишь заглянув в карты, бросил их, отказываясь от ставки. Маггиль открыл, полковник удвоил игру. Шлоссер держал карты осторожно, словно боялся спугнуть их, развернул: туз, за ним грозно ощетинились усами три атласных короля. Шлоссер не открыл пятую карту, взял крупную банкноту, положил на центр, где уже собралась солидная куча денег. Пожилой полковник спокойно отложил карты, Маггиль, довольно хохотнув, удвоил ставку. Барон приоткрыл свою четвертую карту — бубновый король — и вынул из кармана пачку денег.

В этот момент в комнату вбежал молодой офицер.

— Господин майор!

Шлоссер недовольно повернулся, встал, поклонился полковнику, положил карты и отошел с офицером в сторону.

— Что у вас, лейтенант?

— Рация! Перехвачена шифровка! — прошептал лейтенант. — Вас ждет посыльный от фрегатен-капитана Целлариуса.

— Так не годится, Георг? — громко сказал Маггиль. — Делай свою игру!

Шлоссер бросил на стол пачку денег, показал полковнику на свои карты, которые лежали рубашкой вверх.

— Господин полковник, если гауптштурмфюрер уравняет, откройте мои карты. Выигрыш оставьте у бармена. — Он поклонился и вышел.

Маггиль снова взглянул в свои карты, затем на пачку денег, оставленных Шлоссером, и спросил:

— Сколько я должен ставить, господин полковник?

Полковник пересчитал деньги.

— Триста. Ровно триста.

Присутствующие заволновались.

— Смел майор!

— Наверняка блеф!

— Играйте, гауптштурмфюрер!

Маггиль нерешительно тронул карман мундира. Триста марок! Но отступать нельзя, завтра об этом будет говорить весь гарнизон. Маггиль выложил на стол триста марок, затем открыл свои карты. Четыре валета!

— Каре!

Полковник открыл карты Шлоссера — четыре короля. Собирая деньги, сказал:

— Абвер выиграл!

Не успели присутствующие вздохнуть, Маггиль не успел вытереть пот и выругаться, как в комнате появился его адъютант.

— Господин гауптштурмфюрер, вас срочно просят приехать. — Маггиль поклонился полковнику и, обрадованный, что с достоинством покидает поле боя, последовал за адъютантом.

В особняке Шлоссер увидел Лоту Фишбах, которая сидела в прихожей, двумя руками придерживая на коленях портфель. Девушку сопровождал автоматчик. Шлоссер бросил на адъютанта сердитый взгляд — болван, не догадался пригласить в комнаты. Пропуская Лоту вперед, Шлоссер извинился за своего адъютанта, взял у нее пакет, нетерпеливо взломал сургучные печати.

— Фрегатен-капитан просил сказать: передатчик работал из города. Засечь не удалось. Перехвачено в двадцать три ноль-ноль, — лаконично доложила Лота.

Шлоссер подал ей стул, вежливо, но настойчиво усадил. Все это он сделал, не глядя на девушку.

— Спасибо, фрейлейн. Вы принесли хорошую весть. — Барон нажал на кнопку звонка, когда адъютант вошел, распорядился: — Старшего группы дешифровальщиков, и живо.

С минуту барон молча расхаживал по кабинету, решая: сообщать о передатчике Канарису или нет? С одной стороны, сейчас необходима хотя бы маленькая победа, с другой — если это ошибка, то поспешность может обернуться большими осложнениями. Черт, о чем приходится думать! Он остановился, раздраженно топнул ногой. Вечно торопят! Правильно говорят русские: «Быстро хорошо не бывает».

Шлоссер забыл о Лоте и неизвестно когда бы о ней вспомнил, если бы не запах духов. Раздражающий запах скверных женских духов вернул барона к действительности. Он перестал ходить, взглянул на девушку с любопытством. Почему она не уходит? Ах да, он же сам усадил ее. Зачем? Мысль была связана с перехваченной шифровкой. Да, да! Вот она, нужная цепочка. Если русский в Таллинне, то для его разработки может понадобиться женщина.

Надо же душиться такой гадостью. Шлоссер посмотрел на Лоту внимательнее.

— Вы давно работаете в абвере?

— Спросите у фрегатен-капитана, господин майор. — Лота встала.

Солдат в юбке. Шлоссер уже откровенно рассматривал девушку! И эти ужасные духи! Барон, ничем не выдавая своих мыслей, как можно беспечнее сказал:

— Браво, фрейлейн! Обожаю таинственных женщин. Форма вам очень к лицу, но советую ее снять.

— Я могу идти, господин майор? — спросила Лота, краснея.

Волосы и глаза у нее прелестны. Если приодеть и вышколить… Шлоссер усмехнулся, молча пошел к двери, распахнул ее.

— Благодарю, фрейлейн. — Он поклонился.

— Спасибо, господин майор. — Выходя, Лота столкнулась с прибывшим к Шлоссеру дешифровальщиком.

Белобрысый фельдфебель, почти мальчик, испуганно моргая, вытянулся перед всемогущим майором из Берлина.

Этой ночью работал и гауптштурмфюрер Маггиль. Он сидел в кабинете, навалившись на стол, пощипывал свою волосатую кисть и, улыбаясь, слушал лейтенанта-«танкиста».

— В течение дня ничего подозрительного замечено не было. Цветочница ни с кем в контакт не вступала. В двадцать два часа, как обычно, закрыла киоск, ушла домой. В двадцать два сорок к ней зашла девица, проходящая в сводках наблюдения под псевдонимом «Тюльпан». В двадцать три часа они обе вышли, направились к центру города. Лейтенант запнулся, затем, менее решительно, продолжал: — Господин гауптштурмфюрер, вы приказали вести наблюдение очень осторожно, ни в коем случае не обнаруживать себя.

Маггиль ущипнул себя чуть сильнее, улыбнулся отчетливее. Лейтенант, прекрасно зная, к каким последствиям приводят улыбки начальника, вздрогнул, но заставил себя продолжать:

— Мы вели наблюдение на значительном расстоянии… — Он говорил все тише, Маггиль, улыбаясь все шире, вдруг ласково сказал:

— Вы потеряли их, мой мальчик. В работе случается, не волнуйся.

Лейтенант еще более вытянулся, почти выкрикнул:

— Уверен, господин гауптштурмфюрер, ровно в четырнадцать цветочница откроет киоск. Эти шлюхи…

— Конечно, — перебил Маггиль, выйдя из-за стола, обнял лейтенанта за плечи. — Я тоже уверен, у тебя ведь нет иного выхода.

Прошла ночь, и наступило утро. Для одних оно было радостным, другим сулило неприятности. В четырнадцать часов киоск не открылся, был он закрыт и в пятнадцать. «Танкист» с подручными уже не таясь расхаживали неподалеку, отрывая взгляд от закрытых ставен только для того, чтобы посмотреть на часы. Ровно в четыре часа дня «танкист» и трое в штатском, сев в стоявший у тротуара автомобиль, приехали к дому цветочницы. Трое в штатском после безуспешных звонков начали ломать дверь, а «танкист» зашел в дом напротив, где был организован пункт наблюдения. Когда «танкист» вышел на улицу в сопровождении дежурившего ночью гестаповца, дверь в домике цветочницы была уже взломана. Лейтенант начал переходить улицу, в это время маленький желтый домик в грохоте и пламени взлетел на воздух.

Майор Симаков положил на стол безопасную бритву, кисточку и мыло, нагнулся и похлопал ладонью чайник, который поставил на электрическую плитку, как только проснулся. Бок у чайника был чуть теплый. Майор за это время оделся, начистил сапоги, а чайник лениво грелся и даже не посапывал.

Майор вышел в кабинет, раздвинул портьеры, одно окно открыл ночью здесь много курили, и воздух имел кисловатый привкус, — вместе со свежим ветерком в кабинет влетел городской шум. Симаков тихонько приоткрыл дверь и выглянул в приемную. Вера Ивановна спала на диване. Секретарша жила здесь, выходила из управления лишь затем, чтобы отоварить продовольственные карточки. Обычно она вставала раньше майора, но сегодня обычный распорядок был нарушен. В пять утра, когда Симаков отправился в «опочивальню», он слышал, как стучала машинка. Сейчас он встал, а Вера Ивановна спит, чайник еще не согрелся, нельзя побриться и выпить стакан чаю — следовательно, нельзя и закурить. Это раздражало майора. Он вернулся к чайнику, который миролюбиво грелся на чуть розовых спиральках плитки, Майор налил чуть теплой воды в алюминиевую кружку, мужественно решив бриться.

Как майор и предвидел, сочетание чуть теплой воды и старого лезвия никакого удовольствия не доставило, но он довел процедуру до конца, плеснув на ладони одеколон, обжег им лицо и с уважением посмотрел на себя в зеркало.

Чайник уже сдавался и жалобно попискивал. Бросая на него насмешливые взгляды, майор достал заварку и сахар, сел за стол и скрестил руки на груди. Через несколько минут чайник виновато запыхтел, капитулируя полностью, хлопнул крышкой и выдохнул тоненькую струйку пара.

Майор услышал голос Веры Ивановны и крикнул:

— С добрым утром, Вера Ивановна! Идите чай пить!

Когда она вошла в «опочивальню», значительно произнес:

— Извольте убедиться, я вскипятил чайник.

Вера Ивановна выразила восхищение, сходила за кружкой и кулечком, наверно, еще довоенных сушек. Майор хрустел сахаром и сушками и молча кивал, когда в монологе секретарши возникали паузы.

— Я так думаю, Николай Алексеевич, что Валя Семин скоро объявится. Он мальчик быстрый, враз обернется. А Колю Воронина быстро не ждите. Коля — мальчик обстоятельный, он торопиться не умеет… Она подлила себе в кружку кипятку и продолжала: — Он немножко копуша, но зато дотошный. Вы не волнуйтесь, Коля всегда задерживается. Владимир Иванович его воспитывал, воспитывал… — Секретарша вопросительно посмотрела на майора, увидела одобрительный кивок и продолжила: — Очень вы правильно сделали, что Лешу вместе с Борей послали. Они друзья и вместе спокойнее работают. Я, конечно, всех мальчиков люблю, мы, женщины, так устроены — нам любить нужно. Любовь — она терпеть и ждать помогает…

— Спасибо, Вера Ивановна. — Майор встал. — Вы через полчаса загляните ко мне. Я справочку продиктую. — Он закурил долгожданную папиросу и вышел из кабинета.

Майор несколько минут бесцельно бродил по тихому коридору, затем вернулся в кабинет, вызвал Веру Ивановну и начал диктовать:

— «Докладная записка. Операция „Викинг“. В начале мая 1942 года немецкая военная разведка заслала в Советский Союз двух агентов из русских военнопленных — Зверева и Ведерникова. Инструктаж и засылку агентов осуществлял майор абвера Георг фон Шлоссер, по-видимому, специально прибывший для этого в Таллинн».

Симаков подошел к столу, взял справку с короткой биографией Шлоссера и положил перед секретаршей, попросил перепечатать.

«Ундервуд» впечатывал буквы, а майор думал. Пойдет Скорин на вариант «Зет»? Если не пойдет, то сам уцелеет, но операция провалится почти наверняка. Если рискнет, то может погибнуть, но операция имеет шансы на успех.

— Николай Алексеевич?

Майор вздрогнул, посмотрел на секретаршу и виновато улыбнулся:

— Закончили? На чем остановились?

— «Естественно, что Шлоссер представляет для нас значительный оперативный интерес».

— «Представляет», — повторил майор. — Абзац. «Оказавшись на советской территории, Зверев сразу же явился в органы государственной безопасности с повинной и помог арестовать и изобличить Ведерникова. Показания Зверева прилагаю к докладной. Считаю, что они внушают доверие.

Анализ дела приводит к выводу, что Шлоссер стремится привлечь внимание советской разведки к органу абвера в Эстонии Абвернебенштелле-Ревал и к своей персоне лично. Какую цель преследует Шлоссер, пока не ясно. Возможно:

1) пытается вызвать в Таллинн советского разведчика с тем, чтобы захватить и перевербовать его;

2) отвлекает внимание советской разведки от какой-то важной акции абвера, направляет наши усилия по ложному пути;

3) преследует цели дезинформации;

4) будучи умным, реалистически мыслящим, пострадавшим от Гитлера человеком, он является противником нацизма и ищет контакт с советской разведкой».

Вера Ивановна выдернула из машинки лист и, заправляя новый, как бы про себя сказала:

— Сережа отправился устанавливать контакт с фашистским бароном.

Майор посмотрел на секретаршу, откашлялся и продолжал диктовать:

— «В связи с изложенным в Таллинн под видом офицера вермахта, находящегося в отпуске после ранения, направлен старший лейтенант госбезопасности С. Н. Скорин. Его задание:

— ознакомиться на месте с обстановкой, собрать дополнительные сведения о Шлоссере и Абвернебенштелле-Ревал;

— разобраться, какую цель преследует Шлоссер, привлекая внимание к себе и упомянутой абверкоманде;

— вступить в личный контакт со Шлоссером, изучить его и по возможности склонить к сотрудничеству.

Способ вступления в личный контакт будет определен Скориным на месте, исходя из обстановки.

Скорин благополучно прибыл в Таллинн. Получил у „Петра“ рацию и приступил к выполнению задания. Предполагаются следующие варианты:

— убедившись, что шансы на вербовку Шлоссера реальны, Скорин создает необходимые условия и проводит соответствующую беседу; если Шлоссер согласия на сотрудничество не дает, Скорин попытается убедить его временно оставить вопрос открытым, оговорит возможность установления Шлоссером контакта с советской разведкой в будущем;

— если Скорин убедится, что личный контакт со Шлоссером на нейтральной основе невозможен, что весьма вероятно, он прибегнет к варианту „Зет“, предварительно согласовав данный шаг с Центром. Разработка варианта „Зет“ прилагается.

При возникновении повышенной опасности Скорин может прервать операцию, с помощью „Седого“ исчезнуть из Таллинна и перейти линию фронта…»


Глава шестая

Сообщив хозяину квартиры, которую он снял под видом коммерсанта, что уезжает на несколько дней, Скорин продолжал свою деятельность в Таллинне как капитан Кригер. Зайдя утром в управу и выслушав, что Грета Таар еще не нашлась, он медленно направился в сторону улицы Койдула.

Вывеска с названием улицы проржавела и покоробилась. Скорин безуспешно попытался разобрать совсем стершиеся буквы. Он не пошел к следующему дому, а пришел на другой угол, удостоверился, что это улица Койдула, и стал с любопытством разглядывать витрину маленького парфюмерного магазинчика, из которого хорошо просматривалась эта улица. Скорин вошел в магазин, остановился у прилавка, рассеянно посмотрел в окно. На улице много военных, у дома номер три расхаживает часовой. Еще Зверев говорил о казино, где проводят время офицеры абверкоманды. Хорошо бы туда сходить.

— Я вас слушаю, господин капитан.

— Здравствуйте, фрейлейн. — Сдержанно улыбнувшись большеротой курносой блондинке, он оглядел прилавок. — Зубную щетку, пасту, мыло, одеколон. Пожалуйста.

— Какие именно, господин капитан? — Девушка выдвинула ящики, стала раскладывать на прилавке образцы.

Сзади хлопнула дверь, и кто-то весело сказал:

— Курт, твое место занято.

— Какой одеколон предпочитает фрейлейн? — спросил Скорин. — Я так долго валялся в окопах, что перезабыл все названия…

— Могу предложить…

— Фрейлейн Инга предпочитает продавать самый дорогой одеколон. Сзади раздался смех, и Скорин неторопливо повернулся. — Добрый день, капитан. — Офицер в гестаповской форме небрежно козырнул. — Разрешите представиться: унтерштурмфюрер Карл Хонниман.

Это был лейтенант-«танкист», так неловко упустивший Скорина в кафе.

Скорин сухо представился. Случайная эта встреча или он уже попал в поле зрения гестапо? Почему молодой гестаповец так весел? Его не могли не наказать за провал. Значит, он доложил необъективно, что-то скрыл.

Хонниман был в хорошем настроении, так как Маггиль неожиданно сменил гнев на милость, узнав о взрыве, не отправил на фронт, сказал: «Ты мне пока нужен здесь». Это была невероятная удача. А о старике, имевшем встречу с цветочницей, Хонниман при докладе умолчал. Если узнают, фронта ему не миновать, так ведь это если узнают. А сейчас Хонниман был бодр и весел.

— Надолго в Таллинн, капитан?

— Нет, подлечусь — и обратно. Кому-то надо и воевать.

— Не надо сердиться, капитан. Мы уважаем фронтовиков, особенно если они не очень обидчивые. Курт, что ты застрял в дверях? Иди сюда, я познакомлю тебя с господином капитаном. Капитан с фронта, он может взять штурмом крепость, которую ты осаждаешь уже два месяца.

— Прекратите, Карл, как вам не стыдно. — Продавщица, смущенно улыбнувшись, ушла за портьеру.

— Понимаете, капитан, — гестаповец подвел к Скорину молоденького нескладного лейтенанта, — мой друг лейтенант Курт Визе два раза в день посещает заведение фрейлейн Инги. Сначала он покупал, как и вы, одеколон, но очень быстро перешел на мыло и зубные щетки… А нужны ему… — Гестаповец расхохотался.

— Здравствуйте, лейтенант. — Скорин протянул юноше руку. — Не обращайте на друга внимания, пошляки не понимают в любви.

— Станешь пошляком, если наша комната превратилась в парфюмерную лавку. Деньги, которые мы могли, бы пропить за здоровье фюрера, этот балбес два раза в день приносит сюда. — Гестаповец хлопнул лейтенанта по плечу, кивнул в сторону Скорина. — Я рад появлению боевого офицера, капитан нафарширован деньгами, тебя выводят из игры, Курт. Сэкономь свою марку, и идем пить пиво.

Скорин повернулся к молодым офицерам спиной, постучал по прилавку.

— Фрейлейн Инга, вы выбрали одеколон?

— Ты видишь, Курт? Капитан — оптовый покупатель, сегодня вечером Инга продемонстрирует ему все свои прелести…

— Лейтенант! — Скорин резко повернулся. — Ведите себя пристойно!

— Унтерштурмфюрер, капитан. — Гестаповец усмехнулся.

— Господин капитан! — Скорин пожалел, что при нем нет трости. Ваш черный мундир можно заменить на зеленый, а Таллинн — на мою роту. Я бы быстро отучил вас позорить звание офицера великого рейха! — Он решил форсировать события. Если появление гестаповца не случайно, он может сорваться и выдать себя. И действительно Хонниман резко спросил:

— Вы не любите гестапо, господин капитан? Вы плохо относитесь к группенфюреру Мюллеру?

— Вы не группенфюрер Мюллер! Если вы сейчас же не прекратите со мной пререкаться, я доложу о вашем поведении штандартенфюреру Зандбергу.

— Господа! Господа офицеры! Прошу вас! Господин капитан, я завернула вам то, что вы просили. Пожалуйста. — Девушка, сердито посмотрев на молодых офицеров, положила перед Скориным сверток.

— Извините нас, господин капитан. — Лейтенант вытянулся и козырнул. — Не сердитесь на Карла, он хороший парень, только излишне горяч.

Скорин, обдумывая, как лучше выйти из создавшегося положения, оглядел гестаповца и лейтенанта, пожал плечами.

— Умные люди предусмотрительны.

Гестаповец изрядно испугался, услышав имя Зандберга, но старался скрыть страх.

— Вы обо мне или о себе, господин капитан? — уже вежливо, улыбкой показывая, что шутит, спросил он.

— Это сказал Шиллер, и не о нас с вами, а об умных людях, спокойно ответил Скорин, вынув из кармана бумажник, повернулся к прилавку.

— Три марки, пожалуйста.

— Прошу, фрейлейн Инга. — Скорин положил деньги, поклонился. Надеюсь, мы еще увидимся.

Когда Скорин отсчитывал деньги, гестаповец заглянул через его плечо, подмигнул товарищу.

— Фронтовики — богатый и щедрый народ. — Хонниман не собирался выпить за счет вспыльчивого капитана, наоборот, хотел зазвать его на кружку пива, сгладить инцидент. Не дай Бог, капитан действительно пожалуется.

Скорин повернулся к офицерам:

— Господа офицеры решили сэкономить на зубных щетках и выпить пива?

— Курт, ты слышал приказание господина капитана? — Гестаповец взял товарища под руку, повел к выходу. — Прощайте, прекрасная Инга! Он распахнул дверь: — Господин капитан, прошу!

Они вышли на улицу. Скорин посмотрел вдоль улицы Койдула, повернул в обратную сторону.

— Господин капитан, ближайшее заведение находится там. Гестаповец показал на здание по соседству с абверкомандой. — Две минуты ходьбы. Раз вы вернули моего друга на истинный путь, то разделите с нами компанию. Мы угощаем.

— Карл, возможно, у господина капитана дела, — запинаясь, проговорил молчаливый лейтенант. — Неудобно.

— Идемте, господин капитан, — настаивал гестаповец. — Какие дела в отпуске? За кружкой пива вы расскажете тыловикам о своих победах на фронте.

Скорин в нерешительности остановился, затем ответил:

— Что же, дела могут и подождать. Идемте, господа. Надеюсь, заведение приличное, нам не придется видеть этих людей? — Он сделал рукой неопределенный жест.

— О чем вы говорите! Только для офицеров!

— Отлично! — Скорин переложил сверток в левую руку и, прихрамывая, зашагал рядом с новыми знакомыми.

— Ранение, господин капитан? — деликатно спросил лейтенант. — Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, лейтенант. Уже прилично, — ответил Скорин. Вскоре он входил в казино, не подозревая, что данное заведение организовано специально для него.

Когда они садились за столик, у стойки барон Шлоссер, по чьему приказу было открыто казино, получал у бармена свой вчерашний выигрыш. Выложив перед Шлоссером аккуратную пачку денег, бармен сказал:

— Вы всегда выигрываете, господин майор! Вам везет!

Шлоссер не ответил, дал бармену несколько марок, остальные деньги спрятал в бумажник и повернулся лицом к залу. Узнав Шлоссера, Карл Хонниман вскочил, барон небрежно кивнул, скользнул равнодушным взглядом по Скорину, вышел на улицу. Скорин узнал его сразу. Так вот каков барон в действительности! Наблюдая сквозь стеклянную дверь, как Шлоссер садится за руль лакированного «хорха», Скорин спросил:

— Большая шишка?

— О, да! — Гестаповец поднял глаза к потолку, сидевший рядом Курт наступил ему на ногу, и гестаповец замолчал.

Принесли пиво, новоиспеченные друзья выпили. Гестаповец неожиданно замолчал. Скорин был уверен, что, гестаповец его сразу узнал, но ему невыгодно показать это. Значит, следует напомнить. Воспользовавшись тем, что Курт отошел к стойке, Скорин отставил пустую кружку и сказал:

— Форма танкиста вам идет больше.

Шлоссер приехал в свое бюро в хорошем настроении. Оно быстро испарилось, когда он узнал, что расшифровать радиограмму пока не удалось. Он долго стоял у окна в своем кабинете, рассматривая текст, две строчки из пятизначных чисел.

Возможно, работала рация подпольщиков. Очень короткое сообщение, походке на уведомление о прибытии. Но не выдает ли он желаемое за действительное? Опять ждать? Сейчас необходимо сосредоточить все внимание на вновь прибывших в Таллинн офицерах. Шлоссер не сомневался — русский наденет немецкий мундир. Штатскому труднее искать подходы к абверкоманде. Каким образом можно быстро направить в Таллинн офицера? Под каким предлогом? Проще всего — отпуск. Легче документировать командировку и проверить легче. Почему немецкий офицер проводит отпуск не в Германии, а в Таллинне? Какая может быть создана легенда?

Размышления разведчика были прерваны приходом Маггиля.

— Добрый день, Франц, — продолжая думать о русском разведчике, сказал Шлоссер.

— Здравствуй, Георг, — недовольно пробурчал Маггиль. — Когда у нас неприятности, мы идем к друзьям. — Швырнув фуражку и перчатки на диван, он начал стаскивать мокрый плащ.

Шлоссер незаметно убрал бланк с радиоперехватом и бесстрастно наблюдал за взволнованным гостем.

Маггиль, наконец справившись с плащом, стал широкими шагами расхаживать по кабинету.

— Эстонские свиньи! Кто мог ожидать от них такай хитрости?

— Партизаны? — вежливо осведомился Шлоссер.

— Что я теперь сообщу в Берлин? И надо же, чтобы девчонка сбежала в отсутствие штандартенфюрера! Конечно, старый хрыч развлекается в Берлине, а я должен здесь…

— Ты сердишься, Франц, значит, ты не прав.

— Опять вспомнил покойников! — Маггиль остановился напротив Шлоссера. — Между прочим, Георг, ты виноват, что я влип в историю с радисткой.

— Возможно, Франц, возможно, — философски произнес Шлоссер, разглядывая перстень на своей холеной руке. При слове «радистка» он быстро взглянул на Маггиля, затем снова на перстень.

— Возможно, я и виноват. Не грешат только дети, Франц. Но если ты хочешь получить совет или помощь, то расскажи, что произошло.

— Ты будешь надо мной смеяться…

— Не исключено. — Шлоссер взглянул на растерянного Маггиля, улыбнулся: — Так что радистка?

— Две недели назад я получил сообщение, что одна эстонская девчонка прячет у себя в доме рацию. Я собрался идти к тебе, но раздался звонок из Берлина…

— Мне тоже вечно звонят не вовремя, — перебил Шлоссер. — Ты рассказал о рации, тебе посоветовали не посвящать абвер, действовать самостоятельно. Дальше.

— Георг, приказы не обсуждаются!

— Я тебя обвиняю? — Шлоссер откинулся в кресле, изобразил на лице сочувствие.

— Я решил, что рация может предназначаться русскому разведчику, которого ожидаешь ты. Установив за девчонкой наблюдение, стал ждать. Хотел сделать тебе сюрприз, Георг.

— Обожаю сюрпризы. — Шлоссер усмехнулся.

— Две недели девка гуляла на глазах у моих людей. Я думал, что вот-вот заполучу для тебя русского. Вчера она исчезла. — Маггиль махнул рукой. — Сегодня я приказал обыскать ее дом. Обшаривая подвал этой потаскухи, пятеро моих парней взлетели на воздух.

— Какая неосторожность! — Шлоссер покачал головой. — А рация?

— В подвале и хранилась рация, они открыли ящик и… — Маггиль щелкнул пальцами. — Я собирался ехать на обыск сам, лишь случай спас меня.

— Да здравствует Его Величество Случай, Франц! — Шлоссер ликовал. Лучшего подарка Маггиль сделать ему не мог. Вот оно, доказательство, что русский разведчик прибыл в Таллинн. Можно сообщать адмиралу о перехваченной шифровке, получить передышку. Барон смотрел на гестаповца с нескрываемой симпатией. Теперь, дорогой Франц, ты у меня в руках.

— Все шутишь, барон! — Маггиль сморщился. — Что теперь делать?

— Видимо, ждать. Терпение, мой друг, основная добродетель разведчика, — философствовал Шлоссер. — Видишь ли, Франц, тебе надо привыкать к мысли, что русские не глупее тебя, мой друг, хотя они не принадлежат к великой арийской расе… Чтобы тебе не было слишком обидно, можешь называть их ум звериной хитростью. — Шлоссер улыбнулся. — Ну, что ты повесил голову, Франц? Ты же знаешь, Гейдрих скончался эти чешские бандиты доконали его. У Кальтенбруннера масса своих забот, ему не до твоих неприятностей. Сообщи, что девчонка подорвала себя, рацию и ребят…

— Думаешь? — Маггиль поднял голову. — А ты скажешь Целлариусу, чтобы он не докладывал Канарису?

— Решись — и ты свободен, — ответил Шлоссер.

— Опять какой-нибудь грек? — Маггиль взял из лежащего на столе портсигара сигарету, прикурил, подозрительно посмотрел на Шлоссера. Ты поговоришь с Целлариусом?

— Ты непоследователен, мой друг. Сначала ты скрываешь от меня рацию, хочешь все сделать за моей спиной. Затем, сославшись на распоряжение Берлина, отказываешь в помощи. А теперь… — Шлоссер недоуменно поднял брови, и серые глаза еще больше вытянулись к вискам. — Я не поклонник односторонних обязательств.

Маггиль встал, несколько минут молча расхаживал по комнате. Шлоссер сидел, откинувшись, безучастно поглаживал усы и походил на хорошо пообедавшего человека. Он обдумывал, как повести себя с гауптштурмфюрером. Докладывать о происшествии невыгодно: Маггиля могут снять, а кого пришлют на его место?

— Кого могут прислать на твое место, Франц? — Он задал этот вопрос вслух.

— Что? — Маггиль остановился, через стол перегнулся к Шлоссеру. Что ты сказал? Из-за какой-то сопливой девчонки меня снимут?

— Не исключено, — равнодушно ответил Шлоссер и зевнул. — На фронт могут и не послать. Мне не известно твое положение в партии. — Он посмотрел в покрасневшее лицо гауптштурмфюрера. — Ты удивлен, Франц? И я удивлен, удивлен твоей недогадливостью. Сядь, не бегай по кабинету. — Шлоссер замолчал, подождал, пока Маггиль усядется в кресле напротив. — Кальтенбруннер ведет борьбу против адмирала Канариса и использует в ней тебя. Ты допускаешь ошибку, ставишь под угрозу выполнение приказа фюрера. Что теперь? Кальтенбруннер откажется от своего участия в глупой затее. Накажет виновных. Все так просто, Франц.

— Ты брось, Георг! — Маггиль облокотился на стол, зло уставился на Шлоссера. — Ты не можешь выполнить задание и собираешься свалить все на меня? Не выйдет! Где твой русский, из-за которого столько шума? Его нет, СД в этом не виновато. Абвер несет ответственность за невыполнение приказа. Я помогал тебе, пока имел возможность.

Шлоссер встал.

— Гауптштурмфюрер, я считаю нашу беседу бессмысленной. Я убежден, что СД, мягко выражаясь, необдуманными действиями поставило под угрозу выполнение приказа фюрера. Берлин решит, кто из нас прав. — Он поклонился. — Прошу меня извинить.

— Господин барон!.. Георг! — Маггиль вскочил. — Я пришел к другу, откровенно рассказал о случившемся! Нечестно пользоваться моей откровенностью…

— Послушай, Франц. — Шлоссер обошел стол, положил руку Маггилю на плечо. — Ты задумывался хотя бы на минуту, почему девушка исчезла? Нет? Две недели вы за ней наблюдали, она ничего не подозревала — и вдруг исчезла. Почему? Далее: тебе еще неизвестно, что вчера в городе заработал новый передатчик. Что же случилось? Неужели не ясно, что русский разведчик в Таллинне. Он заметил твоих людей. Происшедшее дело рук профессионала. Теперь обнаружить и взять его будет значительно труднее, а именно он — русский разведчик — необходим для выполнения приказа фюрера. Франц, Франц. — Шлоссер вынул из стола бланк с текстом радиоперехвата. — Полюбуйся.

Маггиль взял бланк, недоверчиво взглянул на коротенькую строчку цифр.

— Расшифровали.

— Пока нет, но, судя по краткости шифровки, русский сообщает о благополучном прибытии. — Шлоссер забрал у Маггиля листок.

— Что же делать, Георг?

— Решай сам, Франц. Я не знаю твоих отношений с Кальтенбруннером. В ближайшее время ни Целлариус, ни я не сообщим в Берлин о твоем провале. — Шлоссер сел за стол, подвинул папку с бумагами.

— В ближайшее время, — повторил Маггиль. — Это как понимать, Георг? Вы все время будете держать меня на крючке?

Шлоссер перестал писать, подняв брови, рассеянно посмотрел на гауптштурмфюрера.

— Извини, не понял.

— Ты сказал: «в ближайшее время». Надо понимать, что вы ставите мне условие: пока ты ведешь себя прилично, мы молчим. Так?

— Естественно. — Шлоссер вздохнул. — Ты же сам знаешь: попытка работать с тобой по честному успеха не принесла.

— Нужны гарантии, господин барон? — Маггиль взял плащ и фуражку, остановился в дверях.

— Ваша порядочность, господин гауптштурмфюрер, — не поднимая головы, ответил Шлоссер. — Для меня такой гарантии вполне достаточно.

— Хорошо, Георг…

— Англичане говорят: уходя — уходи. — Шлоссер подождал, пока за Маггилем закроется дверь, отложил ручку, потянулся. — Осел и в львиной шкуре ревет по-ослиному, — сказал он, снимая телефонную трубку. Фрейлейн Фишбах? Передайте своему шефу, что я сейчас приеду. Пожалуйста.

Услышав частые гудки, Лота осторожно положила трубку. Еще не видя Шлоссера, слушая разговоры о нем, его работе в Москве, об опале и ожидаемом приезде в Таллинн, Лота создала образ романтический и мужественный. При встрече утонченная элегантность барона сначала не понравилась девушке, он казался изысканным, излишне следящим за своей внешностью, недостаточно сильным. Но вскоре Лота заметила, что ее шеф не только уважает Шлоссера, но и побаивается его. Вот и сейчас стоило фрегатен-капитану услышать о скором визите Шлоссера, как начальник абверкоманды посуровел, окинул кабинет придирчивым взглядом, проверяя, все ли в порядке, словно готовился к приему старшего по чину. Хотя он полковник, а барон лишь майор.

Шлоссер все больше нравился Лоте, именно таким должен быть настоящий разведчик — внешне беспечный, даже легкомысленный. Так рассуждала девушка, втайне мечтавшая о карьере Мата Хари, естественно, без трагического конца знаменитой танцовщицы-шпионки. Лота с восторгом приняла предложение работать в абвере. Скоро год, как она работает секретарем у Целлариуса, печатает скучные документы, отвечает на телефонные звонки, подает шефу кофе.

Сообщив Целлариусу о скором приезде Шлоссера, Лота, бросая настороженные взгляды на дверь, торопливо причесалась перед маленьким карманным зеркальцем. Она даже подкрасила губы, но осталась недовольна и стерла помаду. Услышав под окнами автомобильный сигнал, она начала печатать. Когда Шлоссер вошел, неумело изобразила радостное удивление, словно он не предупреждал о приезде и не ради него она только что смотрелась в зеркало.

— Господин барон, фрегатен-капитан ждет вас. — Лота хотела помочь Шлоссеру раздеться. Барон, вежливо отказавшись, бросил плащ и фуражку на кресло, взял девушку под руку.

— Фрейлейн Фишбах, некоторые считают, что в Александре «нет чистоты настоящего арийца». — Шлоссер обнял ее за талию, заглянул в смущенное, покрывшееся румянцем лицо. — Как с этой точки зрения вы оцениваете меня? — Он почувствовал, что девушка вздрогнула, обнял ее крепче. — Учтите, баронский титул и благосклонность адмирала.

— Господин барон… — Секретарша отстранилась.

— Вот что, фрейлейн. — Шлоссер снова взял ее под руку, стал разгуливать по приемной, словно находился в тенистой аллее. — Еще в Берлине я пришел к выводу, что фрегатен-капитану следует сменить секретаря. Девушка, сочетающая в себе ум и обаяние, явление довольно редкое…

— Господин барон, ваши комплименты смущают меня. — Лота опустила голову и улыбнулась.

Шлоссер взял ее за подбородок, не ответил на улыбку.

— Приготовьтесь сдать дела…

— Господин майор, неужели…

— С завтрашнего дня вы работаете у меня. Это повышение, а не отставка. В двадцать часов я заеду за вами, уточним круг ваших обязанностей. Учтите, я не люблю женщин в военной форме. Спасибо.

— Вы гений, барон! — пробасил Целлариус, распахивая дверь кабинета. — Я год работаю с фрейлейн и ни разу не удостоился подобного взгляда.

— Александр, вы слишком велики, фрейлейн не может охватить вас взглядом. — Шлоссер пожал Целлариусу руку, вошел за ним в кабинет. — У меня прекрасные новости, Александр. Целый взвод прекрасных новостей.

Целлариус рассмеялся.

— Одну, о свидании с Фишбах, я услышал случайно, надеюсь, что остальные вы мне расскажете.

— Я для этого приехал. Но об этом после. — Шлоссер показал на дверь, подошел к столу и нажал кнопку звонка. Лота вошла с блокнотом в руках.

— Стенограмма?

— Нет, фрейлейн, фрегатен-капитан разрешает вам идти домой. Шлоссер поклонился. — Вы свободны. Не забудьте, что в двадцать часов я заеду за вами.

Девушка закусила губу, посмотрела на Целлариуса.

— Господин фрегатен-капитан, я обязана повиноваться?

— Конечно.

Секретарша вышла, Шлоссер, посмотрев ей вслед, покачал головой.

— С характером.

Целлариус усмехнулся и выключил телефоны.

— Можете рассказывать, Георг.

— Покончим с этой фрейлейн. Я прошу отдать ее. Мне нужна для работы женщина, я на время беру у вас Фишбах, а так как вы не можете работать без секретаря, я отдаю вам своего дурака лейтенанта. Согласны?

— Пожалуйста, барон. — Целлариус пожал широкими плечами. — Но я так привык к ее незримому присутствию, что, наверное, стану скучать.

— Мне действительно скоро понадобится женщина, Александр. Шлоссер сделал небольшую паузу и как бы между прочим добавил: Русский разведчик точно в Таллинне.

— О! — вздохнул Целлариус. — Вы страшный человек, барон. Целый час вы обхаживаете мою секретаршу, говорите о чепухе. Рассказывайте!

Шлоссер взглянул на часы.

— Я разглядывал полученный от вас радиоперехват и не мог решить, сообщать о нем в Берлин или нет. В это время явился Франц. Выяснилось, что русский выкинул такую штуку с нашим дорогим гауптштурмфюрером, что у бедняги надолго пропал аппетит.

Шлоссер подробно рассказал Целлариусу о своем разговоре с Маггилем.

— Теперь вы понимаете, дорогой Александр, — сказал он, заканчивая, — что в Таллинне появился профессионал. Видимо, именно он отстучал перехваченную вами шифровку.

— Согласен. Мы заманили… Простите, барон… — Целлариус прижал руку к груди. — Вы заманили рыбу в пруд, теперь надо ее найти и поймать.

— Главное сделано, остальное — техника. Терпение и техника. Зачем нам искать? Искать станет русский. Он не отдыхать приехал, ему необходим подход к абверкоманде и ко мне. Он ищет подход, а мы ждем, ждем… — Шлоссер говорил азартно, сейчас он совершенно не походил на спокойного, несколько флегматичного барона Шлоссера. — Главное — не торопиться, не давать себя подгонять. Начнут трещать телефоны. Все чаще станет звучать команда: «Шнелль!» Ждать, ждать, Александр. Теперь-то мы его не упустим.

— Вы не упрощаете, барон? — Целлариус добродушно хохотнул. Таллинн не аквариум, а у вас в руке нет сачка.

— Упрощаю? — Шлоссер встал, быстро прошелся по кабинету, неожиданно рассмеялся. — Хотите пари, Александр? Через неделю-другую я познакомлю вас с русским, вы будете иметь честь увидеть профессионального русского разведчика. Согласны?

— Ужин в «Паласе». — Целлариус протянул поросшую рыжеватым пушком руку. — Через неделю вы его перевербуете?

Шлоссер, скрепляя пари рукопожатием, поправил:

— Нет, лишь познакомлю фрегатен-капитана Целлариуса с офицером государственной безопасности Ивановым Иваном Ивановичем.

— А когда вы его возьмете?

— Александр, вы помните Зверева, летчика, которого мы забросили к русским в начале мая? Конечно, помните. Очень распространенная категория русских. Зверев пошел на позор, возможно, на смерть, для того чтобы принести пользу своей стране. Скорее всего «Иванов» человек той же формации. Его арест — лишь уничтожение одного противника.

Шлоссер задумался.

— Но его необходимо перевербовать.

— Переиграть. НКВД не пошлет человека, которого можно купить, но почти любого живого человека можно перехитрить. — Шлоссер провел ладонью по лицу, вздохнул. — Вы правы, не следует зарываться и фантазировать. Сначала русского необходимо обнаружить. Что мы о нем знаем? Человек приехал в Таллинн примерно две недели назад. Документы прикрытия дают ему возможность пробыть в городе месяц или более. Он должен появиться на нашей улице, скорее всего он уже был здесь. Следовательно, мы имеем его фотографию. Он наверняка придет в казино, так как это самое удобное место, где можно познакомиться с нашими офицерами. Сколько немецких офицеров может удовлетворять всем перечисленным требованиям?

— Вы считаете, что русский наденет наш мундир?

— Скорее всего.

— Да, барон, вы полагаете, что готовится дезинформация, касающаяся Японии?

Майор посмотрел на Целлариуса несколько растерянно, потер лоб, усмехнулся.

— Ах, это? Да, Александр, считаю.

— Но почему информацию о Востоке адмирал хочет передать с Запада?

— Возможно, я ошибаюсь, — думая явно о другом, ответил Шлоссер.


Глава седьмая

Убедившись, что русский разведчик в Таллинне, Шлоссер начал действовать. Для создания надежного канала связи с Москвой, по которому можно передать важную дезинформацию, мало найти разведчика. Хотя такого человека у Шлоссера еще не было, он срочно начал подыскивать для русского квартиру, создавать легенду его проживания в городе. Все это было далеко не просто. Неизвестно, какими средствами располагает в Таллинне русская разведка для проверки своего человека.

Шлоссер подыскал небольшой уютный особняк, принадлежавший последнее время немецкому полковнику, убитому под Москвой. Барон связался с родственниками «героя» и снял особняк для своих целей. Естественно, что, когда в заброшенном с забитыми окнами доме появились солдаты и начали все быстро приводить в порядок, это вызвало любопытство соседей. Одноногий садовник, ловко прыгающий на своей деревяшке перед домом, оказался человеком «общительным». Соседи узнали, что незадолго до гибели полковник женился на молодой. Не желая делить имущество, семья покойного возненавидела молодую фрау, она вынуждена покинуть Берлин, поселиться здесь, в этой глухомани. В конце беседы «болтун» садовник невзначай обронил: «Тут еще ее роман с бывшим адъютантом мужа». Так готовилось появление в особняке русского разведчика.

Через два дня особняк вымыли, побелили и проветрили, окна его засверкали, садовник посадил несколько новых кустов роз. Когда Лота Фишбах вышла из машины, за ней несли многочисленные, в большинстве пустые, сундуки и чемоданы. Любопытные соседи осторожно выглядывали из-под слегка приподнятых занавесок, одни сочувственно, другие осуждающе, но все с нетерпением ждали появления героя-любовника.

Теперь в доме могли появляться офицеры, ведь у полковника было много друзей, желающих засвидетельствовать свое почтение его вдове. Да и почему в конце концов молодая красивая женщина должна жить затворницей?

Шлоссер оставил машину у ворот, поскрипывая гравием, пошел по ухоженной дорожке сада. Из-за угла вынырнул одноногий садовник, почтительно склонился и, глядя на барона так, словно никогда его не видел, не работал его шофером два года в Москве, молча проводил до дверей. В прихожей Шлоссера встретила неизвестная ему горничная, теребя кружевной, туго накрахмаленный фартук, она сделала изящный книксен.

— Добрый день, господин барон.

Шлоссер протянул ей фуражку и перчатки, не сдержал усмешки. Кланяться ее Маггиль научил, забыл лишь предупредить, что она не может знать Георга фон Шлоссера в лицо. Ничего, друг детства, я тебе этот промах припомню. Рассуждая так, майор абвера прошел в гостиную. Она походила на гостиную его родного дома: камин, на стенах портреты предков, даже рассохшийся паркет скрипит — удачная подделка под родовой замок фон Шлоссеров.

Через несколько секунд в гостиную быстро вошла Лота, хотя на ней была не форма, а вязаный костюм, в ее походке и движениях чувствовалась военная выправка. Здороваясь, Шлоссер придирчиво оглядел девушку и остался недоволен. Единственное, в чем Лота изменилась к лучшему, — она перестала благоухать скверными духами.

Майор видел, что девушку переполняет недоумение, она готова задать бесчисленное количество вопросов. Барон умел одним взглядом заставить молчать. Не проронив ни слова, они сели в машину и через несколько минут уже находились в кабинете Шлоссера. Так же молча майор достал из сейфа фотографию идущих по улице Койдула Скорина, Хоннимана и юного лейтенанта Визе, протянул Лоте.

— Вы знаете этих офицеров, Лота?

Фрейлейн Фишбах не любила, когда ее называли по имени, считая, что родители обидели ее, дав имя изнеженной богини.

— Я вас просила, господин майор, — сказала она, взяла фотокарточку и, подняв красиво очерченные брови, стала с любопытством разглядывать.

Шлоссер ждал, поглаживая усы.

— Гестаповец из аппарата городского управления. Лейтенант из роты охраны абверкоманды. — Она положила снимок на стол. — Высокий, кажется, мне неизвестен.

— Благодарю, Лота, садитесь. — Шлоссер подвинул снимок, повторил слова секретарши: — Высокий, кажется, неизвестен. Прекрасно. — Он снял телефонную трубку, набрал номер. Ожидая, пока его соединят, он спросил: — Вам нравится новая работа, фрейлейн Фишбах?

— Какого ответа вы ждете?

— Откровенного, естественно. — Шлоссер кивнул, сказал в трубку: Гауптштурмфюрер, добрый день. Говорит майор фон Шлоссер. Сейчас я пришлю тебе фотографию, верни ее мне с твоим человеком, который снят. Будь любезен, Франц, объясни мальчику, что он должен говорить мне правду, не козырять своей принадлежностью к ведомству господина Кальтенбруннера. Благодарю. — Он положил трубку, попросил Лоту запечатать фотокарточку и, вызвав курьера, отдал ему пакет.

Когда курьер вышел, Шлоссер после небольшой паузы спросил:

— Так нравится вам работа?

— Нет, господин майор. — Лота помолчала. И хотя вопроса не последовало, сочла необходимым пояснить: — Не нравится, что вы запретили носить форму, у меня нет конкретных обязанностей, я не понимаю, чем вы занимаетесь. Не нравится мне и переезд в чужой особняк. Никто ничего мне не объясняет, перевозят с места на место, я же человек, а не вещь. — Девушка раскраснелась, стала говорить быстрее: — «Здравствуйте, фрейлейн, я ваш садовник… Я ваша горничная»… Я должна знать, чем занимаюсь.

Шлоссер слушал, прищурившись, разглядывая Лоту как девушку, очень старался не улыбаться. Лота была, что называется, в его вкусе. Среднего роста, не слишком полная, чуть курносая, свежий рот. К тому же сегодня от нее соблазнительно пахло холодной водой и мятой.

— Все? Лота, скажите, вы считаете себя способным человеком?

— Да! — Она подняла голову, посмотрела начальнику в лицо. — Да, я считаю себя человеком способным.

Шлоссер встал, вышел из-за стола и, заложив руки за спину, прошелся по кабинету.

— Уверенность — вещь хорошая, — наконец проговорил он, затем неожиданно быстро спросил: — На чем она основана?

— Ну, — девушка замялась, — я не глупа, у меня хорошая память…

— Мало, фрейлейн Фишбах. — Шлоссер сел рядом с девушкой. — Я прочту вам короткую лекцию, постарайтесь запомнить и сделать соответствующие выводы. Вам не нравится новая работа, так как вы не знаете, что собой представляет Георг фон Шлоссер. Почему он распоряжается в кабинете Александра Целлариуса? Почему повелительно разговаривает с шефом СД? Верно? — Девушка молчала. — Так надо было спросить, я бы постарался удовлетворить ваше любопытство, — слукавил он. — Теперь же вы будете наказаны. Я вам ничего не расскажу. Вы, Лота, вынуждены ответить на эти вопросы сами. О ваших данных. Внешность и желание работать. Для начала сойдет. Первое требование к разведчику: он должен походить на кого угодно, но не на разведчика. Ваша подчеркнутая выправка, стремление побороть врожденную женственность порочны. Постарайтесь преодолеть это. Очаровательная, но не очень умная, увлекающаяся девушка — прекрасная маскировка для разведчицы. Одевайтесь со вкусом, дорогие духи, умеренная косметика. Никаких разговоров о фатерланде, фюрере, долге и тому подобном. Вам ясно?

— А чем я буду заниматься?

— Если вы мне подойдете, то будете вместе со мной выполнять приказ верховного командования. Привыкайте к особняку, возможно, вам придется принимать гостей. Быстрее входите в роль хозяйки. Пока поработаете моим секретарем. Но придет время, и я запрещу вам появляться здесь и в абверштелле. Главное, учитесь также вести себя соответствующим образом, ходить и говорить как женщина, а не солдат в юбке. Чтобы через два дня я мог с вами появиться в театре или ночном ресторане. И чтобы никому и в голову не пришло, что вы не любовница…

Дверь распахнулась, в кабинет вошел унтерштурмфюрер Карл Хонниман.

— Господин майор…

— Подождите в приемной, — резко оборвал его Шлоссер. Он подождал, пока дверь за гестаповцем закрылась, повернулся к секретарше. Допросите молодчика. Ласково напомните ему о существовании фронта. Суть дела в следующем: позавчера он прошел с неизвестным нам капитаном мимо здания абверкоманды. Кто этот капитан? Где познакомились? Чем занимались?

— Яволь, господин майор, — ответила Лота, заметив недовольный взгляд Шлоссера, поправилась: — Более-менее, барон. Вы хотите присутствовать?

— Если не помещаю.

— Ради бога, располагайтесь, барон. — Она встала. — Только уступите мне свое место и позовите унтерштурмфюрера. Пожалуйста, барон. — Лота улыбнулась, села в кресло Шлоссера.

Барон поклонился, подошел к двери и громко сказал:

— Унтерштурмфюрер, вас ждут.

Карл Хонниман поднял руку в фашистском приветствии.

— Проходите, господин… — Лота вопросительно посмотрела на гестаповца.

— Унтерштурмфюрер Кард Хонниман! — глядя на Шлоссера, отчеканил он.

— Проходите, садитесь. Карл Хонниман. — Лога показала на стул. Прошу вас говорить тише, вы не на строевых занятиях.

Хонниман подошел к столу, протянул ей пакет.

— От гауптштурмфюрера Маггиля!

— Я же предложила вам сесть, — сказала Лота. — Можете мои просьбы расценивать как приказ, дорогой Хонниман. Барон, — она повернулась к Шлоссеру, который сел в угол дивана, — будьте так любезны, поухаживайте за мной, дайте мне прикурить.

— С удовольствием. — Шлоссер поднес Лоте зажигалку, вернулся на диван.

Лота окинула взглядом Хоннимана, протянула ему пакет.

— Вскройте и расскажите о своих друзьях.

События последних дней вконец расшатали без того испорченные спиртным нервы гестаповца. Неожиданный вызов в кабинет шефа, который, вручая пакет, недвусмысленно дал понять, что если «юный друг» не понравится майору Шлоссеру, то «юного друга» не пошлют на фронт, а с живого спустят шкуру. Хонниман знал, как это делается.

Сейчас, когда он увидел фотографию, себя рядом с капитаном Кригером, а еще раньше встретил капитана в кафе, где упустил старика, после чего исчезла цветочница и погибли его друзья, Хонниман был на грани обморока. Капитаном интересовался абвер, и не кто-нибудь — сам майор Шлоссер. На счастье, допрашивала его Лота. Шлоссер же лишь следил за девушкой, на унтерштурмфюрера как будто внимания не обращал.

Лота допрашивала долго и неумело, путала главное с второстепенным, увлекалась мелочами. Гестаповец быстро понял, что абверу ничего неизвестно, и успокоился. Шлоссер ни разу не вмешался, лишь почувствовав, что девушка окончательно выдохлась, спросил:

— Вы можете найти капитана?

— Конечно, господин майор, — обрадовано соврал Хонниман. Боясь встретиться взглядом с майором, он продолжал смотреть на Лоту.

— Постарайтесь, Хонниман. Считайте, что получили приказ гауптштурмфюрера. Найдите капитана, приведите в казино на улице Койдула, позвоните сюда.

— Ясно, господин майор! — Гестаповец встал. — Разрешите идти?

— У вас нет вопросов? — спросил Шлоссер Лоту.

— Нет.

— Прекрасно, идите. — Шлоссер тоже встал. — Если мы встретимся в казино, зовите меня бароном. Можете вести себя по-приятельски, но без излишнего панибратства.

— Понятно, господин барон! — Хонниман нетерпеливо переступал с ноги на ногу.

— Идите, я жду вашего звонка. — Проводив Хоннимана взглядом, Шлоссер занял его место. — В основном неплохо, Лота. Вы вели себя хорошо, хотя допрашивать не умеете.

— В первый раз, барон.

— Я, как и адмирал Канарис, неравнодушен к прекрасному полу.

— Вы говорите неправду, барон.

— Да? — Шлоссер посмотрел на собеседницу с интересом. — Хотя возможно, но перейдем к делу. Капитан, о котором мы столько времени говорили, меня уже мало интересует. Не он был инициатором знакомства, а Хонниман. Не капитан пригласил в казино, а гестаповец. И главное что? Капитан в казино больше не появлялся, а если он — тот человек, которого я жду, то должен часто бывать там. У него нет другого подхода.

— Барон, может быть, вы объясните мне, в чем суть дела?

Шлоссер встал, открыл форточку.

— Торопитесь, Лота. Торопитесь. Разведчику не надо торопиться. Сначала выполните все мои просьбы, приведите себя в порядок.

Скорин не торопясь поднимался в Вышгород. День выдался ясный. Устав от безрезультатных поисков «невесты», он решил подняться на старые стены, полюбоваться городом, отдохнуть, а главное, обдумать план дальнейших действий. Он уже полностью перенял у фронтовиков усталую походку, некоторую небрежность в приветствии старших по званию. Удалось даже усвоить манеру общения с местным населением. В общем, как он сам подытожил: акклиматизация закончилась. Он присел на лавочку для туристов на смотровой площадке, оперся на трость.

Итак, цветочница исчезла. Щекастый Толстяк исправно несет службу и с тех пор, как Скорин забрал у него рацию, спит спокойно. Настолько спокойно, насколько это возможно для подпольщика, состоящего на службе у оккупантов и презираемого за это знакомыми и незнакомыми соотечественниками. Девушка оказалась не предательницей, а просто неопытным человеком. Ее маленький, развороченный взрывом домик наглядно свидетельствовал, что немцы попали в ловушку.

Засекли ли его выход в эфир? Скорее всего нет: радиограмма была краткой. Необходимо активизироваться, идти на сближение с немецким бароном, вести игру тонко. Шлоссер — разведчик экстра-класса. Однако лучше все же помедлить, чем поторопиться. Зайти сегодня в казино для офицеров на улице Койдула или отложить визит на завтра?

— О, капитан?

Скорин повернулся и увидел Хоннимана на смотровой площадке пролетом ниже.

Когда гестаповец, покинув кабинет Шлоссера, бросился к Маггилю и доложил ему о полученном задании, гауптштурмфюрер впервые за последние дни посмотрел на подчиненного доброжелательно. Глубокомысленно помолчав, Маггиль сказал, что передает Хоннимана в распоряжение майора Шлоссера, но Хонниман должен подробно докладывать обо всем втайне от Шлоссера. В конце беседы всемогущий шеф ласково сказал, что в случае удачи забудет прошлое, возможно, даже наградит.

Обрадованный Хонниман уже с семи утра начал разыскивать капитана. Таллинн — город небольшой, гестаповец увидел Скорина, когда тот миновал городскую управу. Хонниман сделал в памяти зарубку — капитан забыл о невесте, не зашел в управу. Гестаповец долго шел за Скориным, ожидая удобного случая, чтобы подойти. Сейчас он решил, что такой случай представился.

— Осматриваете город, капитан? — Гестаповец взбежал по крутым ступенькам, протянул Скорину руку. — Как ваша невеста, не нашлась еще?

— Не нашлась. — Скорин вяло ответил на рукопожатие, прикидывая, что сулит ему нечаянная встреча. Гестаповец может пригласить пообедать, появится естественная возможность снова побывать в казино. А как молодчик попал в Вышгород? Живет здесь? Не слишком ли часты их случайные встречи?

— Что вы не заходите в казино? Вы же знаете, капитан, где нас можно найти. — Гестаповец встал рядом, облокотился на парапет. Приличный городишко построили наши предки. В этих домах жили немецкие рыцари.

Скорин посмотрел на серые массивные стены, на дома с узкими окнами-бойницами, построенные для защиты от немецких захватчиков, ничего не ответив, достал пачку сигарет, протянул унтерштурмфюреру. Гестаповец недоуменно взглянул на него, взяв сигарету, щелкнул зажигалкой.

— Вы щедрый человек, капитан, — растягивая слова, сказал он.

— Фронтовая привычка, — ответил Скорин. — Где ваш молодой смущающийся друг?

— Курт? Он сегодня в наряде, охраняет господ разведчиков. Гестаповец сделал пренебрежительную гримасу.

— С каких пор в гестапо держат болтунов? — Скорин посмотрел ему в лицо. — Или я вам показался подозрительным, вы рассказали обо мне начальству и получили задание меня прощупать?

Испугавшись разоблачения, Хонниман попытался изобразить негодование.

— Нас всегда подозревают в провокациях. Просто я не люблю зазнаек из абвера. Если проверять каждого боевого офицера, гестапо должно вырасти в сто раз.

— Значит, сейчас вы проверяете каждого сотого? — спросил Скорин.

— Не придирайтесь к словам, капитан. — Гестаповец встал, похлопал по ладони перчатками. — Идемте обедать?

— Я собирался подняться на самый верх. — Скорин поднял голову. Неизвестно, когда я снова попаду в Таллинн…

— Но время обеда. — Гестаповец посмотрел на часы. — Пока вы подниметесь и спуститесь…

— Пожалуй, вы правы, — согласился Скорин.

Вскоре они миновали здание абверкоманды, перешли на другую сторону улицы и вошли в казино с табличкой: «Только для офицеров».

— Если нас плохо покормят, я вам не прощу эту прогулку через весь город, — сказал Скорин, снимая плащ.

— Приложу все усилия, капитан. Садитесь. — Гестаповец подвел Скорина к пустому столику. — Я схожу на кухню.

Он вышел во второй зал, где находился телефон, и увидел майора Шлоссера.

— Добрый день, господин барон. — Хонниман поклонился Шлоссеру и кивнул бармену, с которым тот разговаривал.

— Здравствуй, Карл! — Шлоссер протянул ему руку. — Что будешь пить?

— Спасибо, господин барон, я здесь не один. Мой приятель сидит в том зале, мне неудобно оставлять его одного. — Хонниман торжествующе взглянул на Шлоссера и разочарованно отметил, что барон никак не реагирует на сообщение.

— Высокий капитан? — равнодушно спросил Шлоссер. — Я видел, как вы входили. Иди, иди, я, возможно, подойду.

Не полагаясь на гестаповца, Шлоссер уже сам навел справки о находящемся в отпуске после ранения капитане Пауле Кригере, узнал, что Грета Таар действительно до сорок второго года проживала в Таллинне.

Капитан становился фигурой второго плана. Сейчас Шлоссера больше интересовал майор интендантских войск, который, как выяснилось, приехал три дня назад по каким-то коммерческим делам. В настоящий момент майор сидел за одним из столиков и усиленно накачивал коньяком «болтливого» абверовского лейтенанта, не без успеха исполнявшего роль пьяницы. Иногда лейтенант останавливал свой взгляд на бароне, и тогда в его мутных глазах проскальзывала какая-то мысль. В нарушение инструкции он мог узнать Шлоссера. Барон испугался, что лейтенант в пылу служебного рвения подмигнет или сделает другую глупость, расплатился и перешел в другой зал. Увидев барона, Карл Хонниман встал, учтиво поклонился.

— Добрый день, господин барон, — сказал он.

Шлоссер понял: гестаповец предлагает ему познакомиться с высоким капитаном, и мысленно обозвал Хоннимана ослом. Кем бы ни был этот капитан, он мог видеть, как пять минут назад гестаповец разговаривал со Шлоссером.

— Добрый день, Карл. Что, в гестапо принято здороваться по пять раз в день? — Шлоссер подошел, бросил на Скорина безразличный взгляд, кивнул: — Приятного аппетита, капитан.

— Спасибо. — Скорин, чуть привстав, отодвинул свободный стул. Присаживайтесь, господин барон.

Его уверенный, спокойный голос, манера держаться с чувством собственного достоинства заинтересовали Шлоссера. Он сел на предложенное место. Хонниман представил офицеров. Скорин, извинившись, продолжал есть. Шлоссер, не скрывая любопытства, разглядывал нового знакомого. Скорин прикончил порцию сосисок, вытер корочкой хлеба тарелку, отставил ее, отхлебнул из глазированной глиняной кружки пиво, спросил:

— Что вас во мне заинтересовало, господин майор?

— Уверенность, капитан. Вы чертовски уверенный человек. — Шлоссер подозвал кельнера, заказал три коньяка, снова повернулся к Скорину. В последнее время я редко встречаю спокойных и уверенных людей.

— Вы пессимист, господин майор. — Скорин сделал небольшое ударение на слове «господин».

Шлоссер понял намек и ответил:

— Нет, господин капитан, я не пессимист, я реалист.

Кельнер принес коньяк, расставил рюмки. Карл Хонниман неуверенно улыбался и никак не мог решить, что лучше — вмешаться в разговор или молчать. Пока он колебался, Скорин попробовал коньяк, одобрительно покачав головой, спросил:

— Вы, видимо, большой начальник, господин майор?

— Как, пожалуйста? — Шлоссер сделал вид, что не расслышал.

— Я сказал, что вы, видимо, занимаете в абвере крупный пост, пояснил Скорин и посмотрел на Хоннимана.

— О, да! Но почему вы решили? — Шлоссер протянул портсигар, но Скорин сделал отрицательный жест.

— Наблюдательность. Вот Карл мимоходом заметил, что его друг, лейтенант Курт, сегодня охраняет господ разведчиков… Вы, кажется, так выразились, Карл?

— У вас отличная память, капитан, — быстро сказал Шлоссер.

— Профессиональная, господин барон. Окопы еще не успели выветрить гражданского воспитания. — Скорин взял из портсигара Шлоссера сигарету. — В Берлинском университете приходилось тренировать память ежедневно. Вам, окончившему академию, не надо объяснять: ежедневный практикум благотворно действует на умственное развитие. — Скорин замолчал.

Вот и состоялась встреча, ради которой он приехал в Таллинн. В жизни Шлоссер выглядит жестче, чем на фото. Зачем он все время поглаживает усы? Не мигает, а лишь щурится. Что-то очень быстро произошло знакомство. Слишком быстро.

— On s'instruit a taut age[2].

— В окопах, господин барон, знание французского языка необязательно. — Он подозвал официанта, заказал коньяк, взглянув на молчавшего Хоннимана, продолжил: — Когда закончится война, наш юный друг, возможно, будет командовать нами. Насколько мне известно, он не обременен знаниями французского, латыни либо какого-нибудь иного языка. Я прав, господин Хонниман?

— Я офицер рейха. — Гестаповец хотел встать, но Шлоссер остановил его.

— Это прекрасно, Карл. Господин капитан не собирался обидеть тебя. Он стреляет в мою сторону.

— Выпьем, господа. — Скорин чуть приподнял рюмку. — Выпьем и прекратим тренироваться в остроумии. Для вас Таллинн место службы, для меня же чуть ли не рай, где я сделал кратковременную остановку по дороге в пекло.

— Понимаю, капитан. — Шлоссер тоже взял рюмку. — Желаю, чтобы ваш отпуск прошел весело. — Он выпил, приложил к губам белоснежный платок. — Я вижу, вы после ранения. Надеюсь, рана уже зажила?

— Пустяки, кость не задета. К сожалению, я не вылежал, и, когда много хожу, нога побаливает.

— Простите за нескромность: почему вы не поехали на родину? Шлоссер был почти убежден, что капитан не тот человек, которого он ждет, задал вопрос лишь для поддержания разговора.

— У меня нет родных и близких, последние годы я жил в Хельсинки, преподавал немецкую литературу. — Скорин сделал паузу, словно вспоминая что-то. — Друзьями в Финляндии так и не обзавелся. Сейчас провел там несколько дней, приехал сюда… — Он на секунду запнулся и поднял глаза на Шлоссера. — По личным делам, господин майор.

— О, вы остроумны, капитан! — миролюбиво произнес Шлоссер и переменил тон — резко спросил: — Вы считаете меня бездельником, который, сидя целыми днями в баре, проверяет настроение и лояльность отпускников?

— Я этого не сказал.

— Господа, прошу меня извинить. — Хонниман встал. — Дела.

— До свидания, Карл, и спасибо за интересное знакомство. Шлоссер похлопал гестаповца по руке.

— Надеюсь, еще увидимся, капитан. — Гестаповец козырнул и ушел.

Разведчики помолчали, неожиданно для себя Шлоссер пригласил Скорина в гости, а после отказа настойчиво сказал:

— Бросьте, капитан, в Таллинне мало интеллигентных людей, мы отлично проведем вечер, возможно, сходим куда-нибудь, повеселимся.

— У меня нет не только вечернего костюма, барон, но и приличного мундира, — возразил Скорин.

— И прекрасно, среди вылощенных тыловиков вы, боевой офицер, будете почетным гостем. У русских есть такая пословица: «По платью встречать, по уму провожать», — сказал Шлоссер по-русски.

— Но мы с вами немцы, — ответил Скорин.

— Вы знаете и русский? — не удержался от вопроса Шлоссер.

— Понимаю.

— Умный язык.

— Так ведь и народ неглупый.

— Мое первое впечатление оказалось абсолютно верным. — Шлоссер чуть поднял рюмку. — Вы очень уверенный, да еще и смелый человек.

— Не много ли комплиментов? — Скорин задал вопрос таким тоном, словно обращался к самому себе. — Когда нечего терять, смелым быть нетрудно. Что со мной можно сделать? — Он уже обращался к Шлоссеру. Отправить на фронт? Через три недели, максимум через месяц, я и так окажусь в окопах. В уме же русских нетрудно убедиться, достаточно побывать на передовой.

Шлоссер слушал, чуть наклонив голову, доброжелательно глядя на Скорина, и вдруг подумал, что капитан удовлетворяет всем требованиям, предъявляемым к разыскиваемому русскому разведчику. Приехал в Таллинн под благовидным предлогом и может пробыть около месяца. Ранение. Надо проверить, действительно ли у него прострелена нога. Умен, образован. Именно такого человека и должны послать к майору абвера Шлоссеру. Приехал через Финляндию. Остроумно. А может, врет? Проверить. Появился в баре. Правда, его привел дурак Хонниман, но в магазин на углу капитан пришел сам. Возможно, ему повезло. Он стоял у прилавка и раздумывая о подходах, тут появились два офицера, которые сами затащили его в казино. Проверить подлинность его документов и ранения. Можно, конечно, прервать знакомство, посмотреть, как он поведет себя, будет ли искать сближения. Явится ли снова сюда? С кем начнет общаться? Время? На это уйдет уйма времени. Негласно обыскать квартиру. Симпатичный капитан, хорошо, если бы ты оказался русским разведчиком, с тобой будет приятно работать…

— О чем вы задумались, господин барон?

— Задумался? — Шлоссер взглянул на часы. — Думаю, что наша приятная беседа затянулась. Мне пора идти работать. Вы принимаете предложение на вечер?

— Вы очень любезны.

— Прекрасно. — Шлоссер встал, щелкнув пальцами, позвал кельнера. — Чтобы вам не разыскивать мою берлогу, встречаемся здесь в двадцать один час. Договорились?

— Хорошо. Двадцать один час. — Скорин проводил взглядом изящную фигуру Шлоссера.


Глава восьмая

Проходя в кабинет, Шлоссер пригласил к себе Лоту, чтобы она застенографировала его указания.

— Запросить Берлин, кончал ли Пауль Кригер университет. Послать запрос в Хельсинки. Организовать медосмотр. Выяснить подробнее о Грете Таар. Запрос в госпиталь. — Он задумался. — Благодарю. Пока все, Лота.

Она закрыла блокнот, но не уходила. Шлоссер взглянул вопросительно.

— Господин барон, — нерешительно начала Лота, увидев поощрительную улыбку начальника, заговорила увереннее: — Вы говорили, что раз Хонниман пригласил капитана в казино…

— Говорил. — Девушка уже нравилась барону. Она мыслит, что для немецкой женщины довольно редкое явление. — Хонниман, к сожалению, дурак, а каш капитан — умница. Он мог легко спровоцировать гестаповца на приглашение. Дорогая фрейлейн Лота, — Шлоссер почтительно поклонился, — Пауль Кригер и ваш покорный слуга приглашают вас сегодня на маленький дружеский ужин.

— Благодарю, барон. Я подумаю. — Лота опустила глаза. Она прекрасно понимала, что получила приказ, думать ей в данном случае не разрешается. Отвечая так, она пыталась сохранить хотя бы видимость свободы. Есть же на свете женщины, которые могут принять приглашение или его отклонить. Как бы ей хотелось провести вечер с бароном, не чувствуя на себе его изучающий, начальственный взгляд, зорко подмечающий ее ошибки. Побыть с ним вдвоем, пусть не любимой — просто женщиной, способной подарить мужчине несколько часов отдыха, отвлечь его от работы…

Майор Шлоссер был ее начальником. Здесь начинались и кончались их взаимоотношения.

Барон заехал за Лотой несколько раньше назначенного срока, так как не верил в ее способность одеться изящно. В ресторане соберутся высшие офицеры гарнизона. Георгу фон Шлоссеру было далеко не безразлично их мнение о его даме. Ожидая ее в гостиной, он с любопытством разглядывал портрет предка покойного полковника — усатого фельдфебеля кайзеровской Германии. Фельдфебель был на редкость надменен, он самоуверенно поглядывал на Шлоссера с высоты своего, подвешенного на стене, положения. Так же самоуверенно выглядели и многочисленные предки Шлоссера. Они все-таки были генералами, прадед даже фельдмаршал. Может быть, уверенность свойственна покойникам независимо от званий? Или это качество вообще присуще его нации?

Он услышал за спиной легкие шаги, повернулся и встретился взглядом с парой голубых, широко открытых глаз. Они смотрели вопросительно и требовательно, барон понял и поклонился.

— Вы очаровательны, фрейлейн. — Он не слукавил, Лота действительно выглядела превосходно. Из нарядов, подобранных для нее Шлоссером, она выбрала самое простое платье прямого покроя, без рукавов, декольте слегка приоткрывало безукоризненной формы грудь. Высокий каблук сделал ее выше и стройнее, заставил двигаться женственнее.

— Вы говорите правду? — Лота, краснея, теребила пунцовую розу, видимо, хотела приколоть ее к платью.

— Правду, Лота, — ответил Шлоссер и тут же был наказан за искренность.

Женским чутьем Лота поняла, что действительно нравится барону. Упорная борьба за свое достоинство, которую она вела с начальником, сейчас смотревшим на нее восхищенно, утомила девушку. Не то чтобы она сознательно решила использовать благоприятный момент, просто сработал инстинкт женщины, желающей иметь право на каприз.

— Я устала и никуда не поеду! — Лота бросила цветок, прикрыла ладонью глубокий вырез платья. — И в этом особняке жить не хочу. Портреты… немые слуги.

Шлоссер не повел бровью, не изменился, смотрел так же восхищенно, улыбаясь. Он поднял цветок, дунул на него, ловко приколол к платью Лоты.

— Разведчик обязан уметь делать все. — Он погладил усы, взял девушку за плечи, повернул к двери, словно манекен.

Хватило бы и одного слова «разведчик» — оно сразу опустило Лоту на грешную землю. Она же еще почувствовала на плечах ладони Шлоссера это было не прикосновение мужчины, а жест хозяина, который не возмутился, не счел нужным даже ответить на ее протест.

А Шлоссеру столкновение понравилось. Он любил людей самолюбивых, способных на протест. «С девочкой мне повезло», — решил он, подавая Лоте плащ.

Скорин в это время тоже выходил из дома. Последние часы, правда, он провел несколько иначе. Вернувшись после знакомства с майором абвера Шлоссером в свою более чем скромную комнату, Скорин снял мундир и лег. Он любил размышлять лежа.

Гестаповец подошел к нему в Вышгороде не случайно. Кому принадлежит инициатива? Гестапо? Абверу? Во всяком случае, не унтерштурмфюреру Хонниману. Глуп и труслив. Не мог он доложить, что встретил капитана Кригера в кафе. Шлоссер не может использовать в работе такого человека. Однако барон не должен находиться с Хонниманом в приятельских отношениях. Не должен, а внешне находится. Почему Шлоссер обратил внимание на капитана-фронтовика? Он ждет появления русского разведчика. В Таллинне ежедневно приезжают множество офицеров, Пауль Кригер лишь один из них.

К чему гадать? Знакомство со Шлоссером — очередной шаг к выполнению задания. Он сделан. Кажется, Пауль Кригер сумел заинтересовать майора абвера. А что бы Скорин делал, прерви Шлоссер знакомство в самом начале? Как искал бы встречи с ним?

Много решит сегодняшний вечер. Приглашение Шлоссера — не более чем желание приглядеться к капитану Кригеру. «Стоит, барон! В детстве, разыскивая спрятанную сверстниками вещь, вы кругами бродили в растерянности по комнате, маяком вам служили звонкие выкрики: „Холодно! Теплее! Горячо!“ Наконец, торжествующий, вы извлекали из-под дивана плюшевого мишку. Помните, барон?

Как вечером подсказать вам: „тепло“? Не „холодно“ — вы прервете знакомство, я останусь в изоляции; не „горячо“ — вы сделаете шаг в сторону и арестуете меня. Только „тепло“, барон! Как заставить вас пойти на сближение?»

Скорин задремал. В минуты крайнего нервного напряжения, когда было необходимо выжидать, его всегда клонило ко сну. Спать он не мог, впадал в дремотное состояние. Видимо, такова была защитная реакция организма. Сейчас Скорин бродил среди стершихся воспоминаний. Москва. Жена и сын. Близкое и далекое, как часто во сне приходит нереальная жизнь. Но вот снова Таллинн. И не было короткой передышки, броска через фронт, госпиталя. Не видел он жены, не видел сына. Приснилось. Годы он — среди чужих. Изображает другого человека, ходит по краешку обрыва. Говорит не то, что чувствует и думает, Правда, такие понятия, как ложь, для разведчика в определенном смысле не существуют.

Опасно солдату в окопе. Он рискует жизнью, теряет товарищей. Но он знает радость победы: захваченная высота, освобожденная деревня, это — Родина. Даже труп врага конкретен своей неподвижностью — уже никого не убьет.

Разведчик не всегда видит непосредственные результаты своей работы. Родина? Долг? Все так. Он знает, насколько ценна добытая информация, верит, что она сохранит жизнь друзьям, многим незнакомым людям. Знает, верит. Но сколько же лет можно не видеть всего того, что зовется Родиной?..

Без двух минут восемь он настроил приемник на нужную волну, положил перед собой блокнот и карандаш. Ровно в восемь эстрадная музыка смикшировалась, ровный мужской голос произнес: «Седьмому от первого…»

Скорин записал передаваемые цифры, при повторе проверил их, выключил приемник, раскрыл томик стихов Гейне, начал расшифровывать радиограмму. Симакову как и Скорин, был немногословен: «Приступайте к выполнению задания. Сообщите ваш адрес. Отец».

Что же, приступать так приступать! Скорин зажег листочек с записями, прикурил от него. Ровно в девять он, подойдя к казино, услышал сначала скрип тормозов, затем веселый голос Шлоссера:

— Добрый вечер, капитан. Вы точны, как истинный прусак. — Он распахнул дверцу «мерседеса». — Едем, я заказал столик в «Паласе».

Шлоссер представил Скорина Лоте, не стал скрывать, что девушка его секретарь, усмехнувшись, добавил, что нация бросает на борьбу с коммунизмом свои лучшие силы. Скорин решил приглядеться к Лоте попозже. Он уже года два не был в немецком фешенебельном ресторане, решал, как себя вести. Войдя в вестибюль, отдавая фуражку и плащ кланяющемуся гардеробщику, он замешкался, не зная, получит номерок или нет. Номерка ему не дали. Скорин стал подниматься по лестнице следом за бароном и Лотой. Доносилась музыка, разноголосый шум. Когда они вошли в зал, в лицо ударил тяжелый запах вина и табака. Непривычная обстановка подсказала Скорину манеру поведения: веди себя естественно, в подобных заведениях не был, немного стесняйся своих манер и одежды.

Метрдотель склонил набриолиненную голову и, изгибаясь, побежал перед Шлоссером и Лотой, показывая, за какой столик сесть. Скорин держался чуть позади, подождал, пока Шлоссер усадит Лоту, сядет сам, и только после этого опустился на стул, продолжая разыгрывать смущение, излишне долго не мог пристроить свою трость. Изучая меню, Лота украдкой поглядывала на Скорина, который, казалось, всецело отдался созерцанию ресторана, всей его дешевой позолоты, показной бесшабашности и веселья.

Шлоссер наблюдал за девушкой и Скориным, сдержанно кивал проходившим мимо офицерам, только на Целлариусе задержал взгляд чуть дольше. Этого оказалось достаточно. Фрегатен-капитан понял, внимательно посмотрел на Скорина. Лота протянула Шлоссеру меню, назвала выбранное блюдо. Скорин поспешно сказал:

— Я полностью полагаюсь на ваш вкус, барон.

Шлоссер жестом подозвал метрдотеля, тихо продиктовал заказ.

Вечер начался. Скорин заговорил с Лотой, решив не оригинальничать, обругал погоду, поинтересовался, как девушка переносит надвигающиеся белые ночи. Развлекая Лоту пустой болтовней, изредка поглядывая на сцену, он оглядывал зал, заметил среди присутствующих Целлариуса.

В рейхе в моде откормленные женщины. Девицы, танцевавшие на сцене канкан, отвечали требованиям моды. Скорин решил, что ему, фронтовику, позволено увлечься танцовщицами. Извинившись, он повернулся к Лоте спиной, уставился на сцену.

Сказать Шлоссеру «тепло» или нет? И каким образом? Время, отпущенное разведчику на раздумье, кончилось. Лучшего момента не будет, смешно предположить, что капитан Пауль Кригер удостоится повторного приглашения со стороны Георга фон Шлоссера, если только…

Ничего интересного не происходит, гость ведет себя, как и положено немецкому фронтовому офицеру. Он слегка стесняется, в меру неловок…

Почти убедившись в своей ошибке — стремлении выдать желаемое за действительное в отношении капитана, — Шлоссер стал развлекать Лоту. Он самодовольно отметил, что у него самая интересная дама, тут же подивился своему мелкому тщеславию. Настроение у него было чудесное. Жаль только, что капитан оказался настоящим немцем. А вдруг? Шлоссер открыл портсигар, положил на стол, предлагая Лоте и капитану, сам закурил сигару. Русские держат сигарету, стряхивают пепел немного своеобразно. Вдруг капитан забудется?

Скорин от сигареты отказался.

Неудача насмешила Шлоссера, он начал с упорством слегка выпившего человека искать возможность для новой провокации. Тут же нашел подходящий случай.

Когда официант принес бутылку вина и наполнил бокалы, капитан Кригер, перестав смотреть на сцену, повернулся к столу.

— За нашу встречу. — Шлоссер поднял рюмку, сделал такое движение, словно хотел чокнуться. Со времени пребывания в Москве Шлоссер запомнил, что русские любят чокаться.

Скорин поклонился Лоте, жест Шлоссера оставил без внимания.

«Он просто хам», — с пьяной обидой подумал Шлоссер и отвернулся.

Вечер продолжался. Вместо девиц на сцене появился тонкоголосый тенор, его сменила пара силовых акробатов. Табачный дым опускался все ниже, голоса гостей звучали все громче, перекрывая музыку. На сцену уже почти никто не смотрел.

Лота разрумянилась. Скорин, смастерив из бумажной салфетки кораблик, поставил его на тарелку. Шлоссер уже из упрямства следил за каждым жестом гостя.

Скорин тронул кораблик пальцем. Плавать бедняге было негде. Что, если сейчас Шлоссер поднимется и, сославшись на дела, уйдет? Скорин вздохнул. Пора что-то предпринять, чтобы привлечь его внимание. Может быть, поухаживать за Лотой?

Мимо их столика официантка катила тележку с напитками и шоколадом. Скорин остановил ее, вынул бумажник, протянул девушке деньги, взял плитку шоколада, сдачу смял и сунул в карман.

— Вы настоящая немка, фрейлейн. — Скорин положил шоколад перед Лотой. — Красивы, преданы, наверняка любите детей.

Шлоссер, рассмеявшись, поцеловал Лоте руку. Скорин поклонился, затем вновь взял бумажный кораблик, смяв, бросил в пепельницу.

Майор абвера мгновенно протрезвел. Значит, интуиция его не подвела… Какой же немец сначала протянет деньги и лишь потом возьмет товар и узнает цену? Какой немец, не проверив сдачу, скомкает деньги, положит их в карман, а не аккуратно уложит в кошелек или бумажник. Русская манера. Русский. Они клюнули на Зверева, капитан приехал к нему, майору абвера Шлоссеру. Барон вспомнил слова Скорина о русских, сказанные им днем в казино. «Чтобы убедиться в уме русских, достаточно побывать на передовой». Русский язык только понимаешь? Скоро мы с тобой поговорим по-русски. Попрактикуемся. Симпатичный капитан. Хорошее лицо, глаза большие, наивные, как у ребенка. Мог бы быть немного помужественнее.

Скорин увидел, что на Шлоссера произвел внимание его «промах».

Скорин начал рассказывать Лоте о Хельсинки, затем о Финляндии, мало заботясь, что его суждения о культуре, народе, путях развития нации в устах немецкого офицера могут показаться несколько странными.

На улице Скорин, сославшись на головную боль, сказал, что хочет прогуляться.

— До встречи, господин капитан. — Лота протянула ему руку. Скорин галантно поцеловал ее.

— Благодарю за чудесный вечер. Надеюсь до отъезда еще увидеть вас, фрейлейн.

— До встречи, капитан. — Шлоссер козырнул, помог Лоте сесть в машину, сел сам.

«До скорой встречи, барон», — хотел ответить Скорин. Он ошибался, планы Шлоссера были иными.

Шлоссер вел машину быстро, на крутых поворотах Лота наклонялась, прижималась к барону плечом. Ее волосы растрепались от ветра, касались его лица, мешали сосредоточиться. Он остановил машину, нарочито строго спросил:

— Ваше мнение, фрейлейн?

Лота взглянула удивленно, поправила прическу, мечтательно улыбнулась:

— Прекрасный вечер, барон. Спасибо.

Шлоссер растерялся, затем, усмехнувшись, вновь включил мотор.

Женщины излишне эмоциональны. Даже лучшие из них в конце концов влюбляются, теряют рассудок и тогда не могут работать.

— Вы никогда не теряете рассудок, барон? — Лота положила ладонь на руль заглянула Шлоссеру в глаза.

«Жаль, что она моя подчиненная», — подумал он, мягко снимая ее руку.

— Мужчина на войне не может позволить себе такой роскоши. Лота. Конечно, если он настоящий мужчина, — философским тоном изрек Шлоссер, останавливая машину у ворот особняка.

— Мне жаль мужчин. — Лота коснулась губами его щеки, не прощаясь, вышла из машины. Через мгновение она исчезла за деревьями сада.

На следующий день Скорин трижды заходил в казино, убежденный, что «случайно» встретит майора Шлоссера. Абверовец в казино не появлялся. Скорин недоумевая. Так прошел еще день, а на третий девушка из городской управы радостно сообщила капитану Кригеру, что наконец обнаружены следы его невесты. Семья Таар якобы обосновалась на одном из хуторов под Таллинном, пока, к сожалению, неизвестно, на каком именно. Изобразив тревогу и волнение, Скорин вышел из префектуры. Какой еще хутор, когда семья Таар находится в Берлине? Ловушка? Возможно. Тем не менее, встретив в казино Карла Хоннимана, Скорин не замедлил поделиться с ним радостным известием. Молодой гестаповец, получивший от Шлоссера конкретные указания, узнав приятную новость, тут же предложил напрокат машину. Скорин с первого дня мечтал о машине. К сожалению, частное владение автотранспортом в Таллинне было запрещено. Скорин изобразил недоверие, предупредив о скромном жалованье. Хонниман пошептался о чем-то с барменом, долго звонил куда-то по телефону, и уже через два часа в распоряжении «влюбленного» капитана находился изрядно потрепанный «оппель-кадет». Можно начинать объезд близлежащих хуторов, искать Грету Таар… А если брать в машину рацию? В любой момент за чертой города можно выйти в эфир.

Так разворачивались события после того дня, как Скорину удалось познакомиться с бароном Шлоссером, а затем вместе с ним и Лотой Фишбах провести несколько часов в ночном ресторане. Скорин решил, что знакомя его с девушкой, Шлоссер преследует свои цели: Лота получит задание сблизиться с ним. Скорин допустил просчет: девушка не появлялась. Регулярно посещая казино, где, как он заметил, бывали преимущественно офицеры абвера и СД, разведчик завел несколько полезных знакомств, уже располагал кое-какой информацией об абверкоманде и ее начальнике фрегатен-капитане Александре Целлариусе. Но Скорину нужен был Шлоссер. Он же не появлялся.

Скорин ехал по узким улочкам Таллинна, вспоминал свои поступки. При встрече с гестаповцем в Вышгороде был излишне резок. При знакомстве со Шлоссером — самостоятелен и задирист. Но ведь именно благодаря своей нестандартности он заинтересовал Шлоссера, добился приглашения на вечер.

Что Шлоссер задумал, почему он пропал? Проверяет? Естественно, проверяет, но тогда майор абвера должен всячески поддерживать личный контакт с Паулем Кригером. За документы Скорин спокоен, лично получены в Берлине. Справка из госпиталя? Полевой госпиталь под Харьковом не может долго оставаться на месте. Запрос, розыск госпиталя, проверка, канцелярская волокита… Барон — опытный разведчик, он начнет выслеживать, разрабатывать, выяснять связи.

Скорин не знал, что запросы на него были отправлены Шлоссером на два дня раньше.


Глава девятая

Скорин не раз проверялся и был убежден — слежка за ним не ведется. Вот и сейчас он долго ехал медленно, затем дал газ, свернул в узкую, словно ущелье, улочку, развернувшись на сто восемьдесят градусов, поехал в обратную сторону. Вести в Таллинне постоянное близкое наблюдение крайне сложно. Шлоссер, конечно, все учел и, боясь спугнуть дичь, следит издалека, полагая, что рано или поздно Пауль Кригер придет на улицу Койдула и начнет обрабатывать кого-нибудь из посетителей казино. Расспросы. Деньги. Шантаж. И тогда…

Скорин остановил машину у старенькой церквушки со стрельчатыми окнами-бойницами, закурив, облокотился на руль.

Страшно, если арестует СД. Шлоссер — человек Канариса и аристократ, он сам наверняка находится под наблюдением. Возможно, Карл Хонниман выполняет задания Шлоссера, а затем пишет на него же доносы. Вполне возможно. О знакомстве барона с неизвестным капитаном уже доложено по инстанции. СД располагает мощным аппаратом. Выясняя связи барона Шлоссера, пытаясь раскрыть очередной заговор, служба безопасности заинтересуется Паулем Кригером… Гестапо…

Скорин сжал зубами сигарету, смотрел сквозь ветровое стекло вдоль узкой улочки.

Для гестапо липы с университетом хватит с лихвой. Безвестная смерть. Задание не выполнено… Олежка…

Он заставил себя думать только о работе. Подсовывают данные, что Грета Таар в окрестностях города. Устроили машину. Хотят на время выслать из Таллинна? Зачем?

Он включил скорость, выехал из переулка на площадь. Справа промелькнула стройная фигурка, золотые волосы. Скорин резко затормозил, больно ударился грудью о баранку. Он не ошибся, по тротуару шла Лота Фишбах. Он вышел из машины.

— Добрый день, фрейлейн.

— О, добрый день, капитан. — Лота протянула ему руку в перчатке. — Вы отчаянный гонщик, капитан.

— Рад встрече, фрейлейн… — Скорин замялся, постарался изобразить смущение.

— Капитан, — она удержала его руку, — вы так любите невесту, что забыли мое имя?

— Лота Фишбах. — Скорин поклонился. — Я так обрадовался, что начал заикаться, фрейлейн Лота. Хотите, я подвезу вас? Доставьте мне удовольствие. Пожалуйста.

Девушка на секунду задумалась, затем, тряхнув золотыми кудрями, решительно шагнула к машине.

— А почему бы и нет? — вызывающе спросила она, усаживаясь и захлопывая дверцу. — И пусть этот вылощенный барон думает, что хочет. У меня свободный день. Я желаю прокатиться. Верно, капитан?

— Женщина всегда говорит верно. — Скорин включил мотор. — Куда прикажете?

— Вперед, капитан! Главное — не сворачивать, ехать все время вперед!

— Самое лучшее направление. Счастливы люди, которые умеют двигаться только вперед.

— Думаете? — Девушка притихла, покосилась на Скорина и спросила: — У меня не будет неприятностей? Вперед — хорошо, но господин майор говорил, что я никогда не должна забывать…

Скорин сбавил ход.

— Остановимся? — Скорин не сомневался, что Лота получила подробные инструкции о поведении, но, соблюдая правила игры, посоветовал: — Вы можете позвонить, спросить разрешения.

— Что я, гимназистка?

— Смотрите, фрейлейн, я счастлив побыть с вами, но если господин майор предупреждал вас…

— Предупреждал! — Девушка капризно надула губы. — А о чем он не предупреждал? Если во всем слушаться барона, можно умереть с тоски. Все нельзя, все секретно. Фу! Словно я могу запомнить хотя бы одно слово, когда печатаю под его диктовку!

— Фрейлейн Лота, — Скорин осуждающе покачал головой, — начальство не осуждают и не обсуждают. Вы можете звонить или не звонить, но не надо говорить со мной об указаниях барона Шлоссера. Тем более со мной, — многозначительно закончил он, остановил машину у аптеки. — Вы позвоните?

— И не подумаю. — Девушка кокетливо прищурилась. — Не разыгрывайте уставного сухаря, капитан. Вам не идет. И почему это именно с вами, — она сняла с его рукава воображаемую пылинку, — я не должна говорить о бароне?

Скорин пожал плечами, достал пачку сигарет.

— Я не вашего ведомства. Народная мудрость гласит: чем меньше знаешь, тем дольше живешь. Курите, пожалуйста.

— Спасибо. — Она аккуратно вынула сигарету. — Барон тоже вечно повторяет пословицы.

— Так мы едем? — спросил Скорин.

— Конечно.

— А майор?..

— Барон? — Девушка рассмеялась. — Не смешите меня, капитан. Мне кажется, что барон еще не заметил, что я другого пола.

— Я заметил. — Скорин поклонился.

— О, да! — Лота пренебрежительно махнула рукой. — Вы тоже ненормальный. Ваша невеста, капитан…

— Лота… — перебил Скорин. — Прошу вас, фрейлейн Лота, давайте поговорим о другом. Например, почему вы не удивились, увидев меня в машине?

— Я еще вчера узнала, что вы взяли напрокат машину. Ищете невесту. Господин майор с большим уважением отозвался о вашей преданности.

Скорин не ответил. Знает ли эта арийка с бронзовыми волосами, с золотистым пушком на точеной шее, что ее соотечественники сжигают людей? Живыми закапывают в землю. Расстреливают и вешают стариков и детей. Скорина охватил озноб, на теле выступила испарина. Он посмотрел на дорогу. Зачем беспокоиться и волноваться, если выбора все равно нет? Он должен пройти до конца, и каждый в этой борьбе дойдет до конца. Иного пути нет. Стало холодно и спокойно.

Скорин чувствовал, что Лота наблюдает за ним. Какая роль отведена ей в игре Шлоссера? Девушка соврала, когда сказала, что Шлоссер не обращает на нее внимания. Сейчас она вспоминает все, что наговорила, проверяет себя. Считает себя очень умной и хитрой.

Он вспомнил полутемный тихий кабинет управления, майора Симакова. Майор прав — путь к Шлоссеру только один, и лучшего не будет. Надо кончать самодеятельность, принимать вариант майора, вариант «Зет». Что же, барон, ты используешь против меня женщину? Посмотрим, чьим союзником она окажется. Скорин повернул машину в сторону конспиративной квартиры. Сейчас хозяина нет дома, но высокого худого офицера могут увидеть соседи… Тем лучше, черт возьми!

— А вы не очень любезный кавалер, — сказала Лота. — Мне скучно.

— Вы знаете, Лота, я все не решался попросить вас… — Скорин свернул на улицу Олеви, где находилась квартира, остановил машину у маленького кафе по соседству. — Выпьем по чашке кофе, возможно, я решусь и попрошу вас об одном одолжении.

— Вы, интриган, Пауль. Надеюсь, вас можно называть по имени? Девушка вышла из машины. Скорин взял ее под руку, распахнул дверь кафе.

Кафе — четыре столика и стойка. За стойкой полная хозяйка в белоснежном фартуке. За одним из столиков двое пожилых мужчин в матросских робах и в высоких резиновых сапогах. Видимо, немцы заходили в кафе редко, так как хозяйка удивленно подняла брови, но тут же вышла из-за стойки и церемонно поклонилась.

— Где мы сядем? — спросил Скорин.

Лота оглянулась, брезгливо поморщилась.

— А здесь чисто, Пауль?

— О да! Эстонцы очень чистоплотный народ, — ответил Скорин, снял фуражку и подал девушке стул. — Прошу.

Скорин заказал два кофе и сбитые сливки с вареньем для Лоты. Затем, извинившись, что вынужден на минуту оставить девушку, быстро вышел из кафе. Он свернул во двор, слава богу, у него есть ключ от черного хода, вошел в свою квартиру. Как Скорин и рассчитывал, хозяин был на работе. Сдвинуть кровать, вынуть чемодан с рацией было делом одной минуты. Приведя все в порядок, он запер квартиру, вышел на улицу. Положив рацию в багажник автомашины, вернулся в кафе. Когда Скорин вошел, Лота выясняла у хозяйки способ приготовления сбитых сливок. Записав рецепт в блокнот, она повернулась к Скорину.

— Приличная вежливая женщина. — Лота удивленно оглянулась, после небольшой паузы спросила: — О чем вы собирались просить меня?

— Не знаю, насколько это удобно фрейлейн.

— Еще фронтовик. — Девушка фыркнула. — Смелее, капитан!

— Видите ли… — Скорин замялся, затем, словно решившись, продолжал: — Я собираюсь съездить на один хутор, сорок километров к югу. Вы не согласитесь поехать со мной?

— Искать пропавшую невесту? — Лота рассмеялась так громко, что один из моряков повернулся, удивленно на нее посмотрел.

— Не надо, Лота… Прошу вас…

— А что? — Девушка встала. — Поехали. Это даже интересно. Я никогда не разыскивала пропавших красавиц. Надеюсь, ваша невеста красива?..

На следующее утро, как обычно в восемь часов, Шлоссер вошел в свой кабинет, сев за письменный стол, начал разбирать почту. Майор вскрыл конверт с берлинским штемпелем, вынул из него справку полицей-президиума и фотокарточку Скорина. В справке сообщалось, что такого-то числа тридцать девятого года удостоверение личности за таким-то номером было выдано Паулю Кригеру… Шлоссер повертел фотокарточку Скорина между пальцами, отложил в сторону. Вызвав начальника канцелярии, он распорядился, чтобы поторопили ответы из Берлинского университета и госпиталя. Через несколько минут принесли не поддающуюся расшифровке перехваченную радиограмму.

— Когда перехватили? — спросил Шлоссер, рассматривая строчки цифр.

— Вчера, в двадцать три часа, господин майор, — ответил шифровальщик, замявшись, добавил: — Пеленгаторы полагают, что передача велась из пригорода. Южное направление. Точно засечь не удалось, рация работала две минуты. Рука та же, что и пять дней назад.

— Я просил докладывать немедленно, — недовольно сказал Шлоссер.

— Вас не было, господин майор. Радиоперехват передал текст в дешифровальный отдел. Утром нам показалось, что мы напали на шифр. Фельдфебель бросил взгляд на часы. — Из-за этого задержались на сорок минут.

— Хорошо, идите. — Шлоссер нажал кнопку звонка и спросил у вошедшего охранника: — Фрейлейн Фишбах еще не пришла?

— Никак нет, господин майор!

— Пошлите за ней машину. Одну минуту. — Шлоссер остановил солдата, хотел попросить его сварить кофе, махнул рукой и сказал: Выполняйте.

Итак, неизвестный передатчик снова вышел в эфир. Шлоссер подвинул к себе чистый лист бумаги. В двадцать три часа… Где находился капитан Пауль Кригер? Возможно, стоило установить за ним наблюдение? Если он действительно русский разведчик, то, почувствовав слежку, прекратит работу. Нет, устанавливать наблюдение за Кригером бессмысленно. Если бы были хорошие специалисты… Надо снова проверить машину капитана. По приказу Шлоссера «оппель» снабдили необходимой аппаратурой. Шлоссер ежедневно получал запись всех разговоров, которые вел капитан в машине. Если капитан вчера работал на рации в машине, то очень скоро Шлоссер получит доказательства…

— Добрый день, мой друг!

Шлоссер поднял голову и увидел вошедшего в кабинет Александра Целлариуса.

— Здравствуйте, фрегатен-капитан. Проходите, садитесь. — Шлоссер подал гостю стул.

— Спасибо, барон. Зашел проститься, решил сообщить о своем отъезде лично. Не люблю телефонные разговоры.

— Разумно, — пробормотал Шлоссер, все еще думая о Пауле Кригере, наконец все-таки понял, зачем явился начальник абверкоманды. Уезжаете, Александр? Куда?

— Вызывает адмирал.

— Вот как… — Шлоссер потер выбритый до блеска подбородок. Будете докладывать о моей работе?

— Видимо. Других оснований для вызова я не вижу. — Целлариус понизил голос: — Не осуждайте адмирала, Георг. В Берлине сложная обстановка, к абверу много претензий. Вы, барон, выполняете задание фюрера, от вашего мастерства зависит отношение фюрера к абверу. Адмирал не может не беспокоиться.

— Понимаю. — Шлоссер окинул взглядом заваленный бумагами стол.

— Ну, ну! Выше голову, барон. — Целлариус протянул Шлоссеру руку. — В моем докладе вы можете не сомневаться. Кстати, я дал команду: офицеры моего бюро в вашем распоряжении.

Дверь, около которой стояли офицеры, открылась, и на пороге остановилась Лота Фишбах. Целлариус щелкнул каблуками, поклонился, удивленно глядя на преобразившуюся Лоту, сказал:

— Барон, познакомьте меня с очаровательной фрейлейн.

— Стоит мужчине надеть мундир, как он уже считает себя победителем. — Не удостоив офицеров взглядом, Лота прошла в кабинет.

— Чудеса! До скорой встречи, барон. — Целлариус козырнул и вышел.

— Сварите кофе, пожалуйста. — Шлоссер, посмотрев на девушку, не смог сдержать улыбку. — У вас и без формы вид победительницы. Сначала кофе, потом уже новости.

Он сел за стол, сортируя скопившуюся за последние дни документацию, следил за Лотой, которая принесла в кабинет электрическую плитку и кофейник, постелила на журнальном столике салфетку, расставила приборы, делая все неторопливо, но ловко. С каждым днем Лота все больше нравилась майору. Природная женственность, ранее прятавшаяся под формой, нарочито резкими жестами и военной манерой разговора, сейчас проявлялась в каждом ее движении. Но о Лоте потом… Мысли Шлоссера вернулись к капитану вермахта Паулю Кригеру.

Документы у него настоящие, ранение, видимо, тоже. Грета Таар в Таллинне действительно жила, и, как установил Шлоссер, девица красива и пользовалась в Таллинне успехом. Кригер тяготеет к улице Койдула и к нему, майору абвера Шлоссеру. Однако здесь бывает много офицеров, много приезжих фронтовиков. Небрежно обращается с деньгами. Не убедительно. Вечером в ресторане казалось убедительно, сейчас — нет.

В тот вечер у него многое не вызывало сомнений. Например, он был уверен, что влюблен в свою секретаршу.

— Прошу вас, господин барон. — Девушка, изображая официантку, пригласила Шлоссера к столу. — Желаете сидеть спиной к свету?

— Благодарю, фрейлейн, не откажите в любезности, выпейте со мной чашку кофе, — подыгрывая девушке, произнес Шлоссер, взял ее за талию, настойчиво привлек к себе.

Почувствовав его уверенные руки, Лота вздрогнула, не отстранилась, подняв голову, посмотрела в прищуренные глаза барона, поднялась на носки и хотела поцеловать эти глаза, очень хотела… Не решилась. Это легко ночью, после вина и музыки.

— Ох, уж эти мужчины! Я посижу с вами, барон, но ведите себя прилично. — Она ударила его по руке.

Шлоссер, взяв чашку, откинулся на спинку кресла.

— Когда и при каких обстоятельствах вы встретили нашего капитана? Что делали? Что говорили? Внимательно, подробно, пожалуйста.

— Вам уже донесли?

— Профессиональный секрет, Лота. Я вас слушаю.

Рассказывала Лота сухим военным языком, излагала только факты, точно воспроизводила интонацию, своих оценок не давала, за что внимательно слушавший Шлоссер был ей благодарен. Он почти не задавал вопросов. Когда Лота пересказала разговор в машине, Шлоссер осуждающе заметил:

— Зачем вы упомянули мое имя?

— Я не очень умна и болтлива.

— Ну, ну, — Шлоссер покачал головой, — во всем нужно знать меру. Продолжайте.

Девушка рассказала о том, как она с капитаном зашла в кафе, об отлучке Скорина. Шлоссер снова спросил:

— Сколько он отсутствовал?

— Около восьми минут.

— Надеюсь, вы не пытались следить за ним?

— Барон!

— Простите. Итак, вы снова сели в машину и поехали на юг. Куда именно?

— Мы действительно поехали на юг. Пауль очень хорошо вел машину. Через час мы приехали на хутор, примерно в сорока километрах южнее Таллинна. Дорогой Пауль рассказывал мне о Финляндии, о немецкой литературе. О вас, о работе ничего не спрашивал.

— Как он разыскивал невесту, можете пропустить. Когда вы поехали назад?

— В двадцать два часа мы решили перекусить в небольшом придорожном ресторанчике…

— Кто предложил перекусить?

— Капитан.

— Отлично, Лота. — Шлоссер улыбнулся.

— Когда мы выходили из ресторанчика, я взглянула на часы — было половина двенадцатого. В ноль часов двадцать минут я приехала домой.

— Во время ужина капитан выходил?

— О, да! Дважды. В самом начале он вышел на две минуты, сказал, что забыл запереть машину. В одиннадцать он уходил минут на семь-восемь. Видимо, в туалет.

— Отлично, Лота. — Шлоссер поцеловал девушке руку. — Когда он привез вас к дому, вы предлагали зайти?

— Конечно. Сказала, что могу предложить рюмку отличного коньяка. Капитал ужасный ханжа, он покраснел, отказался, сославшись на позднее время и усталость.

— Он ухаживал за вами? Пытался поцеловать?

— Как вам сказать? — Лота задумалась. — Я, безусловно, ему нравлюсь, один раз он шутливо обнял меня, но тут же отпустил. Его тянет к женщине, это естественно.

— Безусловно. — Шлоссер задумался, после небольшой паузы спросил: — Вы не видели в машине какую-нибудь книгу?

— Нет, — удивленно ответила Лота, — хотя постойте, барон. — Она нахмурилась, вспоминая. — Книга была, но не в машине, капитан достал ее из кармана. Томик Гейне. Маленькая книжечка, прочитав мне несколько четверостиший, он спрятал ее в карман плаща.

— Гейне? Вы не ошиблись? Ведь он в Германии запрещен.

— Нет, не ошиблась.

— Отлично, Лота! — Шлоссер встал. — Вашего кавалера пора арестовывать! Если я прав, то доказательства у нас будут.

— А если нет?

— Если нет, извинимся. Невелика птица. Распорядитесь, чтобы мне принесли карту Таллинна.

Лота вышла.

— Вы не знаете, где сейчас наш капитан? — спросил барон, когда Лота вернулась в кабинет.

— Знаю, капитан пятнадцать минут назад вновь выехал из Таллинна. На какой-то хутор.

— Поехал? — Шлоссер улыбнулся. Отлично, ведь это по его, Шлоссера, указанию Скорина дезинформировали, сообщив новый адрес Греты Таар. — Пятьдесят пять километров. В нашем распоряжении около трех часов. Попробуем успеть.

Унтер-офицер принес крупномасштабную карту Таллинна. Шлоссер расправил сгиб карты, взял циркуль, аккуратно воткнул его в указанную Лотой точку, где находилось кафе с толстой добродушной хозяйкой, вчера угощавшей девушку превосходными сбитыми сливками.

— Отсутствовал около восьми минут. — Шлоссер раздвинул циркуль. Чуть прибавим. С запасом будет так. — Он очертил круг. — Два десятка домов. Пустяки, Лота. — Барон хотя и обращался к девушке, явно забыл о ее присутствии. Продолжая смотреть на карту, он снял телефонную трубку, набрал номер. — Говорит майор фон Шлоссер. Мне срочно нужно двадцать неглупых парней. Да, кажется, начинаю.

Лота впервые видела Шлоссера за активной работой. Команды, которые он отдавал, были скупы и лаконичны. Оказалось, что уже заготовлены размноженные фотографии капитана Кригера. Прибывающие в кабинет офицеры Целлариуса брали фото, ставили на карте в очерченном секторе крестик и быстро выходили. Скоро круг на карте оказался заштрихован полностью. Шлоссер с Лотой быстро доехали до кафе, в котором вчера Лота и Скорин пили кофе. Шлоссер был молчалив и сосредоточен. Девушка притихла, несколько раз пыталась заговорить, наконец собралась с духом и сказала:

— Словно охота, барон.

— Охота? — не поняв, переспросил Шлоссер, улыбнулся: — В нашей профессии главное — не оказаться дичью. Однажды, в Москве… — Он замолчал и, щелкнув пальцами, подозвал хозяйку. — Два коньяка, пожалуйста.

— Что в Москве, барон? — тихо спросила девушка.

Шлоссер подождал, пока хозяйка принесла коньяк, пригубив рюмку, взял Лоту за руку.

— Я говорил, Лота, что вы интересная девушка? Не говорил? Странно.

А в близлежащих домах хлопали двери, испуганные хозяева рассматривали фотографию Скорина. Люди в немецкой форме торопливо поднимались и спускались по лестницам. Их каблуки дробно отсчитывали ступени и секунды. Двери открывались и закрывались.

Круг суживался.

Скорин в это время уже возвращался в Таллинн. Естественно, что в управе снова «ошиблись», на указанном хуторе о семье Таар никто даже не слышал. На дорожном указателе было написано: «До Таллинна семнадцать километров». Сбросив скорость, разведчик свернул на проселочную дорогу, затем свернул в лес. Скорин вышел из машины, размял ноги, взглянул на часы.

Расстелив плащ, он лег, блаженно расслабившись, смотрел в голубое безоблачное небо. Весенняя ярко-зеленая трава, еще жидковатая, но зато ароматная, привлекла даже птиц. Они пикировали вниз, едва коснувшись зеленого ковра, снова взмывали вверх, чтобы, захлебываясь, накричаться в ветвях деревьев и вновь ринуться вниз. Казалось, Скорин пригрелся на солнышке, задремал, но, открыв глаза и вновь взглянув на часы, он поднялся, лениво, расслаблено шагая, подошел к стоявшей в перелеске машине, открыл багажник, достал чемодан с рацией. Шифровка была приготовлена заранее. Проработав на ключе около трех минут, Скорин свернул рацию, вывел машину на шоссе и прибавил скорость.

Круг поисков замкнулся. Хозяин, у которого Скорин снял квартиру, взглянул на предъявленную фотографию, испуганно кивнув, втянул голову в плечи. На эти плечи тотчас опустились дюжие руки, они вытащили хозяина на лестничную площадку.

Ожидая доклада, Шлоссер в кафе развлекал Лоту.

— Я неравнодушен к слабому полу. И будь моя воля, жил бы в имении, ухаживал за красивыми женщинами. Изредка ходил бы на охоту, но не стрелял. Вы не поверите, но я не люблю убивать. Все живое прекрасно и создано для жизни. Так же, как вы и я. Красоту надо уметь чувствовать…

Дверь кафе распахнулась, офицер вытянулся и козырнул. Шлоссер кивнул ему, допил коньяк, подал руку Лоте.

Шлоссер, выслушав доклад о том, что квартира найдена и в ней обнаружен тайник, установил за квартирой наблюдение. Приказал, чтобы капитана не трогали, но и не спускали с него глаз, о всех передвижениях Кригера по городу докладывали бы немедленно.

Шлоссер простился с Лотой, вернулся в свой кабинет, где ему сообщили, что перехвачена новая шифровка, переданная из пригорода. Кроме того, на столе лежал конверт с берлинским штемпелем. Вскрыв конверт, Шлоссер узнал, что Пауль Кригер в Берлинском университете не учился. Итак, капитана можно арестовать. Правда, сначала майор хотел бы получить томик стихов Гейне, о котором рассказывала Лота.

Размышления Шлоссера нарушил приход гауптштурмфюрера Маггиля. Барон вышел из-за стола.

— Очень рад, гауптштурмфюрер. Давненько вас не было в моем кабинете.

— Здравствуй, Георг. Оставь свой официальный тон. — Маггиль пожал барону руку, тяжело отдуваясь, опустился на диван. Ты же прекрасно знаешь, что меня не было в городе.

— Да, да. Я стал рассеян, Франц. Ты ездил ловить русских бандитов. Как прошла поездка? Хочешь выпить? — Шлоссер подошел к шкафу. — Коньяк? Водка?

— Водка. Налей мне стакан водки. — Маггиль, достав из кармана платок, вытер лицо и шею. — Операция прошла неплохо. Неплохо, Георг. Но они страшно упрямые люди. Мы всех их зовем русскими. — Он взял у Шлоссера стакан, выпил, громко фыркнув, замотал головой. — Спасибо, хорошо. Ты знаешь, Георг, в этой стране сотня разных племен. Маггиль, о чем-то вспоминая, протянул Шлоссеру стакан. — Еще, пожалуйста. Сотня племен, и все упрямые. Как быки на нашей ферме.

Шлоссер вновь наполнил стакан и, думая, зачем вдруг пожаловал Маггиль, посмотрел на него и добродушно улыбнулся.

— Ты устал. — Он налил себе полрюмки коньяку. — Не хочу надоедать советами, но не надо много пить, дорогой Франц. Алкоголь расшатывает нервы. В нашей работе необходимо спокойствие.

— Алкоголь! — Маггиль выпил. — А кровь не действует на нервы? Наша работа… У нас разная работа, господин барон. — Он замолчал, провел ладонью по лицу.

— Каждому свое, дорогой Франц. — Шлоссер отрезал кончик сигары. Но водка действительно расшатывает нервы. — Уже поняв, зачем пришел Маггиль, барон решал, какую пользу можно извлечь из его визита.

— Сидишь, перебираешь бумажки! Думаешь! — Маггиль вскочил, открыв рот, хотел что-то крикнуть, но неожиданно рассмеялся.

— Извини, Георг! Разреши, я еще налью себе, моим нервам водка приносит пользу. Врачи все врут. — Он подошел к столу, вылил остатки в стакан. — Я, сын скотовода, вступил в партию, затем в СД, наконец, стал гауптштурмфюрером СС и решил, что обскакал Георга фон Шлоссера. Ха! — Он подошел к Шлоссеру, который, покуривая сигару, сидел на ручке кресла, слушал, улыбался и то поглядывал на Маггиля, то любовался своими черными лакированными туфлями.

— Иди! Иди сюда! — Маггиль, взяв его за руку, потянул в центр кабинета. — Стой, смотри в это зеркало! Что ты видишь?

Шлоссер послушно встал рядом с гестаповцем, взглянул в зеркало, поправил манжеты, переспросил:

— Что я вижу? Двух молодых мужчин. На мой взгляд, довольно интересных…

— Перестань! Чистенький костюмчик, рубашечка… Ты чистенький, барон Шлоссер! В этой форме рядом с тобой, — Маггиль подтянул портупею, — я похож на мелкого полицая. Разве нет?

Шлоссер не ответил, а Маггиль снова оглядел его с головы до ног и насмешливо продолжал:

— Если мы попадем в лапы к русским, то ты, Георг, будешь отправлен в Москву. Тебя будут вежливо допрашивать. Тюрьмы тебе не избежать, но ведь только тюрьмы. Меня ж в лучшем случае просто расстреляют.

— Я не папа римский, индульгенций не выписываю, — перебил Шлоссер. — Не надо исповедоваться, Франц. Я атеист. Верю в торжество разума. Пить ты больше не будешь. — Он запер бар, занял свое место за столом, сделал вид, что углубился в работу.

Маггиль снова уселся на диван, несколько секунд не двигался, сцепил пальцы в замок, хрустнул ими и стал внимательно разглядывать руки. На лице гестаповца появилось задумчивое, мечтательное выражение. Неожиданно глаза у него сузились, словно выбирали мишень. Он медленно стал гладить пальцами кисть руки, покрытую густыми рыжеватыми волосами, выбрал один, выдернув волосок, тяжело вздохнул.

— Я очень чувствительный человек, Георг, — сказал он, крепко захватил следующий волосок, дернул и тонко вскрикнул. — Когда дома резали свинью или теленка, я всегда ужасно переживал. От одного вида крови у меня болит голова. Если свинью режет специалист, то она успевает только взвизгнуть, потом вытягивается и замирает. Жизнь из животных уходит сразу, конечно, если режет профессионал.

Шлоссер, перестав копаться в бумагах, смотрел на гестаповца. Тот рассказывал медленно, делал большие паузы, сосредоточенно разглядывал свои волосатые кисти, сладострастно улыбаясь, выдергивая по волоску.

— Я такой сентиментальный, Георг. Я очень чувствительный, совсем не переношу боли и не могу видеть, как другие люди мучаются. Я ужасно переживаю, когда Вальтеру — это один из моих парней — приходится прибегать к помощи «аптечки». Он, конечно, грубая скотина, этот Вальтер. У него совсем нет нервов, зато чувство юмора потрясающее. Представляешь, Георг? Эта скотина Вальтер смастерил целый набор разных инструментов. — Маггиль выдернул очередной волосок. — Никелированные щипчики, стальные иглы, всякие тисочки… Надо видеть, описать трудно… Пользуется ими при допросах. — Он погладил свою руку, не разжимая плотно сдвинутых губ, рассмеялся. — Ужасный шутник Вальтер! Уложил инструменты в аптечку с крестом, и прежде чем открыть ее, всегда надевает белый халат и резиновые перчатки.

Шлоссер открыл бар, налил себе рюмку коньяку.

— К чему ты рассказываешь? — Шлоссер выпил еще одну рюмку. — Я не желаю слушать.

— Слушать? — насмешливо переспросил Маггиль. — Тебе неприятно слушать, Георг. Я же слушаю, как они кричат! А я тоже человек чувствительный. — Он вынул из кармана пластмассовую коробочку, открыв ее, протянул Шлоссеру, но последний не сдвинулся с места. Маггиль пояснил: — Специальные ватные шарики. Сделали по моему заказу. Когда Вальтер достает аптечку и надевает халат, я закладываю в уши эти шарики. Крик, конечно, слышно, но звук уже не тот.

— Закладывай уши и отправляйся к своему Вальтеру. Извини, Франц, я занят. — Шлоссер хлопнул дверцей бара и вернулся к столу.

— Да, да! Конечно! — ответил Маггиль, не сдвигаясь с места. — А где наш общий друг фрегатен-капитан Целлариус?

Шлоссеру стало весело. Значит, он был прав, Маггиль явился, обеспокоенный отъездом Целлариуса в Берлин. Трусит, боится, что Целлариус доложит Канарису о провале СД в деле с радисткой. Боится и решил запугать рассказами о своем подручном. Мол, понимай мой рассказ как знаешь, но все мы под богом ходим.

— Целлариус уехал? — притворно удивился Шлоссер, задумался на секунду и пожал плечами. — Он мне не докладывает. Наверное, инспекторская поездка по школам. Берлин не очень доволен результативностью его агентуры.

— Думаешь? — Маггиль испытующе взглянул на барона.

— Скорее всего.

— А если Целлариуса вызвали в Берлин?

— Значит, он полетел в Берлин. — Шлоссер неторопливо барабанил пальцами по столу.

— Георг, ты не забыл о нашем договоре? — Маггиль сдался, в его вопросе откровенно звучала просьба.

— Каком договоре, Франц? — искренне удивился Шлоссер. — Не помню никакого договора. Никакого договора и не было. Или ты имеешь в виду обещание не докладывать о твоем провале?

— Георг, так нечестно, мы договорились…

— Стоп, дорогой друг! — перебил Шлоссер. — Мы ни о чем не договаривались. — Договор — двустороннее обязательство. Я обещал, не отказываюсь, но никакого договора не было. Или был?

— Конечно, был! Ты просто не помнишь, Георг! Мы договорились!

— Да? Интересно, я никогда еще не жаловался на память. Но раз ты утверждаешь… Извини, старина, выскочило из головы. Значит, мы договаривались? Я не докладываю о твоем провале. Кстати, такой доклад входит в мои обязанности, и, следовательно, я совершаю нарушение…

— О, да! Зачем повторять!

— Действительно, зачем! Что должен сделать я, совершенно ясно.

— Совершенно, — подтвердил Маггиль.

— Прекрасно, — неожиданно резко сказал Шлоссер. — А что должен сделать ты?

— Как?

— Повторяю. Договор — двусторонняя сделка, старина. А так как ты ничего не сделал, заткни уши и убирайся в свои подвалы. Я всего лишь обещал. — Шлоссер выдержал паузу. — Обещал… и только.

— Это угроза или предупреждение? — спросил Маггиль.

— Понимай как хочешь.

Несколько минут оба молчали. Шлоссер, довольный, что сумел припереть гестаповца к стене, перебирал в памяти весь разговор. Существует ли в жизни Вальтер, который держит орудия пытки в аптечке с красным крестом? Или Франц пытается запугать? Нет, конечно, аптечка существует, Францу не придумать самому такой истории. Детали… Ватные шарики… Он говорит правду. Бесчеловечные методы, но иногда дают результат. Результат… А что, если…

Зазвонил телефон. Шлоссеру сообщили, что объект прибыл на квартиру, вышел через несколько минут и направился в сторону улицы Койдула. В ранее пустом тайнике обнаружена рация.

Шлоссер отодвинул телефон, уложил в папку все документы, хотел было запереть папку в сейф, задержавшись, перечитал: «Обратная связь». Такое название он дал операции по вызову русского разведчика в Таллинн. Он оставил папку на столе, посмотрел на гауптштурмфюрера, который, угрюмо насупившись, молча сидел на диване.

Шлоссер разработал операцию, сумел найти, подготовить и забросить агента, который явился в НКВД, рассказал о Шлоссере и абверкоманде. Он нашел русского разведчика, обнаружил вторую квартиру и рацию. Если сборник стихов Гейне окажется здесь, в кабинете, то есть надежда расшифровать переданные русским шифровки. Тогда можно начинать радиоигру. Независимо от того, удастся перевербовать русского или нет. Но без согласия русского канал может работать очень короткий срок. Русские обнаружат обман. Переданная дезинформация тут же потеряет цену. Справится ли он с русским своими силами?

Шлоссер прихлопнул папку.

— Зачем ты пришел ко мне, Франц?

Маггиль услышал, что Шлоссер назвал его по имени, заставил себя улыбнуться и, запинаясь, ответил:

— А к кому мне идти? Зашел, чтобы выговориться, выпить, расслабиться. Нескладно получилось… — Он вздохнул.

— Опять врешь. — Шлоссер устало потянулся. — Ты безнадежен, друг детства. Ты пришел, обеспокоенный неожиданным отъездом Целлариуса в Берлин. Решил разговаривать с позиции силы. Запугать. Глупо, Франц. Глупо и неосторожно.

— Ты не прав…

— Брось. — Шлоссер махнул рукой. — Я не очень злопамятен. Не очень, Франц. Поговорим о другом. Если мне не изменяет память, я предлагал тебе сотрудничество…

А если арест русского поручить гестапо? Не предаст ли Маггиль, присвоив себе результаты операции? Не может, испугается. С радисткой он уже ошибся, точно испугается!

Решившись Шлоссер начал издалека:

— В СД решили, что операция проваливается, и отстранились. Мол, абверу поручено, пусть абвер отвечает один. — На его лице отразились скорбь и недоумение.

— Я не шеф службы безопасности, — попытался возразить Маггиль.

Шлоссер его не слушал.

— Когда прекратятся межведомственные интриги? Когда интересы Германии будут превыше всего?

Маггиль с удивлением смотрел на Шлоссера, не понимая, куда клонит этот хитрый аристократ.

— Вот и сейчас, — патетически продолжал Шлоссер, — ты думаешь только о себе, пытаешься понять, чего я добиваюсь. Мой друг, надо верить, а не трубить о вере. Я не бессребреник, но интересы родины для меня священны.

— Помнится, кто-то говорил, что не любит лозунги, — пробормотал Маггиль.

— Лозунги? — переспросил Шлоссер. — Хорошо, перейдем к фактам. Я нашел русского разведчика, Франц.

— Ну? — Маггиль встал. — Ты взял его?

— Нет. Как ты отнесешься, если я разрешу тебе арестовать русского?

— Серьезно? — Маггиль подошел к Шлоссеру вплотную. — Серьезно? На его лице радость уступила место недоумению, а затем недоверию. Он ухмыльнулся, задал вопрос в лоб: — Зачем это тебе нужно, Георг? Что ты потребуешь взамен?

— Ничего, — ответил Шлоссер, раскурил потухшую сигару, пустив струю дыма в лицо Маггиля, заставил его отодвинуться. — Я в отличие от некоторых заинтересован в сотрудничестве абвера и СД. Арестовывай русского. Два дня можешь его допрашивать. Все, что он расскажет, доложишь начальству, а парня отдашь мне.

— Ты не боишься, что русского у меня заберут в Берлин?

— Нет. Ты сначала его отдашь мне, только затем доложишь. Учти: парень мне нужен живой и здоровый.

— Понятно… — протянул Маггиль, но по выражению его лица Шлоссер видел, что гестаповцу ничего не понятно.

Шлоссер не верил, что Маггиль полностью откажется от своих методов ведения допроса, но барон помнил седого розовощекого адмирала Канариса и его последнюю фразу: «С богом, Георг! От вашей удачи зависит многое. Очень многое». Если в гестапо русского надломят, то ему, Шлоссеру, справиться с ним будет значительно легче.

— Я назову тебе адрес, по которому находится рация. Второе. Шлоссер открыл папку, вынул ответ из университета и протянул Маггилю. — Ознакомься.

Когда Маггиль изучал документ, в кабинет вошла Лота.

— Добрый день… — Она замялась, бросив быстрый взгляд на гестаповца, закончила фразу сухим уставным тоном: — господин майор. Здравствуйте, господин гауптштурмфюрер.

— Как дела, Лота? — Шлоссер подвел девушку к креслу. — Как самочувствие вашего знакомого? Где он сейчас находится?

— Капитан бодр и весел, хотя поиски его очаровательной невесты ничего пока не дают, — ответила Лота, взглядом спрашивая, насколько можно быть откровенной.

— Говорите, Лота. У меня нет секретов от службы безопасности.

— Капитан случайно встретил меня на улице, подвез сюда, сам поехал в казино.

— Я видел этого долговязого капитана. — Маггиль, аккуратно сложив бумагу, спрятал ее в нагрудный карман. — Значит, две шифровки, которые перехватили в последнее время, его работа?

Заметив недоумение Лоты, Шлоссер ответил уклончиво:

— По-видимому.

— Он в Таллинне один или с группой?

— Узнай сам. Франц. Да, — вспомнил Шлоссер, — убери из особняка эту востроглазую девицу. У меня хватает своих людей.

— Будет выполнено, — явно думая о другом, ответил Маггиль. — Он русский или агент из немцев? — продолжал допытываться гестаповец.

Шлоссер посмотрел на готовую вмешаться в разговор Лоту, раздраженно ответил:

— Не теряй времени, дорогой Франц. Послезавтра, — он взглянул на часы, — в четырнадцать часов Пауль Кригер должен быть в моем распоряжении.

Маггиль вскинул руку в фашистском приветствии и вышел. Лота опустилась в кресло. До сегодняшнего дня все происходившее казалось ей интересной игрой. Она начала понимать, что это не игра, в тот день утром, когда барон, выслушав ее доклад, расстелил на столе карту и воткнул в нее циркуль. Быстро разбиравшие фотографии Пауля офицеры были похожи на берущих след ищеек. Облава на одного человека. И она, Лота, навела их на след Пауля. Кокетничала с ним, слушала его интересные рассказы о Финляндии, потом отошла в сторону. Через час, в кафе, она сидела рядом с самодовольным бароном, который рассуждал о красоте. Весь день она убеждала себя, что пора стать взрослой, такова работа в разведке, и даже почти успокоилась. И вот сейчас она сидела, ссутулившись, не могла поднять на Шлоссера глаз. Отдать человека в гестапо? И кто это сделал? Георг фон Шлоссер, загадочный герой, разведчик-интеллектуал! Мужчина, от взгляда которого она краснеет. Утром ей так хотелось его поцеловать…

— Разведка не только тактика, дорогая фрейлейн, но и стратегия, прервал затянувшуюся паузу Шлоссер.

— Они изувечат капитана. — Лота достала сигарету, говорила как модою спокойнее, стараясь не смотреть на Шлоссера. За два дня они сделают из Пауля покойника или душевнобольного.

— Война, Лота. Пауль Кригер наш враг, если бы мы попали к нему в руки…

— Барон! — Лота встала, подошла к Шлоссеру, заглянула в глаза. Но зачем вы отдали его в гестапо?

— Фрейлейн Фишбах, если вы сентиментальны, рожайте детей. — Он взял ее за плечи, легонько встряхнул. — Я предупредил Маггиля, чтобы вашего знакомого не трогали. Но не забывайте, война с Россией не может вестись по рыцарским правилам. Это война на уничтожение. Если коммунисты войну выиграют, они сотрут Германию с лица земли. — Он понимал, что оправдывается, и от этого еще больше раздражался. — Вы знаете — я против методов гестапо, сам никогда к ним не прибегал… Но мы не можем ссориться со службой безопасности.

Шлоссер говорил долго, убеждал девушку и в первую очередь себя самого, что отдал русского в гестапо из стратегических соображений. Говорил красиво, убедительно — и ни на одну секунду не забывал, что сделал это только для того, чтобы русского надломили.

Лота слушала, опустив глаза. Шлоссер смотрел на ее длинные темные ресницы и не мог понять, почему так настойчиво оправдывается. С каких это пор его беспокоит мнение женщины?

— Вы не видели больше томик стихов Гейне?

— Видела, барон.

— Где?

— В машине капитана Кригера, — еле слышно ответила Лота и заплакала.


Глава десятая

В баре уже привыкли к Скорину. Многие офицеры с ним раскланивались, бармен встречал подобострастной улыбкой. Скорин, следуя немецкой педантичности, занимал всегда один и тот же столик. Ожидая, пока его обслужат, внимательно читал газеты, которые приносил с собой. Так выглядело его поведение со стороны, на самом деле он газеты просматривал только мельком, так как о положении на фронте знал из сводок Совинформбюро, которые слушал по радио. Дни Севастополя сочтены: фашисты взяли Северный форт и Константиновскую батарею, контролируют вход в бухту. Может быть, в Севастополе воюет его друг Костя Петрухин. Там очень тяжело…

«Читая» газету, разведчик вновь и вновь продумывал операцию. Кельнер убрал грязную посуду. Скорин заказал пива и достал сигареты. Значит, так. Барон на контакт не идет, прав майор Симаков, когда утверждал, что Шлоссер на нейтральной почве на сближение не пойдет. Скорин приступил к выполнению варианта «Зет». Другого пути к Шлоссеру нет. Выхода нет. Скорин считал, что у него остаются как минимум пять-шесть дней. Сейчас он обдумывал, что за эти дни необходимо успеть сделать. Первое — сегодня же передать в Центр, что приступил к выполнению этот варианта. Второе…

— Разрешите?

Скорин поднял голову, привстал и поклонился:

— Прошу, господин гауптштурмфюрер. Садитесь, пожалуйста.

— Благодарю, капитан. — Маггиль, церемонно поклонившись, сел. Надеюсь, не помешал?

— Я думаю, господин гауптштурмфюрер. Думать не может помешать даже служба безопасности. — Скорин подвинул Маггилю меню.

— Люблю смелых людей! — Маггиль расхохотался. — Ох, уж эти мне фронтовики! Отчаянный народ!

Кельнер поставил перед Скориным бокал пива и почтительно склонился, ожидая заказа гестаповца.

— Что желаете, господин гауптштурмфюрер?

Маггиль фамильярно подмигнул кельнеру.

— Беру пример с боевого офицера, дайте мне пива!

Кельнер побежал к стойке, Маггиль повернулся к Скорину.

— Надеюсь, капитан, вы не откажетесь выпить с офицером службы безопасности?

Скорин посмотрел гестаповцу в лицо, выдержав небольшую паузу, ответил:

— Не откажусь, гауптштурмфюрер. Майор фон Шлоссер высокого о вас мнения, а для меня мнение барона вполне достаточная рекомендация.

— О, Георг! Значит, вы знакомы с бароном? Великолепный парень, не правда ли? А какой верный друг! Только что я лишний раз убедился в этом. — Довольный своей шуткой, Маггиль откинулся на спинку стула и захохотал. — А вот и пиво!

Кельнер, поставив кружку, удалился. Маггиль сделал несколько глотков, рассматривая Скорина, решал, как лучше осуществить арест капитана.

— Я слышал, вы разыскиваете невесту, капитан? — спросил он.

— Я польщен, гауптштурмфюрер, вы в курсе моих личных дел.

— Личная жизнь офицеров всегда интересует службу безопасности. От благополучия в личной жизни каждого зависит моральный дух всей армии.

— Вы философ.

Скорин чувствовал на себе изучающий и насмешливый взгляд гестаповца. Внезапно разведчик понял, что арестован. Он так готовил себя к мысли об аресте, так точно рассчитал, когда это может произойти, представлял даже безразличное выражение лица Шлоссера. Не сомневался, что будет арестован лично майором абвера. Ситуация настолько не походила на придуманную и много раз мысленно пережитую, что Скорин растерялся. Почему служба безопасности, а не абвер? Арест службой безопасности означает смерть и невыполнение задания. Что случилось? Ошибка. Где-то допущена ошибка.

— Капитан, — Маггиль ухмыльнулся, — мое присутствие действительно не мешает вам думать. Я восхищен вашей выдержкой.

— В Таллинне мне все время говорят комплименты. Неделю назад за этим же столом майор Шлоссер тоже восхищался мной. Не помню, каким именно качеством, помню, что восхищался. — Скорин вторично упомянул о своем знакомстве с любимцем Канариса. Может быть, это поможет?

Маггиль вновь расхохотался. Приступ безудержного веселья охватил его. Наступила разрядка после встряски, которую ему недавно устроил Шлоссер. Маггиль рассматривал Скорина. Худощавый, тонкокостный капитан не может оказаться сильным человеком. Он явно интеллигент, а Маггиль не сомневался в хлипкости этой породы. Поупрямится, повизжит и сдастся. Через какой-нибудь час он начнет говорить так быстро, что стенографист едва будет успевать.

— Вы оправились после ранения, капитан? — любезно улыбаясь, осведомился Маггиль.

— Вы очень внимательны, гауптштурмфюрер. — Скорин хотел выпить, но боялся, что дрогнет рука и выдаст волнение.

— Я же говорил: внимание — обязанность службы безопасности. Кельнер, счет! Капитан, я забыл кошелек, заплатите, пожалуйста, за мое пиво. Я сегодня же рассчитаюсь с вами.

— Я бы рад, гауптштурмфюрер, но кредит портит отношения, а я слишком дорожу вашим расположением. За вами запишут. Надеюсь, я не обидел вас? — Скорин расплатился, оставил на чай и встал. — Спасибо за компанию.

Маггиль не ответил, кивнув кельнеру, первым пошел к выходу. «Всадить бы ему пулю в затылок», — подумал Скорин и тоже вышел на улицу. Маггиль стоял на мостовой, оглядывался. Увидев Скорина, гестаповец раздраженно сказал:

— Черт возьми, капитан, скоро ваша рота получит пополнение!

— На фронте это часто случается. — Скорин подошел к своему «оппелю», открыл дверцу. — На кого вы разгневались?

— Я отпустил своего шофера на тридцать минут, а его нет. Маггиль топнул ногой. — Я опаздываю, черт возьми! Подвезите!

— Садитесь. — Скорин показал на машину. — Не ваш лакированный «хорх», но тоже четыре колеса.

Маггиль сел рядом со Скориным, поблагодарив, спросил:

— Адрес знаете, капитан?

— Конечно. — Скорин включил скорость.

Шлоссер полагал, что русский разведчик оставит томик Гейне в машине, и распорядился, чтобы после его ареста «оппель» угнали. Как только Скорин поехал, из-за угла вынырнул автомобиль с людьми Шлоссера и на почтительном расстоянии двинулся следом.

В машине молчали. Маггиль обдумывал, как он поведет предстоящий допрос. Скорин старался не думать вообще. Убивать Маггиля он не имеет права, да такой шаг просто бессмыслен. Надо добиваться, чтобы его передали Шлоссеру. Интересно, знает барон о его аресте? Машина остановилась у здания СД. Маггиль, вновь любезно улыбнувшись, пригласил зайти, выпить по чашке кофе. Скорин поблагодарил, сопровождаемый гауптштурмфюре-ром, прошел мимо вытянувшихся часовых.

Из преследовавшего их «хорха» выскочил человек, сел за руль «оппеля» и погнал машину к бюро Шлоссера.

Кабинет Маггиля — большая квадратная комната с высоким потолком и зеркальными проемами окон — после полутемного коридора показался Скорину удивительно чистым и светлым. Как только они вошли, в дверях появился гестаповец, знаком попросил Скорина сдать оружие. Скорин повиновался, и Маггиль спросил:

— На площади Дзержинского, наверное, тоже отбирают оружие?

Скорину почему-то стало спокойнее. Какая бы дорога ни предстояла, всегда успокаиваешься, когда она одна и ее хорошо видно. Маггиль снял телефонную трубку, набрал номер.

— Чем занимаются в лазарете? Мальчика нет? Прекрасно, он сегодня и не нужен, пусть отдыхает. — Маггиль, рассеянно посмотрев на Скорина, повесил трубку. — Идемте, капитан, я вам покажу мое скромное хозяйство. Уверен, что оно произведет на вас впечатление. Вы мне расскажете, чем оно отличается от вашего на площади Дзержинского.

— Я не совсем понимаю, гауптштурмфюрер, — Скорин пожал плечами, но гостю неудобно отказываться.

— Вы шутник, капитан. Идемте. — Он распахнул дверь. — Уверен, что очень скоро вы меня поймете.

Вернувшись от руководства управления, майор Симаков, мягко выражаясь, находился в дурном настроении. За последний месяц майор еще больше осунулся и сейчас щуплой невысокой фигурой, вечно торчащими вихрами напоминал подростка. Это при пятом-то десятке и генеральской должности!

Он крепко поспорил с начальством и был фактически выставлен из кабинета. Сдаваться майор не собирался. Он знал, что его предложение не понравится комиссару. Поэтому, заготовив рапорт, ждал благоприятного момента. Казалось, сегодня такой момент настал.

На оперативном совещании руководящего состава управления говорилось о том, что генеральный штаб ставит перед разведкой большие задачи: необходимо выяснить планы вермахта в летней кампании сорок второго года. В связи с этим требуется нацеливать людей на получение стратегической информации, для чего необходимо приобрести новые источники.

Такая постановка вопроса позволила Симакову задержаться после совещания, чтобы посоветоваться по поводу проводимой в Таллинне операции. Комиссар хорошо знал Шлоссера и очень одобрительно относился к операции, получившей кодовое название «Викинг».

Симаков, начав разговор о Таллинне, преследовал конкретную цель. Он решил послать в Таллинн в помощь Скорину еще одного человека, и не кого-нибудь, а обязательно Петрухина. Для этого была необходима санкция комиссара. Майор, не называя фамилии, доложил общий план. Выслушав Симакова, комиссар сказал:

— Принципиально я не против. — Он кивнул, положил руку на телефон, собираясь куда-то звонить. — Шлоссер заслуживает такого внимания.

Симаков, решив, что дальше тянуть бессмысленно, протянул папку.

— Я нашел подходящего человека. Наш бывший сотрудник Петрухин.

— Почему бывший? — Комиссар открыл папку. — Петрухин? Вспоминая, он морщился и листал личное дело. — Петрухин. Да я же приказал его отчислить. Помню. — Комиссар отодвинул папку. — Удивлен, Николай Алексеевич. Мы же с вами говорили о Петрухине. Смелый человек, но недисциплинирован. Недостаточно контролирует свои эмоции. Он нам там выкинет еще что-нибудь. В этой операции ошибаться нельзя. Ищите другую кандидатуру. — Комиссар повернулся к телефону, давая понять, что разговор окончен.

— Виктор Иванович, с Петрухиным тогда явно поторопились. Я виноват… — Симаков хотел повернуть разговор таким образом, что, мол, он, майор Симаков, виноват в том, что раньше не восстановили Петрухина на работе.

— Николай Алексеевич, — перебил комиссар, — я, кажется, достаточно ясно выразился. Петрухина увольнял я. Вы тогда здесь не работали. Защитники мне не требуются. Знать вы о Петрухине ничего не можете. Вы свободны.

Симаков вытянулся, но не сдвинулся с места.

— Прошу меня выслушать, Виктор Иванович.

— Повторяю, вы свободны! — Комиссар встал, указал на принесенную Симаковым папку. — Личное дело Петрухина верните в архив.

Вспоминая свою неудачу и набегавшись вдоволь по кабинету, Симаков постепенно успокоился и не только не сдал личное дело Петрухина в архив, но, вызвав Веру Ивановну, попросил ее напечатать запрос о месте службы бывшего разведчика.

Шлоссер проснулся в отвратительном настроении. Чертыхаясь, встал, сделал гимнастику. Мстя себе за почти ежедневное пьянство, добавил несколько упражнений. Он дольше обычного пролежал в ванне. Стоял под холодным душем, пока окончательно не замерз. Растеревшись жестким полотенцем, облачился в лучший костюм, новую белоснежную рубашку, долго выбирал запонки и галстук и, брезгливо оглядев себя в зеркало, вышел к завтраку.

— Кофе холодный, — заявил он, не успев еще сесть за стол.

— Господин барон, уже пятнадцать минут восьмого…

Шлоссер не дал денщику договорить.

— Я не в казарме, черт тебя побери! — Шлоссер бросил салфетку на колени, съел омлет, ожидая свежего кофе, быстро пролистал газеты. Войска Манштейна вступили в Севастополь и ведут тяжелые уличные бои… На остальных участках бои местного значения.

— Генерал тоже с утра бывал в плохом настроении, — разговаривал сам с собой Хельмут, меняя тарелки и наливая в рюмку коньяк. — А когда генерал одевался с утра, как на бал, значит, быть беде.

— Убери со стола коньяк, чтобы я его за завтраком больше не видел, Хельмут. Где кофе, черт тебя побери?! — Шлоссер отбросил газеты, вышел из-за стола, встал у открытого окна.

Туман прилипал к остроконечным крышам города, нехотя опускался в узкие улочки, забивался в темные углы. Шпили крыш уже высохли, а на улицах еще было сыро. Город напоминал Шлоссеру топкое болото, где любая неосторожность может привести к гибели.

Завтра Маггиль должен отдать русского. Франц утверждает, что русский молчит, не то что не дает показаний, а просто молчит. Не говорит ни слова. В Таллинне ли вообще этот высокий капитан? Франц мог обмануть, доложить о нем начальству. Русского забрали. Может быть, сейчас он уже в Берлине. Теперь никто, даже адмирал не вырвет его из рук СД. Капитан исчезнет. Результат — ноль. Шлоссера, как не выполнившего личный приказ фюрера, в лучшем случае сошлют назад в имение, а скорее всего направят с понижением на фронт. Черт дернул заигрывать с чернорубашечниками!

— Кофе на столе, господин барон.

Шлоссер прошелся по комнате, едва сдерживая себя, чтобы беспричинно не отругать старого Хельмута, сел за стол, обжигаясь, выпил две чашки кофе. Хельмут смотрел осуждающе: этого раньше не бывало с бароном, две чашки кофе станет пить только плебей.

По комнате рассыпались трели междугороднего телефонного звонка. Хельмут, опередив Шлоссера, снял трубку.

— Особняк барона Шлоссера, — сказал он официально. — Одну минуту, господин капитан, сейчас доложу. — Хельмут прикрыл трубку рукой. Господин барон, из канцелярии адмирала Канариса.

Выждав несколько секунд, Шлоссер взял трубку.

Безукоризненно вежливый капитан передал привет от адмирала и отца, справившись о здоровье, несколько минут распространялся о погоде. Шлоссер отвечал междометиями, а в конце разговора попросил позвонить завтра вечером. Капитан ответил, что всегда рад, пожелал всех благ, повесил трубку.

Разговор с Берлином испортил настроение окончательно. Шлоссер долго смотрел на черный равнодушный аппарат, снова снял трубку, набрал номер. После долгих гудков ответила Лота.

— Вас слушают, — неуверенно сказала она. Шлоссер молчал, пытался представить, как она выглядит — как одета, какое у нее выражение лица. Вчера, после ухода Маггиля, глаза у нее из голубых превратились в черные… Лота дунула в трубку и повторила: — Вас слушают. — Она еще подождала и тихо спросила: — Это вы, барон? — Шлоссер молча кивнул. Вчера я забыла вас поздравить с очередной победой, ведь вы, как и предполагали, нашли в машине то, что искали. — Лота сделала паузу. Мне приятно, что вы молчите, барон. — Она повесила трубку.

Шлоссер еще долго слушал частые гудки. «Невоспитанная сентиментальная девчонка…» Повесив трубку, он обозвал Лоту еще несколькими обидными словами. Настроение не улучшалось.

Едва войдя в кабинет, Шлоссер вызвал начальника дешифровальной группы.

— Докладывайте о ваших успехах, — сказал Шлоссер, когда фельдфебель переступил порог кабинета.

— Господин майор…

— Это не новость, — перебил Шлоссер, — я уже много лет майор. Я вам дал книгу с шифром, а вы не можете расшифровать пустяковые радиограммы. В чем дело?

— Еще не нашли нужную страницу. — Фельдфебель не сводил глаз с расхаживающего по кабинету Шлоссера.

— Как вы ищете?

— Начали с первой, господин майор.

— Боже мой! — Шлоссер вздохнул. — Будем благодарны дуракам: не будь их, мы не смогли бы преуспеть в жизни. Дайте мне книгу.

Когда фельдфебель принес томик, Шлоссер взял у него книгу, сдавил ее ладонями, посмотрел на нее сбоку.

— Подойдите, — позвал Шлоссер, подходя к окну. — Что вы видите?

— Где, господин майор?

Шлоссер поднял взгляд на фельдфебеля.

— Как ваше имя?

— Курт, господин майор.

— Вольно, Курт. Страх — плохой помощник в работе. Смотри сюда, видишь темную полоску, и листы сходятся неплотно. — Он повернул томик боком. — В этом месте книгу открывали чаще, надо быть внимательнее. Иди. У тебя остались целые сутки. Завтра утром радиограммы должны быть расшифрованы.

А сколько осталось времени у него, майора Шлоссера? Что бы сказал отец, узнав, что его Георг, стремясь облегчить свою работу, собственноручно отдал человека в гестапо? Ничего не сказал — генерал не поверил бы. Шлоссер вспомнил сухое лицо отца, жесткую щеточку усов, светлые, чуть слезящиеся глаза. Отец долго противился желанию Георга работать в абвере. Но молодой Шлоссер был увлечен идеями Канариса. Георг мечтал стать немецким Лоуренсом. После долгих споров, под давлением Канариса, обещавшего лично следить за карьерой Георга, генерал сдался.

Шлоссер повертел в руках бутылку коньяку, поставил назад в шкаф. Необходимо быть в форме. В абсолютной форме! Завтра, когда Маггиль привезет русского — Шлоссер старался не думать, что гестаповец может обмануть, — майор абвера должен находиться в отличной форме.

Он предупредил, что вернется часа через два, сел в машину, решил покататься по городу. За рулем он всегда чувствовал себя собранным и сильным, мерное урчание мотора снимало напряжение, подзаряжало энергией. Но на узких улочках Таллинна Шлоссеру было тесно, а когда он выехал за город, его тут же остановил патруль. Офицеры козыряли, извинялись, но стоило разогнаться, как на шоссе появлялся новый мотоцикл. Один раз Шлоссер не обратил внимания на приказ остановиться, его начали преследовать, над лакированным кузовом пропели пули; майор длинно выругался, встал у обочины.

— Извините, господин майор, номер вашей машины нам неизвестен, сказал солдат, возвращая ему документы.

Шлоссер, не ответив, поехал назад в город, остановил машину в узком переулке.

В операции «Троянский конь» наступил решающий этап — надо заставить русского работать. Завтра. Все решится завтра. Шлоссер представил, как, разговаривая с адмиралом, долго будет расспрашивать о здоровье и, между прочим, вскользь, как о само собой разумевшемся факте, сообщит, что имеет прямую связь с Москвой.

Настроение улучшилось, барон оглянулся, неожиданно выяснилось, что он остановился у особняка Лоты. «Что же, надо проверить, все ли готово к приему гостя», — попытался он обмануть себя. Он погулял у дома, придирчиво разглядывая двери, окна, выходящие в небольшой сад. Одноногий садовник копался у клумбы. Сорокалетний фельдфебель абвера прыгал на деревяшке, придирчиво оглядывал свое хозяйство и не мог даже у опытного человека вызвать и тени подозрения. Шлоссер вошел в дом.

В прихожей барона встретил охранник, он неловко поклонился, хотел было вскинуть руку в фашистском приветствии. Шлоссер оглядел косолапого, без нужды одергивающего пиджак парня.

— Ваша должность в доме? — спросил Шлоссер.

— Повар, господин майор!

— Не кричите. Повару полагается быть на кухне, а не торчать у дверей. — Шлоссер прошел в дом.

— Так точно, господин майор, — тяжело дыша над ухом барона, бормотал «повар». — Эльза, наша горничная, неожиданно уехала. Некому встречать гостей.

— Знаю. К вечеру пришлю новую. — Шлоссер остановился на заднем крыльце, навстречу барону из сада выбежала овчарка, оскалившись, обнажила влажные клыки. «Повар» чуть слышно свистнул, овчарка послушно села, но продолжала настороженно коситься на Шлоссера. Он вернулся в дом.

— Хозяйка завтракала?

— Никак нет, господин майор!

— Приготовьте ей завтрак, для меня чашку кофе, — направляясь в гостиную, Шлоссер добавил: — Если не научитесь одеваться, разговаривать и вести себя соответственно легенде, отправитесь на фронт.

«Повар» прихлопнул рот широкой ладонью, готовое сорваться: «Слушаюсь, господин майор», — превратилось в невнятное мычание.

В гостиной никого не было. Шлоссер, не зная, что предпринять, остановился в нерешительности. Послать доложить о св