Гилберт Кийт Честертон - Бэзил Хоу. Наши перспективы [сборник]

Бэзил Хоу. Наши перспективы [сборник] 1332K, 125 с. (пер. Эппле) (илл. Иллюстрации автора) (оформ. Бондаренко) (Честертон, Гилберт К. Сборники)   (скачать) - Гилберт Кийт Честертон

Гилберт Честертон
Бэзил Хоу

Перевод с английского и предисловие Николая Эппле


This edition published by arrangement with A P Watt at United Agents LLP and The Van Lear Agency LLC


В книге использованы рисунки Г. К. Честертона


© by 2000 by The Royal Literary Fund



Романтический герой возвращается домой


Гилберт Кийт Честертон и его первый роман

Гилберт Кийт Честертон – один из самых необычных писателей. Сейчас, особенно в Америке, где три года назад вышел 37-й, последний на сегодняшний день том полного собрания его сочинений, его все больше называют самым недооцененным. Его наследие с трудом укладывается в привычные рамки и определения. Прежде всего потому, что написал он невероятно много и в самых разнообразных жанрах. Наиболее узнаваемым его персонажем считается отец Браун – герой ставших классическими детективных рассказов. Сам Честертон, хотя и был много лет председателем детективного клуба и вместе с Агатой Кристи, Дороти Сэйерс и Рональдом Ноксом разрабатывал канон детективного жанра, считал эти рассказы далеко не самым главным из написанного. Его бесчисленные газетные эссе – кто-то подсчитал, что их почти 7000! – составляют особый жанр английской литературы. Его религиозно-философские трактаты “Ортодоксия” и “Вечный Человек” стали классикой христианской апологетики XX века. Его стихи, почти неизвестные в России, оригинальны и крайне интересны – особенно ни на что не похожие поэмы “О белом коне”, “О святой Варваре” и “Лепанто”. Еще одна важная часть наследия Честертона – его биографии. Биография Диккенса считается лучшей, книга о Фоме Аквинском во многом реабилитировала в глазах современников средневековую схоластику, а о Франциске Ассизском способствовала новому взгляду на католичество в целом. В сонете, написанном на смерть Честертона его товарищем по детективному клубу, священником Рональдом Ноксом, перечислены герои его биографий. Этот сонет лучше всего прочего говорит о методе Честертона-исследователя. Отсутствие дистанции между автором и предметом исследования, которую многие считают столь необходимой, – самая яркая и самая привлекательная для одних и отталкивающая для других черта честертоновского метода:

“Со мной он плакал”, – Браунинг сказал,
“Со мной смеялся”, – Диккенс подхватил,
“Со мною, – Блейк заметил, – он играл”,
“Со мной, – признался Чосер, – пиво пил”,
“Со мной, – воскликнул Коббет, – бунтовал”,
“Со мною, – Стивенсон проговорил, – Он в сердце человеческом читал”,
“Со мною, – молвил Джонсон, – суд вершил”.
А он, едва явившийся с земли,
У врат небесных терпеливо ждал,
Как ожидает истина сама,
Пока мудрейших двое не пришли.
“Он бедных возлюбил”, – Франциск сказал,
“Он правде послужил”, – сказал Фома[1].

Но самый “концентрированный” Честертон – это романы, которых на фоне такой плодовитости немного – всего шесть. Парадоксальность, экстравагантность, неожиданность ходов – все это расцветает в романах буйным цветом. В “Наполеоне Ноттингхилльском” Лондон, разделенный по воле чудака правителя на города-общины, погружается в междоусобные войны, возрождающие давно забытые рыцарские добродетели. В “Человеке, который был Четвергом” заговор террористов-подпольщиков оборачивается чуть ли не тайной творения. “Шар и крест” – повесть о непримиримых противниках, которых неравнодушие к истине среди торжествующего безразличия делает лучшими друзьями, а “Жив-человек” – история возвращения домой как авантюрного предприятия, сулящего многие опасности. В “Перелетном кабаке” рассказывается о прекрасной воине, которой чревата унылая повседневная жизнь, а героя “Возвращения Дон Кихота”, незаметного библиотекаря, величие духа превращает в короля и воина. Романов, как выяснилось, не шесть, а семь, но подробнее об этом чуть позже.


Г. К. Честертон в возрасте 5 лет


Главной особенностью Честертона называют удивительное, только ему свойственное умение соединять парадоксальность со здравомыслием, напоминать, что истина, добро и красота, которые каждый из нас встречает в повседневной жизни, – требуют битвы за них, ежеминутного крестового похода, который, правда, может выражаться в лежании в постели, пении хором или погоне за унесенной ветром шляпой.

Самый известный честертоновский образ – силуэт белого коня на меловых холмах английского Йоркшира из одноименной баллады. Чтобы белый конь мог остаться самим собой, десятки поколений должны были бдительно отчищать поверхность холма от травы, не давая рисунку исчезнуть, – чтобы удержаться на одном и том же уровне добродетели, нужно все время двигаться вперед. Веселая и непримиримая битва с миром.

Его всегда было принято ругать за легковесность, болтливость и пристрастность, а его исследования упрекать в недостаточной верности фактам. Сам Честертон охотно соглашался с этими обвинениями, говоря, что считает себя скорее журналистом, чем писателем. Ему ставили в вину морализаторство и партийность, а когда в 48 лет он вдруг обратился в католичество и стал писать книги в защиту Церкви, – натужный догматизм и идеологизированность. Однако время идет, и выясняется, что легковесные и нестрогие биографии этого “журналиста” переживают множество стремительно устаревающих увесистых ученых исследований, а его партийность и морализаторство оказываются глотком воды живой для нашего времени, мечущегося между крайностями релятивизма и догматизма, несерьезного отношения к своим идеям и серьезного отношения к себе.

В эпоху, крайне настороженно относившуюся к религии, он становится примером верующего, христианина, воина веры. Нелепый, детский, несерьезный, предпочитающий быть предметом насмешек, а не почитания, но при этом горячий полемист и пламенный проповедник, он оказывается самым убедительным образцом верующего интеллектуала. Важнейшее свидетельство, которое можно вычитать из его книг, – о том, что христианство не набор тезисов, никак не идеология, а образ жизни и соединение несоединимого. В год его смерти Папа Римский Пий XI назвал его “защитником веры”, а два года назад Папа Франциск объявил о начале процесса его канонизации.

Честертон в России – сюжет совершенно особый и весьма примечательный. Его начали с увлечением читать и переводить еще в 1920-е годы, видя в его парадоксах и фантастике не столько свободу, сколько лихое отрицание догм. К числу его поклонников относились такие разные люди, как Корней Чуковский, Анатолий Луначарский, Сергей Эйзенштейн. В пору безвременья 1930-1950-х он пропал из виду, слишком был свеж и свободен, и появился снова уже в самиздате 1960-х, в основном трудами Натальи Трауберг – не только переводчика, но таинственным образом и свидетеля и апологета райской Англии Честертона, Вудхауза, Льюиса, Дороти Сэйерс и многих других. За это внутреннее родство в Англии ее даже называли “мадам Честертон”. Стоит найти и прочитать ее многочисленные статьи о Честертоне (в том числе о его восприятии в России), особенно же интересна в связи с содержанием этого нашего издания маленькая, небольшого тиража книжка “Неожиданный Честертон”; в ней в числе прочего есть переводы ранних прозаических фрагментов, написанных примерно тогда же, когда “Бэзил Хоу”.


Рукопись, найденная в сундуке

До конца XX века считалось, что первый роман Честертона – “Наполеон Ноттингхилльский”, написанный, по преданию, для заработка, когда чете Честертонов совсем нечего было есть. Однако в 1989 году вдруг выяснилось, что романов не шесть, а семь, и первый из них был написан за десять лет до “Наполеона” двадцатилетним Честертоном. Его история, история книги, которую держит в руках читатель, началась, как и положено необыкновенным историям, с рукописи, найденной в сундуке.

Дороти Коллинз, секретарь Честертона с 1926 года до его смерти в 1936-м, а затем хранительница его архива, умерла в 1989 году, и архив приобрела Британская библиотека. (Примечательная деталь, характерная для отношений Честертона с его оппонентами и для британской культуры спора вообще: сумму в 200 тысяч фунтов перечислил за архив фонд Бернарда Шоу, одного из наиболее горячих оппонентов Честертона.) Тогда-то при подготовке бумаг к транспортировке был найден сундук, в котором, как считалось, хранились старые профессорские мантии. Но, к удивлению исследователей, под пыльными мантиями обнаружились почти две сотни записных книжек, старых школьных учебников и разрозненных бумаг. По-видимому, эти бумаги были вывезены из родительского дома Честертона после смерти его матери.


Г. К. Честертон в возрасте 17 лет.


Судя по записям Дороти Коллинз, она пыталась классифицировать содержимое сундука, но смерть Честертона и последовавшая затем война – дом мисс Коллинз был превращен в госпиталь, а сама она водила санитарную машину – не дали довести эту работу до конца, и часть бумаг осталась неразобранной. Усложнило классификацию еще и то, что Дороти Коллинз или Франсис Честертон, вдова писателя, пытаясь составить указатель, сложили титульные страницы в одну папку, отделив их от рукописей. После смерти Коллинз многие страницы так и не удалось сопоставить – зато кое-что, напротив, было открыто впервые. Несколько записных книжек, содержание которых Коллинз, не слишком в них вчитываясь, сочла отдельными фрагментами – в списке они обозначены как “Валентин Амьен” и “История трех малюток”, – вместе составили не просто законченный роман, но первый известный нам роман Гилберта Честертона.

Первая из записных книжек, в которых уместилось это произведение, исписана уверенным почерком молодого Честертона, а вторая – бойким курсивом, который он усвоил, посещая занятия по изобразительному искусству сначала в лондонском Университетском колледже, а затем в художественной школе Слэйда, где учился на книжного иллюстратора с 1893 по 1895 год. Отсюда можно с достаточной точностью заключить, что роман, условно названный издателями “Бэзил Хоу”, был написан в конце 1893 или начале 1894 года, то есть автору было девятнадцать или двадцать лет.


Клуб начинающих спорщиков

Как часто бывает с юношеской пробой пера – это рассказ про первую любовь, и рассказ автобиографический. Это подтверждает другое сохранившееся в архиве сочинение под названием “Наши перспективы” – его перевод читатель также найдет в этом издании. Это рассказ о приключениях членов Клуба начинающих спорщиков (Junior Debating Club), организованного юным Честертоном при школе Св. Павла – одной из лучших частных школ Лондона, где писатель учился до поступления в колледж. Формально клуб закончил свое существование, когда друзья покинули стены школы, но они обязательно устраивали раз в год клубный обед. Среди членов клуба были Люсьен Олдершоу, братья Дигби и Вальдо д’Авигдор, братья Лоуренс и Морис Соломон, Эдвард Фордем, Фредерик Солтер, Роберт Вернед, Бернард Лэнгдон-Дэвис, Хуберт Сэмс и Эдмунд Клерихью Бентли. Особенно горячая дружба связывала Честертона с Бентли и Олдершоу.

“Наши перспективы”, в отличие от романа о Бэзиле Хоу, датированы: на рукописи стоит пометка “16 июня 1894 года”. Это своего рода роман-буриме: каждый участник должен был написать по главе, отталкиваясь от написанного предшественником и рассказывая о предполагаемом (несомненно, славном) будущем членов клуба. Честертон исполнял роль главного редактора и “художественного руководителя”, перебеливая написанное другими, снабжая текст иллюстрациями и передавая следующему участнику. Таким образом было написано семь глав, после чего рукопись застряла у одного из авторов и вернулась к Честертону лишь много лет спустя.


Г. К. Честертон – молодой писатель.


Для читателя “Бэзила Хоу” “Наши перспективы” важны тем, что описывают знакомство, любовь и брак почтенного председателя Клуба Гилберта Честертона и рыжеволосой кузины Бентли по имени Гертруда Грэй. Повествование изобилует фантастическими сценами и абсурдными ситуациями, и его, разумеется, нельзя воспринимать всерьез, но оно показывает, что члены Клуба прекрасно знали Гертруду Грэй и ничуть не сомневались, что она непременно выйдет замуж за робкого и худого молодого человека, каким в те годы был Честертон. (Бентли пишет: “Г.К.Ч., когда я его впервые увидел, был необычайно высоким, долговязым мальчиком, с серьезным, даже угрюмым выражением лица, которое очень легко сменялось веселым и счастливым”.) Иными словами, все друзья несомненно читали “Бэзила Хоу” и узнавали в главном герое своего бессменного председателя.


Девушка с рыжими волосами

В большинстве ранних сочинений Честертона персонажи списаны с его знакомых, и во многих, помимо товарищей по Клубу, фигурируют три сестры, несколько раз названные сестрами Вивиан, жившие в Уоррик-гарденз, в Кенсингтоне. Вот как описывает их Честертон в дневниковой записи самого начала 1890-х годов:

Я никогда не мог и даже не пытался признаться себе, которая из трех нравилась мне больше. Но если строгая практичность и хозяйственность старшей, спокойные и изящные цвета ее нарядов, ее широкий и смелый лоб, чья бледность могла соперничать с белизной роз в их саду, если эти почтенные качества Нины вызывали у меня большее уважение, нежели легкомысленность остальных, боюсь, они все же не мешали мне испытывать не меньшую симпатию к ленивому остроумию и неподражаемому чувству юмора Иды, второй сестры и первого книгочея этой семьи; или к Вайолет, поистине восхитительному существу, чей нрав был столь же необузданным и эксцентричным, как буря ее рыжих волос.

Описание трех сестер Грэй, которое два года спустя Честертон помещает в романе, поразительно напоминает эту зарисовку. Также стоит заметить, что описываемая в первой главе встреча происходит, судя по всему, в Лайм-Реджисе, на курорте, который Честертон любил и куда ездил всю свою жизнь.

Несмотря на то что девушка с рыжими волосами продолжала жить на страницах его произведений, Честертон никогда не рассказывал о ее прообразе. Не рассказывала о поре, предшествовавшей их встрече, и Франсис, а после ее смерти найти какие-либо свидетельства о сестрах Вивиан уже не представлялось возможным. Их забвению способствовало то, что колоритный образ трех сестер из живописного лондонского предместья оказался “замещен” сестрами Блогг, которые обрели литературное бессмертие на страницах романа “Человек, который был Четвергом”. И только рыжеволосая девушка нет-нет да появляется в книгах Честертона и после встречи с Франсис (впрочем, писатель предпринимал попытки сделать ее шатенкой, как Франсис, но получалось это не всегда). Сама Франсис, а они с Честертоном познакомились в 1896 году, не любила рассказывать о себе и, тем более, о прошлом Честертона до встречи с ней. Дороти Коллинз всю жизнь была свято уверена, что в образе худощавого молодого человека Честертон изображал Бентли, а не себя, – неудивительно, если учесть, что она всегда знала Честертона, располневшего после свадьбы, человеком-горой, тогда как Бентли сохранил свой худощавый облик на всю жизнь.

Единственная зацепка – любовное стихотворение Честертона 1890-х годов, столь проникновенное и трагическое, что оно, по-видимому, проливает свет на печальную развязку этой любовной истории. Судя по всему, общение с семейством Вивиан было прервано естественными причинами: в условиях викторианской Англии молодой человек, не имеющий стабильного источника дохода, не мог предложить девушке руку, а стало быть, и настаивать на сохранении отношений.

Написанные в эти же годы сочинения позволяют определить, что прообразом Валентина Амьена послужил Роберт Вернед, погибший на фронте Первой мировой и воспетый Честертоном в образе поэта-рыцаря.

“Бэзил Хоу” важен и интересен тем, что все другие известные нам сочинения Честертона написаны счастливым семьянином, тогда как часть жизни до брака с Франсис была надежно скрыта от анализа, напоминая о себе лишь проходящим через наследие Честертона образом девушки с рыжими волосами, роднящим его с кельтской традицией, с магией и феями. Чем удивляться, различая в сухом и ястребиноликом Бэзиле человека-гору Честертона, стоило бы скорее припомнить шутку, что в каждом толстом человеке скрывается тонкий, отчаянно стремящийся вырваться наружу.


Последний взрослый роман

Стремление к отрезвляющим парадоксам, умение поставить все с ног на голову, чтобы ярче высветить должное положение вещей, видно уже в этом романе – прежде всего в последней сцене, где любовь как родство душ предстает чем-то крайне парадоксальным в сравнении с “обычной” любовью с первого взгляда и именно в этой парадоксальности обретает ценность. Те же, кто читал “Жив-человек”, узнают в пронзительной, почти сказочной сцене из последней главы, когда промокшего и неприкаянного Бэзила приглашают в тепло дома, к камину, в единственно интересующее его общество, возвращение домой Инносента Смита из романа “Жив-человек”, превратившееся в отчаянную и рискованную авантюру.


Г. К. Честертон – классик английской литературы.


Если попытаться выбрать наиболее существенное качество Честертона как писателя и мыслителя, скорее всего, окажется, что качество это – смирение, отсутствие гордыни. Не случайно именно об опасности гордыни он говорит в эссе “Если бы мне дали прочитать одну проповедь”. Такое смирение было в нем самом, в его тщательно создаваемом образе нелепого и эксцентричного чудака, к которому никак не получается отнестись серьезно. Есть оно и в его книгах, герои которых – странные, так и не повзрослевшие дети вроде отца Брауна, лавочника Адама Уэйна или библиотекаря Майкла Херна, деревенщины Эвана Макиэна, просто чудака Инносента Смита, неизменно торжествующие над гордым и серьезным взрослым миром. Впрочем, часто, как в “Возвращении Дон Кихота”, это торжество поражения. И даже если кое-кто из них вроде детектива Сайма или капитана Дэлроя тянет на героя в привычном смысле слова, они слишком фантасмагоричны, чтобы отнестись к ним серьезно. С этим тесно связано и кредо Честертона: “Быть серьезным в отношении к своим убеждениям и несерьезным в отношении к себе” – эхо этой мысли есть и в романе о Бэзиле Хоу. Это качество как будто всегда сопутствует Честертону и его героям, но особенность его первого романа в том, что он дает нам увидеть: чудаковатость и несерьезность по отношению к себе не есть нечто само собой разумеющееся, врожденное и полученное безо всяких усилий.

В одном из эссе, рассказывая о молодости Честертона, Наталья Трауберг замечает, что свадебная фотография 1901 года “последняя, где можно еще надеяться, что у него будет взрослая внешность”. То же самое можно, перефразируя, сказать о романе “Бэзил Хоу”: это последний опыт Честертона, который позволял надеяться, что из него мог бы получиться “нормальный” викторианский или поствикторианский романист. Бэзил Хоу тоже чудак, он не обращает внимания на условности и сыплет странными остротами, но мы видим, что эти чудачества – маска, скрывающая внутреннюю драму романтического героя. Мы не знаем, что творилось в душе у автора, когда он создавал Бэзила, и что случилось позже, после разрыва с девушкой с рыжими волосами, да и не наше это дело. Но имея возможность сравнить двух Честертонов, мы видим, что мир Честертона зрелого – другой, торжествующе чудаковатый, и смирение его героев больше не надрывно, а радостно и, на удивление, цельно. Юношеский роман Честертона позволяет увидеть, что эта цельность и это смирение сродни жизни семени, которое не может прорасти, если не умрет.


Н. Эппле



Книга первая


Глава 1
Зритель и драма

Длинный, загорелый и очень худой молодой человек, даже слишком молодой для черного фрака и импозантного цилиндра, которые он носил, впрочем, безо всякого щегольства, стоял, перегнувшись через серый каменный парапет набережной, над всклокоченным уголком Немецкого моря[2]. Взгляд его, однако же, был устремлен не на шумевшие внизу буруны, а на сменявшие друг друга, то накатывавшие, то отступавшие, пестрые и веселые людские волны. Мечтательная сосредоточенность, с какой он созерцал их, выдавала в нем меланхоличную натуру. Наконец, его внимание привлекла сцена, которая и послужит прологом к нашему рассказу. И вот что он увидел. На желтом песке широкого прибрежного склона сидели, а точнее полулежали, две очень живые девушки в белых летних платьях и с правильными чертами – явно англичанки. Их открытые обаятельные лица свидетельствовали о благополучии, прямодушии и благородном воспитании.

Та, что постарше – ее лицо было бледнее, а брови и подбородок прочерчены резче, – рассуждала о чем-то серьезным и деловым тоном с примесью раздражения, а ее визави лишь изредка вставляла слово. Всякий, кто знаком с особой манерой общения, отличающей членов большой семьи, мог бы по одним интонациям собеседниц догадаться, что они обсуждают не что иное, как собственную младшую сестру. Их ничуть не смущало, что невольная (или, напротив, вполне сознательная) причина их недовольства, гибкая длинноногая девушка лет четырнадцати с буйной копной огненно-рыжих волос, раздуваемых морским ветром, стояла здесь же, в трех футах от них. В ее чертах, таких же открытых, как у сестер, сквозила дерзкая непокорность, а в слегка надутых губах читалось едва заметное высокомерие.

– Мне кажется, Маргарет, – говорила старшая из девушек своей соседке, которая сидела, уткнувшись в книгу, – ты могла бы сказать хоть пару слов, ты ведь видишь, я прямо выбиваюсь из сил.

Маргарет с ленивым восхищением посмотрела на сестру.

– Конечно, вижу, милая, – сказала она миролюбиво. – Но что толку спрашивать меня? Я полностью согласна с тобой насчет Гертруды. Мне совсем не нравится, как она себя ведет: то бесится до слез, то смеется до истерики. Это неразумно. Мне не нравится ее жеманство, надменность, а эта ее подруга Сесиль Флери – просто дурочка. Но если даже ты не можешь ее образумить, что уж говорить обо мне. Ты прямо создана для того, чтобы управляться с людьми и хлопотать о других ради их блага. А я создана, чтобы читать эту книжку, по крайней мере, ближайшее время я посвящу именно этому. Будь добра, дорогая, оставь меня в покое.

И она вновь погрузилась в чтение. Старшая сестра снова заговорила, причем так назидательно, точно читала лекцию:

– Видишь ли, дело не только в том, что она ведет себя как ей заблагорассудится и путается с этой Сесиль – безусловно, крайне неприятной девицей.

С ней вообще не стоило бы заводить знакомства. Всему этому непременно нужно положить конец и как можно скорее. Но ее дикие выходки так внезапны и так ужасны, что мне иногда кажется, она в конце концов действительно сойдет с ума. Доходило до того, я видела это собственными глазами, что она с безумными криками каталась по полу своей комнаты. Многие соседи уже боятся ее, но меня она своими штучками не напугает. Вопрос лишь в том… Нет, ты только посмотри!.. Гертруда! Гертруда, слезай оттуда немедленно!

Решительная старшая сестра, вскочив на ноги, в крайнем волнении взывала к строптивой младшей, которая, к ее ужасу, вскарабкалась на сложенный из огромных камней уступ волнореза и, пританцовывая, прогуливалась там, где прибой захлестывал его основание. Над нею возвышалась гладкая стена, а под ногами пенились гребни волн, но дерзкая девушка подошла к оконечности уступа, нависшего над бурлящей внизу водой. При всей отчаянной отваге ей было уже не по себе, но в ту минуту, когда она решила двинуться назад, она услышала голос сестры, которая властно требовала вернуться. В ответ Гертруда разразилась яростным, почти демоническим смехом и ринулась вперед, усугубляя свое и без того опасное положение.

– На тебя все смотрят! – причитала Кэтрин, умело напирая на самолюбие сестры. Ответ эквилибристки заглушила нахлынувшая волна, однако едва ли стоило сомневаться, что он не отличался особенной любезностью. Дойдя до самого края омываемого волнами и заросшего водорослями уступа, сумасбродка словно бы невзначай обернулась к сестре и состроила гримасу. В этот момент она поняла, что начавшийся прилив отрезал ей путь к отступлению. Сестра снова и снова обращала к ней все более отчаянные, но от этого не менее разнообразные и убедительные призывы.

В груди у Гертруды страх боролся с высокомерием, когда она услышала, как спокойный голос у нее над головой произнес, словно сожалея о собственной навязчивости:

– Прошу меня простить, но если вы не склонны топиться, – что делать, все мы суеверны, – я бы советовал вам забраться наверх.

Эта несколько загадочная фраза была произнесена крайне меланхоличным тоном, скрывшим на мгновение ее замысловатый комизм, и Гертруда, скользнув взглядом вдоль отвесного склона стены, увидела прямо над собой смуглое ястребиное лицо и перевесившиеся через парапет черные локти уже описанного нами молодого человека. Несмотря на свое замешательство, она в ответ рассмеялась и спросила, как он себе это представляет.

– О, – все так же угрюмо ответил он, – мы могли бы назначить встречу на полпути. Я, со своей стороны, обещаю быть.

С этими словами мрачный и чопорный молодой человек молниеносным движением ловко перекинул длинные ноги через парапет и буквально повис в воздухе, одной рукой ухватившись за край ограждения, а носком ноги нащупав невидимую точку опоры.

– Вы позволите пригласить вас на танец? – проговорил он, протягивая ей свободную руку.

Гертруда, давясь от смеха, вцепилась в нее, и вдруг он резко поднял девушку и водрузил, целую и невредимую, на наводненную людьми набережную. Заняв свое прежнее место, он отпустил какой-то невнятный эксцентрический комментарий и вот уже снова стал неотличим от других гуляющих, являя собой образец сухой и предупредительной респектабельности.

Но тут перед ним оказались две старшие сестры, и он, слегка приподняв шляпу, робко попятился. Если бы Гертруда решила (впрочем, это маловероятно), что, принимая помощь незнакомца, она вела себя непозволительно и поставила под удар репутацию сестер, она бы ошиблась. У них не мелькнуло подобной мысли: они были исполнены искренней симпатии и благодарности, потому что были разумны и бесхитростны, как и подобает детям. Ибо они во многом оставались сущими детьми, хотя обеим уже минуло семнадцать. Таково одно из достоинств, а может быть, недостатков, хорошего воспитания.

– Мы должны поблагодарить вас за помощь Гертруде, – с чувством проговорила Кэтрин. – Это было так любезно с вашей стороны.

– Ах… Я вообще очень хороший и добрый человек, – печально ответил незнакомец. – Паства же моя не знает меня. Но близится время обеда, и надлежит мне быть дома к чаю. Гринкрофт-сквер к этому часу могла забрести уже довольно далеко.

Первая сестра быстро взглянула на него, вдруг перестав смеяться над его парадоксами.

– Как, вы знаете Гринкрофт-сквер? – спросила она.

– Мы более-менее знакомы, – невозмутимо ответил он. – Насколько я понимаю, некогда там останавливался кое-кто из моей родни. Собственно говоря, тот, кто долгое время занимал положение моего отца. Эту должность я опытным путем нашел совершенно необходимой для моего существования. Она вакантна вот уже несколько лет. Теперь я выполняю все обязанности самостоятельно, за исключением разве что прерогатив кузины, каковую я однажды случайно повстречал на лестнице. Именно ей, если не ошибаюсь, теперь принадлежит дом.

Маргарет, все еще смеясь и не скрывая удивления, внимательно всматривалась в смуглые, странно привлекательные черты незнакомца, и наконец спросила, на какой стороне площади он живет.

– На внутренней, – устало ответствовал он. – Имя же моей кузины, как мне удалось выведать у нее на условиях конфиденциальности, Флери.

– Флери! – тотчас же воскликнула Гертруда, вспыхнув от удовольствия. – Так значит, вы знакомы с Сесиль!

Кэтрин, хоть и была слишком хорошо воспитана, чтобы выговаривать своей сестре на людях, невольно вздрогнула и слегка прикусила губу при упоминании имени ее несносной подруги, которая и в самом деле была взбалмошной и капризной кривлякой. Гертруда взглянула на сестру, и в ее глазах вспыхнул озорной огонек.

– Я так рада, что мы повстречали кузена Сесиль. Мы с ней подруги. Да, дорогие, будьте уверены: завтра я непременно с ней увижусь. Мы живем в соседнем доме. – И высоко вскинув голову, так что ее огненные локоны рассыпались по плечам, она зашагала домой, а за ней с ворчанием поспешили сестры.


Глава 2
История трех малюток

Семейство Грэй, с тремя представительницами которого читатель имел удовольствие познакомиться в предыдущей главе, было превосходно воспитанным семейством. Они были именно хорошо воспитаны, а не просто упитаны, испытаны и уж точно не пропитаны насквозь новейшими тлетворными веяниями, в отличие от образованной на современный лад молодежи, лишь шапочно знакомой со своими родителями. Хорошее воспитание – нечто прямо противоположное привычной строгости. Если послушать кого-нибудь из тех экзотически суровых отцов семейств, которые встречаются еще время от времени, придется с большой вероятностью заключить, что они безразличны к своим детям, зато всегда не прочь заложить за воротник. Действительно хорошее воспитание состоит в том, чтобы дети естественно и непринужденно принимали разумные правила и установленные обычаи, так что в чистом и честном детстве закладываются основы доброго нрава. В девяти случаях из десяти эта система, или скорее атмосфера практического добронравия, действует безукоризненно. Но встречается меньшинство, люди особого склада, в отношении которых она бессильна и которым требуется нечто большее. В известном смысле этому и будет посвящена наша книга.

Принято считать, что автор обыкновенно ведет повествование словно бы изнутри одного из героев, но извне по отношению ко всем остальным. Он взирает на происходящее глазами того или иного действующего лица, тогда как других персонажей, быть может, куда более важных, выстраивает, как наблюдатель, на основании внешних данных. Высокий и вечно подавленный молодой человек, выступавший сначала наблюдателем, а затем участником сцены, которую мы сочли показательной для отношений между сестрами, при всей своей проницательности, смог бы куда лучше понять происходящее, будь у него возможность хоть немного узнать их историю и заглянуть в их детство. Наш герой, однако же, был лишен этого преимущества, коим в полной мере может наслаждаться читатель, ибо в те дни он, странный, беспокойный, задумчивый и щуплый ученик частной школы, находился далеко от семейства Грэй. Эту семью, которой суждено было оказать столь существенное влияние на его жизнь, он повстречал, когда характеры ее членов уже в известной степени сформировались.

Те недалекие и, решимся предположить, наверняка неженатые философы, что называют младенцев “чистым листом”, отказывая им в данных от рождения свойствах ума и характера, наткнулись бы на шесть суровых возражений в виде трех пар устремленных на них глаз невинных малюток, сидящих рядком у стены детской. Кэтрин, старшая из них, была тогда пятилетним карапузом, пухлым, смуглым и смахивающим на японца. В ее лице не было еще той бледности, что позднее появится от неустанных домашних забот и бурной общественной деятельности с утра до ночи. С ранних лет серьезная и рассудительная, всегда в аккуратненьком платьице и с безукоризненно уложенными волосами, она держалась с важностью маленькой домоправительницы. В играх и забавах детской она всегда верховодила и распоряжалась, часто к неудовольствию подруг. При этом Кэтрин, вне всякого сомнения, была наделена сильным характером и, топая маленькой ножкой или внезапно сжимая кулачки, ясно давала понять, что добьется своего. Но, при всей горячности нрава, она была исключительно доброй девочкой, бесстрашной, честной и умеющей забывать о себе – свойство крайне ценное в большой семье. В то время, к которому относится наше повествование, об этих качествах можно было судить лишь по косвенным признакам, но все они, в сочетании с задумчивостью – не сонной, но деловитой, – отчетливо читались во взгляде ее круглых, темных, чуть прищуренных глаз.

Второй ребенок, Маргарет, была всего на год младше своей сестры. Еще круглее, чем та, с пронзительными голубыми глазами, она одаривала собеседника улыбкой, свидетельствующей о высочайшем, почти нездешнем блаженстве, достойном достигшего нирваны буддиста. Эта улыбка не покидала ее губ ни при каких обстоятельствах, и никто не в силах был обнаружить источник ее невозмутимого довольства. Она была невероятно добродушна и имела обыкновение после долгого мечтательного молчания отпускать уморительные и при этом совершенно невинные замечания. Это все, что нам пока о ней известно.

Природа, начисто лишившая Маргарет пылкости и самолюбия, отличавших ее старшую сестру, казалось, решила отыграться, соорудив характер третьей девочки исключительного из вышеназванного материала. Надо полагать, первые год или два своего существования она большую часть времени пронзительно орала, и у гостей складывалось впечатление, что она так и была создана с широко открытым ртом и легионом бесов внутри. Но, поскольку старшие сестры переболели тем же, хоть и в смягченной форме, взрослые вели себя с ребенком спокойно и внимательно, и первые шумные годы благополучно остались в прошлом, не сказавшись на здоровье и характере девочки. Вскоре, однако же, обнаружилось, что она была настоящей фурией. Ее неистовство принимало самые непредсказуемые формы, столь же необузданные, сколь и своеобразные. Одно время она вела себя совсем как дикая кошка, готовая наброситься на всякого, кто ненароком задевал ее, – визжала, царапалась и кусалась, словно защищая свою жизнь. И хотя этот бурный период также вскоре миновал, он не прошел бесследно, о чем временами напоминал взгляд, нет-нет да и вспыхивавший колючим огнем. Ее огромные глаза даже в детстве были совершенно необыкновенными. Не лазурно-голубые, как у Маргарет, и не глубокие темно-синие, как у Кэтрин, но серо-зеленые, они то заволакивались серо-голубым туманом, то сверкали бешеными бледно-зелеными искрами, отражая тысячами оттенков стремительные перемены настроения своей обладательницы. В какой-то момент ею вдруг овладела неуемная страсть к проказам – особенно она любила запирать двери и прятать ключи; но и это со временем прошло. Затем она приобрела безумную привычку убегать и теряться. Четырежды отправлялись ее искать и находили в одном случае на улицах Лондона, в трех других – за городом, на голых и безлюдных холмах, излюбленном месте ее игр. Сестры, на которых, ввиду литературных занятий их матушки, лежала большая часть забот по дому, тщетно пытались ее урезонить. В ней, казалось, не было ни капельки рассудительности, ни малейшей тяги к порядку или представления о долге, к которым они могли бы воззвать. К тринадцати годам Гертруда превратилась в безрассудного и насмешливого сорванца с огненно-рыжими волосами и пронзительным голосом. Как раз в это время она вступила в четвертую фазу своего развития, в некотором смысле наиболее зловещую. Она стала молчаливой, мрачной и безразличной ко всему. Весь последний год она беспрестанно хандрила.

Проницательные родственники были не на шутку напуганы этой переменой и гадали, чем обернется столь опасный затвор для столь несдержанной натуры. Именно в эту пору нелюдимого брожения соков, недоброе для любого ребенка время, ее стали замечать в обществе француженки Сесиль Флери, красивой и глупой девочки, чье присутствие, факт, как могло бы показаться, незначительный, знаменовало важную и страшную перемену. Никто не знал, как именно это произошло: повесть о том мизантропическом молчании никогда не была рассказана, но в одночасье Гертруда Грэй распрощалась с эдемом безмятежного детства, с его непринужденным довольством и милосердной строгостью, и сделалась обычным глупым подростком. Она вкусила заветного яблока и стала, как Сесиль, ибо познала добро и зло.

Духовное родство могло бы и это обратить во благо, но такое родство не передается с хорошим воспитанием, даже в самых лучших его проявлениях.


Глава 3
Героев наконец представляют друг другу

По огромной, нарядной и пыльной гостиной дома Флери на Гринкрофт-сквер, типичного жилища увядшей аристократической семьи, брели две девушки, заключив друг друга в те нелепые объятия, что свойственны ранней девичьей дружбе, и огненный ореол волос Гертруды пылал рядом с длинными черными локонами ее подруги Сесиль. Трудно сказать, почему они выбрали именно такую манеру общения; они все время держались вместе, судача о всем на свете, но Гертруда не любила свою подругу, если понимать под этим сколько-нибудь серьезные переживания, а Сесиль вела себя с нею скорее надменно и в то же время несколько ее побаивалась. Мы не станем злоупотреблять расположением читателя, пересказывая все то, что щебетала мисс Флери; да и сама Гертруда улавливала из ее речи лишь отдельные фразы. У нее было обыкновение впадать во внезапную задумчивость, почти транс, и слышать лишь обрывки обращенных к ней речей. На этот раз Сесиль говорила о джентльмене, друге ее брата, который мало интересовал Гертруду. Ревнивое тщеславие и жажда всеобщего восхищения были наихудшими проявлениями легкомыслия, которое сильно вредило ее от природы добродетельной натуре.

– Он очень забавный, – говорила Сесиль, – и совсем, совсем не такой, как все. Он никогда не делает комплиментов, зато отпускает странные замечания, понять которые совершенно невозможно. Тебе, милая, обязательно нужно его увидеть. Я вас познакомлю. У него темные волосы и голубые глаза – их выражение никогда не меняется. Одевается он с большим вкусом, но, кажется, будто сам не помнит, что надел. Думаю, сейчас он как раз в саду.

Как мы уже сказали, Гертруда улавливала лишь кусочки этого подробного описания, но последняя фраза пробудила в ней любопытство, едва ли не самую безудержную страсть ее натуры, и она с готовностью отозвалась:

– Так пойдем посмотрим на него!

– О нет, нет, – поспешно ответила Сесиль, тут же начав перечислять причины, по которым это сейчас совершенно невозможно, но ее прямодушная собеседница никак не могла взять в толк ее объяснения.

Если уж Гертруда загоралась чем-то, действовала она не в пример решительнее своей подруги: не удостоив ее ни единым словом, кинулась к двери и летящими шагами направилась к лестнице в сад. Там она вдруг остановилась как вкопанная, почувствовав прилив обиды и злости. Прямо перед ней на длинном бревне восседала, погрузившись в чтение, высокая и гибкая, почти змееподобная фигура с длинным лицом – ее недавний знакомец с набережной, который, как она тотчас же вспомнила, назвал себя кузеном семейства Флери.

Она ощутила внезапное и не вполне объяснимое раздражение. Девушка смутно чувствовала, что характер и повадки Сесиль не имеют ничего общего с этим угловатым и странным человеком. Тот уже вскочил на ноги, поспешно приветствуя ее, а Сесиль, поравнявшись с ними и приосанившись – она умела, когда нужно, выглядеть по-настоящему элегантно и даже царственно, – представила ей мистера Бэзила Хоу.

– Нам уже доводилось встречаться с мистером Хоу, – проговорила Гертруда с многозначительной улыбкой.

– В самом деле, доводилось, – очень серьезно ответил Хоу. – Надеюсь, с вами все благополучно?

– О да, – смеясь, отвечала Гертруда. – Надеюсь, мы сможем увидеть вас снова?

– В этом не может быть никаких сомнений, – сухо сказал Хоу. – Строго говоря, вы даже сможете рассмотреть меня достаточно подробно. И я рассчитываю показать себя в более дружественном свете, чем в тот раз, когда вам пришлось, по пословице, выбирать между джентльменом из преисподней и морской пучиной. Но не отрываю ли я вас от важной беседы? – поспешно добавил он. – Сам я так ленив, что у меня почти ни на что не остается времени. Не хотите ли прогуляться по саду? Улитки в этом году просто восхитительны. Они так сообразительны и проворны, нам есть чему у них поучиться! Но вы, кажется, предпочитаете цветы, мисс Флери.

– О, я обожаю цветы, – мечтательно проговорила Сесиль, вкус которой, как у большинства глупых людей, не отличался притязательностью.

– Я и сам частенько так делаю, – невозмутимо ответствовал Хоу. – Но, если глаза меня не обманывают (а эта пара служит мне на удивление исправно), вот и сестры мисс Грэй, в обществе галстука, в чьих тесных объятьях я отчетливо различаю моего кузена Люсьена.

Худой и изможденный молодой человек в повязанном по последней парижской моде шейном платке и светло-сером костюме – правильные черты лица, бесцветные глаза, холодная ухмылка – сделал шаг вперед и протянул горсть пальцев Гертруде и Хоу. В первом случае пальцепожатие было встречено с детской стыдливостью, все еще довольно сильной в ее натуре, а во втором – с самой искренней сердечностью, всегда столь заметной в этом молодом человеке. Ни с кем, даже с Сесиль и Люсьеном в самых неприглядных их проявлениях, он не терял своего суховатого добродушия. В этот момент к ним подошли Кэтрин и Маргарет в компании тетушки, статной и величественной дамы шестидесяти лет с изысканной короной седых завитых волос, и все вместе были представлены сумрачному и обходительному юноше.

– Видите ли, – говорила Кэтрин, обращаясь к Хоу, – мы собирались на небольшую прогулку вдоль реки к Дартвудской лощине. И будем очень рады, – добавила она, движимая искренней сердечностью и благовоспитанностью, – если вы к нам присоединитесь. Вы же знаете Дартвудскую лощину, мистер Хоу?

– Там прошло мое детство, – с готовностью отвечал он, – и счастливейшие годы семейной жизни! Дартвудская лощина, ну конечно, – а кстати, где это?

– Примерно в трех милях вверх по реке, – с улыбкой отвечала Кэтрин. – Мы уже бывали там раньше.

– Я раньше никогда там не бывал, – отвечал Хоу, печально глядя вдаль, – но с величайшим удовольствием отправился бы туда снова. В самом деле очень любезно с вашей стороны, что вы спрашиваете меня об этом, особенно учитывая тот факт, что я не в силах пригласить вас на прогулку в свой собственный дом. Однако если вы скажете, в какой именно день вы думаете туда отправиться, возможно, я бы и сам его выбрал.

– Что ж, – сказала Кэтрин в своей обычной деловитой манере, – мы собирались послезавтра. После праздников на реке не так людно. Завтра не получится – у Гертруды урок пения… Да, Гертруда, ты должна пойти на урок… И будь так добра, избавь меня от своих “не хочу”… А потому, как видите, все будут свободны в субботу. Могли бы вы быть у нашего дома в десять, мистер Хоу?

– Конечно, мисс Грэй, – был ответ.

Незначительное замечание торопливой сестры пробудило в Гертруде настоящую бурю неутолимых и неизъяснимых переживаний из тех, что обратили ее детство в бесконечную череду безумных выходок. Она с яростью выжидала удобного случая, чтобы отомстить.

– И разумеется, – сказала она с торжествующей улыбкой, – Сесиль отправится вместе с нами.

Кэтрин нахмурилась, но спокойно выдержала испепеляющий взгляд своей сестры.

– Разумеется, – царственно ответила она.

– О, как чудно! Вы, должно быть, так рады, – воскликнула Гертруда, и ее глаза вспыхнули злорадством. Кэтрин, в душе которой под бдительным надзором ее железной воли, светской выучки и всепобеждающей совестливости теплилась искра того же самого огня, резко развернувшись, сказала Хоу:

– Сейчас, пожалуй, нам пора домой. Так не забудьте: в десять часов! Доброго утра.

– Доброго утра, если вам угодно, – ответил он. – Не стану вас более задерживать, у вас ведь наверняка много ненужных дел, которые всегда отнимают столько времени. Со своей стороны, я должен вернуться к лежанию на траве, которое я так безответственно оставил. Доброго утра.

И поспешно приподняв свою большую черную шляпу, молодой человек размашистым шагом устремился прямо по газону, а все остальные направились в противоположную сторону. Но прежде чем они скрылись из виду, Хоу, обыкновенно столь независимый от любого общества, что, держась со всеми с искренней предупредительностью, никогда не искал продолжения завершенного разговора, быстро обернулся и посмотрел на компанию, с которой только что распрощался. На какое-то мгновение его взгляд задержался на легкой и прямой девичьей фигурке, увенчанной великолепным нимбом огненных волос, в мрачном одиночестве следовавшей за своим суматошным семейством.


Глава 4
Немного о смесях и взрыв

Легкая гребная лодка с безмятежной компанией на борту скользила среди блестящих на солнце речных отмелей, расчерченных тенями вязов и ив, где-то под Дартвудом. На сиденьях у кормы располагались четыре дамы, одна в летах и три молодые, две из которых, светловолосые, приходились друг другу сестрами, а темноволосая явно была гостьей. Третья из сестер сидела на веслах вместе с бледным улыбающимся молодым человеком, одетым во все белое, тогда как наш недавний знакомец, тонкий, с вытянутым и загорелым лицом, по-прежнему облаченный в свой всегдашний черный костюм, с замечательной ловкостью направлял лодку к берегу. В пяти футах от берега темная и прямая фигура внезапно дернулась и произвела невероятный прыжок, приземлившись на твердую почву и потянув за собой веревку.

– Я всегда полагал, что наилучший способ добиться устойчивости лодки, – заметил он с ученым видом, – это пришвартовать к ней берег. Тогда она будет вести себя очень смирно. Разрешите вам помочь, мисс Грэй?

Но Кэтрин с сестрами самостоятельно и без малейших затруднений спрыгнули на берег, тогда как мисс Сесиль Флери, чтобы медленно и грациозно ступить на землю, потребовалась вся возможная помощь.

– Мне всегда так трудно выбираться на берег, – проворковала она, обращаясь к Хоу.

– Мне тоже, – ответил он, хотя эти слова, вызванные неизменной привычкой со всеми соглашаться, вопиющим образом контрастировали с только что произведенным маневром. – Куда проще выбираться в воду. Куда же мы направимся теперь, мисс Грэй? Наша жизнь и свобода в ваших руках. Скажите же свое веское слово!

– Ну, я думаю, – сказала Кэтрин, с готовностью принимая на себя ответственность, которую так учтиво возлагал на нее Хоу, – я думаю, сначала нам лучше отправиться к аббатству. Там есть гробница святого и интересные барельефы. А затем мы вернемся сюда и перекусим.

– Я подумал о том же самом, – живо подхватил Хоу, – сразу же, как только вы это предложили. В свое время я и сам был святым. – Это загадочное замечание заставило кое-кого из присутствующих тихонько рассмеяться. – Хотя могила всегда в нашем распоряжении, все же перекусить лучше после, вы правы. Поспешим же к гробнице, дабы немного развлечься. Есть ли там кости, мисс Грэй?

– Боюсь, что нет, – смеясь, ответила Кэтрин.

– Ну да, этого следовало ожидать, – вздохнул он с сожалением. – А то я был бы не прочь кое-что позаимствовать. Видите ли, сейчас я вынужден обходиться своими.

С этими словами он скромно отступил на шаг, завязав непринужденную беседу с Маргарет. Все его новые знакомые искренне, хоть и с некоторым недоумением, симпатизировали этому забавному молодому человеку, но Гертруда, в большей степени, чем сестры, склонная задумываться над своими чувствами, начинала удивленно присматриваться к отдельным чертам его характера. И вот что она заметила: при всей сухости и угрюмости он никоим образом не был молчалив и его никак нельзя было упрекнуть в нелюдимости. Он радовался обществу своих спутников и с удовольствием без умолку беседовал то с одним, то с другим в своей обычной сумасбродный манере. Едва ли не единственное из слышанных ею замечаний, в котором был хотя бы оттенок серьезной мысли, звучало примерно так: “Я не верю в Великих Молчальников. Если человеку в самом деле есть что сказать, нечто по-настоящему новое, важное или занятное, он естественным образом стремится избавиться от этого знания как можно скорее”. Всю дорогу до аббатства он осаждал слух то одного, то другого собеседника нелепыми рассуждениями, которые выглядели бы полнейшей чушью, возьмись кто-нибудь их записать, но исполнялись особой причудливой осмысленности в момент произнесения. Поскольку свойственная ему безудержная и беспристрастная обходительность сыграла свою роль в последовавшей вскоре драме, постараемся передать некоторые его реплики в виде кратких драматургических зарисовок.


Хоу (поравнявшись с Маргарет). Мисс Грэй, знаком ли вам пункт нашего назначения, или, осмелюсь даже сказать, всеобщего отдохновения, к которому мы держим путь?

Маргарет. О, да… Мы часто туда выбираемся… (Со смехом.) Но, как правило, все время забываем дорогу.

Хоу. Вот как. Думаю, вам стоило бы брать с собой ваш изящный сервиз и ужинать прямо на месте. А есть ли в этом аббатстве гид? Видите ли, я хотел бы просить вас о некоем одолжении… Если вы вдруг заметите, что я собираюсь его прихлопнуть (я часто поступаю подобным образом с экскурсоводами, это выходит как-то само собой), я был бы очень благодарен, если бы вы всего-навсего обратили на это мое внимание… знаете ли, как-нибудь напомнили мне. А если я все же невзначай изувечу его во владениях святого, вы могли бы пригласить его на наш пикник – не святого, разумеется, он-то уже отправился на тот Блаженный Пикник, где нет необходимости в провианте, а экскурсовода. Будьте так любезны, и я буду благословлять ваше имя до конца своих дней.

Маргарет (лениво улыбаясь нелепости сказанного). Хорошо, но не стоит начинать прямо сейчас. Благословения обычно такие длинные. Что же до приглашения гида на пикник… только представьте, каково слушать все эти утомительные рассказы об окне, пробитом нынешним герцогом, и вешалке для шляпы, сооруженной предыдущим, когда у вас на уме только апельсиновые дольки. Вы напоминаете мне сэра Роджера из Коверли.

Хоу. У нас были, некоторым образом, общие предки. Но вы же не станете обманывать меня (это цитата). Я знаю, какой абзац вы имеете в виду в записках человека, кого не прихоть, но суровый долг заставляет меня именовать '"достойным рыцарем”. (С этими словами Хоу продолжил декламировать длинный кусок из “Наблюдателя”, к огромному удовольствию Маргарет, которая читала всего Аддисона[3] и была от него в совершеннейшем восторге.)

Маргарет (с улыбкой). У вас блестящая память, мистер Хоу.

Хоу (пренебрежительно). Да, довольно замечательная, не правда ли? Я потерял ее несколько лет тому назад. (Оглядываясь по сторонам.) Прошу прощения, мисс Грэй, что позволяю себе перейти на личности, но взгляните на вашу младшую сестру. Что с ней такое?

Маргарет (с усталой улыбкой, в которой читалась снисхождение). Ах, этого никто из нас не знает, мистер Хоу.


В эту минуту Гертруда неслась за ними подобно дикому зверю. Ветер, девственная природа и лесные заросли всегда действовали на нее опьяняюще, и когда девушка приблизилась к ним нетвердыми шагами с охапкой диких цветов в руках и разметавшимися по плечам огненными волосами, она была очень похожа на исступленную дриаду. Увидев Хоу, она чуть заметно вздрогнула и застыла, впившись в него глазами. Он приблизился к ней так невозмутимо, будто встретил ее на светском приеме. За этим последовал довольно странный разговор.


Хоу. Мисс Грэй, позволите ли вы мне взглянуть на этот красный цветок? (Она молча исполнила его просьбу.) Благодарю вас. Честно говоря, я подумывал о том, чтобы приобрести жилет именно такого цвета и покроя. Вполне невинная мысль, мне кажется. Смотрите-ка, у вас тут прекрасный образец дояркиного капора.

Гертруда (она уже начинала разбираться в интонациях и фразах мистера Хоу, так что нечто в его голосе заставило ее проговорить с озорной улыбкой). Думаю, этот цветок называется совсем не так.

Хоу (заинтригованно). В самом деле? И я так думаю. Но какие удивительно поэтические имена дают цветам сельские жители! Чего стоит хотя бы дикая двоемужица – видите вон ту россыпь? – или викариева катапульта, украшающая наши английские лужайки. Уверяю вас, я, как тот мальчик из книжки, знаю все, что тут растет и щебечет.

Гертруда (испытывая что-то вроде благодарности за его дружелюбное помешательство). Что ж, скажите тогда, что это за цветок, вот здесь, под камнем?

Хоу: Ну как же! Его называют голубым иерусалимником. Считается, что, завидя его, лица духовного звания пускаются в пляс. По-ученому он зовется Salem Geruleus. Но вот и гробница, к которой мы направлялись. Не покажете ли вы мне барельефы?

Гертруда (с готовностью, окончательно придя в себя). О, разумеется. Пойдемте, они – с противоположной стороны.


– До чего же красивые тут места, – добавила она, подняв взгляд на своды полуразрушенного аббатства.

– Очень миленькое местечко, очень, – ответил молодой человек, – тут вам и резьба, и моя кузина Сесиль.

– Божественно, не правда ли, просто божественно! – послышались слова дамы в летах, когда компания приблизилась к гробнице.

– Мне тоже подумалось, что это довольно божественно, – заметил Хоу, поднимая брови. – Вообще, я убежден, можно пройти Харроуроуд от начала до конца и не найти ничего подобного. Ничего даже отдаленно похожего.

Сесиль выглядела озадаченной, а Гертруда чуть не давилась от смеха, когда они подошли к главному барельефу, изображающему мученичество святого Стефана в самой мрачной средневековой манере.

– Ну, разве это не прекрасно! – воскликнула Сесиль, в голосе которой слышалось благоговение.

– Нет! – отрезала Гертруда.

– Этот чудный барельеф не прекрасен? Гертруда, что ты говоришь! – возмутилась Сесиль.

– Не вижу здесь ровным счетом ничего хорошего, – сказала Гертруда с прямолинейной откровенностью. – Не понимаю, почему святой Стефан должен быть таким ужасно тощим и отталкивающим. Неужели, чтобы стать мучеником надо обязательно поджать ногу и склонить голову на плечо?

Живые люди никогда не принимают таких поз. Почему это должно мне нравиться? А тебе что в этом нравится, Сесиль?

Красивое лицо Сесиль помрачнело. Она закусила губу, вдруг отчетливо поняв, что этот барельеф ей тоже совершенно не нравится, и, тут же разозлившись и на себя и на свою подругу, резко проговорила:

– Я хотела бы знать, что скажет мистер Хоу.

Хоу некоторое время стоял молча, сосредоточенно разглядывая изображение, а затем начал так:

– Дело в том, что я и сам немного первомученик, – и тут же был прерван звонким и резким смехом Гертруды, ибо его совершенно бессмысленное, но при этом неотразимо смешное замечание сводило на нет сентиментальные ожидания высокомерной Сесиль. Однако та тотчас же парировала:

– Гертруда, будь добра, позволь мистеру Хоу закончить мысль.

– Я был бы благодарен мисс Грэй, если бы она помогла мне в этом непростом деле, – сказал Хоу, поспешно приходя ей на выручку. – Быть может, она вплела бы в мои рассуждения золотую нить здравомыслия, которого им, как правило, очень недостает. Что же до нашего гостеприимного хозяина, – продолжал он, кивнув на побиваемого камнями святого, но в то же время не сводя глаз с надувшейся от обиды Сесиль, – и трудностей религиозного характера, которые ему здесь досаждают, должен сказать, что барельеф кажется мне очень хорошим – утверждение, которое я могу себе позволить со всем авторитетом человека, не понимающего в этом ровным счетом ничего. И я очень обязан всем вам за то, что вы привели меня сюда.

Это суждение было высказано со свойственным мистеру Хоу старанием угодить всем присутствующим, и, тем не менее, Сесиль торжествовала победу. Воспользовавшись тем, что Хоу отвлекся на минуту, чтобы выполнить какую-то просьбу Кэтрин, она сказала Гертруде:

– Надо заметить, мистер Хоу очень хорошо разбирается в этих вещах.

Все было сказано совершенно невинным тоном, но на ее губах блеснула язвительная улыбка, и Гертруда поняла намек.

– Что ж, – бросила она, мгновенно выйдя из себя, – раз мистер Хоу так невероятно умен, иди и разговаривай с ним, а не со мной. Я же дурочка. Мне этого не понять. Нет, никак не понять: по-моему, это совершеннейшее уродство. И запомни вот что: никакой посторонний человек никогда не заставил бы меня говорить с тобой так, как говорила со мной ты, когда еще была моей подругой. А теперь уходи и оставь меня в покое.

Сказав это, Гертруда бросилась вон, стараясь не смотреть на ни в чем не повинного Хоу и его сентиментальную кузину. Она пребывала в сильнейшем замешательстве. Сесиль, при всех ее недостатках, была главным козырем Гертруды, ведь с ее помощью она изводила собственных сестер и всех окружающих, бравируя этой дружбой, которую давно следовало бы разорвать. Но вдруг эта единственная привязанность, эта компрометирующая ее связь, которой она оставалась верна наперекор всем, кто искренне о ней заботился, подвела ее и теперь смеется над нею вместе с этим долговязым клоуном. Сердце девушки бешено колотилось, когда она мрачно пересекла кольцо гостей, поглощенных приготовлениями к трапезе.

– Послушай, Гертруда, помоги нам, пожалуйста, хоть немного, – Кэтрин сказала это строго, но без намеренной грубости. – Передай мне кувшин.

Гертруда едва заметно топнула ногой, ее глаза прищурились, а губы плотно сжались, выдавая вдруг поднявшееся в ней раздражение.

– Гертруда, – с негодованием повторила Кэтрин, – ты слышала, о чем я тебя попросила?

Но Гертруда замерла с кувшином в руке, уставившись в пространство со странной улыбкой, а в глазах у нее уже вспыхнул пугающий огонек, всегда предвещавший взрыв.

– Гертруда, – вскричала Кэтрин, – ты что, оглохла? – и протянула к ней руку. Гертруде же показалось, что та хочет толкнуть ее, и, в тот самый миг, когда Маргарет с готовностью поднялась, чтобы передать кувшин, младшая из девушек, ослепленная яростью, решила, что сестры задумали на нее напасть. С нечленораздельным криком она отпрянула, резко выбросив руку вперед. Нечто с шумом мелькнуло в воздухе, и на Кэтрин дождем просыпались мелкие осколки кувшина, разбившегося о дерево прямо у нее за спиной.

– Гертруда! – сказала бледная от страха Кэтрин, поднимаясь на ноги и глядя на сестру. Та в ответ издевательски расхохоталась и бросилась в густые заросли. Еще некоторое время было слышно, как она, словно одержимая, продирается сквозь чащу, затем все стихло.


Глава 5
Приключения гребной лодки

– Мистер Флери, – примерно через полчаса после исчезновения Гертруды проговорила Кэтрин Грэй, ухаживая за гостями, – не желаете ли еще лимонада?

Люсьен, повернувшись к ней с вялой, но сердечной улыбкой, собрался было протянуть свой бокал, когда сверху в него что-то упало. Это были первые капли дождя.

– Боги ответили, – сказала Маргарет с той улыбкой, с какой девицы обыкновенно цитируют Теннисона[4].

– Что за трезвенники эти боги, – добавил Хоу.

– Как думаете, это надолго? – спросила его Кэтрин.

– Нет, я думаю, это навсегда, – ответил Хоу, совершенно не представляя, что имеет в виду – Сказать по правде (для разнообразия неплохо иногда говорить правду), дождь мочит всех тварей земных по роду их – без исключения. Полагаю, вам лучше спрятаться под навес: чтобы созерцать буйство стихии, нужна хотя бы такая дистанция. У вас есть зонты?

– Да, – ответила Кэтрин. – Мы с Маргарет возьмем этот, а мисс Флери может воспользоваться зонтом Гертруды. Надеюсь, эта сумасбродка сообразит спрятаться от дождя на станции; она ведь туда отправилась. Полагаю, нам тоже придется идти домой этим путем. А у вас есть зонт, мистер Хоу?

– У меня нет зонта. Мой зонт – вселенная, – очень серьезно ответил Хоу. – Что ж, это хороший опыт, как обыкновенно говорят, когда имеют в виду что-нибудь невыносимо отвратительное.

Не успел он закончить фразу, а капли дождя уже заплясали на трепетавшей под ними листве, и вода блестящими ручейками заструилась с полей его шляпы сначала на дерзко выступающий нос, затем на плащ, однако неистовство стихии, казалось, ничуть не омрачило ясный взгляд его холодных голубых глаз.

– Надеюсь, дождь вам не досаждает? – проговорил он. – Могу ли я быть чем-нибудь полезен? Я с ранних лет задаюсь этим вопросом, “предполагая отрицательный ответ” – как сказано в учебнике Арнольда[5].

– Не думаю, что нам имеет смысл оставаться здесь, – возразила Кэтрин. – Лучше поспешим к станции, чтобы как можно быстрее добраться домой.

– Но ведь такой сильный дождь, – с тревогой заметила ее тетя.

– Здесь мы точно так же вымокнем, – ответила племянница.

Тетя больше ничего не сказала, ибо кротость в соединении с некоторым налетом светскости всегда заставляли ее отступать перед хозяйской решительностью племянницы. Кэтрин, которая, как правило, не забывала взглянуть на проблему с разных сторон, вдруг добавила: – Но что же делать с лодкой?

– Нельзя ли найти где-нибудь крытый причал? – спросил Люсьен.

– На несколько миль вокруг нет ничего подобного, – уверенно проговорила Кэтрин. – Боюсь, нам придется отправиться на ней домой по реке.

– На вашем месте я не решился бы отправиться на ней даже по суше, – робко заметил Хоу. – Я как раз собирался предложить свою помощь, а потом позабыл: мне не составит никакого труда отогнать старую добрую каравеллу в ее уютное гнездышко, пока вы будете трястись по железной дороге. В этом случае я советовал бы вам поскорее идти в противоположном направлении – на станцию. Так что же, все готовы?

– О, мистер Хоу, – сказала Кэтрин, взглянув на него, – это так любезно с вашей стороны.

– Будет еще любезнее, если вы позволите мне отправиться своей дорогой, – поспешно заметил он. – Будьте добры, Люсьен, передайте мне вон ту корзину. Здесь довольно сыро, вы не находите?

Ощетинившись зонтами, пестрая компания вступила под ревущие потоки дождя. Управляли движением этой невеселой процессии, торопливо обмениваясь односложными репликами, два члена группы – старшая из девушек, спешащая через лужи и грязь во главе шеренги, и замыкавший ее длинноногий молодой человек с вороньим лицом и высоко поднятым воротником. Ветер и ливень неистовствовали изо всех сил, так что временами наши естествоиспытатели почти не слышали друг друга. И лишь однажды между порывами ветра, когда сплошная пелена воды чуть поредела, Маргарет разобрала слова, слетевшие с тонких губ Хоу: “Однако небо совсем затянуло, похоже, дождя не миновать”.

Вскоре Бэзил Хоу уже шагал назад по направлению к реке, оставив своих новых друзей на станции. Несмотря на вечно насупленные брови, он вовсе не был пессимистом и все же невольно задумался о природе вещей, когда в тот самый момент, как его спутники исчезли из виду, дождь стал слабее и выглянуло солнце, разрывая тучи на лоскутки и отгоняя их вместе с непогодой к самому горизонту. Он двигался молча и только с шипением насвистывал сквозь зубы, и наконец, выбравшись на берег реки, легко и стремительно приблизился к узловатой нахохлившейся иве, под которой рвалась с привязи лодка.

– Какие, однако же, милые люди, – пробормотал он, ухватившись за дерево и перебираясь в раскачивающуюся посудину. – Совсем не ждут от собеседника блестящего ума.

Он начал поспешно распределять балласт и легкую поклажу, наклоняясь к днищу лодки, и после нескольких минут молчания снова заметил: “Удивительно милые. Никогда не думал, что познакомлюсь с такими милыми людьми”. Сказав это, он продолжил возиться со снаряжением. Погруженный в это занятие, он услышал, как на поросшем деревьями склоне хрустнула ветка, и поднял голову. На берегу в тени величественных сосен стояла погруженная в живописную печаль девушка в разодранном ветками платье; ее глаза, влажные от слез, сверкали сквозь разметавшиеся пряди огненно-рыжих волос. Это была Гертруда после двух часов блужданий в зарослях шиповника. За эти два часа она прошла все ступени доступного для человека отчаяния, то терзаясь яростными приступами презрения ко всем и каждому, то упиваясь сознанием оскорбленной добродетели, то рассыпая ядовитые упреки, то мучаясь от жалости к себе и душевной жажды. Бледная и опустошенная, она вышла к реке и обнаружила у берега Бэзила Хоу, который весело и сосредоточенно насвистывал себе под нос, готовя лодку к отплытию.

– О, мисс Грэй! – воскликнул он, заметив одинокую фигуру на склоне. – Так вы не отправились домой поездом! Простите мою навязчивость, но не позволите ли помочь вам спуститься? Отчего же вы не последовали за вашими сестрами?

Гертруда была не на шутку измотана и с радостью отозвалась бы на веселые нелепости Хоу, но, как все обиженные люди (а состояние это довольно заурядно), она сочла, что слишком легко сдать позиции будет ниже ее достоинства, а потому, отвернувшись и пиная ствол дерева, сказала:

– Я с ними не встретилась.

– О, вам обязательно надо встретиться, я это устрою, – оживленно отозвался Хоу. – Это такие интересные люди! И потом…

Голова и спина Гертруды дрогнули, и было слышно, что она не может сдержать смех. Хоу продолжал плавно и спокойно:

– В любом случае вам лучше войти в лодку, если, конечно, вы не предпочитаете идти на буксире. Могу я вам помочь? – и он протянул ей руку.

Внезапное любопытство подтолкнуло Гертруду ему навстречу, и она сказала, подняв глаза:

– Значит, вы отведете лодку домой?

– Не уверен, – отвечал он. – Скорее это она отвезет меня. Подозреваю, мы будем везти друг друга по очереди, как человек и осел. Под человеком я разумею лодку, конечно же. Думаю, – добавил он, отталкивая лодку от берега, – нам стоит действовать, как подобает подлинным мореходам. А потому должен попросить, если вас это не затруднит, отставить разговоры и свистать наверх всех, кого послало нам Провидение. Если это не слишком противоречит вашим планам, было бы неплохо, насколько это возможно, травить помалу. Сам я периодически травлю, и обычно как раз помалу. Страшно подумать, как часто я этим занимаюсь…

Так, болтая о чем попало, лишь бы спутница не заметила, что к ней вернулась ее прежняя веселость, он предоставил лодке двигаться по течению, пока наконец не смог взяться за весла. Повисла небольшая пауза, и они сидели, в молчании глядя друг на друга. Гертруда видела перед собой темную сухопарую фигуру, мрачную и настороженную, точно хищная птица, на фоне сверкающих отмелей и гаснущего заката, а Хоу – диковатую девушку с разгоряченным лицом, залитым теплым светом заходящего солнца. Гертруда сидела, наполовину свесившись через борт лодки. Он с удивлением заметил, какой тонкой и хрупкой она была. Трудно было представить себе более разительный контраст, глядя на эту бойкую и странную дикарку с ее стихийными порывами и неистовым самолюбием и ее спутника, строгого, спокойного, элегантного молодого человека, примечательного разве что сдержанным дружелюбием и странноватым чувством юмора. Но они были похожи тем, что оба таили в себе загадку, и никто до сих пор не подобрал ключ к их подлинной натуре. Даже сидя в лодке, они продолжали приглядываться друг к другу.

Когда они двинулись по течению реки, Гертруда наконец сказала:

– По-моему, это очень любезно с вашей стороны, мистер Хоу, отвести лодку домой.

– Как я уже отметил, – сказал он, подворачивая манжеты, – это любезно скорее с ее стороны.

Он взялся за весла и стал орудовать ими в блекнущем свете угасающего дня. После минутного молчания Гертруда заговорила снова, задумчиво, но по-прежнему резко:

– Что вы думаете о мистере Флери, мистер Хоу?

В ее вопросе слышалось любопытство, но обращено оно было не на Люсьена, а на ее собеседника. Он ответил не задумываясь:

– Наш кузен из Флери – средоточие множества ослепительных добродетелей. Единственное, что меня в нем расстраивает, так это его совершеннейшая бесхребетность: поднимите его руку, задайте ей определенное положение, и она послушается вас, а стоит вам ее уронить, все придется проделывать заново. Разве возможно всерьез иметь дело с человеком, который настолько не в ладах с самим собой? По отдельности все в нем мило, а в целое не соберешь.

Это было далеко не все, что раздражало рассудочного до мозга костей Хоу в Люсьене и его сестре, но большего он и не собирался никому рассказывать. Он не испытывал священной дрожи пророка, обличающего людские пороки, и не хотел изображать ничего подобного. Кузена с кузиной он видел насквозь, знал, что они слабые, эгоистичные люди, лишенные прочных убеждений, и все же любил их, всеми силами развлекал и ни в коем случае не желал бы причинить им боль. Можно считать это милосердием, дружелюбием или язычеством, но таким уж он был человеком.

– А Сесиль вам нравится, мистер Хоу? – полюбопытствовала Гертруда.

– Видите ли, она моя кузина, а потому я мало ее знаю. Но я заметил, что вы с ней дружны, и я не могу сомневаться, что она на верном пути. Иногда она кажется мне взбалмошной и, быть может, не слишком скромной, но она по-своему восприимчива к прекрасному. То же можно сказать и о Люсьене, а он ведь даже играет в футбол. Но я думаю, в одном отношении Сесиль определенно повезло.

– В каком же? – спросила Гертруда.

– С друзьями, – просто ответил он.

Гертруда почувствовала, будто у нее внутри сдвинулось что-то давным-давно застывшее. Ей крайне непривычно было, чтобы ее влияние считали благотворным, но этот сухопарый джентльмен явно не старался польстить. Она чувствовала в его голосе искреннее уважение, и это ее радовало. Он все работал веслами, двигая лодку по темным сонным водам, а сумерки вокруг них сгущались.

– Вы когда-нибудь говорили с Кэтрин? – спросила Гертруда, предпринимая третью попытку подобрать к нему ключ.

– Я говорил со всеми, кто способен слышать, – решительно и строго сказал он, – и среди прочих и с вашей злосчастной сестрой. Но только она быстро со мной разделалась. Она из тех людей, что предпочитают пользоваться речью как молотом, а не как детской погремушкой.

В этом портрете Гертруда мгновенно узнала свою сестрицу, и ее любопытство вспыхнуло ярким пламенем.

– Да, она бывает резковата, – осторожно заметила девушка.

– Видите ли, только долговязая и бесполезная вереница позвонков вроде меня может позволить себе мягкотелость, – задумчиво проговорил Хоу. – А она вынуждена разрываться, чтобы всюду успеть, вот и приходится действовать решительно. Конечно, я знаю ее не так хорошо, как вы, а потому не могу так же ею восторгаться. Но я чувствую, что она человек дела.

И снова Гертруда ощутила непривычную благодарность за незаслуженное уважение и внимательно посмотрела на Хоу, который задумчиво взирал на темный пейзаж прозрачными голубыми глазами. Она почувствовала, что от ее первого впечатления – будто он холодный и уравновешенный скептик – не осталось и следа. В ней проснулось что-то вроде благоговения перед этим чопорным великодушием, но почему же это великодушие заперто так глубоко внутри? Почему речь так поверхностна и карикатурна? Она чувствовала, как новой искрой в ней все сильнее разгоралось неуемное желание разгадать загадку Бэзила Хоу. Она снова взглянула в мрачное лицо своего сфинкса и решилась на личный вопрос:

– Вы останетесь тут на все лето, мистер Хоу? – спросила она.

– Я здесь на службе не века своего, но всех времен[6], – произнес он. – Мой верный и преданный отец, сейчас он в Америке, поручил мне договориться с моими бедными родичами и пожить у них (разумеется, за соответствующую компенсацию) до тех пор, пока я не изучу юриспруденцию и не пройду необходимую подготовку, чтобы оправдывать преступника за его деньги и отбирать у невиновного его невиновность. После начала практики, получив назначение от Верховного судьи, я, вероятнее всего, отправлюсь к отцу, оставив безутешных кузена и кузину До сих пор я делил с ними кров в домишке на Глостер-плейс, а после их переезда к этому негостеприимному океану был сочтен верным и продолжаю делить с ними корку хлеба. Словом, я забрался на их корабль с решительностью, которой хватило бы, чтобы взять на абордаж пиратское судно. Такова моя жизнь, мисс Грэй.

– И она вам нравится? – не подумав, выпалила Гертруда.

– О, я почти так же счастлив, как король или как дитя, как луч солнца или еще что-нибудь такое же счастливое и беззаботное. Кисмет, так, кажется, это называют.

Она не совсем поняла его, да и сам он не вполне представлял, что имеет в виду, но увидев, как она хмурится, поспешил объясниться.

– Я на самом деле чуть более в своем уме, чем вам могло показаться, – проговорил он с улыбкой. – Не нужно извинений. Очень многие думают, что моя крыша являет собой не лучший образец кровельного искусства. Но, поверьте, я не причиню вам зла.

Последние слова были сказаны так же беззаботно, как и все прочее, но в них отчетливо слышался вполне серьезный смысл. Тайна этого человека, казалось, растет, по мере того как сквозь щели в его панцире все больше просвечивает незащищенная плоть. Гертруда хотела задать еще один вопрос, но боялась задеть его излишней настойчивостью. Но затем, и это было очень характерно для ее чувств по отношению к нему, она вдруг ощутила неудержимое желание сделать по-своему и посмотреть, обидится он или нет.

– Мистер Хоу, – спросила она, – а вы хотите быть адвокатом?

– Видите ли, – сказал он доверительно, – Лорд-канцлер так настойчиво мне это предлагал, да и мистер Глэдстоун считает это знаком личного расположения к нему, так что меня не оставили бы в покое, если бы я не согласился. Эти люди, мисс Грэй, на редкость докучливы.

Гертруда посмотрела на него с затаенным восторгом: все-таки он был невероятно мил, ведь он ответил ей, даже не заметив, что вопрос был почти бестактным.

– Ну вот и родные берега, – сказал он, когда их лодка закачалась у крытого причала. – Не будете ли вы так любезны и не передадите ли мне вон тот столбик?

Она подтянула лодку поближе к мосткам, уцепившись за одну из опор. Перехватив опору, Хоу уверенным движением подвел лодку к пристани. Когда он помогал Гертруде выбраться на сушу, отпустив очередное странное замечание, снова заставившее ее рассмеяться, она уже знала, что приобрела друга, пусть и такого, которого пока не вполне могла понять.


Глава 6
День покоя

Назавтра было воскресенье. Мистер Бэзил Хоу встал, по обыкновению, рано и с обычной тщательностью и аккуратностью оделся в свой обычный, строгий и поношенный костюм. Трудно было бы найти человека, менее претендующего на звание денди, но неизменная аккуратность внешнего вида красноречиво свидетельствовала о замечательной цельности натуры, проявлявшейся во всем, что он делал. Его манеры были так же неброски и постоянны, как его костюм.

Надев видавшую виды, но тщательно начищенную шляпу (которой он никогда не изменял) и откопав видавший виды, но хорошо сохранившийся молитвенник, он с неизменной своей молчаливой стремительностью отправился в церковь, движимый не столько сознательным религиозным порывом, сколько наиболее характерной своей особенностью – аскетической страстью к обществу себе подобных.

– Я как раз к увертюре, – пробормотал Хоу, занимая место на боковой скамье. – А вот и знак зверя, все, как положено, – заметил он, бросив взгляд на огромное распятие, возвышающееся за алтарем. – Высока, увы, слишком высока[7]. Впрочем, для грегорианских штучек и призывания Вечного Духа Мироздания нужна хорошая акустика.

Все это было сказано без тени насмешки: зубоскальство не значилось в арсенале Бэзила Хоу. Он подмечал комичность общепринятых установлений, но вовсе не собирался на них нападать.

Он оглядел маленькую, но полную народа церковь, и его проницательный взгляд, засветившись радостью, задержался на трех осиянных солнцем женских головках. Сестры Грэй сидели на своей фамильной скамье. Мы не можем в точности сказать, о чем Бэзил думал, когда его строгие голубые глаза так надолго остановились на трех безотчетно боготворимых головках, но он был растроган до глубины души, ощутив ни с чем не сравнимое обаяние святости, чистоты и полноты жизни, те чувства, которые добрая семья даже больше, чем отдельный хороший человек, пробуждает в сердце того, кто достаточно чуток. Не будем винить Хоу за посторонние мысли в церкви; искренний интерес к нашим набожным ближним, в котором нет ничего нездорового, – едва ли не единственная подлинно христианская черта нынешнего традиционного благочестия. Это отголосок братских пиров и молитвенных собраний первых христиан, лишенных того благоговения перед ритуалом, которое позднее прокралось в церковь из язычества.

– Похоже, графине Гринкрофт сегодня молитвы не впрок, – проговорил он, беспокойно вглядываясь в бледный и серьезный профиль Кэтрин. – Надеюсь, мы вчера, как сказали бы специалисты, не вытрясли из нее всю душу. Леди Маргарет, по-видимому, исповедует более жизнерадостное богословие. Что же до моей достопочтенной подруги, что сидит поодаль, вероучение вообще не в ее вкусе. Я слышал, такой тип этнологи называют татарским. Она была достаточно любезна со мной, что говорит о некоторых ресурсах ее характера, – и все же я не погрешу против истины, если скажу, что она принадлежит к монголоидам.

“От гордыни и тщеславия, от жестокосердия, зависти, злобы и всякого осуждения, благой Господи, избави нас” – литания шла своим чередом, и Хоу, обычно бдительный и вовсе не склонный к мечтательности, обнаружив, что они уже добрались до середины, поспешил присоединиться к молитве. Впрочем, сейчас у него плохо получалось думать о службе: в эту минуту его религией были три окруженные сиянием фигуры. И на одной из них, более своевольной, более притягательной, более беспокойной, чем две другие, его мысли задерживались с интересом и заботой, подобающими скорее старшему брату.

Три девушки также преклонили колени, но осмелимся предположить, что молились они не с большим рвением, чем он, хоть и не имели столь же веского повода для рассеянности. Это утверждение может показаться излишне категоричным, но мой долг состоит в том, чтобы осторожно напомнить читателю об очень характерном и благородном типе английских девушек и сказать правду, какой бы она ни была. Не думаю, что у них есть то, что можно назвать личной верой. В куда большей степени таковая была у Хоу, пусть на его особый рассудочный манер.

Даже у Сесиль, когда она молилась в своей римско-католической часовне, веры, пусть и несколько болезненно-экстатической, было больше. Личная вера – достояние сироты, бродяги, человека мира, но не детей, подобных сестрам Грэй, выросших в здоровых и благополучных семьях, где религия считается чем-то неясным, красивым, правильным, словом, чем-то само собой разумеющимся.

Из всей службы Хоу в тот день запомнил только апостольское послание. Это был Павлов гимн любви, и некоторые стихи глубоко поразили его. Проповедь он всегда ждал с интересом интеллектуального порядка, тем же, с каким стремился к книгам и ученым теориям, и всегда в большей или меньшей степени обретал ожидаемое. В это воскресенье все вышло иначе: очень шумный, хотя и неглупый молодой человек просил денег, то и дело колотя рукой по кафедре, так что монеты буквально выпрыгивали из карманов прихожан, и грозя небесной карой тем, кто откажется внести свою лепту. Он произносил имя Христа, как бандит с большой дороги, к ужасу путника, выкрикивает условный сигнал своим товарищам. По-видимому, он был искренне и горячо убежден, что нужды его отдельно взятого прихода распространяются на любую частную собственность собравшихся в этот день прихожан, и орудовал словом, как кинжалом, расправляясь с любыми возможными возражениями.

Немигающий взгляд Хоу с подчеркнутой почтительностью и холодной сосредоточенностью был устремлен на пунцовое лицо священнослужителя все время, пока тот метал с кафедры громы и молнии нестяжательства. Когда же прихожане, толпясь, устремились к выходу, и сестры Грэй, встретив Хоу на крыльце, поинтересовались, что он об этом думает, Хоу, чьи юные годы прошли в Шотландии, с готовностью ответил:

– Очень ревностный служитель культа и с большим вкусом толкует вероучение. Что и говорить, оно выходит у него весьма аппетитным.

– Мистер Хоу, – тихонько спросила Гертруда, – а что вы на самом деле думаете об этой проповеди?

Он разом забыл о двух других девушках и обратился к той, кого отчасти понимал.

– Мне показалось, проповедник был чем-то взволнован, – сказал он. – Но у него все же хватило мужества и бесстыдства быть искренним. Все лучше, пожалуй, чем скулеж викария, поскольку здесь хотя бы была тема, пусть и говорил он только о деньгах. Но меня не слишком увлекают подобные проповеди. Если кто-то станет таким же образом просить денег для отца или брата вне стен церкви, его тут же сочтут приставалой и отправят на все четыре стороны. Почему же, когда ты сам не собираешься прикарманить эти деньги, можно забывать правила вежливости и хорошего тона? Почему нужно делать благое дело столь диким способом? Если я раздам все имение мое бедным, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы, как заметил, кажется, Юлий Цезарь[8].

Цитата из Писания, даже с таким экстравагантным добавлением, звучала очень непривычно в устах этого сухого, склонного к легкомысленным остротам человека, и Гертруда пристально вгляделась в его лицо, которое сейчас особенно напоминало бронзовую маску и говорило ей меньше, чем когда-либо прежде.

– Мне и самой он никогда не нравился, – сказала она с неожиданным воодушевлением.

– Полагаю, ему очень нужны деньги, – проговорила Кэтрин, и в ее голосе слышалась симпатия к человеку практического склада.

– Осмелюсь заметить, в этом не может быть никаких сомнений, – послушно согласился Хоу. – По правде говоря, он даже намекнул на это в своей проповеди.

Маргарет рассмеялась.

– Да, он немного чудной, наш священник. К примеру, никогда не снимет шляпы перед знакомыми дамами, потому что считает это неприличным для лица духовного звания.

На лице Хоу мелькнуло не свойственное ему резко неприязненное выражение, но голос его был совершенно спокоен.

– Боюсь, мне этого не понять. Мои природные способности к различению смысла чужих поступков не слишком значительны, но, мне кажется, он слишком благоговеет перед собственным достоинством. Христианская история знает джентльменов, не считавших зазорным оказывать дамам знаки внимания. Колодцы в этих краях, видимо, малоизвестны[9]. Я ничего не имею против тех, кто высоко ценит свое служение. Что там, я и сам буду весьма высокого мнения о своем служении, когда, наконец, выясню, в чем же оно состоит, но, думаю, будь я Папой Римским, я снял бы перед дамой свою тиару.

Еще некоторое время Хоу и Кэтрин были увлечены легкой и непринужденной беседой. Маргарет и Гертруда наблюдали за этим с немалым удивлением; они всегда относились к своей серьезной и высоконравственной старшей сестре с чем-то вроде благоговения и не встречали никого, кто мог бы совладать с ней. А потому сейчас они с искренним восхищением наблюдали за тем, как этот бесстрашный и забавный балагур играючи укрощает ее серьезность и с безукоризненным тактом и учтивостью заставляет ее смеяться над своей беззаботной болтовней. До сих пор еще никому не удавалось проделать с нею что-нибудь подобное. Строго говоря – никто даже не пытался. Лишь один раз Хоу немного перегнул палку, когда сказал в ответ на вопрос о поэзии Эмерсона:

– Да, я пробовал его читать. Должен, однако же, признаться, что он мне напомнил Иезекиилевы кости. Слишком уж сух.

Кэтрин нахмурилась, так как была приучена не одобрять подобные неуважительные замечания, а этот разговорчивый джентльмен отпускал их, не задумываясь. Однако ее молчание было прервано звонким и переливчатым смехом, ободряющим, дерзким, дружеским. Это смеялась Гертруда. Но Гертруда ошибалась, если думала, что Кэтрин обижена. Ничуть не бывало: во-первых, ее давно уже покорил темноволосый и словоохотливый собеседник, а во-вторых, как и полагается воспитанной девушке, она не считала возможным исследовать своих друзей с холодной отвлеченностью ученого. Так, за разговорами, они подошли к дверям дома, где девушек встретила их тетушка, мисс Торнтон.

– Итак, – сказала дама, с тем особенным жестом, который выражает удовольствие у людей, желающих продемонстрировать свою светскость, – чем удивил вас сегодня мистер Джекс?

– О, очень забавным трюком, – учтиво ответил Хоу. – Он стоял на задних лапах, положив передние на кафедру, и просил подачку.

Днем Люсьен, Сесиль, Гертруда и Хоу отправились вместе за город, лазать по бесконечным холмам и нависающим над морем утесам. Хоу со всей серьезностью отзывался на малейшее изменение ландшафта, способного удивить своим разнообразием разве что жителя Паддингтона. Он самозабвенно отпускал банальнейшие замечания; к этому занятию он порой питал необъяснимую склонность.

Вечером Гертруда собиралась пить чай у Сесиль, так что вскоре после их возвращения она в первый, но никак не в последний раз сидела за столом вместе со своим новым другом. Впоследствии, в период их доброго соседства, у двух семейств совместные чаепития вошли в привычку. Это было счастливое для всех время: Сесиль и Гертруда, взявшись за руки, сбегали по лестнице к чаю, Маргарет откладывала книгу, чтобы составить им компанию, Кэтрин с рыцарственной решимостью разливала чай, а Хоу порхал позади них с бесконечными бутербродами, замечаниями и объяснениями, слыша которые присутствующие едва не давились от смеха. Это было счастливое и беззаботное время, но двоих в этой компании, казалось, что-то беспокоит. Одной из них была Гертруда: при всей услужливости и добродушном юморе Хоу в нем, словно в потаенной комнате, скрывались неведомые силы, и подобрать ключ к двери было непросто. Это не давало упрямой девушке покоя. Вторым же был Хоу, но что томило его, Гертруде было неведомо, как неведомо это и нам.


Однажды вечером, вернувшись домой после прогулки, Хоу увидел, что его ждет письмо, подписанное округлым и красивым почерком, в котором явно чувствовалась вчерашняя школьница. Он распечатал его и обнаружил внутри открытку, на которой было написано: “Мисс Грэй просит мистера Бэзила Хоу оказать ей честь, согласившись сопровождать ее на званый вечер во вторник, 17 числа сего месяца. Вечер с танцами. RSVP[10]”. Несколько мгновений он всматривался в эти строчки, после чего бережно положил письмо на каминную полку в своей спальне. Отошел, вернулся и снова посмотрел на него, почему-то нахмурившись, и после, расставляя по местам свои книги, он то и дело возвращался в спальню, чтобы взять что-нибудь или вытереть пыль, но на самом деле – чтобы взглянуть на открытку на каминной полке. На его лице лежала печать того самого напряженного беспокойства.


Глава 7
Признание Бэзила Хоу

Во вторник, 17 числа того же месяца, в день, обозначенный на открытке, ближе к вечеру, Гертруда сидела на диване, дожидаясь Хоу, а на коленях у нее свернулся пушистый белый котенок, который достоин отдельного рассказа. На прошлой неделе Хоу предложил показать ей свои книги, и она, дрожа от предвкушения, что вот-вот ступит в заветные владения своей неразрешимой ходячей загадки, поднялась по лестнице. В комнате, темной, опрятной и строгой, как костюм и манеры ее жильца, на двух книжных полках, не слишком изящных, но вполне добротных, располагались в два ряда заметно потрепанные книги, и среди них красовались собрание сочинений Браунинга, два или три романа Теккерея, “Новые арабские ночи” Стивенсона и карманное издание Уолта Уитмена. На стене висела небольшая гравюра Дюрера, а пара фехтовальных рапир была единственным свидетельством спортивных пристрастий хозяина. Прочный квадратный сундук у окна был способен, при известном внешнем давлении, вместить в себя все это “барахло”, как предпочитал именовать свое имущество Хоу. Все говорило о том, что здесь живет замкнутый, независимый человек. Все это, однако, не так сильно обратило на себя внимание Гертруды, как нечто, точнее некто, в небрежной позе развалившийся на ковре посреди комнаты. С порывистостью, столь свойственной ее натуре, она испустила радостный вопль и рухнула на колени, схватив в охапку белого котенка.

– Этого зовут Роберт Элсмер, – мимоходом заметил Хоу. – Показать вам остальных? Кис-кис!

Еще два котенка, черный и белый, выкатились из-за сундука, и вот Гертруда, к счастью, совершенно не подозревая, как живописно она выглядит, уже сидела на ковре и, хохоча, возилась с тремя расшалившимися четвероногими созданиями.

– А вот этого вы как назвали? – спросила она, поднимая на него лучащиеся радостью глаза.

– Этого котенка, честного и немного рассеянного, зовут, как я уже сказал, Роберт Элсмер. Я полагаю, выбор имени для котенка – дело, требующее большой серьезности и основательности, и имена моих котят заимствованы из современной литературы. Вон тот, более шустрый и беспокойный, Эван Харрингтон. Что до этой дамы, – он указал на черного котенка, – я назвал ее Геддер Габла[11]. Ее моральный облик далек от совершенства. Вчера она поцарапала меня с большим изяществом. Вам, по-видимому, пришелся по душе Роберт Элсмер. У него есть одно преимущество перед его прототипом. При наличии сомнений, он держит их при себе. Само благонравие.

– Он такой милый, – сказала Гертруда, перебирая белую шерстку. – Откуда они у вас?

– Точно не помню, – ответил Хоу. – Не исключено, что я их украл. Не уверен, что вы хотели бы иметь котенка, мисс Грэй, но если вам угодно, тоже можете совершить кражу. Я отвернусь.

– Ой, мне правда можно его взять, мистер Хоу? – вскричала Гертруда. Сияя, она вскочила, прижимая котенка к груди.

– Без всякого сомнения, – ответил он. – Можете сделать из него добропорядочного христианина, если вам так хочется, и водить в церковь, нацепив ему белый бантик.

Прежде чем он успел закончить фразу, она, бормоча слова благодарности, стремительно сбежала по лестнице, унося с собой котенка. Другого на месте Хоу, пожалуй, обидела бы ее поспешность, но ему было достаточно уже того, что он сумел порадовать гостью. Он лишь странно усмехнулся и продолжил вытирать пыль со своих книг.

Такова была история белого котенка, который разлегся на коленях у Гертруды, сидевшей на диване в узком белом вечернем платье с прямоугольным вырезом и красной лентой на поясе. Гертруда была готова задолго до назначенного времени: ее переполняло радостное возбуждение. Она ждала этого вечера, как не ждала ничего в прежней жизни. Если бы она захотела разобраться в своих чувствах (чего, впрочем, никогда не делала – ее гораздо больше интересовали другие люди), то разглядела бы горделивое желание похвастаться перед всеми новым удивительным другом, его сильным и оригинальным умом, блестящим острословием – и насладиться произведенным эффектом. Лучшее доказательство ее бескорыстной симпатии к Бэзилу Хоу заключалось в том, что до сих пор ей ни разу не пришло в голову присвоить его. Больше всего на свете ей нравилось, как, общаясь с ним, удивляются и радуются другие.

Остается лишь гадать, почему при таком расположении духа всю первую часть вечера она дулась и досадовала. Хоу с чопорной серьезностью приглашал на танец сначала Кэтрин, потом Сесиль, потом Маргарет, потом каких-то незнакомок, потом ее и снова Кэтрин. Его вечерний наряд, выдержанный в черно-белых тонах, был так же строг и прост, как его повседневная одежда; стальные глаза и ястребиное лицо – как всегда невозмутимы, а речь столь же причудлива и поразительна, как прежде. И все же Гертруда буквально не находила себе места. Все, казалось, шло совсем не так, как она рассчитывала. Она чувствовала непривычную горечь, глядя на то, как он кружится по наполненной гостями комнате. И чем ближе был конец вечера, тем утомительнее было внимание по пятам следовавшего за нею изящного и со вкусом одетого Люсьена Флери, похожего в своей белой манишке с желтой розой на бледного и обольстительного Мефистофеля, а его самовлюбленная и велеречивая похвальба выводила ее из терпения. Он всегда говорил о себе, и говорил с чувством. Получаса в любой благовоспитанной компании ему хватало, чтобы до дна излить душу. Я далек от того, чтобы осмеивать его за это; думаю, искренность и общительность были лучшими его чертами. Но для Гертруды его речи были пусты, как ветер, и, слушая их, она все больше злилась. Почему происходящее так действовало на нее, останется для нас одной из неподвластных рассудку тайн женского сердца, но что-то мучительно жалило ее при каждом взгляде на гордое, смуглое лицо Хоу, плывущее среди гостей, и источником этих мучений был вопрос, который она неустанно себе задавала.

– Конечно, приходится танцевать на званых вечерах, – живо говорил Люсьен, – но честное слово, это такая скука. Мне это совершенно не интересно, а вам?

– И мне, – резко сказала Гертруда, глядя на то, как Хоу кружит по залу умирающую от смеха Сесиль. В следующую минуту они разошлись, и Хоу уже стоял перед ней.

– Могу ли я иметь удовольствие еще немного оттоптать вам ноги, мисс Грэй? – учтиво поинтересовался он.

Но Гертруда, к этому моменту уже без видимой причины обиженная на всех и вся, вспомнив то, что сказала Люсьену, сухо ответила:

– Нет, благодарю вас, мистер Хоу. Мне наскучили танцы.

– Вы выглядите усталой, – покорно заметил он. – Давайте пройдем в оранжерею. – И он двинулся вперед, придержав перед нею стеклянную дверь. Гертруда последовала за ним, злясь все больше и больше. Ее раздражала тщетность всех попыток разгрызть этот крепкий орешек и терзали неясные подозрения, а открытое лицо и спокойствие Хоу и вовсе приводили в бешенство. Они оказались одни в зеленой тесноте оранжереи, и Хоу проговорил:

– Думаю, лучше открыть окно, здесь душно, как в зеленой дыре Калькутты[12].

Ослепленная злостью, она успела только подумать: “Он воображает, что может с легкостью делать мне больно и тут же сыпать остротами – как бы не так!”

– Это новое выражение, – очень сухо заметила она.

– В самом деле? – отозвался он. – Тогда оно могло бы мне очень пригодиться пять минут назад.

– Что же вы делали пять минут назад? – спросила Гертруда еще резче.

– Я имел особую, редкостную честь танцевать с вашей подругой Сесиль, – сказал он весело. – По крайней мере, мне так показалось. Вполне возможно, это был кто-то другой.

Гертруда, почувствовав, что опять бьется в закрытую дверь, на страже которой стояло его шутовство, окончательно вышла из себя и вскричала:

– Да что вы знаете о Сесиль? И что у вас может быть с ней общего?

В следующее же мгновение она почувствовала, что ее слова грубы, опрометчивы, постыдны и что она сама вложила оружие в его руки. Она нахмурилась и замолчала в ожидании ответа.

После недолгой паузы он очень спокойно сказал:

– Я заметил одну любопытную особенность вашей семьи. Вы всегда оказываетесь правы. Я не должен был так говорить о вашей подруге. Надеюсь, вы меня простите.

Когда смысл его слов, сказанных тихо и невыразительно, дошел до нее, от горделивой обиды не осталось и следа. Она вдруг поняла, что на его месте девять человек из десяти стали бы изображать перед нею оскорбленное благородство, он же постарался ответить так, чтобы выставить виновным себя, успокоить ее и не дать ей увидеть нелепость собственного положения. Возможно, делать этого не стоило: пожалуй, “для ее же блага” следовало бы поставить ее на место, но его самоумаление было столь велико, что привело ее в чувство, словно глоток свежего воздуха. Она прикусила губу, отвернулась, в смятении прошлась до противоположного конца оранжереи и обратно. Наконец она оказалась прямо перед ним, в ее глазах стояли слезы, и слова давались ей с видимым усилием. Он не пытался уйти, не желая выглядеть незаслуженно обиженным героем, и сидел, опустив глаза, поигрывая подобранной с пола бамбуковой веткой.

– Мистер Хоу, – очень-очень тихо сказала Гертруда.

– Мисс Грэй, – ответил он, поспешно подняв взгляд.

– Мистер Хоу, – порывисто продолжила она, – я надеюсь, вы простите меня. Я была глупа и несправедлива, вы же были совершенно правы, но предпочли не указывать мне на это. Мне хотелось бы, чтобы вы знали, что мне, несмотря на мой жуткий характер, да и каждой из нас было бы очень жаль лишиться такого хорошего друга, как вы.

Пока она говорила, его взгляд снова уперся в пол, он помрачнел и напрягся, словно стараясь отделаться от неприятных мыслей.

– Мистер Хоу, – сказала Гертруда, – вы меня понимаете?

– Да, мисс Грэй, – сказал он, но выражение его лица оставалось по-прежнему напряженным и мрачным.

– Ну вот и прекрасно, – сказала Гертруда, пытаясь рассмеяться, словно желая забыть ужасное сновидение. – Давайте вернемся в гостиную. Нас, возможно, ищут.

Он коротко усмехнулся, и это показалось ей очень странным: прежде она не замечала за ним ничего подобного, да и тон его на этот раз был необычно горьким.

– Я ни секунды не сомневаюсь, мисс Грэй, – сказал он, – что вас будут искать. Что же до меня, полагаю, род сей преспокойно отойдет к праотцам, так ни разу и не вспомнив обо мне.

Он сказал это в своей обычной суховатой манере, но на этот раз голос его чуть дрогнул. Гертруда взглянула на Хоу и увидела на его лице новое, незнакомое ей выражение.

– Что с вами?! – воскликнула она.

– Ничего, – выдавил он из себя, и в его чертах отразилось страдание.

– Нет, тут что-то не так, – мягко настаивала Гертруда. – Вы наш друг, и мы рады были бы помочь вам. Скажите, что стряслось? Чем я вас обидела?

Он снова, явно стараясь справиться с собой, попробовал что-то сказать в своей обычной легкомысленной манере, но не сразу смог заговорить. А затем очень низким, хриплым и бесцветным голосом, который, казалось, рождался где-то в глубинах его существа, он едва слышно проговорил:

– Нет… ничего особенного… Мне просто стало интересно, каково это – почувствовать, что есть человек, которому не все равно, жив я или мертв.

Гертруда содрогнулась всем телом от мгновенного озарения. Едва ли она могла бы сказать, что именно испытала в эту секунду. Это было скорее чувство, нежели знание, но чувство не смутное, а четкое и пронзительное, будто она вдруг наткнулась на что-то невыразимо прекрасное и невыразимо печальное. Словно бы плотно запертая дверь вдруг поддалась и отворилась перед нею, открыв за собой пронзительную пустоту и безмолвие.

Прежде чем она обрела дар речи, Хоу после недолгой мучительной борьбы совладал со своими губами и языком и с достоинством произнес:

– Прошу простить меня, мисс Грэй, я нес полную чушь. Я забылся на минуту и неблагоразумно выпустил на волю коварного обитателя этого угрюмого застенка, – тут он указал на свою голову. – Вернемся в гостиную?

Гертруда с трудом держала себя в руках.

– Нет… нет… – пробормотала она срывающимся голосом. – Объясните же, в чем дело, мистер Хоу! Почему, почему вы это сказали?

– Я всего лишь благоговейно подражаю Создателю, делая из себя законченного идиота, – ответил он, плотно стиснув зубы.

– Мистер Хоу, – сказала Гертруда, внимательно глядя на него. – Вы слишком старательно сдерживаете свои чувства, дайте же им наконец волю. Сделайте одолжение, расскажите мне побольше, хоть вам это и неприятно. Я не так уж часто вас о чем-то прошу.

Если бы не последние слова Гертруды, ничто во вселенной не заставило бы Хоу прибавить хоть слово к его невольному признанию, за которое он и так себя ненавидел. Но инстинктивно или скорее по глубоко укоренившейся привычке он предпочел желание собеседника своему собственному, а потому послушался.

Титаническим усилием он заставил себя начать в своей обычной манере “В незапамятные времена… ”, но затем его железный голос снова дрогнул под наплывом мыслей и чувств и сменился тихои запинающейся речью.

– … Вы знаете, что я за человек, мисс Грэй… Я кажусь воображалой и мелю бессмыслицу, и все, конечно же, с трудом меня терпят. Но хуже всего то, что они совершенно правы. Мне не хочется выглядеть таким заносчивым глупцом, но я болтаю ерунду, потому что не решаюсь говорить что-то еще, ведь я знаю, что и так глубоко всем неприятен. Раньше я думал, что это не имеет значения, коли уж я могу общаться с такими славными людьми – иногда даже заставить их улыбнуться моим нелепостям. И я, бывало, – понимаю, это очень глупо, – немного гордился тем, что меня совсем не обижает роль шута: откалывал свои глупые штучки, сознавая, как я на самом деле низок. Это было жалкое и отвратительное тщеславие. Но уж говорить, так начистоту: когда до тебя никому нет дела, ты цепляешься за жалкие остатки гордости. Конечно, ни одному человеку никогда не было до меня дела: я сам виноват, что был нелюдим, одинок как сыч – но “одр мой был готов”, и мне оставалось только возлечь на него… как вдруг… вдруг я повстречал людей, которые были умнее, искреннее и щедрее всех, кого я когда-либо знал. И глядя на них, я забыл, насколько безнадежен… и позволил себе восторгаться ими и все глубже чувствовал себя одним из них… а потом, – он говорил теперь совсем тихо, но это был чуть слышный крик, – потом я вспомнил. Я вспомнил, что сам всего-навсего дешевый и презренный салонный паяц и что они будут думать обо мне так же, как думали все остальные. Если бы я мог увидеть в этом драму оскорбленной добродетели, мне было бы не так горько, но я не мог. Они были настолько лучше меня во всех отношениях – они имели полное право смеяться и не делали ничего такого, на что не имели бы права… – его голос, казалось, совсем угас, и последние слова он пробормотал, словно бы разговаривая сам с собой: – Я говорю это сейчас одной из них… и ей, наверное, смешно.

На мгновение повисла тишина, нарушенная лишь треском сломавшейся ветки, которую он слишком сильно сжал в руках.

Гертруде стало невыносимо жарко под шапкой рыжих волос, она с трудом переводила дыхание, слушая, как изливается перед ней копившееся годами горькое одиночество. Когда она заговорила, ее слова звучали бережно и мягко, а в глазах появился какой-то новый блеск.

– Мистер Хоу, – сказала она, пристально глядя на него, – почему вы думаете, что никому нет до вас дела?

В ответ он не то засмеялся, не то застонал.

– Неужели вы горите желанием познакомиться с площадным клоуном? – спросил он. – Разве я хоть раз сказал что-нибудь, что могло бы кому-то понравиться? Разве я хоть полусловом обмолвился о любви или ненависти к кому-нибудь из смертных? Разве я хоть раз дал кому-нибудь малейший повод заподозрить у меня серьезную мысль или живое чувство? Люди не прочь побеседовать со мной, пока их не начнет тошнить, и тогда они уходят. Да и что тут любить? Не знаю, – добавил он, словно бы обретя новые силы для самоуничижения, – когда я был более жалким дураком – тогда или сейчас. Думаю, все же сейчас. Но боль стала невыносимой. Достаточно было легкого прикосновения… Я еще никогда в жизни не рассказывал об этом, пока вы не заговорили со мной так сердечно. И я никогда не упомяну об этом впредь… – и он отчаянно забарабанил пальцами по столу.

Гертруда стояла над ним, ее лицо скрывала тень, а волосы рассыпались подобно огненному нимбу; они горели неистовым пламенем, а глаза засияли робким светом. В эти минуты, когда она глядела сверху вниз на одинокую и потерянную фигуру, ребенок стал женщиной.

– Мистер Хоу, – проговорила она мягко и в то же время решительно, – поверите ли вы, если я признаюсь вам в чем-то очень важном?

– Я знаю, вы всегда искренни, – отвечал он, не поднимая головы.

– Тогда слушайте, – очень серьезно сказала она, забыв об условностях, как забыла о себе. – То, что вы думаете, неправда. Поверьте, мы с сестрами очень любим вас. Я думаю, вы благороднее и глубже многих моих знакомых; а еще вы умны и забавны. Но я никогда еще не встречала человека, который бы так дурно думал о себе. Кэтрин часто отказывает себе в своих желаниях, но никогда не отказывается от себя и своих мнений. Я действительно так думаю, – воскликнула она пылко, почти с материнским состраданием, – так думают и Кэтрин, и Маргарет, и Сесиль, я точно знаю. И даже если бы они думали иначе… – тут она замолчала, и ее взгляд затуманился.

Хоу не поднимал потемневшего лица, пока она говорила, но он умел быстро оценивать происходящее, и горечь оставила его, уступив место новым неведомым переживаниям, от которых его смуглые щеки вспыхнули пунцовым румянцем.

– Вы говорите, это правда, – сказал он дрожащим голосом, – а вы никогда не лжете. Если это правда… я могу лишь сказать, что вы сделали меня очень счастливым человеком. Никогда в жизни я не был так счастлив. Раньше я не мог бы поверить, что такое возможно… И едва могу поверить этому теперь… Мисс Грэй, вы в самом деле можете меня терпеть – и быть… моим другом?

– Да, мистер Хоу, – ответила она мягко и бесстрашно, протягивая ему руку. – Я сказала вам, что это правда, и это действительно так.

Хоу взял ее руку и порывисто сжал.

– Мисс Грэй, – начал он, движимый самым искренним и неподдельным смирением, но в эту минуту в оранжерею вошла Маргарет, улыбаясь с веселым недоумением.

– Что вы тут делаете, мистер Хоу? – спросила она.

Хоу учтиво поднялся, и выражение его лица мгновенно переменилось, точно он снова надел маску.

– О, прошу простить нас, – сказал он, указав на окно оранжереи и кромешную темноту за ним, – мы наслаждались видом.

Так на двадцатом году своей жизни Бэзил Хоу обрел первого друга.


Глава 8
Любовь есть исполнение закона[13]

Несколько минут спустя они уже снова были среди гостей. Гертруда расположилась между Маргарет и Люсьеном, а Хоу на другом конце комнаты приглашал на танец Кэтрин. Соседи болтали с Гертрудой, как обычно, но от ее былого раздражения не осталось и следа – ее глаза и мысли следовали за Хоу. Если бы она вспомнила, что чувствовала всего полчаса назад, ей стало бы стыдно, но сейчас в ее сердце, переполненном новым увлечением и новой тайной, больше ни для чего не осталось места. Наблюдая за тем, как Хоу, смеясь, переходит от одной группы гостей к другой, поддерживая атмосферу вечера своими невидимыми для других усилиями, она чувствовала, что ее распирает от гордости за него. Что-то похожее она испытывала и прежде, слыша его остроты, – только теперь это чувство стало в тысячу раз сильнее. Ее щеки горели, а голова шла кругом, когда, зная их общую тайну, она видела, что до конца вечера он ни разу не взглянул на нее, не позволил даже слабому проблеску недавнего чувства пробиться сквозь суховатую учтивость. Салонный паяц, отважный и одинокий, вновь натянул на себя свой пестрый шутовской колпак и терпеливо делал свое дело. Танцы продолжались, и Гертруда потихоньку справилась с собой, но она снова и снова ощущала в груди биение новой жизни и новой радости. Она едва не заключила в объятия запыхавшегося, смешливого и нелепого Люсьена, явившегося пожелать ей доброй ночи. Прощаясь с Сесиль после этого головокружительного вечера, она испытывала к ней что-то вроде чистого сестринского сострадания. Ей было жаль подругу, которой была пока неведома тайная дружба. Еще две девушки и учтивый темноволосый молодой человек приблизились к ней, чтобы раскланяться. Гертруда никогда прежде их не видела, но с искренним воодушевлением пожала им руки, словно была уверена в том, что, довелись ей узнать их получше, они оказались бы прекрасными людьми. Затем Хоу, подплыв к Кэтрин, протянул ей руку и произнес нечто глубокомысленное, так что она едва удержалась от смеха. Потом Гертруда услышала, как он говорит, пожимая руку Маргарет:

– Боюсь, наш последний танец заставил вас разочароваться в сэре Роджере из Коверли.

Та сказала в ответ что-то веселое, и Хоу шагнул к Гертруде. Взяв ее за руку, он, казалось, готов был отпустить замечание в своем обычном духе. Но после недолгого молчания он сказал со странной улыбкой, смущенно глядя в пол:

– Если хотите, давайте поставим наш эксперимент, мисс Грэй.

Она крепко сжала его руку, и он, выбежав из комнаты, понесся по ночным улицам, не чувствуя под собой ног.

Четырнадцать дней и ночей после того памятного вечера Гертруда пребывала полноправной владычицей своего тайного сокровища, украдкой мечтая о молчаливом и верном друге, вдруг придавшем ее жизни новый смысл. Сестры были крайне удивлены ее спокойствием, тем более что после праздников или выходов в свет она обыкновенно становилась особенно капризной и невыносимой. Воплощенная мягкость и покладистость, она была поглощена новыми заботами и чувствовала себя совершенно счастливой. Быть подругой и наперсницей одинокого и изголодавшегося по человеческому теплу “весельчака” оказалось не таким уж простым делом. Неизменно проклиная себя за якобы доставляемое ей беспокойство, Хоу при всем желании не мог скрыть от нее минуты, когда его в очередной раз накрывало сознание собственной никчемности, и, видя это, Гертруда переворачивала небеса и землю в поисках утешений, чтобы вселить в него уверенность и убедить во всеобщей любви. Он безотчетно тянулся к ней всякий раз, когда на сердце у него бывало тяжело, а она так проницательно читала в его, казалось бы, ледяных глазах, что слов не требовалось. Игра парадоксами, причудливые полунамеки, словесная эквилибристика и остроумные замечания теперь предназначались другим – Кэтрин и всем прочим. Гертруде же доставались невнятные и безыскусные речи, давно копившиеся безотчетные переживания, судорожные сомнения и надежды новоначального в таинстве дружбы. И этой невеселой долей она гордилась больше, чем любыми мыслимыми комплиментами. Порой в его словах проскальзывала тревога, не наводит ли он тоску своим самоуничижением; ей и самой иногда приходили в голову подобные мысли, но она тут же, повинуясь тихому голосу сердца, давала им гордую отповедь: “И пусть, пусть я стану такой же несчастной, как он”.

Чтобы вполне понять восторг, в который приводили Гертруду их отношения, нужно помнить, что она сама была новичком в школе жизни. Она была ребенком, дикарем, привыкшим полагаться лишь на свои чувства. В ее случае хорошее воспитание не смогло пробудить дремлющие в ее душе недюжинные способности, которые теперь неумело начинали заявлять о себе. Ею правили сострадание и восторг, и ни один человек не стал бы ей лучшим наставником. Научившись слушаться своего сердца, Гертруда с неожиданной легкостью и изяществом обрела неведомые доселе такт, находчивость и уравновешенность. К удивлению друзей, от “безумной” Гертруды, – которая на самом деле была всего-навсего не нашедшей себя Гертрудой, – не осталось и следа. Чем бы ни были их отношения, все эти дни Хоу черпал силы и утешение у неопытной девочки, почти ребенка. Он, эксцентричный светский балагур, прекрасно это понимал, и если когда-либо приличный молодой человек девятнадцатого века, оставшись наедине с собой, превращался в истового идолопоклонника, то именно это произошло с мистером Бэзилом Хоу. Потрясенный и раздавленный столь непривычным опытом сочувствия и неожиданной возможностью ослабить хватку, которой он сжимал себя всю жизнь, он несколько дней подряд был охвачен всепоглощающим переживанием, преклоняясь перед той, что увидела в нем человека. Что же до Гертруды, она обратила свою душевную энергию на будущее, строя планы изменить свою жизнь, по большей части детские и наивные. Клокочущая у нее в груди энергия настойчиво искала выхода.

Семейство Грэй, подобно большинству семейств среднего класса, составляли консерваторы, причем консерваторы благородного, специфически английского склада. Хоу же, как оказалось, был либералом. И вскоре Гертруда уже сделалась красной республиканкой самого радикального толка: она расшатывала устои отеческой гостиной ребяческими и, как правило, недалекими обличениями королевской семьи и рассуждала о национализации земли так, словно собиралась приступить к ней завтра же с утра. В другой раз можно было услышать, как она решительно отстаивает наличие юмора на небесах, что совершенно выводило из себя Кэтрин и очень веселило Маргарет. Ее первые порывистые шаги в новой жизни могли показаться неосторожными, но в них отражалась ее натура, и сестры с их куда более традиционным складом характера едва ли были на такое способны. Среди детей ветхого послушания не было никого благороднее, но Гертруда стала тем меньшим в Царствии Небесном, кто больше их.


Глава 9
В которой птенец встает на крыло

Компания из пяти молодых людей шла гуськом по неровной поросшей вереском кромке берега высоко над сонной гладью моря. Маргарет, нагруженная, по своему диковинному обыкновению, стопкой книг из библиотеки, двигалась впереди вместе с Сесиль. За ними следовал Люсьен, облаченный в светлую фетровую шляпу и самый светлый из своих семи светлых костюмов; это пиршество утренних тонов оттеняли неизменная простая черная шляпа и длинный черный сюртук его кузена Хоу. А между двумя этими группками счастливым мотыльком порхала Гертруда, болтая веселую чепуху и развлекая всех присутствующих.

Как мы уже говорили, Хоу вовсе не был молчуном; сам он сравнивал себя с каракатицей, “которая прячет свое природное уродство и нелепость своего поведения от добропорядочных морских звезд, напуская побольше тумана”. Его остроты заставляли Люсьена плясать от смеха, подобно костлявой смерти на средневековой ярмарке, но все же во время прогулки бывали минуты, когда Хоу мечтал лишь о том, чтобы молчаливо смотреть, как ветер треплет и развевает огненные волосы Гертруды и они рдеют над задумчивой синевой моря.

– Я вижу, вы готовы к встрече с управителем, – сказал Хоу, обращаясь к Люсьену, которого дамы, опасаясь очередного приступа самовлюбленных откровений, ненавязчиво препоручили заботам его безропотного кузена. – Рад за вас. У деловых людей свои обычаи. – Он указал на ружье, висевшее на плече у молодого человека.

Весьма примечательно, что любой, у кого в руках оказывается ружье или удочка, начинает выглядеть весомо и значительно, словно в таком положении есть что-то героическое. Люсьена, горячо преклонявшегося перед “мужскими” видами спорта, это касалось втройне. Если бы не примесь французской крови, сообщавшая ему восприимчивость к прекрасному, он представлял бы собой довольно обыкновенный тип молодого англичанина, худого, бледного и спортивного, похожего на человека, отправившегося в нескончаемый пеший поход. Быть может, он больше всего походил на подростка, так как возраст этот наиболее эгоистичен; он не умел следовать моде, флиртовать и был глух даже к самым робким нашептываниям греха, но зато был по-своему рыцарствен, доброжелателен и совершенно не способен держать свои секреты при себе. Мы заговорили о его характере, потому что спустя мгновение Люсьену предстояло увидеть нечто, определившее дальнейший ход событий. Привлеченный радостным возгласом Гертруды, он обернулся и заметил вьюрка, взметнувшегося вверх из подлеска. Юноша умелым движением вскинул ружье и приготовился выстрелить.

– Что вы делаете! – вскрикнула Гертруда. – Неужели вы хотите ее убить?

Люсьен вытаращился на нее и расхохотался. Он не был жесток, разве что жестокостью школьника и англичанина, жестокостью бездумной привычки. Но забота Гертруды о братьях меньших была ему решительно непонятна. Он вернулся на исходную позицию.

– Мистер Флери! – выдохнула Гертруда и дернулась вперед, крепко схватив его за руку. В ответ он снова рассмеялся. Им уже овладел спортивный азарт, кроме того, Люсьен отнюдь не собирался угождать девичьим капризам. Он мягко высвободил руку и отстранился, по-прежнему сжимая ружье. Гертруда беспомощно раскачивалась на месте, как тростник, и слабым голосом звала его сестру и своих:

– Маргарет… Сесиль… ради всего святого, остановите это.

– Что остановить? – недоуменно спросила Сесиль.

– Твой брат… Птичка… – только и смогла выдавить из себя Гертруда, не в силах оторвать скованного ужасом взгляда от происходящего.

Резкая судорога скорее боли, чем ярости, на мгновение изменила черты Хоу, и, надвинув шляпу на глаза, он быстро подошел к Люсьену и что-то сказал ему. Слов не было слышно, но, глядя на то, как две тонкие темные фигуры стояли друг перед другом на фоне неба, девушки, казалось, наблюдали столкновение двух воль и чувствовали, как унаследованные от многих поколений средневековых графов бешеные аристократические инстинкты бойца и охотника отступили перед расторопностью и добытыми нелегким опытом навыками представителя образованного среднего класса. Было видно, как Хоу говорил что-то непривычно медленно и сурово, а Люсьен отвечал злобным и высокомерным смехом. Затем Хоу поклонился, Люсьен закинул ружье за плечо, и они вернулись к остальным. Гертруда стояла, потрясенная, залившись краской до корней волос, лишь сверкали белоснежные зубы и изумрудные глаза. Предмет ее поклонения только что вознесся на самый высокий из возможных пьедесталов.

Когда сразу же после этого эпизода компания отправилась в обратный путь, беседа Хоу с Гертрудой и прочими оживилась, сделавшись разнообразнее и фантастичнее, чем когда-либо прежде. Он сыпал феерическими замечаниями с поистине зверской энергией. Мы можем привести здесь лишь незначительные обрывки, которые сохранила память Гертруды. Так или иначе компания была поглощена спором о животных, и Маргарет (она увлекалась также и естественными науками) обратила внимание собеседников на деятельно копошащийся муравейник:

– Боже мой! Они, должно быть, убежденные мальтузианцы! – огорченно воскликнул Хоу. – “Пойди к муравью”, как заметил на старости лет его величество царь Соломон[14], что, я полагаю, является арамейским эквивалентом выражения “разрази тебя гром”. Деликатные израильтяне в таких случаях предпочитали послать в Иерихон.

– “Пойди к муравьям”, следовало бы сказать, – заметила Маргарет. – Едва ли можно найти где-нибудь одинокого муравья.

– Так и было бы сказано, можете быть уверены, если бы к моим советам прислушивались. Но, откровенно говоря, я не создавал Книгу Притчей, и слухи, приписывающие мне авторство, совершенно беспочвенны. Правильнее было бы сказать, что я несколько переработал ее и улучшил.

– Теперь-то все правильно, не так ли? – сказала Гертруда, глядя на него то ли шутливо, то ли серьезно.

– О да, – весело ответил он после некоторой запинки. – У меня, собственно говоря, осталось только одно пожелание. Но я о нем умолчу, покуда не явились в полях кони бледны, а в застекленных окнах – молодая луна. А сейчас, мисс Грэй, – сказал он, вдруг, к всеобщему удивлению, остановившись у изгороди в том месте, откуда вел кратчайший путь к станции, – выражаясь витиевато, до свидания.

– Куда же вы? – воскликнула Маргарет, в упор глядя на него. – Почему вы здесь остановились?

– Потому что я намереваюсь перебраться на ту сторону, как сказал один ластоногий шутник любознательному путешественнику. Что же до того, куда именно я направляюсь, я сам это не вполне представляю. Быть может, к тому самому Великому Пределу, впрочем, это не важно. Иными словами, я отправляюсь в Лондон.

– В Лондон… вы? – в один голос воскликнули Маргарет и Сесиль. Гертруда, стоявшая позади них, смертельно побледнела, ее прелестные черты под буйными рыжими прядями казались вырезанными из слоновой кости. Хоу протянул ей руку. Взгляд ее необыкновенных зеленых глаз уцепился за что-то и стал вдруг решительным.

– Мистер Хоу, – проговорила она, не дыша и очень-очень тихо, – что вы сказали мистеру Флери?

– Он сам вам об этом расскажет, – ответил Хоу, вздрогнув, как будто она попала в самую точку.

Люсьен был не особенно скрытен, и вскоре она выяснила, что Хоу, зная, что слово на него не подействует, пригрозил ударить его. Они рассорились, и Хоу отправился собирать чемодан.

После Гертруда страстно лелеяла воспоминания о том, как ее герой бестрепетно пошел ради нее на великую жертву, но в тот момент она вряд ли это осознавала. Весь мир в мгновение померк для нее.

– Прощайте, мисс Грэй, – сказал Хоу Маргарет. – Прощай, Сесиль, мои каникулы окончены.

– Какая жалость! – ответила Маргарет, искренне, почти с горячностью, ибо здравый смысл и чувство юмора помогли ей по достоинству оценить этого, как она выражалась, “субъекта”. Хоу посмотрел на нее, и его обеспокоенный взгляд наконец прояснился.

– Я верю, что сейчас вам действительно жаль, – медленно проговорил он. – Но скоро мы все это изменим. Прощайте!

Он с чувством, почти нежно пожал руки Маргарет и Сесиль, крепко пожал холодную руку Гертруды, после чего с удивительным проворством перемахнул через изгородь и поспешно зашагал к станции.

– Очень неожиданный отъезд, – сказала Маргарет. – Наверное, он заберет свои вещи по дороге на станцию. Куда мы теперь направимся? А где же Гертруда? – Но та была рядом, она бродила неподалеку, поддевая песок носком туфли.

– Нам лучше вернуться домой, Гертруда: ты знаешь, Амьены могут зайти к нам на чай. Ты видела их на званом вечере, помнишь темноволосого молодого человека с двумя сестрами?

– Мистер Амьен дурак, – негромко сказала Гертруда.

Люсьен довольно странно и глупо засмеялся, а Маргарет нахмурилась. Гости к чаю не пришли, и Кэтрин, поздно вернувшись домой после нескольких визитов, села за стол в одиночестве, а Гертруда в той же комнате беспокойно ерзала на диване.

– Но почему ты не хочешь прогуляться вместе по реке? – допытывалась Кэтрин. – Погода наверняка будет очень хорошая.

– Наверняка будет дождь, – пробурчала Гертруда. – Ненавижу реку.

– Раньше я этого не замечала, – улыбнулась Кэтрин. – Что с тобой, милая? – добавила она, подходя и садясь рядом. – Ты на нас сердишься?

Но Гертруда вовсе не выглядела сердитой. Ее чувства как будто умерли: она видела происходящее вокруг с мрачной и прозаической отчетливостью.

– Нет, – грубо ответила она. – Ничего мне от вас не нужно. – И смяв покрывало, зарылась лбом в подушки.

– В таком случае, – сказала ее сестра с мягким достоинством, – ты могла бы пойти с нами… Но что с тобой, Гертруда?

Гертруда обернулась на раздавшийся откуда-то шорох и почувствовала, как белоснежная лапка дотронулась до ее щеки, а затем послышалось “мяу”. Она позволила Роберту Элсмеру пробраться к ней и прижалась к нему головой среди подушек. Его шерсть смешалась с бурей рыжих волос, и тишину нарушил неожиданный и от этого особенно резкий приступ рыданий. Кэтрин в недоумении покинула комнату, из которой долго еще доносились душераздирающие звуки.


Книга вторая



Глава 1
Валентин Амьен

В изящной, оформленной в красно-коричневых тонах столовой одного из домов лондонского Вест-Энда сидели, потягивая кофе, два молодых человека в вечерних костюмах. Один из них был одет с учетом всех новейших причуд моды; он был похож на столь распространенные ныне технические новинки, которые снабжают самыми последними усовершенствованиями, к таковым относилась, в частности, тончайшая полоска усов. Но, несмотря на этот завершающий штрих, на весь лоск и глянец, которыми одарили его шесть легкомысленных лет, это был все тот же Люсьен Флери, щебетавший о своей очередной бессмертной страсти сидевшему напротив него собеседнику. Тот был изящным, темноволосым, апатичным молодым человеком с по-юношески пухлым овалом лица и раскосыми черными глазами, придававшими ему сходство с китайцем, что иногда случается с молодыми французами. Французский кузен Люсьена по имени Валентин Амьен был, тем не менее, во многих отношениях таким же англичанином в своих привычках и взглядах, как любой подлинный британец, презирающий все, чего не понимает. Люсьен почти не знал его, хотя много лет назад встречался с ним и его сестрами на море. Они запомнились ему мягкими и искренними людьми, и эти качества читались в безучастных, на первый взгляд, черных глазах молодого гостя.

– Так вы прежде уже встречали этих молодых дам? – говорил Люсьен, опуская в свой кофе очередной кусочек сахара.

– Да, – отвечал Валентин, приподнимая брови. – Как ни странно, я случайно познакомился с ними тогда же, когда впервые встретился с вами. Не знаю, помните ли вы тот день. Мы все отдыхали на море, пять или шесть лет назад. Они были так любезны, что пригласили меня на вечер. Я танцевал с одной из них, старшей, и сполна заразил ее собственной неуклюжестью и стеснительностью. Там был еще, помнится, один весьма странный тип, немало меня повеселивший. Никогда не думал, что встречусь с ними снова. Очень милые люди, мне показалось.

– Очаровательные! – сладко промурлыкал Люсьен. – О да… Тешу себя надеждой, что они так хороши, как вы о них говорите. – Впрочем, на его лице было написано, что сам он не слишком в это верит.

– Добропорядочных девушек встретить куда проще, чем добропорядочных молодых людей, – заметил Валентин, не вынимая рук из карманов. – Молодой человек, как правило, прячет свои добродетели внутри, а у девушек они каким-то образом просвечивают насквозь. Не знаю, как выразиться яснее. Такие девушки потрясают душу и делают тебя чище. Мы сменили копья на зонтики, но иногда… Во всяком случае, куда лучше преклоняться перед отважными и добродетельными женщинами, с ними можно подружиться, не прибегая к глупому и унизительному для обеих сторон флирту. Мне кажется, такие женщины способны… способны преображать мужчин – и вдохновлять их на… на славные дела.

Как все поэты, а ведь он был одним из них, в повседневной жизни Валентин привык не заботиться о ясности выражения.

Люсьен слушал в некотором замешательстве, поскольку сказанное явно противоречило его умозаключениям. Он слегка поморщился, изображая учтивое несогласие.

– Они, конечно, добродетельные, – сказал он с усмешкой, – весьма даже… но все же… не верх совершенства, что бы вы ни говорили… не те прелестницы, каких мы с вами привыкли встречать в свете. В них совсем нет блеска. Не стоит ожидать от них особенной бойкости, если вы понимаете, о чем я. Они, безусловно, очень добропорядочны… Но они, видите ли, слишком много сидят дома; слишком привязаны друг к другу и так далее. Разумеется, я их очень люблю, но когда я ищу сильных впечатлений… понимаете ли, это совсем другое, – закончил он с прежней, ничего не выражающей усмешкой и глотнул кофе.

Валентин сидел, поигрывая чайной ложечкой.

– Я подумал об афинянах, – проговорил он вдруг.

Люсьен издал еще один учтивый, но уже менее уверенный смешок.

– С какой же стати, позвольте узнать? – вопросил он, улыбаясь изо всех сил.

Валентин, очевидно, собирался с мыслями, прежде чем ответить.

– Афиняне, как сообщают нам историки, применяли к женскому полу обычный демократический принцип разделения труда. В жены они брали благовоспитанных и трудолюбивых женщин и называли их специальным словом, которое я сейчас позабыл. Они пожизненно запирали их на кухне, препоручая им все заботы по хозяйству. Но у них также имелся другой тип женщин, о роде занятий которых я предпочту умолчать, и называли их другим словом, которое тоже, как нарочно, вылетело у меня из головы. Последние были умны, очаровательны, и язык у них был подвешен прекрасно. Также они, насколько я помню, хорошо одевались. Как видите, чтобы набраться ума, просвещенные афиняне отправлялись к дурным женщинам, а чтобы пообедать – к добродетельным.

– Прекрасно, и что же из того? – вопросил несколько раздосадованный Люсьен.

– Да нет, ничего особенного, – вяло ответил Валентин. – Но Афины были колыбелью нашей цивилизации. Мы очень многим им обязаны.

– Но к чему вы это рассказываете, старина? – спросил Люсьен, в который раз задумываясь о том, как часто гений соседствует с безумием.

– Это не более чем исторический экскурс, – сказал Валентин, и чуть заметный румянец загорелся на его бледных щеках. – Разве только… мы многим обязаны афинянам и в нашем отношении к женщинам. Жены Альруны[15] наших тевтонских предков и матери семейства в древнем Израиле были схожи тем, что в них почитали добродетельность. Из сочетания этих достоинств вырос рыцарский идеал, царица любви и красоты. Но проклятье современного светского джентльмена в том, что мы увиваемся за женщинами, которых не уважаем, и пренебрегаем теми, кого чтим. О добродетельной женщине мы говорим легкомысленно, как о старом домашнем скарбе, забывая, что цена ее выше жемчугов[16]. Мы преклоняем колени не перед чистой и скромной женщиной, а перед смазливым личиком и полудюжиной бриллиантов. С меня довольно этого fin de siècle, поклоняющегося остроумию, культуре и тому подобному. Разве остроумие привело нас в этот мир? Разве культура взяла на себя наши страдания? Разве они, забыв весь мир, пестовали нас в неразумном, капризном детстве? Могут ли они утешить нас, вдохновить или укрепить? Разве, когда нам плохо, мы ищем поддержки у салонной писательницы или, борясь с искушением, бросаемся к светской моднице? Конечно же, нет! Красота обманчива, а благосклонность суетна. Но женщина, которая боится Бога, обретет награду свыше: воздайте ей должное, и да прославят ее дела ее![17]

Валентин Амьен, разгорячившись, вскочил на ноги и вскинул голову, его темные глаза горели страстью. Люсьен, охотно соглашавшийся с любым собеседником, когда речь шла об абстрактных материях, с готовностью уступил.

– Не присоединиться ли нам к дамам? – сказал он, со своей обычной усмешкой. – Вы необычайно красноречивы сегодня, старина, – добавил он по пути в гостиную. – Чем же все-таки вызвана эта тирада во славу женской добродетели?

Валентин не ответил, он открыл дверь и вошел в гостиную, где, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу у медной каминной решетки, стояла темноволосая и женственная Кэтрин Грэй.


Глава 2
О чем говорили в гостиной

Когда молодые люди перешли из изящной красно-коричневой столовой в не менее изящную сине-зеленую гостиную дома мистера Флери, дамы уже ждали их с едва заметным нетерпением. Их было трое, не считая сестры мистера Флери, Сесиль, весьма привлекательной брюнетки. Мы уже видели их прежде, много лет назад, когда они были еще почти детьми.

Старшая, Кэтрин, была высокой и по-прежнему немного полноватой, с крупными чертами открытого и серьезного лица. Ее темные волосы были стянуты в большой пучок, а темно-фиалковые глаза выражали прежнюю неизбывную и неукротимую заботу. Ее лицо, отчасти сохранившее детскую японскую округлость, соответствовало величественной фигуре и казалось немного бледнее обычного, но весь ее облик по-прежнему нес отпечаток непоколебимой и решительной жертвенности, несокрушимого и властного сочувствия. Когда молодые люди вошли в комнату, бледные щеки Кэтрин окрасил легкий румянец, и она заговорила немного тише.

Ее сестра Маргарет отличалась еще более открытыми и мягкими чертами, насмешливыми голубыми глазами и несколько диссонировавшей с ними трогательной улыбкой. Слегка опершись на спинку кресла, она листала нарядный альбом Уолтера Крейна, а затем лениво отложила его, обменявшись парой иронических реплик с Люсьеном.

Третья девушка, Гертруда, гибкая, собранная и очень спокойная, с пышной гривой рыжих волос, лукавым блеском в глазах и немного усталой улыбкой на пухлых губах, выглядела если и не безукоризненно женственной и привлекательной, то в высшей степени живописной. Все трое были одеты в изящные, но скромные темно-зеленые платья.

– О чем вы говорили все это время? – спросила Маргарет. – Быть может, мистер Амьен читал вам свою новую трагедию в двенадцати актах?

– Не совсем так, – ответил Люсьен с обычным учтивым и несколько высокомерным смехом, – вы даже не представляете, что я услышал. Он читал мне лекцию о копьях и отважных влюбленных, о средневековых рыцарях и бог знает о чем еще… Поверьте, я едва это вынес.

Кэтрин бросила взгляд на Валентина, который стоял, уставившись в пол, и робко, хотя и не без некоторого самодовольства, улыбался.

– Может быть, мистер Амьен и нам что-нибудь расскажет, – очень мягко проговорила она, и Валентин тут же залился румянцем, словно девица.

– Чем бы вы занялись, если бы жили в конце тринадцатого века, мистер Амьен? – спросила Гертруда, и в ее кошачьих глазах снова вспыхнул озорной огонек.

– Я бы помолилась о том, чтобы оказаться в каком-нибудь другом веке, – улыбаясь, сказала Маргарет. – Разве, по-вашему, это были не ужасные времена, мистер Амьен?

– Видите ли, – ответил Валентин с вялым и безразличным выражением, с каким он неизменно и непроизвольно начинал все свои речи, вдохновляясь лишь по мере их произнесения, – я думаю, в этих временах было много славного – не знаю, как объяснить это попонятнее. Тогда еще люди не были измучены логикой, а мыслили образами; причудливые игрища и фантазии придворной жизни превращались в рассказы о Робине Добром Малом[18], а духовные терзания, которые мы сегодня описываем столь длинными словами, были заветной мечтой каждого рыцаря, подобно пылающей крови Священного Грааля. Я не говорю, что тогда не было дурных людей, но мир состоял из добрых и злых, а не из пессимистов и оптимистов или альтруистов и индивидуалистов, как в наше болтливое и пустое время. Каждый рыцарь, злой или добрый, знал, что существует кодекс поведения, которому надлежит следовать, и выполнял свой долг, а не считал первейшей обязанностью выдумать собственный кодекс и жить в свое удовольствие.

При этих словах глаза Кэтрин засветились пониманием, но вдруг с неожиданной энергией в беседу вторглась Гертруда.

– Что мне нравится в Средних веках, так это блестящее решение семейного вопроса. Видите ли, примерно раз в месяц они устраивали грандиозные турниры, в которых участвовали все мужчины семьи, а если вы были дамой, то смотрели на них с возвышения, из специального деревянного короба. Все эти родственники сражались друг с другом, и кого-нибудь обязательно убивали. Преимущества налицо! Ведь таким образом они раз в месяц аккуратно подстригали свои генеалогические деревья, предотвращая то опасное увеличение числа родственников, которое я считаю подлинной причиной пессимизма, разъедающего наш незаслуженно презираемый девятнадцатый век. – Гертруда вновь откинула рыжую голову на спинку кресла и безмятежно уставилась в потолок. Кэтрин нахмурилась.

– Разумеется, – ответил Валентин в некотором замешательстве, – рыцарский век с его страстью к турнирам и кровопролитию есть за что высмеивать, и все же, – тут в его глазах блеснул огонь, выдающий заветную мысль, – у этих одетых в латы дикарей было чему поучиться вашим драгоценным цивилизациям, и древним и современным!

– О, не говорите так, – небрежно бросила Гертруда, – они вовсе не мои.

– Я хочу сказать, – очень серьезно продолжал Валентин, – что цивилизации, и прошлые и нынешние, требуют за свои блага немалую плату. Ведь если уж говорить о поединках (а едва ли кто-либо менее склонен к кровопролитию, чем я), вся эта варварская аристократия, рыцари и дворяне, по крайней мере, все делали сами. Им хватало решимости самим распоряжаться своей жизнью, они готовы были, будь это даже принцы или пэры, свернуть себе шею ради высокой цели. Они не заставляли несчастных рабов калечить друг друга на арене цирка, пока сами сидели завитые и надушенные, словно дамы. Они не выстраивались гогочущей толпой вокруг пары здоровенных негров-боксеров, чтобы делать ставки на удары, которые они ни за что в жизни не решились бы нанести сами. Мы, конечно, переросли этих древних высокородных безумцев, которые с именем возлюбленной на устах бросались друг другу на копья. Мы посмеиваемся над ними, а сами отправляемся смотреть боксерские поединки…

– Разве что изредка, – сказала Гертруда, состроив насмешливую мину. – Уж и не помню, когда я в последний раз ходила на бокс.

– Гертруда! – одернула ее Кэтрин, и ее возглас эхом прокатился по комнате. Затем она мягко добавила: – Я думаю, мистер Амьен верно говорит о древних временах.

Гертруда бросила на сестру странный взгляд, нежный и одновременно насмешливый. Валентин никак не мог разгадать эту переменчивую девушку.

Едва ли когда-нибудь прежде Кэтрин выказывала хоть малейшее почтение к Средневековью. Более того, она разделяла все мрачные предрассудки об эпохе суеверий и убийствах королей в Тауэре, со школьной скамьи распространяемые в среде британских обывателей, к числу которых, несомненно, принадлежала семья Кэтрин, как и большинство благородных, богатых и благовоспитанных семейств. Неудивительно, что от ее замечания, чем бы оно ни было вызвано, глаза Гертруды так странно сверкнули.

– О, я вовсе не сомневаюсь, что мистер Амьен знает все на свете про древность, – сказала она, тряхнув головой и засмеявшись. – Но позвольте мне узнать немного о новых временах. В них, быть может, меньше романтики, джентльмены сегодня не облачаются в доспехи, а дам не чествуют регулярными человеческими жертвоприношениями, но современные молодые люди также не лишены некоторых достоинств. Они спокойнее, чаще моются, сильнее в географии и арифметике и в целом менее напыщенны и более надежны. Боюсь, я дитя вырождающегося века: мне по душе пароходы, двухколесные кэбы и джентльмены в белых лайковых перчатках. Я бы ни на что их не променяла.

– Но не лучше ли полюбить, довериться, выйти замуж за человека, который готов за тебя сразить-с я? – сказала Кэтрин, вскинув голову и чуть заметно покраснев.

– О да, – ответила Гертруда, резко рассмеявшись. – Поверь, я никогда не рассматривала джентльменов в лайковых перчатках с этой точки зрения. Когда я соберусь замуж, обещаю, на дворе будет тринадцатый век.

Если бы не вмешательство Кэтрин, Валентин, пожалуй, был бы задет. Он не слишком много мнил о себе, зато крайне серьезно относился к своим убеждениям, а потому насмешливые нотки в голосе Гертруды его ранили. Но когда Кэтрин так мягко встала на его защиту, мысли Валентина вдруг приняли неожиданный оборот. Он уставился в пол, как делал всегда, собираясь с силами для очередной речи, и сказал:

– Я ничуть не сомневаюсь, что во всяком вопросе есть две стороны (на самом-то деле он не думал ничего подобного), но сейчас я говорю вот о чем. Классические цивилизации древности, которые превозносят и которым подражают до сего дня, сколько бы мы ни нахваливали их чувство прекрасного, поклонялись прежде всего силе: силе мускулов, интеллекта, чисел, богатства, красноречия. Человека ценили настолько, насколько он был влиятелен. Индивидуализм существовал для именитых и состоятельных, никто и помыслить не мог о том, чтобы считать индивидуальностью нищего или безвестного человека. Сильный правитель и племя, герой и толпа – вот из чего складывались древние цивилизации. В истории Средних веков, непростой и небезупречной, все же родилось нечто принципиально новое, прежде неведомое – почтение к слабому. Нет необходимости говорить вам, с чем это было связано, – тут его губы немного дрогнули, – или напоминать вам, чей символ скорби, кротости и жертвы несли на своих плащах участники Крестовых походов. Сердца неотесанных дуболомов бились чаще при виде высочайшего воплощения слабости и красоты, образа матери с младенцем. Средоточием же всех этих представлений, центром их жизни было благоговение перед женщиной, слабым существом, которое твердолобые варвары вознесли на небывалый пьедестал, вместо того чтобы бичевать и порабощать. Средневековый идеал держался на почитании женской добродетели; не думаю, что таков идеал нынешний. При этом я готов допустить, что кое в чем мисс Грэй права, защищая современных молодых людей. Бога ради, я вовсе не считаю, что сегодня рыцарственность невозможна или что романтика сверкающих доспехов так уж важна, покуда есть мужи в Израиле, не преклонившие колен пред Ваалом. Где есть достойные и мудрые женщины, зрелые или юные, там всегда будут сердца, бьющиеся в такт сердцу сэра Галахада. И в наши дни в нашем стремительно несущемся неизвестно куда обществе молодой человек, преследуемый грехами и измученный сомнениями, по-прежнему способен лицезреть образ, который Господь являет ему от создания мира – образ, который лицезрел Адам, восстав ото сна.

В комнате повисло молчание, и когда Маргарет, это воплощение здравого смысла, подняла глаза, в них едва ли не впервые в жизни блеснули слезы. Кэтрин, застыла, сжав руки, ее лицо было пепельно-белым, а взгляд выдавал невероятное волнение. Она вдруг поняла, что, произнося свою речь, Валентин все время смотрел на нее, и залилась краской до самых корней темных волос. Ее сестры едва ли догадывались, что их бледная и строгая домоправительница может быть так прекрасна. Гертруда сидела на диване неподвижно и очень прямо, на ее губах все еще играла улыбка, а глаза светились радостью, одобрением и искренней добротой, хотя в них и вспыхивали искорки неудержимого смеха. Она смотрела на Валентина так, будто ей действительно нравилась его манера держаться и она считала его славным юношей, однако что-то в ее позе говорило, что она и не думает присоединяться к капитуляции своей сестры.

– Неудивительно, что Люсьен так задержался за кофе, – сказала она, тряхнув головой.

– В самом деле, мне уже пора, – сказал Валентин, вновь засмущавшись, – я слишком злоупотребил вашим вниманием.

– Помилуйте, вовсе нет! – воскликнула Кэтрин, вдруг вспомнив о приличиях. – Надеюсь, мы скоро вновь увидимся.

Он церемонно поклонился и исчез.

– Мне очень понравился этот молодой человек, – заметила Маргарет, глядя в огонь. – Он такой здравомыслящий.

– О да, – ответил Люсьен с ноткой снисходительности, так же как совсем недавно говорил Валентину о своих гостьях. – О да… он и правда славный малый.

– А вам не кажется, а не кажется ли вам, – пропела Гертруда, насмешливо прищуриваясь, – не кажется ли вам, что он немного… немного того?

– Ты хочешь сказать, в нем многовато патетики? – сдержанно уточнила Маргарет. – Пожалуй, он слишком увлечен своими идеями, но это его единственный недостаток.

– Возможно, он излишне горяч, – проговорила Кэтрин высоким дрожащим голосом, – но он горячится, когда дело того стоит, и он совершенно прав. Он говорит о том, о чем знает не понаслышке, – о чести, рыцарственности и возвышенном образе мыслей. Это вовсе не предосудительная горячность… даже напротив, – ее голос немного дрогнул, потому что Кэтрин, не слишком привычная к эмоциям, совсем не умела их скрывать.

– Я не хотела сказать ничего дурного, милая, – миролюбиво, словно утешающий ребенка взрослый, отозвалась Гертруда. На ее лице читалось с трудом скрываемое торжество понимания. – Я лишь имела в виду, что он излишне горячится.

– Что ж, – примиряюще проговорила Маргарет, – такова человеческая натура! Встречала ли ты когда-нибудь человека, который не был бы уверен в себе и избегал высказывать собственные мысли?

Гертруда отошла к окну и задумчиво посмотрела вдаль.


Глава 3
Гертруда

Теперь Гертруда определенно стала украшением семьи. Ее огненно-рыжие волосы и необычные, открытые и живые черты лица соединялись в образ, не укладывающийся ни в какие каноны женской красоты, но вполне самобытный и очаровательный. Остроумная и в меру легкомысленная, она держалась очень свободно и неплохо умела поддержать разговор – стоит ли говорить, что она пользовалась успехом. Все друзья, знавшие и любившие семейство Грэй, называли ее “лучезарной сестрицей” и были всегда рады ее обществу. Люсьен Флери, относившийся к девушкам почти как к своей собственности и хваставший ими при всяком удобном случае, считал Гертруду гвоздем своей программы. Кэтрин была незаурядным и незаменимым организатором, Маргарет, если ее удавалось втянуть в разговор, демонстрировала начитанность и прекрасное чувство юмора, на Гертруду же можно было рассчитывать всегда, она готова была беседовать с кем угодно и о чем угодно. Она порхала из одного угла комнаты в другой и, как сорока, тараторила в окружении друзей. Но в то же время все, в том числе и Валентин, не могли избавиться от впечатления, что она значительно старше своих сестер.

Первые три недели знакомства Гертруда с ее пронзительно-зелеными глазами и алыми губами казалась Валентину в своем роде совершенством – неуемно жизнерадостным, солнечным созданием. Но на четвертую он почувствовал, что никогда не узнает ее по-настоящему – словно бы она все время обращалась к нему лишь светлой и парадной стороной. Это рано или поздно начинали чувствовать все, кто ее знал, хотя держалась она совершенно естественно. Никому не удавалось подступиться к Гертруде ближе. Одни заключали, что в ней и не было ничего, кроме природной живости нрава, другие подозревали, что есть в ней все-таки нечто ускользающее от взгляда. Валентин Амьен, поэт и мечтатель, не слишком разбирался в людях, а потому колебался между двумя этими весьма поверхностными предположениями.

Мы затрудняемся сказать, насколько далеко нам самим удалось проникнуть сквозь таинственный покров лучезарной светскости. Посвятим эту короткую и “щекотливую” главу тому, чтобы дать читателю два кратких пояснения.

Однажды, в одно из сотен утр этих пяти лет ее жизни, Гертруда спустилась к завтраку очень бледной. Глядя на нее, можно было заметить, что она плакала. Весь день девушка ходила мрачнее тучи, но к вечеру заметно повеселела, а на следующее утро уже вовсю смеялась и, как обычно, буянила за завтраком. Судя по всему, той ночью она видела нехороший сон. Время от времени ее посещали причудливые и фантастические сны, а ее детские кошмары не уступили бы ужасным видениям умалишенного. Но в ту ночь Гертруда испытала давно забытое чувство. Ей привиделось, будто она карабкается среди ночи по черепичным покатым крышам, а рядом с ней движется неясная фигура, скорее ощущение, чем человек, – ощущение присутствия Бэзила Хоу.

“Вот видите, – сказал он, – это совершенный образец кровельного искусства. Каждая черепица на своем месте”.

“Я так рада”, – отвечала она со слезами счастья на глазах, взволнованная и возбужденная, совсем как прежде, когда он был рядом.

Он ответил что-то, но она не расслышала его ответ, и ощущение исчезло. Затем мелькнул неясный, полузабытый эпизод конной прогулки: Гертруда следовала за Бэзилом верхом, – и вот она уже лежала в своей постели, пробудившись, а призрачная реальность сна все еще окутывала ее. Постепенно просыпаясь, она становилась все мрачнее, а когда окончательно осознала, что все это было во сне, почувствовала, что совершенно разбита. Этого не понять тому, кто никогда не видел подобных снов.

Иногда она отчаянно и робко мечтала о том, как они когда-нибудь встретятся снова и что она скажет ему, после чего они, как прежде, станут добрыми друзьями. Но тут же приходила в такое отчаяние, что всеми силами гнала от себя эти мечты и клялась больше не позволять себе ничего подобного, становясь одновременно жестче и бодрее по мере того, как эти мечты удалялись. Она искала и находила утешение не в особенно, быть может, горячей любви к сестрам, а ее внешняя светская оболочка становилась все ярче, светлее и суше.

Еще одно чувство помогало ей забыться и отвлечься. Она радовалась любому обществу и охотно, со свойственной ее семейству бесстрашной рассудительностью беседовала с “лайковыми перчатками”, к каковым относила весь мужской пол, но стоило в жизни этого семейства появиться молодому человеку, сколь бы добродетелен и талантлив он ни был, ее отношение инстинктивно становилось враждебным, тем более враждебным, чем больше он нравился сестрам. Это не было острой неприязнью, заставляющей ее раздражаться из-за самого их существования или отвергать, сверив с никому неведомым образцом. Но чуткие, дрожащие струны ее сердца были для них недоступны просто потому, что сама она старалась никогда этих струн не касаться. Она всегда помнила о том, кто невольно и незаметно для себя похоронил ее душу, а сам был вне пределов досягаемости.

Но теперь она вдруг почувствовала, не вполне отдавая себе в этом отчет, что мертвец заворочался в своей могиле. В ней вдруг шевельнулась зависть к Кэтрин, в чьем обремененном заботами, женственном и в то же время вечно детском сердце расцветала чудная заря, которая одна только и являет собой сияние юности.


Глава 4
Кадриль и пробуждение чувств

Двадцать первого ноября Люсьен Флери устраивал большой прием, и весьма многочисленная родня, французская, английская, а также интернациональная, собралась в его просторном доме, дабы принять участие в торжественном и диковинном обряде, которым современный мир чтит алтарь дружбы. После первого танца большая часть гостей распределилась группками по зале, и лишь один человек прохаживался в подозрительном одиночестве. Это был темноволосый мечтательный юноша в простом, даже невзрачном вечернем костюме, смотревший вокруг себя с робостью и замешательством отшельника. Валентин Амьен, а это был, разумеется, он, несколько мгновений ошарашено озирался по сторонам, а затем что-то привлекло его внимание и сперва обрадовало, а потом изумило. Собираясь на прием, он думал только о Кэтрин Грэй. Он представлял себе спокойную, кроткую барышню из добропорядочной семьи, надеялся встретить ее, преклонить перед нею колено и верно следовать за ней сквозь суету этой обители тщеславия, которую так старательно созидал в своей гостиной Люсьен. Об этом он думал, ступая по натертым до блеска половицам, когда, подняв голову, вдруг увидел Кэтрин. Она стояла среди самой многочисленной группы гостей в великолепном белом воздушном вечернем платье, украшенном перьями, и с рассеянностью светской дамы беседовала с незнакомым мужчиной и его молодой спутницей. Валентина поразил и озадачил контраст между добросердечной хранительницей очага, которую он видел здесь недавно, и этой сияющей величественной фигурой. Но постепенно он начал понимать: он, как и многие мужчины, лишь смутно представлял себе участь женщины и совсем забыл о том, что самая трудная ее обязанность – быть очаровательной и любезной. Он глядел на Кэтрин и подумал о том, что, стоя посреди этой залы, мирная и блистательная в своем белом убранстве, она исполняла не менее трудный и почетный долг современной женщины, чем приготовление доброй дюжины пудингов. Валентин понял свою ошибку, и это подействовало на него благотворно: простительной слабостью прямодушного молодого человека было известное самодовольство. Он приблизился к беседующим и поприветствовал Кэтрин. Она едва заметно вздрогнула, услышав его голос, а затем церемонно ответила, прибавив как бы между прочим, что в зале довольно душно. Валентин не заметил бы, будь там жарко, как в Калькутте, или холодно, как на Шпицбергене, ибо в эту минуту внешний мир перестал для него существовать, но возражать молодой человек не стал, в результате чего джентльмен и дама переключились на обсуждение погоды, а Валентин смог заполучить Кэтрин в свое распоряжение.

– А где же ваши сестры? – первым делом спросил он. Валентин вовсе не горел желанием встретиться с Маргарет и Гертрудой, просто, как и все прочие, он привык воспринимать сестер Грэй как единое целое.

– Кажется, они где-то здесь, – проговорила Кэтрин, указав веером в центр залы, – но я не вполне уверена. Я часто не в силах за ними уследить, – она, как обычно, выговаривала слова с некоторым нажимом, словно бы это давалось ей не без усилий.

– Они должны быть вам так благодарны за вашу заботу, – только и смог выдавить Валентин; впрочем, он ничуть не лукавил.

– Мне хватает здравого смысла не ждать благодарности, – сказала Кэтрин улыбаясь. – Подозреваю, что они считают меня страшной занудой. Так думал бы всякий, на ком не лежит обязанность следить за двумя детьми, а ведь они сущие дети.

– Нет, не всякий, – сказал Валентин со всей мягкостью, на какую был способен.

Кэтрин опустила глаза. Казалось, она была взволнована. В это мгновение Люсьен взвился со своего места, засияв, словно начищенный башмак.

– Валентин! Вы ведь танцуете кадриль?! – воскликнул он не допускающим возражений тоном.

– Если мисс Грэй не откажется доставить мне это удовольствие, – проговорил Валентин с несвойственной ему решимостью.

Кэтрин отважно протянула ему руку, и они прошествовали на середину залы. Валентин вышагивал гордо, точно Люцифер, только гордился он сейчас вовсе не собой. Составив все остальные пары, Люсьен подскочил к Гертруде, которая беседовала с пожилым дядюшкой, и увлек ее за собой.

Рискнем предположить, что в эту пору Люсьен был влюблен в Гертруду, хотя мы не стали бы утверждать этого наверняка. Возможно, она была его наперсницей, которой он доверял свои многочисленные и скоротечные сердечные драмы. Как бы то ни было, Гертруда вовсе не досадовала на него за это, поскольку относилась к Люсьену как к милому и легкомысленному приятелю. Он был воплощением всего, что развлекало ее в эти годы, – стиля, страсти к балам и хороших манер. Но в ее симпатии было что-то покровительственное, так что Люсьен, привыкший считать себя “настоящим мужчиной”, не понимал, почему эта худенькая рыжеволосая девочка обходится с ним, как с мальчишкой.

Валентин стоял рядом с Кэтрин, пока пары распределялись по зале, но он глядел на них равнодушно, будто на мух. Его взор, как взор гладиатора, был устремлен к цели, назначенной сердцем, – она находилась прямо перед ним.

– Вряд ли вы это помните, – сказал он Кэтрин с горделивым смущением, – когда-то я уже приглашал вас на танец. Это было в загородном имении, я был еще почти мальчишкой и вел себя как полный идиот.

– Ну что вы, – сказала Кэтрин, и ее глаза чуть заметно сверкнули. – Я помню, вы наступили на ногу малышу, но были после этого так любезны с ним, что он вскоре утешился. Странно, мы почему-то помним такие мелочи даже спустя многие годы.

– Иногда это очень важные мелочи, – сказал Валентин, понизив голос. Он думал о решительной, ясноглазой и заботливой девушке, которая деликатно подсказывала ему, тогда еще робкому школьнику, что делать и как себя вести на балу, и его чистое сердце раскрывалось навстречу стоявшей теперь перед ним сильной и деятельной женщине, той же и все-таки совсем иной, – он с трудом мог бы дать сейчас отчет в своих чувствах. Воспоминание было живым, но неотчетливым и словно бы податливым: так память чувств приходит на помощь, дописывая детали нарисованной поэтом картины.

– Во всяком случае, – в его голосе зазвучала обреченная и напускная бодрость, – у вас нет оснований отказать мне в одном-единственном танце; обещаю, что вам не захочется его повторить. Наверняка я худший танцор в этой зале.

Валентин не был надменным, но в последних словах послышалось высокомерие: он презирал бездумные модные забавы.

– Неважно, как вы танцуете, – сказала Кэтрин с чувством. – Возможно, вы не самый лучший танцор, но я скорее… – тут она осеклась, покраснела и в смущении отвела взгляд.

– Мисс Грэй, – начал Валентин, голова у которого шла кругом, но его слова заглушила танцевальная музыка. Они стали оглядываться по сторонам, чтобы понять, не настала ли их очередь, как вдруг поймали на себе взволнованный, горящий зеленым огнем взгляд Гертруды: она все это время пристально наблюдала за ними.

В следующее мгновение они уже выписывали, то и дело сбиваясь, первую фигуру. Валентин, мысли которого путались, забыл даже то немногое, что умел, и в полной беспомощности послушно следовал за Кэтрин.

– Какой веселый танец, – бросила Гертруда, обращаясь к Кэтрин через плечо Люсьена, пока Валентин проделывал cavalier seul, точнее, как казалось ему самому, бесцельно топтался на месте в ожидании, когда ему вернут его партнершу. Кэтрин ничего не ответила, но уловила в словах Гертруды намек на то, что партнер выставляет ее в смешном свете, и слегка рассердилась.

– Мне наскучило танцевать, – сказала она Валентину, – а эта пара, кажется, готова занять наше место. Не лучше ли нам отойти в сторону и присесть?

– С превеликим удовольствием, – ответил Валентин, восторженное смятение которого нарастало с каждой секундой.

Тратить из пустой вежливости эти великолепные мгновения новой жизни и страсти на глупый танец казалось ему совершенно невозможным. Он поковылял за Кэтрин к стулу в углу залы. Гертруда страшно рассердилась на себя за допущенную оплошность. Пары танцующих поспешно перестроились, освободив центр, и она вместе с остальными отошла в сторону, следуя взглядом за теми двумя и не видя больше никого, раздосадованная, озадаченная и бессильная что-либо сделать. Легкомысленная и часто дерзкая, она сама не заметила, какой громадной гордостью прониклась за свою семью, за счастье своих сестер и их взаимную любовь, сколь священным и неприкосновенным для посторонних было для нее их единство. Но вот появился этот поэт и пустослов, пришел, чтобы разрушить их эдем, и она сразу ополчилась на него. И все же она не могла отрицать после всего, что видела и что знала о нем, что он чист, честен, не лишен идеалов и вполне способен составить счастье доброй и благородной девушки. Она кусала губы от досады, думая, что не только не может повлиять на происходящее, но не в силах даже решить, как относиться к рождающемуся у нее на глазах роману Она готова была отдать все на свете, даже новые платья, за одного-единственного здравомыслящего друга, с которым можно было бы посоветоваться и отбросить или же подкрепить свои подозрения. Но она давно уже предпочитала не иметь друзей. Маргарет была трезва и рассудительна, но всей душой ненавидела ответственность. Это был один из немногих случаев за все те ветреные годы, когда Гертруда вдруг почувствовала одиночество и опустошенность. Но в этот момент музыка вторгалась в ее мысли, заставив отвести пылающий взгляд от того угла, куда, поглощенные беседой, забились Кэтрин с Валентином. Она нехотя взглянула на своего визави, и в это мгновение комната вдруг поплыла у нее перед глазами.

Она пришла в себя через какую-то долю секунды, так что посторонний человек даже не заметил бы ничего особенного. Посреди залы, прямо напротив нее, кротко возвышаясь над маленькой и невзрачной пожилой дамой и ведя с нею учтивую беседу, старательно выделывал па джентльмен – все та же худощавая, статная фигура, узкая белая манишка, смуглое остроносое лицо, словно ни пять, ни тысяча лет не способны были его изменить.

– В исходное! – скомандовал Люсьен, самозабвенно отдаваясь мальчишеской страсти к музыке и танцам. Оркестр заиграл, и, мгновенно побледнев, слыша не столько музыку, сколько удары собственного сердца, рвущегося наружу из затвора, на который она его обрекла, Гертруда Грэй двинулась навстречу Бэзилу Хоу, словно бы преодолевая расстояние в пять долгих лет. Он тоже подошел к ней, следуя установленному порядку, поклонился и вернулся на прежнее место. Гертруда на секунду запнулась, а затем, с внезапным торжествующим воодушевлением, накрывшим ее радостной волной, отчего ей захотелось смеяться и плакать, вспомнила, насколько в его духе было не устраивать сцены во время танца, а чинно и церемонно выполнять в этот решающий момент все эти глупые па. Ни льстящая самолюбию страсть, какой дышал Валентин, ни даже самые благородные подвиги в мировой истории не могли бы заставить ее сердце колотиться с такой силой, как эта мелочь, которая была настолько “в его духе”.

Фигуры танца сменяли друг друга, и Гертруда, словно в полусне, то кружилась на месте, держась за руку Люсьена, то на мгновение касалась руки Бэзила, стоя в длинной череде дам. Ее радовали бессмысленно-игривая музыка и вся эта странная чехарда, необходимость безмолвно вышагивать туда и обратно, нелепо подскакивая в самых неподходящих местах, в то время как тайное торжество переполняло сердце.

Когда же музыка смолкла, группы танцующих рассыпались, двое молодых людей, одновременно оставив своих партнеров, встретились на середине залы. Она протянула Хоу обе руки, он, страдальчески взглянув на девушку, слегка пожал их и отвел взгляд. Румянец вернулся на ее лицо – это легкое рукопожатие было красноречивее слов. Она чувствовала себя так, будто этих долгих лет не было и они снова стояли у той самой изгороди над морем, где она в последний раз пожимала его сухую смуглую руку и заглядывала в его печальные серые глаза.

– Если хотите, можно попросить кого-нибудь представить нас друг другу, – были его первые слова, – и мы станцуем еще одну кадриль.

– Нет-нет, не стоит, – сказала она, и спазм то ли слез, то ли смеха перехватил ей горло. – Давайте выйдем куда-нибудь, мистер Хоу, присядем – и поговорим.

– С удовольствием, – ответил он, как всегда, стремительно. – Я буду сидеть, а вы говорить. Куда же мы пойдем?

– Может быть, в оранжерею? – спросила она, робко улыбаясь.

– Меткий удар, какой меткий удар! – пробормотал он. – Что ж, я это заслужил.

Он первым направился в сторону оранжереи, с безумным замечанием подобрав по дороге чей-то веер и обменявшись парой реплик с невзрачными дамами, с которыми недавно танцевал. На лице Гертруды застыла безотчетная улыбка, ее горящий взгляд блуждал по зале. В несколько стремительных шагов Хоу достиг оранжереи и распахнул дверь. Прямо перед ним в этом зеленом убежище, на диване среди подушек, сидели двое. Одной была Кэтрин, алый румянец вспыхнул на ее щеках, и она от неожиданности чуть не сломала свой веер, другим же был тонкий молодой человек с темными, сияющими от волнения глазами. Мгновение Хоу глядел на них, и его смуглое лицо странно напряглось, затем он закрыл дверь, обернулся и вопросительно посмотрел на Гертруду.


Глава 5
В которой три неромантичных человека держат военный совет

Гертруда легко разгадала выражение его лица, поняла, что он увидел, о чем подумал и о чем предпочел промолчать.

– Мистер Хоу, – проговорила она почти шепотом, – вот почему мне так вас не хватало. Моя сестра почти влюбилась, а я никак не могу понять, что же мне делать. Только не подумайте, – добавила она, вдруг испугавшись его задеть, – не подумайте, что вы были мне нужны только поэтому. Это… это были очень долгие пять лет.

Его лицо исказилось, словно бы от резкой боли, но Гертруда помнила, что так на этом лице отражается радость. Он сказал только:

– А ее приятель тоже попался в ловушку?

– Думаю, да. Кажется, он тоже любит ее. Но я так мало его знаю: он поэт, а я не верю поэтам. Скажите же, что мне делать!

– С удовольствием, – ответил он. – Вот если бы вы попросили меня сделать это самому, я бы, пожалуй, отказался. Но раз нам предстоит держать военный совет над стремниной речной[19], отвергнемся себя, ибо есть один человек, чье присутствие нам совершенно необходимо. Где ваша третья сестра?

– Маргарет? – уточнила Гертруда. – Она в зале, с его сестрами. Я пойду найду ее. Жаль, мне не хотелось ей говорить: это очень расстроит мою милую беззаботную сестрицу, – с этими словами Гертруда (Хоу хотел ей помочь, но тут она должна была действовать самостоятельно) отправилась на поиски Маргарет. Вскоре та высвободилась из объятий сестер Амьен, которых она развлекала анекдотами, и поспешила в оранжерею.

– Мистер Хоу! – сказала она, поглядев на него несколько мгновений с радостным удивлением. – Как давно мы вас не видели. Итак, зачем же вы послали за мной этого пламенного парламентера (с этими словами она взъерошила Гертруде волосы) и пробудили меня ото сна?

– Пусть ангел, поднявший вас с вашего цветочного ложа[20], мисс Грэй, – осторожно ответил Хоу, – сам даст отчет в своих небесных шалостях.

– Давайте пройдем в библиотеку, – поспешно сказала Гертруда. Через несколько секунд они уже сидели вокруг стола в пыльной и сумрачной комнате.

– Маргарет, – начала Гертруда и тут же остановилась в нерешительности, обдумывая, как именно преподнести волновавшую ее новость, – скажи, тебе не кажется, что Кэтрин странно себя ведет?

– Еще бы, – сказала Маргарет с улыбкой, – ведь ей взбрело в голову по уши влюбиться.

– Так ты все знаешь! – проговорила Гертруда, сверкнув глазами.

– Ну я же не крот, – лениво парировала Маргарет.

– Не будем углубляться в зоологию, – поспешно вмешался Хоу. – Если мисс Грэй в курсе, это облегчает задачу. Итак, мисс Грэй, что вы о нем думаете?

– Я предпочитаю не думать ничего особенного ни о ком и менее всего о Валентине Амьене, – сказала Маргарет после короткой паузы, – ведь, оказываясь в компании, он неизменно берет эту задачу на себя. По-видимому, он славный молодой человек и, несомненно, влюблен в Кэтрин. Я только боюсь, что… – она замолчала, стараясь подобрать слова, поскольку не привыкла препарировать знакомых, – я боюсь, он из тех людей, жить с которыми – тяжелое испытание. Непросто все время дышать горным воздухом. Кэтрин возвышенней меня, и все же она едва ли сравнится с Амьеном. Кэтрин добрая, умная девушка, хоть и моя сестра, но со временем от мужа за завтраком начинаешь ждать чего-то еще, кроме мистики и Священного Грааля. Когда выбираешь спутника жизни, самые обычные хорошие манеры иногда даже важнее прекрасных идей. Впрочем, Амьен едва ли рискует сбиться с пути, как Бёрнс или Шелли; но, боюсь, он может сделаться занудой вроде Томаса Карлейля, а Кэтрин не создана быть сиделкой при эгоисте. Я не умею говорить о таких вещах, да и вообще о чем бы то ни было, но иногда задумываюсь о них. Нынешний мир ослеплен блеском гениев и мыслителей, носится с их надуманными проблемами и прощает им непростительное. Валентин славный, но ему не справиться с обязанностями, от которых не уйти ни гению, ни обычному человеку. Всем Валентинам мира я предпочла бы в мужья – и себе, и любой из сестер – волевого и простодушного человека, который поменьше думает о себе, не считает за труд быть приятным в обществе и поддержать хорошую компанию.

Маргарет вынесла приговор с обычным спокойствием, но глаза Гертруды и ее полуулыбка говорили о том, что она расслышала в словах сестры нечто большее. Она посмотрела на Хоу и выпалила:

– Думаю, Маргарет совершенно права. Для честной и благовоспитанной женщины честный благовоспитанный мужчина – лучший из возможных союзов. Поэты женаты на своих идеях, а если хотят чего-то большего, пусть это будут тихие и глупые девицы, которые будут держать их в руках, не пытаясь залезть к ним в голову. Кэтрин одновременно и слишком и недостаточно умна для этого. Валентин, сам того не желая, сделает ее несчастной. Мне с самого начала не нравилась эта идея, и теперь я, кажется, понимаю почему.

– А вы что скажете, мистер Хоу? – спросила Маргарет.

Пока они говорили, Хоу внимательно разглядывал стол, ероша, по своему обыкновению, волосы и задумчиво хмуря брови. Услышав вопрос Маргарет, он придал, однако, своему лицу обычное выражение светской покорности и медленно проговорил совершенно бесцветным голосом: – Я хотел бы предварить свои замечания выражением безусловной веры в большую вероятность того, что вы обе правы, и абсолютной уверенности в том, что я, напротив, ошибаюсь, выводя мое мнение, за отсутствием чего-либо иного, из собственного опыта. Я довольно плохо знаю моего кузена Валентина и все же немного знаком с ним, хотя и старательно скрывал от вас этот факт, не желая тем самым настраивать вас против него. Но я вовсе не собираюсь разбирать психологию Валентина – он сам достаточно много о ней рассуждает. Скажу просто и грубо.

Неужели вы думаете, что можете выбирать идеальных жен и мужей для дам и джентльменов соответственно, забыв о том (а об этом напоминаю вам я, больше чем человек), что они в некотором смысле уже сделали этот выбор сами? Пара глаз двадцати двух лет от роду, конечно, не самый надежный судья при выборе спутника жизни, и все же она (простите мне мою старомодную обходительность) видит лучше, чем другая пара глаз, пусть даже двумя годами младше. И выбор первой пары глаз имеет то немаловажное преимущество, что они способны видеть предмет своего выбора насквозь. Пусть их туманят слезы (кажется, так принято говорить), но они все равно разглядят нечто, чего не увидит никто другой, – и найдут в этом им одним ведомое упоение. И позвольте спросить вас, мисс Грэй, как, по-вашему, отнесется ваша сестра к пересадке ее живых чувств в этот строго упорядоченный голландский садик? Мисс Грэй, как ни странно мне это вам говорить, но вы будете сеять те же семена, которые, взойдя, уже разбили множество сердец и опустошили множество жизней, если продолжите считать, что союзы можно заключать и разрывать, а сердца соединять, словно побеги экзотических цветов. Можно подумать, логика, осторожность и семейные советы имеют хоть какое-нибудь отношение к таинству и священному недугу, постигнуть и исцелить который способен только – в данном случае – только я. Словом, чистейший и смиреннейший из агностиков, я не дерзаю быть неверующим в храме любви. Что же до Валентина, не буду превозносить его. Женитьба Цезаря вне подозрений[21], или что-то в этом роде. Но позвольте напомнить вам кое о чем. Вы видите в Валентине надменного и пренебрежительного чудака. Но есть та, что видит в нем царя человеков, щедрого и рыцарственного мужа. Кто же прав, по-вашему? Чьего голоса надлежит слушаться более – голоса любви или сомнения? Валентин мало похож на убийцу или хотя бы на взломщика. Этого вам должно быть вполне достаточно. Внемлите же заключению моей речи. Доверяйте человеческому сердцу: оно слепо и неразборчиво, но, сдается мне, это лучшее, что у нас есть. Оно бьет точнее нашей логики: в конце концов, именно оно реально. Мы не в силах им повелевать, так доверимся же ему. Да оставит жена отца и мать (как мудро заметил Сидни Смит) и попытает счастья, как мы с вами. Мне всего двадцать три года (я строен, изящен, весьма привлекателен), но я повидал жизнь и говорю вам: сберегите в себе любовь, она обеспечит вам комфортабельное жилище даже посреди самого отчаянного одиночества.

Маргарет и Гертруда подались вперед, выслушивая эту диковинную речь, в которой было нечто непостижимо завораживающее. Сухой, предельно сдержанный голос, калейдоскоп нелепостей, внезапные дидактические отступления, пробивавшиеся то и дело отголоски напряженной мысли и утесняемой гордости – все это разительно отличалось от звонкого красноречия Валентина. Но было в этой речи и нечто куда большее: напряженное и горячее сочувствие к человечеству, не бледному человечеству поэта, а яркому и мятущемуся человечеству человека; стойкая преданность чувству и подлинное христианство, робко прячущееся за полускрытыми цитатами, – все это, надо признать, было также не похоже на Валентина. Маргарет лишь смутно чувствовала, что говоривший ярче и сердечнее, чем она могла предполагать. Но Гертруда, которая так хорошо знала его, ловила каждое слово скорее сердцем, чем слухом, и когда он закончил, воздвигнутая ею крепость из предубеждения и рассудочности, оказавшаяся хрупким карточным домиком, лежала в руинах. Она вовсе не жалела об этом, ей даже не приходило в голову пожалеть о жестокости его натиска – ей достаточно было думать, что он не просто прав, он божествен. Она пылко сдала свои позиции, и Маргарет также пришлось уступить. Те, кто уже знает Бэзила Хоу, легко поверят, что после того, как его точка зрения взяла верх, им стоило громадных усилий убедить его в том, что он действительно прав.


Глава 6
В которой предсказывают судьбы и рассказывают истории

Валентин Амьен одиноко стоял около дивана в оранжерее: Кэтрин только что оставила его. Тем не менее на его лице было написано необычайное оживление, а устремленные в пространство глаза вдохновенно сияли. В эту минуту дверь отворилась, и безмолвно вошел Бэзил Хоу.

– Бэзил! – с сердечной улыбкой воскликнул Валентин, увидев своего сумрачного кузена, и протянул ему руку. – Я не знал, что ты здесь.

– Я тоже, – ответил Бэзил, учтиво приветствуя его. – Мне казалось, я давно умер и истлел. А как ты, муза все еще тебя посещает?

– Бывает, – ответил польщенный Валентин.

– Судя по тому, что я слышал, вы неплохо уживаетесь, – ответил Бэзил. – Хотел бы я иметь музу.

Валентин рассмеялся в ответ. В этот момент дверь снова отворилась и появилась Гертруда. Все заговорщики независимо друг от друга перемещались в оранжерею.

– Разрешите вас познакомить, – сказал Валентин. – Бэзил, это мой друг, мисс Грэй. Мисс Грэй, это мистер Хоу.

Глаза Гертруды сверкнули, как бывало всегда, когда она замышляла очередную безумную проказу, но она сдержанно поприветствовала Хоу, на что тот ответил ужасающе учтивым поклоном.

– Кажется, я слышала о мистере Хоу, – проговорила Гертруда, как будто стараясь что-то припомнить. – Это вас называют “многообещающим адвокатом”, не так ли?

– О да, именно многообещающим, – с готовностью ответил Хоу. – Вы очень точно это описали, я адвокат скорее в теории, а на практике, мягко говоря, журналист.

– Значит, я почувствовала правильно, – проговорила Гертруда загадочно. – Вы ведь не знали, что я цыганка, мистер Амьен?

– Совершенно об этом не догадывался, – смеясь, ответил Валентин.

– Между тем это так, – сказала Гертруда, бросаясь на диван и закидывая руки за голову, – и я умею предсказывать судьбу. Могу предсказать вашу, мистер Амьен, а могу сказать, о чем вы думали, когда мы вошли.

Валентин посмотрел на нее чуть виновато и поспешно ответил:

– Вы так хорошо меня знаете. Расскажите лучше о мистере Хоу, если хотите, чтобы я поверил вашим выдумкам.

Гертруда вскинула, по своему обыкновению, подбородок, прищурилась и некоторое время под смех Валентина изучающе разглядывала Хоу, который вынес эту процедуру торжественно и хладнокровно.

– В вас есть нечто, мистер Хоу, – наконец начала она, – выдающее веселого человека, хоть вы и не любите, чтобы в вас это видели. Вы эксцентричны в разговоре, методичны в привычках, у вас прекрасные, хотя и несколько суховатые манеры, вы живете уединенно и трудитесь не покладая рук.

– Ей-богу, это очень близко, очень! – изумленно воскликнул Валентин.

– Что же до журналистики, – с увлечением продолжала Гертруда, – вы очень разносторонни и талантливы, но, по-видимому, недостаточно честолюбивы. Вы всегда ненавидели профессию адвоката, но безропотно согласились на нее, следуя желанию вашего отца, которого очень мало знали. Последние пять лет вы посвятили журналистике и добились в этом определенных успехов, впрочем, и ваши выступления в суде порой становились событием. Все это, однако же, не принесло вам большого дохода. В эти пять лет, а особенно в последнее время, вы с головой отдавались светской жизни, но все чаще знакомые замечали у вас приступы меланхолии, длившиеся по два-три дня.

– Мне кажется, я вижу сон, – сказал Валентин, уставившись на нее, – или вы в самом деле ведунья. Вы читаете его жизнь, словно открытую книгу!

– Что же до вас лично, – продолжала Гертруда, подавшись вперед с почти забытой детской порывистостью, – вы чувствовали бы себя куда лучше и счастливее, если бы поверили, что другие люди также могут быть великодушными. Вы воображаете, что все вокруг только смеются и презирают вас, тогда как на самом деле они, быть может, глубоко вам сочувствуют. В отличие от многих, вы не ропщете на то, что общество не может оценить ваших дарований, но вы напрасно думаете, будто вас недолюбливают…

– Достаточно, прошу вас, достаточно, – патетически воскликнул Хоу, однако в его голосе слышались нотки подлинной серьезности. – В этом разговоре и так уже слишком много меня. В небольших дозах это еще можно вынести, но вынести меня целиком едва ли кому по силам. В таких вещах надо соблюдать меру.

– Должно быть, вы действительно цыганка, мисс Грэй, – сказал Валентин, по-прежнему пораженный. – Как вам удалось узнать все это о мистере Хоу?

– Подозреваю, она следовала за мной по пятам, по давнему цыганскому обыкновению. Разветвленная сеть агентов из числа ее соплеменниц сообщала ей о всех моих передвижениях. Как говаривал мне мистер Редьярд Киплинг, в своей обычной манере:

Мотылек – на вьюнок, что растет в тени,
Пчела – на клевера мед.
А цыганская кровь – цыганскую кровь,
Весь свет обойдя, найдет.
Весь свет обойдя, подруга моя,
Как тропа его может обнять.
Вокруг обойдет, и под ним пройдет,
И к тебе вернется опять[22].

Подчеркнутая отстраненность, с которой Бэзил продекламировал последнюю строчку, уверила Гертруду, что он вкладывает в нее глубоко личный смысл. Она подумала, в какую форму облек бы подобный намек Валентин, и улыбнулась.

В это мгновение дверь отворилась, и на пороге появилась Маргарет в сопровождении семилетней мисс Амьен и Кэтрин.

– Мистер Хоу! – воскликнула Кэтрин, протянув руку с кротостью и благородством, которые стали так заметны в ней в последнее время, – я не знала, что вы здесь.

– Многие говорят мне об этом, – ответил Хоу в некотором замешательстве. – Боюсь, скоро мне придется признать, что на самом деле я не более чем иллюзия. Мы только что рассматривали один такой случай, присутствующая здесь мисс Гертруда Грэй прибегла для этого к не вполне законным средствам, а именно прорицаниям, дабы ввести в заблуждение одного из подданных ее величества, а именно некоего Валентина Амьена, поэта. Вы верите в хиромантию?

Хоу говорил, стараясь хоть как-нибудь заполнить неловкое молчание, которое повисло сразу же, как только влюбленные встретились лицом к лицу. Валентин, для которого мир переставал существовать с первыми звуками голоса Кэтрин, попытался выдавить из себя какое-то робкое замечание, но у него ничего не вышло. Положение спасла маленькая сестра Валентина, которая обратилась к Маргарет, видимо, продолжая прерванный разговор:

– Расскажите мне еще одну сказку!

Все с облегчением рассмеялись, а Маргарет, улыбнувшись, сказала:

– Я забыла все сказки. Попроси лучше мистера Амьена.

Валентин смотрел в окно взволнованным и сосредоточенным взглядом, но вдруг заговорил с неожиданной готовностью, словно бы продолжая собственную мысль:

– Жил да был в волшебной стране король (“Вздор, выдумки чистой воды”, – пробормотал Хоу), учредивший священный рыцарский орден. И все рыцари поклялись не пить вина, не охотиться и не жениться и проводить все дни в молитвах, размышлении о священных предметах и паломничествах по святым местам. И приснился одному из этих рыцарей чудесный сон, в котором ему привиделась белая, словно бы мраморная фигура юноши, очень похожего на него самого, и поманила его за собой. Проснувшись, он поведал свой сон священнику, и тот сказал, что это, несомненно, небесное знамение, и объявил во всеуслышание, что один из членов ордена имел видение свыше. Отправился рыцарь в темные леса, чтобы отыскать образ из своего видения. Пять лет странствовал он по полям и святилищам, прошел много дорог, городов, монастырей и университетов и нигде не нашел того, что искал. Наконец, дошло до слуха короля, что тот рыцарь оставил поиски белого изваяния, воткнул копье в землю, расседлал коня и поселился с простой крестьянкой в уединенной долине. И все стали поносить его за то, что он оставил поиски белого изваяния и женился, и вскоре король со всеми своими рыцарями отправился к нему. Они нашли его возделывающим небольшой сад у моря, в то время как его милая жена пела над прялкой. И когда рыцарь увидел вдалеке королевские знамена, он надел свой старый шлем, взял копье, сел на коня и выехал навстречу королю и его дружине. И промолвил король: “Что скажешь ты в свое оправдание, о мой неверный подданный, поправший священные обеты и отвернувшийся от благодати?” И воскликнул рыцарь громким голосом: “О нет, я не отвернулся от благодати, а, напротив, без всякой своей заслуги обрел ее. Слушайте же, что я вам скажу. Ибо поскольку копья наши скоро окрасятся кровью, надлежит мне поведать вам правду. Пять лет разыскивал я белый образ из своего сна, размышлял о нем, о своих лишениях и о счастье, которое обрету, найдя его, как вдруг однажды вечером, когда на сердце у меня было особенно тяжело, увидел я деву, которая пела, работая в поле. И когда я увидел ее лицо, белый образ показался мне тенью меня самого, а она – солнцем жизни. Ибо откуда мне знать, что мое видение было даром небес, а не горделивым мечтанием, нашептанным искусителем, и не бледным призраком, порожденным суетными стремлениями. И даже если то видение было небесным – это был всего лишь я сам, безжизненное повторение меня до последней черточки. Но вот другое лицо, непохожее на мое, а потому я знаю, что это Господь послал мне суженую, чтобы наполнить мою жизнь. Лицо, способное краснеть от смущения, смеяться и плакать, – это истинный дар Господа, как маргаритки у ее ног и яблоки у нее над головой. Именно такой благодати, а вовсе не своего бледного подобия надлежит искать человеку. А потому, если есть среди вас хоть один, кто отважится сказать, что я поступил неверно или что есть более достойная цель устремлений, нежели моя дама, того я вызываю на смертный бой, с тем скрещу мое копье, и да поможет мне Бог!” И когда он сказал это, король, слушавший его, сидя в седле, тронул поводья, и все его войско в молчании развернулось и ушло вслед за ним. А когда рыцарь вернулся в свой дом и снял свой шлем, жена вскрикнула, увидев, что лицо его сияет, подобно звезде. И посмотревшись в гладь пруда, он увидел свет и очертания белого изваяния, которое было отныне им самим. Ни единого гордого помысла не зашевелилось в его сердце, он отвернулся от своего отражения и устремил взгляд на свою даму.

Валентин затих, словно поток вдохновения вдруг иссяк. Затем он поспешно, будто стыдясь всего сказанного, уселся на свое место, и только его взгляд был прикован к Кэтрин.

– А еще, можно еще историю? – проговорила, едва дыша, маленькая девочка, прежде чем кто-либо успел сказать хоть слово об этой странной и многозначительной повести.

Валентин рассмеялся и, чуть смущаясь, мягко ответил:

– Ты слишком требовательна, Марджери. Попроси теперь Бэзила.

Марджери подошла к джентльмену, который стоял, опершись о спинку кресла, на его желтоватом лице и белоснежной манишке играли красные отсветы китайских фонариков.

– Расскажите мне историю, пожалуйста, – сказала она.

Бэзил Хоу поглядел на маленькую плутовку так, точно видел в первый раз – на самом же деле он хорошо знал и очень любил ее и ее младших сестер, а затем ответил ей с почтением, достойным герцогини:

– Желание вашей милости будет исполнено. Знайте же, что во дворце, прославленном вещаниями древнего пророка Амьена, жил шут, которого держали там для того, чтобы своими идиотскими прыжками он веселил рыцарей, помогая им немного отвлечься от постоянных потрясений, с которыми сопряжены паломничества за разноцветными подобиями самих себя и сияющими, подобно звезде, ликами, ведь все это страшно утомительно. Этот шут на диво умел веселить других, когда же он оставался один, ему нечем было развлечься, кроме погремушки, верхняя часть которой была сделана в форме головы в шутовском колпаке (твои глубочайшие исторические познания, несомненно, подскажут тебе, что тогда это было самое обычное дело). И физиономия на погремушке была похожа на лицо шута, как белое видение на рыцаря, вот только на ней была вырезана издевательская ухмылка; и когда дуралей чувствовал себя несчастным и ему хотелось плакать, она всегда была с ним и словно бы глумилась над его горем, напоминая о его обязанностях перед обществом. Он не рассказывал об этом священнику, потому что милосердие христианской церкви на шутов не распространялось. Однажды он не удержался и поведал об этом дворецкому, но тот усмотрел в его истории не знак свыше, а привет с противоположного полюса богословской картины мира. И вот шут все хандрил и все откалывал свои шуточки, – продолжал Хоу, усевшись в кресло и посадив девочку к себе на колени с неожиданной нежностью, удивившей ее брата, – и единственной его радостью было порезвиться в свободную минутку вместе с деревенской детворой на лужайке и повеселить ребят. Быть может, думал бедняга, кто-то из этих детей еще не научился презирать его и считать полоумным. Но когда он думал о них, шутовская гримаса его единственного товарища всегда была перед ним, не позволяя забыться. Он имел обыкновение расхаживать повсюду в своем шутовском наряде, наполовину красном, наполовину желтом, который казался нашим пр о сто ду шн ым предкам очень потешным, и звенел бубенчиками, как осел (с которым многие друзья сравнивали его при всяком удобном случае). Бубенчики предупреждали: всяк, кто болен, кто печален, кто бережет невинность своего ума, – прочь с дороги. Однажды, когда он в одиночестве сидел на ступенях, печально озирая мир из-под своего старого красного колпака, он услышал голос: “Отчего ты так печален, бедный дурак?” Он поднял голову и увидал принцессу, прекрасную и милосердную, которая зачем-то оставила свои покои. Он пал перед нею на колени и все ей рассказал. А она сострадательно улыбнулась и протянула ему руку для поцелуя, и… – здесь Хоу на мгновение запнулся, – и пошла дальше.

– И что же сделал тогда шут? – раздался вопрос, только задала его не Марджери, а Гертруда.

– О, шут вновь уселся на ступени и, сжав в руке свою ухмыляющуюся погремушку, сказал: “Сэр, вы ухмыляетесь мне вот уже двадцать лет, но сейчас мне была дарована другая улыбка. Я никогда больше не увижу ни ее, ни ту, что меня ею одарила. Но за одно это воспоминание я отдам жизнь. А ты, дьявол, убирайся прочь!” С этими словами он разбил погремушку на мелкие кусочки, а рукоятку вышвырнул в море. Потом он поднялся и вошел в танцевальный зал на руках, и все громко смеялись и хлопали ему.

Финальные такты последнего вальса, хлынувшие в оранжерею, ознаменовали конец этого странного повествования, развеяв атмосферу взволнованности и тайны. Прежде чем слушатели успели опомниться, Хоу поднялся и, поспешно поклонившись всей компании, прошествовал в залу попрощаться с хозяином.

Валентин поднялся почти одновременно с ним и отошел в сторону, чтобы незаметно для остальных проститься с Кэтрин. Гертруда и Хоу обменялись взглядами.


Глава 7
Поэт и журналист

Если спина может так же красноречиво говорить о характере человека, как его лицо, то именно так обстояло дело с двумя молодыми людьми, покидавшими в тот вечер дом Люсьена под пристальным взглядом хозяина. Вялые движения и сутулые плечи Валентина Амьена, свободно и изящно обвивавший его шею шарф, длинный поэтический плащ до пят – все это выглядело воплощением небрежного достоинства и странно контрастировало с застегнутой на все пуговицы, подтянутой фигурой журналиста, каждый сантиметр черного одеяния которого, казалось, был подогнан с образцовой основательностью. Почему же любого достаточно внимательного наблюдателя этот контраст богемной неопрятности и железной аккуратности сразу заставлял сделать вывод, что в этой паре Валентин был легковеснее?

Бэзил Хоу отнюдь не был расстроен тем, что по дороге домой Валентин выразил желание поговорить, ибо это помогало ему отвлечься от мыслей о себе – предмете, о котором он вообще предпочитал думать как можно меньше. Он был глубоко потрясен, внезапно оказавшись среди людей, которые были единственным светлым пятном в его унылом и мрачном существовании, и позволил себе размякнуть и расчувствоваться, а теперь, как всегда, казнил себя за занудство.

Валентин, по своему обыкновению, говорил убежденно и с чувством. На этот раз предметом его излияний были совершенство и несравненные добродетели “некоторых людей”. Бэзилу не нужно было объяснять, кого он имел в виду.

– То, что такие люди есть, – говорил Валентин своим певучим голосом, – громадное утешение для всех нас, воистину они новые святые и пророки. Мир полон нелепой суеты, бессмысленных общественных образований, пошлости и невнятицы, но есть люди, от которых никогда не услышишь дурного слова, способные сохранить чистоту сердца даже в объятиях преисподней. Подобные избранникам Божиим, они приходят на землю как дети света, они вечно обитают в свете и приносят в наш мир сияние небес. Пусть люди говорят, что хотят, но еврейский пророк был прав: праведник не преткнется вовек. Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых, не стоит на пути грешных и не сидит в собрании развратителей[23]! Вспомни мисс Грэй и Люсьена, и ты поймешь, какое различие я вижу между ними. Добрые люди сильны своей добродетелью: в них есть надежность и подлинность, которых не встретишь в порочном и суетном человеке, он словно прах, возметаемый ветром. Эти благородные королевы и рыцари от века невидимо увенчаны добродетелью, словно короной; что-то, не знаю, что именно, осеняет их чело, налагает печать нравственной чистоты посреди вопиющей жестокости и самодовольства нашей лишенной былой простоты эпохи. О, если бы мы могли вернуться к милосердию и куртуазности более прямодушного общества!

– Общественные отношения, несомненно, были куда прямодушнее во времена, когда рыцари милосердно и куртуазно накалывали друг друга на копья, – отвечал Хоу с чуть заметным раздражением. – Я вполне согласен с тобой насчет добродетельных людей, хоть и не могу это так блестяще выразить, но я уверен, что идеальные Средние века были изобретением девятнадцатого столетия.

– Но ты ведь не станешь спорить, что они были чище и милосерднее?

– Почитай Чосера, – сухо отвечал Хоу, – не всех этих Теннисонов и Россетти, которые изобрели Средние века, любуясь на собственные гобелены, витражи и выдумки. Когда наша фантазия задыхается в миазмах fin de siècle, один стих старого доброго Чосера освежает, подобно дуновению апрельского ветерка. Чосер рисует свою эпоху такой, какой она была в действительности – сильной, пестрой, полной надежд, бодрой и жесткой. В мельнике и приставе, да и в лондонском денди[24], было не так уж много милосердия и рыцарственности. Но первые двое несомненно добродетельны, и даже денди не плох. И наше время не так уж отличается от Чосерова, разве что сегодня мы куда менее жестоки. А еще одно отличие, самое важное, в том, что Чосер верил в свое общество, тогда как ваш брат поэт не оставляет нам права верить в наше. Но почему бы и нет? Не приведи Господь, я не собираюсь критиковать твои стихи (хотя, честно говоря, я подумываю посвятить им заметку в завтрашнем номере), но позволь спросить тебя, почему мы не можем верить в наше общество?

– Век рыцарства, увы, минул, – печально сказал Валентин.

– Вряд ли это случилось сегодня вечером, – пылко парировал Хоу. – Позволь мне заметить со столь свойственной мне старомодной учтивостью, что я не верю ни слову в этом утверждении. Честь и хвала средневековым рыцарям за то, что они научили нас преклоняться перед дамами, но сами-то они далеко не всегда были на высоте. Сегодня к женщинам относятся не в пример лучше, чем тогда. Нам с тобой известны такие причины их уважать, о которых Баярд и не подозревал. Рыцарственность да и все прочие светские добродетели сильно выиграли благодаря цивилизации: уважение к женщине и нежность к детям, хотя и были заложены девятнадцать столетий назад, сегодня поняты заново, как и многое другое. Я не хотел бы возвращаться к этому обстоятельству, но разве тебя не удивляет, что лишь в эпоху Просвещения мы начали по-настоящему понимать суть рыцарских добродетелей, которые для грубых Средних веков оставались книгой за семью печатями? Уверен, наши представления о добре и зле совершеннее, чем их; и уверен, что мы старательнее применяем их на деле.

– Если бы я мог так думать, то смотрел бы на современность с меньшим отвращением, – сказал Валентин, нахмурившись, – но если есть в этом мире хоть что-то доброе и прекрасное, оно уцелело лишь как воспоминание, как блекнущий отблеск лучших времен. Красота повсюду отступает перед чудовищной вульгарностью, совесть – перед чудовищными сплетнями, вера – перед чудовищным цинизмом. Все думают только о развлечениях; опошляют старинные учения и таинства, обесценивают все священное и прикровенное. Журналистика царствует над миром, ее голос – сплоченный вой тысячных толп, ее знамя – размалеванные афиши, покрывающие Лондон подобно проказе, ее божество – публика, ее пророк – газетный писака. Рано или поздно журналистика поглотит и сожжет в огне вселенского Рагнорека, равняющего высокое с низким, все древние светочи драгоценного знания, вдохновенные песни мечтателей и влюбленных, сияющие и прекрасные сказания старых мастеров. Повсюду ополчается на нас это всепобеждающее уродство. Чего же, чего нам не хватает?

– Веры! – воскликнул Хоу, с таким воодушевлением, что Валентин чуть не подпрыгнул от неожиданности, настолько странно это прозвучало в устах чистейшей воды “позитивиста”. – Веры, вот чего нам не хватает! Старые мастера не думали о мертвых, присыпанных нафталином эпохах, они думали о своей. Они верили в Бога и поэтому верили в рыцарство, в монашество, в войны, паломничества и королевские династии. Нам недостает веры в Бога, и потому мы готовы поверить в науку, паровозы, советы графств, в забастовки докеров и журналистику. Твоя мысль насчет Рагнорека была бы хороша, верь мы в Фриггу или Одина, но почему Бог не мог заложить основания нынешних популярных явлений, как заложил Он основания древних, грубых и кровожадных? Тебе хорошо говорить об уродстве, но это чистейшей воды эстетство, не имеющее никакого отношения к нравственным потребностям человека. Боевой топор может быть кому-то милее паровоза, однако паровоз ежедневно в целости и сохранности доставляет домой к женам и семьям сотни людей; а боевые топоры лишь раскраивали им головы. Почему бы тебе не написать эпос о паровозе, как Гомер написал о колеснице? Ведь в гомеровские времена колесница была таким же общим местом. Чтобы увидеть ее красоту, нужен был глаз поэта. По мне, “Песнь о плотничьем топоре” Уитмена лучшая, не имеющая себе равных героическая поэма нашего времени.

– В этих вещах нет ровным счетом ничего героического, – сказал Валентин. – Все они сработаны на потребу миллионам, на потеху толпе; информация призвана утолять низменную жажду скандальных и ужасных подробностей. Журналистика не более чем угождение скопищу низких умов, человеческому стаду.

– Именно! – радостно отозвался Хоу. – Но зачем же называть угождением стаду старание обеспечить это стадо здоровой и подобающей ему пищей? Легко бранить журналистику, – продолжал он, немного остыв, – но она выбивается из сил, обеспечивая за пенни в день добросовестной литературой ту самую толпу, которую твоя поэзия оставляет блуждать во тьме и которая, между прочим, вовсе не так темна, как принято считать. Литераторы зовут журналистику “поверхностной” и “дешевой” – это один из самых простых способов набить себе цену. Прочти в хорошей газете передовицу на любую тему – о литературе, науке, этике, – бьюсь об заклад, ты будешь приятно удивлен ее мощью, знанием предмета и основательностью. Мне доводилось читать в грошовых газетенках статьи, которые дали бы фору большинству эссе в дорогих и почтенных изданиях, и я знаю, как быстро и под каким невероятным давлением рождаются эти строки. Весь мир живет ныне под таким давлением и по такому коллективному принципу, и журналистика – единственная разновидность литературы, которая отваживается иметь дело с современным миром, каков он есть. Журналистика не вульгарна и даже не легковесна, она в высшей степени человечна. Это живой нерв нашего общества.

– Ох уж это общество, будь оно неладно, – сказал Валентин, продолжая хмуриться, – сейчас все приносится в жертву публичности: сокровеннейшие тайны домашнего очага и отвратительнейшие ужасы частной жизни с одинаковым сладострастием выволакивают на свет Божий. Гений вынужден слушаться узды интервьюера и паясничать, развлекая обывателей. Эта манера заглядывать в окна ко всем и каждому – чистой воды дьявольское помрачение.

– По-моему, публичность ругают незаслуженно, – ответил Хоу. – Разве дурно, что люди любопытны? В публичности как таковой нет совершенно ничего постыдного, если почтенен сам ее предмет. Почему бы публике не интересоваться гениями? Нет ничего дурного в интересе к внешности и образу мыслей выдающихся людей, как нет ничего предосудительного и в удовлетворении такого интереса. Конечно, ты имеешь полное право поупражнять на этот счет свое эстетическое чувство, но в этом желании нет ничего высоконравственного – как нет ничего безнравственного в публичности, лишь бы помыслы были чисты. Вы, литераторы, по-моему, слишком свысока смотрите на легковерие, сентиментальность и любопытство масс, тогда как в конечном счете все это свидетельствует об их неравнодушии и пусть грубой, но горячей любви к добродетели. Овации, которые устраивает публика актерам, разыгрывающим благородство чувств в театре “Адельфи”, – один из самых отрадных звуков, который мне приходилось слышать. Я верю в массы. В них зарождались все нравственные движения мировой истории, но ничего подобного не появилось в образованном сословии. Вот почему… впрочем, лучше не будем этого касаться. Я не знаю твоих политических взглядов, Валентин.

– Ну как же, – смеясь, заметил Валентин, – я тори до мозга костей.

– Что ж, прекрасно, – ответил Хоу, – но, пожалуй, нам лучше оставить наши бренные кости в покое.

Некоторое время они прогуливались в молчании, а затем Валентин проговорил:

– И все же мне хочется снова и снова повторить мой первоначальный тезис о подлинно добродетельных людях. Их немного, но именно они – соль земли. Уже та пропасть, что пролегает между этими осиянными славой аристократами духа и миллионноголовым человеческим стадом делает меня убежденным тори. Неужели ты не видишь разницы между Люсьеном и мисс Грэй, разве это не убеждает тебя в достоинстве немногих избранных?

– Не приведи Господь мне отрицать право мисс Грэй зваться царицей и повелительницей всех цивилизованных народов, – ответил Хоу, странно взглянув на своего кузена. – Что же до стада, я могу лишь повторить мой первоначальный тезис, если, конечно, мои робкие наблюдения достойны такого наименования: я люблю стада. Я люблю их как пастырь. Я сам один из множества себе подобных, плоть от плоти того легкомысленного и суетного света, олицетворением которого ты считаешь нашего бедного Люсьена. Но зачем же так плохо думать о нем? Незаурядным его не назовешь, но в нем дремлют те же добродетели, что и в мисс Грэй, разве что у последней их больше. Добродетель смешана с самыми разнообразными качествами у сотен и сотен самых обычных молодых людей. Наш дорогой кузен не жесток и не циничен – почему бы тебе не быть снисходительнее к таким, как он, не принять их как они есть и не порадоваться их скромным добродетелям?

– Кажется, – еле слышно проговорил Валентин, – я начинаю понимать, что пыталась сказать мисс Гертруда Грэй, когда я думал, что она меня разыгрывает.

– О, мисс Гертруда Грэй! – не в силах скрыть свои чувства воскликнул Бэзил Хоу и тут же погрузился в глубокую задумчивость. Они прогуливались некоторое время в молчании, а затем Валентин сказал:

– Так ты в самом деле полагаешь, что из Люсьена, этого пустопорожнего щеголя, может выйти что-то толковое?

– Готов биться об заклад, – уверенно сказал Хоу. – Особенно если он сможет найти себе надежную опору.

В этот момент собеседники как раз дошли до калитки дома, в котором жил Валентин, и он протянул Бэзилу руку. Ум его колебался под напором доводов, но дух оставался тверд. Философия Хоу основывалась на остром и неугомонном чувстве, давшем начало христианству, социализму и много чему еще: милости к обиженным, отчаянном стремлении защитить простодушных, безымянных, пугливо сгрудившихся. Это чувство, волной поднимавшееся в его сердце, разбивалось о наивные построения Валентина, как о высокую, холодную и блестящую башню из слоновой кости.

– Что ж, прощай, – сказал Хоу, пожимая ему руку. – Мне пора метать мой бисер, надо опошлить пару высоких тем для завтрашнего номера. Доброй ночи! – и он поспешно растворился во мраке.

А мысли Валентина, стоило ему миновать калитку, устремились, подобно выпущенной на волю птице, к их привычному предмету, и Хоу с его проповедями был тут же забыт.


Глава 8
Эдемский сад

Ранним утром, не успела роса сойти с залитых солнцем лужайки и кустов подле дома семейства Амьен, смуглолицый молодой человек с ястребиным профилем поспешно устремился по траве туда, где у самого входа в заросшую шиповником аллею стояла, чуть дрожа от беспокойного возбуждения, девушка с рыжими локонами.

– Они в саду? – спросил Хоу, приблизившись. Гертруда кивнула, едва удержавшись от смеха, и добавила:

– Мы можем войти. Они будут кружить по тропинкам, не замечая ничего вокруг.

– Будь по-вашему, – ответил Хоу. – Я буду прогуливаться вместе с вами, следуя за ними по пятам, как Мефистофель за Фаустом и Маргаритой. Вы заслуживаете лучшей доли, чем Марта[25], но я постараюсь справиться со своей ролью как можно добросовестнее.

В эту минуту своим длинным худым лицом и насмешливым выговором он и впрямь очень напоминал Мефистофеля.

Между тем в глубине сада в окружении зарослей кустарника стояла другая пара. Девушка была полнее и царственнее, а молодой человек – худощавее и изнеженней.

– Мисс Грэй, – говорил молодой человек, – позавчера вечером на балу я спрашивал вас кое о чем. Вы мне не ответили, но то, что вы сказали тогда, дает мне смелость задать мой вопрос снова. Вы позволите?

– Мистер Амьен, – мягко ответила Кэтрин, – стоит ли сейчас говорить об этом?

– О чем же еще говорить, как не об этом! – горячо возразил Валентин. – В целом мире нет больше ничего, о чем стоило бы говорить. Когда я смотрю на небо, облака ждут вашего ответа; когда я опускаю глаза на землю, трава и цветы трепещут в ожидании. Для нас с вами не существует более ничего, ровным счетом ничего на свете. Могу ли я наконец назвать это по имени?

– Погодите, давайте еще пройдемся, – сказала Кэтрин, отважно поднимая глаза. На ее лице было написано сильное волнение. И они двинулись по тропинке.


– Как переменился Люсьен! – говорила тем временем Гертруда, обращаясь к Хоу. – Кажется, он только что открыл новую страницу своей жизни.

– Полагаю, прежняя была лишь разукрашенной обложкой, – сказал Хоу. – И все же я согласен с вами. Он выглядит здоровее и уже не так сильно напоминает принаряженный скелет. Кстати, вам не приходило в голову, что кому-нибудь из моих собратьев по цеху стоило бы взять интервью у выдающихся скелетов и привидений, лучших в профессии, так сказать, – у тех, которые являются почтеннейшим семействам. В мертвый сезон (именно в мертвый, когда же еще) они могли бы устроить призрачную забастовку – и тогда можно было бы написать репортаж “прямо сейчас с места событий”. Заметка, конечно, начиналась бы с чего-то вроде “Кладбище Кенсал Грин являет сегодня картину непривычного омертвения и т. д. Все вокруг буквально кишит привидениями и т. д.” У меня, несомненно, задатки блестящего редактора и огромное множество оригинальных и прибыльных идей, если бы я только сумел открыть ту самую новую страницу, о которой вы сейчас упомянули.

– Сейчас вы, напротив, листаете старые, – сказала Гертруда, испытующе глядя на Хоу, прячущего замешательство под очередной порцией чепухи. – Почему вы паясничаете, как в былые времена? Вы уже не делитесь со мной тем, что вас беспокоит.

– А вы знаете, что меня беспокоит? – нерешительно, почти угрюмо ответил он. Хоу был глубоко взволнован тем, что она так проницательно читает его мысли, ведь совсем недавно он и в самом деле мечтал восстановить их прежнюю дружбу. В первые минуты, когда он так внезапно снова оказался рядом с ней, воспоминания о прошлом вспыхнули в его душе, он отогрелся и размяк. Но теперь к нему вернулась его стальная осмотрительность, и он сказал себе: “Через несколько лет это доброе дитя влюбится и выйдет замуж, а ее славному избраннику останется лишь презирать меня за такое легкомыслие. Мне стоило бы убраться из ее жизни так тихо и незаметно, как только возможно… Именно так следует поступить, и я постараюсь захотеть этого”. Но он лишь нацепил на себя обычную шутовскую маску, которую считал наиболее подходящей в данных обстоятельствах.

– У вас определенно что-то на уме, – настойчиво сказала Гертруда.

– Очень рад это слышать, – ответил он. – Ведь есть шанс, что оно проникнет внутрь.


Между тем Валентину требовалось все больше усилий, чтобы выдерживать затянувшееся молчание Кэтрин. Гуляя, они вышли на усеянную маргаритками лужайку и остановились в тени огромного боярышника. Валентин заговорил:

– Мисс Грэй, я не могу больше ждать. Ради бога, решите мою судьбу.

Кэтрин склонила голову, словно цветок лилии, и по-прежнему хранила молчание.

– Мисс Грэй, – сказал Валентин, и его глаза неожиданно блеснули. – Кэтрин! – и вдруг запнулся.

Кэтрин не двигалась, и Валентин молча взял ее за руку, ибо был слишком исполнен благоговения, чтобы решиться на что-то большее, и проговорил:

– Кэтрин, я сказал, что думаю, и, мне кажется, вы ответили. Не дайте мне пребывать в заблуждении, ибо на этот вопрос каждый мужчина имеет право получить ответ. Эта минута настает лишь однажды, и ее надлежит встретить во всеоружии. Я не слишком высоко ценю себя по сравнению с вами, но я честный человек и смогу прокормить вас моим пером, до конца моих дней защищать вас и трудиться ради вашего блага. Все, чем бы ни одарил меня мир, будет принадлежать вам. Ничто из его даров не будет мне дороже вас. Ответьте же, Кэтрин, ибо эта минута настала. Так я получил ответ?

Кэтрин подняла голову с тяжелым узлом волос и бесстрашно взглянула ему в глаза.

– Да, Валентин, – сказала она, а затем они сделали еще шаг навстречу друг другу, похожие на двух счастливых детей.


– О да, я знаю, кто такие математики, – говорил в это время Хоу, – это особый диковинный народец. Мой дядя однажды едва не ступил на этот путь… Подумать только, – проговорил он, отводя излишне самонадеянную ветку терновника от лица Гертруды, – что за нахальное, эгоистичное растение! Но куда же вы?

Гертруда раздвинула заросли прямо перед собой, замерла на мгновение, вглядываясь куда-то, и отступила. Последовав за ее взглядом, Хоу различил под сенью боярышника Валентина и Кэтрин, держащихся за руки.

– Как в Эдеме, – сказала Гертруда с благоговением.

– Спасибо, – отозвался Хоу. – Второй раз за сегодняшний день вы позволяете мне выступить в моем исконном амплуа, теперь, правда, в роли существа, откровенно пресмыкающегося.

– Ну что же, – смеясь, ответила Гертруда, – если вы змей, тогда кто же я?

– Джентльмену не подобает говорить даме подобных вещей, мисс Грэй, – серьезно сказал Хоу. – Боюсь, что вы Лилит, о которой написано в Талмуде. Как сказал мне как-то по секрету Россетти:

Лилит – Адамова жена.
(Эдемский сад в цвету.)
В чьих жилах кровь, увы, текла
Не человечья, хоть была
Всех краше жен земных она.
(Чудесный край в цвету!)

– Нет, я не думаю, что это про нас, – сказала Гертруда. Казалось, она принимает его слова совершенно серьезно.

– Все-таки есть надежда, – ответил Хоу, – что мы не кончим так же, как они. Но вы помните это стихотворение, а потому извините меня. Я, знаете ли, всегда считал, что эти россеттиевские рефрены и восклицания в действительности передают экспрессивные замечания миссис Россетти в адрес старины Данте с его поэтическими безделицами. “О Троя, град!” и “О Мария, матерь” – что это как не увещевания отложить перо и идти пить чай, пока он не остыл. Я думаю издать книгу с изложением моей критической теории.

Но Гертруда, казалось, не слышала его. Она проговорила, словно во сне:

– Я все думаю о том, что это Эдемский сад. Адам и Ева в раю. Почему же мне кажется, что это они Адам и Ева, а я, мы с вами совсем не такие?

– Возможно, вы уже пробовали яблоки, – сухо сказал Хоу.

– Яблоки? – переспросила Гертруда, знавшая Писание не так хорошо, как он. – Ну да, конечно, там же было дерево. Не помню точно какое.

– Древо познания добра и зла, – напомнил Хоу.


Спустя несколько недель после этого памятного утра Валентин навестил Хоу в необычном для него жизнерадостном состоянии и объявил, что собирается жениться, на что Хоу отреагировал с подобающим случаю удивлением. Валентин спросил, согласится ли он быть его шафером.

– Только если их у тебя не слишком много, – загадочно сказал он. – Но могу ли я полюбопытствовать, хотя это и не имеет прямого отношения к делу, не знаешь ли ты случайно, на ком именно собираешься жениться?

– На старшей из сестер Грэй, – ответил тот.

Хоу протянул ему руку:

– Мои самые искренние поздравления. Постарайся только, чтобы это было в последний раз. – И ретировался.

Свадьба Валентина Амьена, литератора, и Кэтрин Грэй была замечена в свете, ибо Валентин считался восходящей звездой поэтического небосклона и несколько высоколобых литературных групп благоволили ему. Немало жеманных хорошо одетых личностей в пенсне и с весом в обществе явились продемонстрировать благожелательное внимание к его бракосочетанию и молодой жене, которая приятно удивила их, ибо женщины вроде Кэтрин хорошо переносят сколь угодно яркий свет и сколь угодно возвышенную атмосферу.

Интеллектуалки диковатого вида в платьях самых зверских расцветок полунасмешливо умоляли Валентина показать им все его любовные стихи, и будь это требование исполнено, для транспортировки пришлось бы нанимать несколько повозок. Речь шафера (мистера Бэзила Хоу, известного присутствующим в качестве блестящего помощника знаменитого редактора) сочли безусловной кульминацией свадебного действа, причем поименованный джентльмен ухитрялся обезвреживать, ловко вовлекая в светскую беседу, всех излишне ретивых ораторов, когда того требовала программа вечера. Гости разъезжались в восторге от Валентина, Кэтрин и свадьбы (ибо свет вовсе не циничен, как принято считать, а, напротив, невероятно сентиментален), вполне одобрив этот пример подлинной “душевной склонности”, снабженной всеми необходимыми и освященными временем элементами любовной истории. Так прошло бракосочетание мисс Кэтрин Грэй, благосклонно принятое обществом, и на этом рассказ о нем вполне можно завершить. Таким людям, как она, можно уверенно предсказать мирную и почтенную жизнь.


Маргарет также вскоре вышла замуж. Это не было любовной историей в обычном смысле слова, ибо в ее натуре не было места романтическим наклонностям. Она честно и искренне увлеклась молодым джентльменом из провинции, добрым и жизнерадостным человеком, и через некоторое время вышла за него из столь свойственного ей человеколюбия. Она была вознаграждена раболепной и не ослабевающей с годами преданностью, над которой посмеивалась, но в которой находила мирное и спокойное счастье.


Глава 9
Признание Гертруды Грэй

В сгущавшихся вечерних сумерках мистер Бэзил Хоу стоял перед домом семейства Грэй, в котором все еще царствовала их тетушка мисс Торнтон. Он расстался с Валентином (который вошел в дом, чтобы повидать своих новых родственников), уверяя, будто спешит по делам, но не мог заставить себя уйти и задумчиво смотрел наверх, на освещенные окна этого высокого и спокойного дома.

“Надо бы мне убраться отсюда, – думал он. – Теперь или никогда, давно пора перестать совать свой длинный нос в чужие дела. Валентин женат, и все мы понимаем, что это означает. Друг – ведь были же времена, когда Валентин еще не отчаялся в моем спасении, – друг превратился в то, что строго терминологически следовало бы именовать почтенным отцом семейства. У меня нет права все время торчать у них на пути, в душе я это прекрасно понимаю. Я должен уйти. Мне следует уйти, но проклятые сантименты очень глубоко въелись в меня – комок не то в горле, не то в сердце, чувство, которое я стыжусь назвать. Что ж, не будет вреда, если я еще немного поглазею на то окно, хотя можно поспорить о благоразумности такого занятия. А потом я возьму постель мою и пойду… и, о Господи, каким же тяжелым будет это восхождение”. Он попытался взять себя в руки и, глубоко подавленный, уже готов был повернуться спиной к дому.

– Бэзил, привет! – зазвучал чей-то нестерпимо веселый голос, и Хоу, обернувшись, увидел Люсьена, белоснежная улыбка которого сверкала из-под широких полей шляпы. Трость с серебряным набалдашником непринужденно плясала у него в руке.

– Как хорошо, что мы встретились, старина! – сказал он и смущенно рассмеялся. – Я так рад, что ты здесь и сможешь подбодрить меня. Я чувствовал себя чертовски подавленным и несчастным. – Он ухватил Бэзила за локоть с фамильярностью, немыслимой для джентльмена, всегда относившегося к собеседнику, будь то даже маленький ребенок, с уважением, граничащим с благоговением. Впрочем, тот и не думал противиться. – Ну, то есть ты ведь всегда такой весельчак. Тебе, наверное, не знакома меланхолия? А у меня как раз тяжелейший приступ.

– Гм… – сказал Хоу с некоторым усилием, но через мгновение уже справился с собой и продолжал весело и даже сочувственно: – Поведай же мне, по какой причине его дьявольское величество именно сейчас наслал на тебя бесов уныния? Что с тобой приключилось, Люсьен?

– Даже не знаю, сможешь ли ты это понять, – начал Люсьен все с тем же нервным смешком. – Дело в том… ну, словом, ты ведь будешь смеяться надо мной, если я скажу, что влюбился?

– Отчего же? – мягко ответил Хоу. – В этом случае мне пришлось бы хохотать над подавляющим большинством представителей человеческой расы. Но могу ли я спросить тебя, Люсьен, – сказал он, понизив голос, впервые на памяти Люсьена с подобием серьезности, – зачем бы мне глумиться над твоими чувствами?

– Да нет, – с готовностью ответил Люсьен, – я просто подумал, что ты, может быть… Словом, все дело в том, что… в общем… Ты ведь знаешь мисс Гертруду Грэй…

Быть может, в первый раз в жизни самолюбие темной волной поднялось в сердце Бэзила, и казалось, в безумном напоре оно вот-вот сломит его, еще чуть-чуть – и будет поздно. Но уже в следующее мгновение он взял себя в руки и бодро сказал, коря себя за секундную слабость:

– Да, знаю немного, впрочем, куда хуже, чем ты.

– Хотел бы я выяснить, что она обо мне думает, – сказал Люсьен, его голос дрожал от волнения. – Я совсем, совсем потерял голову…

– Что ж, это не самая страшная потеря, – ответил Хоу, стараясь утешить собеседника, ибо, несмотря на потрясение, искренне жалел его. – Некоторые теряют кошелек или совесть. А ты уже говорил что-нибудь мисс Грэй?

– Все никак не наберусь смелости, – робко ответил Люсьен. – Боюсь, она презирает меня. И от этого я чувствую себя таким несчастным.

– О, я вовсе так не думаю, – сказал Хоу веско и обнадеживающе. – У нее нет никаких оснований тебя презирать. Во всяком случае, судя по тому, что я о ней знаю… Ты уверен в своих чувствах, Люсьен? Я хочу сказать… от этого зависит твое счастье?

– Целиком и полностью! – горячо ответил Люсьен. – Я не могу жить без нее. Все лучшее во мне пробуждается в ее присутствии.

Хоу застегнул все пуговицы своего сюртука, словно бы у него на сердце стало до жути холодно. Он вспомнил о пари с Валентином насчет обращения Люсьена на путь истинный и уверенно сказал:

– Дорогой друг, если ты хочешь моего совета – вряд ли он тебе понадобится, но все же обдумай честно и до конца слова, которые ты только что произнес. Если это правда, то ни я (вообще личность крайне сомнительная), ни кто-либо другой не может лишить тебя права так чувствовать и объясниться. Поверь, у тебя нет причин унывать. Твое желание совершенно искренне, и это, как правило, лучшее, что может случиться с человеком.

– Так значит, – проговорил Люсьен, робко улыбаясь в сумерках, – ты советуешь сказать ей.

– Это куда лучше, чем маяться понапрасну, – ответил Хоу, закурил сигару и стиснул ее побелевшими губами.

– Ты всегда был прекрасным кузеном, Бэзил, – сказал Люсьен, искренне тронутый, поскольку уверенность Хоу убеждала его и успокаивала, – как же приятно в трудную минуту встретить неунывающего человека. Я соберу в кулак всю мою смелость, не зря же ты так в меня веришь. Скажу ей все прямо сейчас. Доброй ночи! – Он ринулся в сгущающуюся тьму и несколько мгновении спустя Хоу услышал, как на крыльце зазвонил колокольчик.

В ту же самую секунду что-то мокрое упало на ястребиный нос Хоу.

– Дождь, – сказал Хоу. – Как бы я хотел, чтобы он размочил меня и превратил в кашу, словно старую шляпу.

Дождь лил все сильнее, а он все вышагивал по мокрым улицам с новым и чистым чувством, что идти ему теперь совершенно некуда. Два часа напролет бродил он в шипящей и хлюпающей тьме по застроенному высокими особняками предместью, пока в конце концов не оказался снова там же, откуда начал свой путь. Дождь и не думал заканчиваться, холодный, назойливый и ослепляющий, совсем как в тот самый день, почти шесть лет назад, когда под сенью прозрачного прибрежного леса он впервые попал в паутину чувств, из которой теперь с таким невероятным усилием пытался выбраться. Жизнь распростерлась перед ним черная, как эта ночь, и ледяная, как этот дождь. Он старался подумать о чем-нибудь светлом и не мог. Он решил было, что холодные и страшные годы позади, но теперь кроме них впереди снова ничего не виднелось. Однако его мучения прорвались наружу одной-единственной фразой, произнесенной с поистине индейским хладнокровием:

– Жаль, этот дождь слишком мокрый.

Молодой человек, хоть сколько-нибудь дорожащий собой, не задумываясь, проклял бы Бога и человечество, но бедный Бэзил Хоу мог проклясть лишь себя и робко задавался вопросом, удостоят ли его в каком-нибудь грядущем существовании хотя бы одним взглядом эти возвышенные создания – Валентин, Кэтрин и Гертруда. Хоу, пожалуй, был бы счастливее, догадывайся он хоть немного о своих добродетелях, но если он что-то и чувствовал, то лишь собственное безумие. Он сделал над собой усилие, пытаясь представить, как Гертруда обретет счастье со своим давним поклонником Люсьеном, и порадоваться за нее. У него ничего не вышло, и он отступился, чувствуя, что не может думать о том, что будет дальше. Будущее рисовалось ему бесконечным путешествием по зыбучим пескам.

Он упорно вгрызался в свою сигару, а дождь все не переставал. Вокруг него была лишь пустота и тьма, и такую же пустоту и непроглядную тьму он чувствовал сейчас внутри. Но что бы ни случилось, он всегда был наготове и, обернувшись на скрип калитки, еще раз собрался с силами, чтобы ответить новому незнакомцу.

– Мистер Хоу, – послышался дружелюбный голос, и в шипящий и всхлипывающий мрак выглянуло встревоженное лицо в обрамлении едва различимых рыжих волос. – Это ведь не вы стоите там на улице под проливным дождем?

На мгновение сердце Хоу вспыхнуло, подобно огоньку его сигары. Но уже в следующую секунду оно снова погасло, а его голос, прорвавшийся сквозь пелену дождя, был как всегда бодр.

– Все зависит от того, как вы определяете дождь, мисс Грэй. Допустим, в известном смысле слова, это действительно я – что же с того?

– О, ради бога, войдите же в дом! – воскликнула Гертруда в ожесточении сочувствия. – Вы, наверное, промокли насквозь.

– Относительный недостаток сухости в моей одежде, – проговорил он, выжимая набухшую от влаги полу своего плаща, – пожалуй, скорее соответствует моему нахождению снаружи дома, нежели внутри него.

– Говорю же вам, входите немедленно, – повелительно, со свойственной женщинам практичной решительностью сказала Гертруда и, не успел Хоу понять, что происходит, буквально втащила его в прихожую, захлопнула входную дверь и повернула ключ в замке.

– Это мистер Хоу, он зашел переждать дождь, – крикнула она Маргарет, которая в этот момент выглянула из библиотеки. И взяв лампу со стола в прихожей, Гертруда повела изумленного Хоу по коридору в маленькое темное помещение в глубине дома, освещенное лишь тусклым пламенем очага. Гертруда впустила гостя в красноватый полумрак комнаты, водрузила лампу на стол и, поворошив угли, так что огонь разгорелся чуть ярче, предложила ему сесть. В счастливом полузабытьи он подчинился, вынул изо рта сигару, повесил на крючок свой черный и блестящий цилиндр, символ громадного бремени условностей, которое он так безропотно нес по жизни, сел и взглянул на нее. Она двигалась по комнате, мурлыча что-то себе под нос, красные и рыжеватые отсветы лампы и огня в камине усиливали красные и рыжеватые тона комнаты и ее волос – а в ее глазах, сейчас небесно-голубых, светилось неясная радость. Контраст между мраком, промозглой влагой, безнадежностью улицы и освещенной огнем очага комнатой и пьянящим присутствием Гертруды был настолько резким, что некоторое время Бэзил не мог прийти в себя. Вдруг, словно проснувшись, он вскочил на ноги:

– Мисс Грэй, – начал он.

– Сядьте, – быстро проговорила она. – Пока дождь не закончится, вы никуда не пойдете.

– Мисс Грэй, – повторил Хоу, голос не слушался его, – мне не следует находиться здесь… Люсьен…

Гертруда остановилась, поправляя лампу, на ее лице появилась улыбка:

– Люсьен? Так вы знаете, что он был здесь?

– Я кое-что об этом слышал, – выговорил Хоу сухими и побелевшими губами.

– Бедняга Люсьен, – сказала Гертруда, и в ее голосе послышалось неподдельное сострадание. – Только что я отказала ему… Что с вами, мистер Хоу?

– Ничего, ничего все в порядке, благодарю вас, – сказал Хоу и снова поднялся, его сердце колотилось, отдаваясь в горле. – Вы отказали ему… В чем же?..

– Ну да, – смеясь, отвечала она, – он не в первый раз предлагает мне руку и сердце. Кажется, уже в третий – в промежутках он предлагает их другим прекрасным дамам.

Бэзил Хоу стоял против нее, на бледном и изможденном лице вспыхнули синевой глаза.

– Мисс Грэй, – сказал он, – вынесете ли вы два одинаковых вопроса за один вечер?

Книга, которую Гертруда держала в руках, выскользнула из ее пальцев и упала на пол, а сама она стояла, не в силах пошевелиться, покраснев до корней волос.

Если бы не внезапное и ошеломляющее облегчение от мысли, что Гертруда не принадлежит Люсьену, Бэзил ни за что не сказал бы этого, тем более с таким пугающим спокойствием. Как только он понял, что произошло, он совершенно потерялся. Круто развернувшись, он схватил шляпу, перекинул плащ через руку и сдавленно, чуть слышно проговорил:

– Дайте же мне поскорее ответ, мисс Грэй, и выпроводите меня. Я круглый дурак, наш затянувшийся эксперимент подошел к концу. – И он медленно двинулся к двери.

– Мистер Хоу, – сказала Гертруда, – можете повесить вашу шляпу обратно. – А затем задумчиво, словно обращаясь к самой себе, продолжила: – А он ведь, кажется, прав… Это что-то очень похожее… дружба или любовь, какая разница, как мы это зовем… Но второе слово все же лучше…

С невероятным спокойствием, знаменующим окончательную победу над собой, Хоу подошел к двери и взялся за ручку. Гертруда только сейчас с ужасом осознала, что он собирается сделать, и словно бы очнулась ото сна.

– Бэзил! – крикнула она громко и решительно, и одно лишь это слово могло заставить его обернуться. Хотя они были старыми друзьями, она никогда не звала его так. Что-то в ее лице, вспыхнувшем вдруг почти лихорадочным возбуждением, заставило его остановиться. Они застыли, глядя в глаза друг другу.

– Бэзил, подожди немного, – мягко проговорила она. – Я хочу что-то тебе сказать. Постараюсь покороче…

Он подошел к камину и тяжело облокотился на него. Гертруда медленно заговорила:

– Любовь – забавная штука, все поэты пишут о ней, и у них выходит, что это очень мило.

Даже в эту роковую минуту ее мрачный собеседник не смог сдержать усмешки, услышав столь отвлеченное начало.

– Любовь, как ее понимает большинство людей, – продолжала Гертруда задумчиво, – прекрасна и совершенно необходима, но это безумнейшая лотерея, которую не мог бы выдумать самый изощренный ум. Люди, которые влюбляются с первого взгляда, как моя милая Кэтрин и Валентин, а таких подавляющее большинство, видят друг друга не то чтобы в ложном свете, но в смутном и поэтическом. Они взирают друг на друга, как на чудное нездешнее виде́ние. Думаю, Господь нарочно изобрел это блаженное заблуждение, дабы молодые люди не сразу разочаровались в человечестве; Он сам набрасывает на глаза влюбленных эту дивную пелену, чтобы они не изучали друг друга слишком трезво, слишком внимательно. Притворяться, будто это не так, будто влюбленные знают, каков их избранник “на самом деле”, – чистейшей воды лицемерие или откровенная наивность. Ничего подобного, они созерцают явленное божество, только и всего.

Гертруда задумалась на минуту, кусая губы, прежде чем продолжила свою странную лекцию. Она хорошо знала, что Хоу слушает ее, хотя и не смотрела на него.

– Но есть и любовь другого рода, – теперь она говорила совсем тихо. – Любовь, которая приходит понемногу, от раза к разу. Это совсем иное дело, это любовь, вооруженная знанием. Любовь, которая, пробуждаясь в темные и бессознательные мгновения юности, крепнет в дружеском общении, в искреннем обмене чувствований, постоянном взаимном влиянии. Могут проходить годы, двое могут пережить чуть ли не десятилетия разлуки; ссоры и даже ревность могут отравлять временами этот чистый источник, но что бы ни случилось, пока существует мир, они не потеряются. Им достаточно одного взгляда, чтобы прочесть в глазах друг друга все сокровеннейшие тайны так же явственно, как будто они были высказаны на словах. Ничто на свете не сможет разорвать и не разорвет их связь. Они будут очень много значить друг для друга, обретут власть друг над другом, потому что однажды в великую минуту признания смогли читать друг у друга в сердце, словно в раскрытой книге. Такова любовь; но она посещает лишь очень… очень немногих.

Хоу поднял глаза, и в них был написан ужас, ужас человека, который оказался безгласен перед лицом Божиим.

– Ты и я, – сказал он, и в его голосе звучали нотки внезапного и головокружительного откровения. – Только ты и я; на волнорезе в брызгах прибоя – ты и я; под сенью древних лесов и на древнем утесе – ты и я. На балу и в оранжерее, за столом в окружении толпы гостей – ты и я. В голой пустыне длиной в шесть долгих лет и в безумной кадрили – ты и я. В райском саду Валентиновой любви и в храме Божьем, где он венчался, – ты и я. В жизни никогда не было ничего иного – только ты и я.

Повисла долгая непроницаемая тишина, и только огонь шептал что-то свое в камине. Наконец Хоу заговорил снова, и в его голосе больше не было надрыва, он просто сказал: – Мисс Грэй… я никогда не был другим… Думаете… думаешь, ты сможешь вытерпеть меня? О как бы я хотел быть более достойным, – он склонил голову и взял ее руки в свои.

Гертруда сделала шаг и поцеловала его в лоб, омраченный многолетней борьбой с самим собой, одиночеством и сознанием своего недостоинства. И этот поцелуй, чистый и горячий, как ее сердце, наконец разрешил его от бремени и даровал покой. Этот поцелуй был последним признанием Гертруды Грэй.

* * *

– Боже мой, – сказала мисс Торнтон, покачивая головой, – Гертруда собирается замуж за мистера Хоу… ну что ж… во всяком случае, она с ним не соскучится.


Примерно так, вполне сочувственно к обеим сторонам, отнесся к этому союзу свет. Однако когда кто-нибудь (например, мистер Люсьен Флери, в свое время счастливо женившийся на мисс Марджери Амьен) принимался дружелюбно подшучивать над их браком или предшествовавшими ему обстоятельствами, они смотрели друг на друга с нежностью и кротким недоумением, как будто рядом с ними никого не было. Впрочем, свет, который они и не думали презирать, мало обращал внимания на их странности. А они – они находили это даже немного забавным.


Конец


Наши перспективы,
как они были определены членами клуба начинающих спорщиков


Пролог

Придите ж, встретимся
Назавтра снова в поле на турнире
В забавах величавых, чтоб Король
Мог, отпуская вас, полюбоваться
На членов ордена непобедимых
И насладиться делом рук своих.
Альфред Теннисон. Святой Грааль

Собрание “Клуба начинающих спорщиков” состоялось в пятницу, 16 июня В 1894 года. Председательствовал мистер Вернед.

Мистер Форд ем представил доклад “О наших перспективах”. Он полагает, что среди вопросов, омрачивших и вконец отравивших детство каждого из присутствующих, ни один не может соперничать с навязшим в зубах: “Итак, молодой человек, кем же вы собираетесь стать?” (Эти слова, произнесенные с прекрасно знакомой присутствующим интонацией директора школы, вызвали бурю восторга.) Мистер Форд ем глубоко убежден, что нежный возраст и незрелые интеллектуальные способности юного создания никоим образом не позволяют предполагать в нем жара и пророческого вдохновения, необходимого для ответа на подобный вопрос. Но поскольку мы (Спорщики) уже вступили в пору увядания (тут мистер Лэнгдон-Дэвис изъявил желание показать “козу” мистеру Морису Соломону, но председатель был вынужден строго пресечь этот порыв дряхлого потомка Адама), с нами дело обстоит совершенно иначе. Мы уже достаточно вкусили пороков и скорбей мира сего, чтобы нам было по силам… (Мистер Бентли, замогильным голосом: “… навсегда от него отречься”.) Мистер Форд ем выразил надежду, что Бентли впредь не будет дерзить, а также заметил, что не потерпит неуважения, и поспешил закончить фразу: “… чтобы нам было по силам предвидеть, как они на нас скажутся”.


Глава 1
Усадьба

“Мне любви не знать вовек!” —
Молвил юный сэр Гюйон.
“Жизнь покажет, человек,
Не клянись!” —услышал он.
Стопфорд Брук[26]

В просторной гостиной заветного заповедника и охотничьих угодий современного романиста, к коим отсылает читателя название этой главы, стоял мрачного вида молодой человек в пенсне, который – так, по крайней мере, ему казалось – никак не годился в персонажи любовного романа. Он был поглощен непростой задачей, а именно пытался запомнить, как звали его кузин, которым его в очередной раз представили.

Младшую из них, барышню семнадцати лет по имени Дороти, он знал чуть ближе, а потому раскланялся с ней с чуть меньшей чопорностью, чем обычно предназначалась его родственникам. Когда спустя несколько мгновений его препроводили в сад, усеянный, как выразились бы геральдисты, викариями и юными дамами, он вдруг оживился и сбросил с себя суровую мрачность, завидев высокого и весьма неряшливого молодого человека, которого невозможно было отнести ни к одной из вышеназванных категорий. Со свойственной ему молчаливой стремительностью наш герой приблизился и, протягивая руку, полюбопытствовал:

– Честертон, позвольте узнать, пользуясь изящным речением Локка, как вы поживаете?

Высокий и неряшливо одетый молодой человек порывисто обернулся, и на его лице выразилась радость, какую редко увидишь при таком скоплении духовенства. Ответил он, впрочем, довольно резко:

– Бентли, какого лешего ты здесь делаешь?

– О, все как обычно, ничего нового. Окно кухни было открыто, дотянуться до корзинки со столовым серебром ничего не стоило, вот ян…

В эту минуту одна из вечно хлопочущих и готовых помочь тетушек, особого и загадочного вида (обитающего на многолюдных приемах), устремилась к друзьям и объявила, что решительно намерена представить их новому викарию. Его коренастое, кареглазое, на вид весьма благоразумное и благочестивое преподобие было поглощено чинной и глубокомысленной беседой со стайкой юных леди, интересы которых ограничивались приходскими новостями, и, несмотря на все свое благочестие и здравый смысл, порой поддавалось обаянию этого общества. Но, как только апостол прекрасных дам заметил приближение двух гостей, невозмутимость внезапно покинула его, и он поразил своих слушательниц громким и радушным возгласом: “Здорово, Чудик!” Столь примечательное превращение заставило дам удивленно переглянуться, и всему собранию стало вдруг очевидно, что достопочтенный Эдвард Форд ем в представлении не нуждается.


– Что с Лэнгдон-Дэвисом? – сходу выпалил нареченный Чудиком.

– Вот уж не знаю, где его носит… То есть не имею ни малейшего представления, – сдержанно ответствовал викарий. – Думаю, он уехал в Бельгию или Тунис, ну или что-то в этом роде… Продался подороже и записался в армию.

– Надо ли понимать это так, – спросил Бентли, – что наш бедный друг продался первоврагу, или… – тут он вспомнил, что говорит с особой духовного звания, но не пожелал отступиться, – … или дьяволу?

Особа духовного звания натянуто улыбнулась.

– Нет, пока нет, насколько мне известно. Но в последнюю нашу встречу он собирался стать офицером какой-то европейской армии или что-то в этом духе. Да, Чудик, разреши тебя представить: это мистер Честертон – мисс Дороти Грэй, мисс Гертруда Грэй.

Мистер Честертон подал руку юным леди – брюнетке и невероятного оттенка шатенке, которые тут же весьма остроумно высказались о погоде. Никому из смертных не под силу более пяти минут поддерживать беседу с двумя дамами одновременно, так что вскоре Бентли оказался в компании своей кузины Дороти, чье дружеское расположение так ценил, поскольку она, единственная из присутствующих особ противоположного пола, была способна относиться к духовным лицам с юмором. Всякий здравомыслящий читатель сразу поймет, к чему в конечном счете приходят подобные действующие лица в предложенных обстоятельствах, а потому необходимо сразу же объяснить тот весьма специфический и, скажем не без гордости, весьма оригинальный принцип, которому мы намерены следовать в нашем повествовании. Составители этой провидческой хроники, лично не слишком искушенные в любовном искусстве, в настоящий момент находят подробное описание соответствующих сюжетных линий чрезвычайно отталкивающим, а потому предполагают представить все безусловно благопристойные любовные эпизоды посредством отточий. Желающие могут сами домыслить детали, а юный и невинный читатель скорее перейдет к более подходящим для него страницам, повествующим о ненависти, опасностях и разрушениях.


Далее следует вставка., сделанная рукой Э. С. Бентли. По-видимому, Бентли, который должен был закончить главу, не сделал этого, а затем примерно десять лет спустя добавил следующее примечание.


Джентльмен, представленный выше как мистер Честертон, был из тех, кто скрывает гениальность под обликом весьма умного человека. С юных лет он был наделен способностями к рисованию и стихосложению, которые, судя по его учебникам и тетрадям, проявились в самом начале его карьеры, во время учебы в школе св. Павла. Затем он стал председателем Клуба начинающих спорщиков. Именно в этот период его литературные опыты признали подающими надежды, а ряд публикаций в малотиражном журнале “Спорщик” привлек к себе внимание нескольких лиц, которые настоятельно советовали послать стихи и в другие журналы, дабы сделать их достоянием широкой публики. Вскоре он окончил школу св. Павла, после чего продолжил образование в разнообразных училищах искусств, и к моменту написания этих заметок его считали художником с невообразимо блестящим будущим, а его журнальные публикации, посвященные самым различным предметам, как и два небольших сборника стихов, встретили восторженный прием у многих критиков. Мистер Честертон подошел на опасно близкое расстояние к роли “восходящей звезды” и сумел избежать этого постыдного клейма лишь благодаря своей почти оскорбительной и самозабвенной скромности, которая не позволяла ему публиковать более десятой части написанного и в то же время заставляла густо краснеть, если кто-то отваживался заговорить с ним о его сочинениях. Но поначалу хвалы его талантам воздавали лишь двое друзей, одним из которых был уже знакомый нам мистер Бентли, адвокат, временами пятнавший свое высокое призвание и честное имя написанием газетных заметок и книжных рецензий. Вторым был мистер Олдершоу. Он начал карьеру как многообещающий журналист и вместе с мистером Бентли положил начало тому, что последний называл “честертонианскими беспорядками”. Иными словами, им удалось поднять прегромкий шум вокруг вышеозначенных поэтических сборников, тем самым создав мистеру Честертону репутацию известного поэта. Мистер Бентли старательно поддерживал этот ажиотаж, время от времени замечая в своих рецензиях что-то в таком, например, роде: “Из весьма осведомленного источника нам известно, что мистер Честертон, молодой поэт, заканчивает работу над значительным сочинением, которое будет посвящено” и т. д. и т. п. Стихотворения “молодого поэта” пользовались бешеной популярностью, и мистер Олдершоу время от времени публиковал пространные критические заметки под заголовками “Гилберт Честертон, поэт и художник”, “Гилберт Честертон и его произведения” и тому подобными.


Глава 2
Мотыльки и свеча

Мы видали тебя, о Любовь, ты светла
и прекрасна,
Ты над нами паришь в высоте легким голубем
ясным,
Двое спутников есть у тебя: дева об руку
с мужем,
И в глазах ее трепет невесты пред убранным
ложем,
А невинным дыханьем ее пробуждается
каждый бутон.
Но имя деве – Судьба, и Смертью зовется он.
Алджернон Ч. Суинберн. Аталанта в Калидоне[27]

– Пока рано переодеваться к ужину, – проговорил Бентли в ответ на настойчивые призывы своего спутника, темноволосого молодого человека с меланхолическим взглядом, – еще нет семи часов.

Мистер Вернед, начинающий поэт и литератор, мрачно посмотрев на часы, был вынужден признать, что спешить некуда, и попытался занять себя, переставляя фигурки на каминной полке, а затем в нетерпении зашагал по комнате.

– А что же, Честертон отправился в Россию вместе с женой?

– Полагаю, – ответил его собеседник, шевеля кочергой угли, – в кои-то веки наш друг сказал нам правду. Он говорил, что собирается ехать. Не думаю, что он оставит жену в одиночестве. Что Фордем соединил, человек да не разлучает.

– Что ж, – печально ответил поэт, – не буду говорить, что завидую ему, но…

– Но ты хотел бы оказаться на его месте. Признаюсь, я тоже.

Вернед улыбнулся, хотя лицо его оставалось печальным:

– Вот уж не подумал бы, что ты мечтаешь о медовом месяце!

Брови адвоката, дрогнув, сошлись, он невесело усмехнулся и замер, уставившись на угли.

– Что до меня, – продолжал Вернед, – ты видишь, я оказался в дураках. Но дурак я или нет, я разберусь с этим раз и навсегда. Она будет там сегодня вечером. Лучше объясниться поскорее, хотя у меня и нет ни малейшего шанса.

Бентли с любопытством посмотрел на него.

– Ты уверен?

– Ни малейшего, – совершенно искренне повторил поэт, ибо, несмотря на надменное выражение, не покидавшее его лицо, он был одним из немногих людей, совершенно лишенных тщеславия.

– Ну что ж, прекрасно, – сказал Бентли со странной усмешкой. – А вот теперь и вправду пора переодеваться.

Пару часов спустя гости мистера Винсента Бошама, чья дочь Вера была предметом вышеозначенного разговора, могли наблюдать появление двух друзей. Некоторое время они слонялись по залу, прежде чем увидели саму мисс Веру. Вернед не особенно интересовался танцами. Как и председатель клуба, он полагал, что засвидетельствовать почтение даме можно не только запуская ее волчком. Бентли относился к балам так же, как и почти ко всему остальному, – он высмеивал их и при этом мастерски танцевал. После нескольких танцев и ритуальных замечаний о том, как же здесь душно, во время выступления приглашенного факира перед ними предстала мисс Вера Бошам; темноволосая, яркая, живая, она опиралась на руку дряхлого, лысого и подслеповатого военного с синей лентой на груди – знаком доблести, а не общества трезвенников[28].

Вера была одной из тех английских красавиц (достояние избраннейшего общества), чей патрицианский удел состоит в том, чтобы, приняв живописную позу, задумчиво глядеть вдаль, как плохие актрисы, и в таком виде, стараниями фотографа, представать перед обывателем. Возможно, этот общественный долг и вынуждал ее, вопреки прекрасному воспитанию, держаться со всеми довольно холодно, ведь у нее было сердце, а некоторые даже подозревали в ней остатки совести. С почти мужской невозмутимостью и обходительностью она протянула руку мистеру Бентли, которого хорошо знала благодаря его репутации восходящей звезды судебного небосклона, но стоило Вернеду протянуть свою – вдруг отшатнулась, словно боялась замараться, а затем нехотя поприветствовала и его. Когда она отошла, опираясь на руку сонно-учтивого генерала Пэйли, Вернед увидел знакомого, чье лицо, как и его собственное, было обращено к Вере с выражением безмолвной и чуткой страсти.

Это был лейтенант Бертрам, высокий и угрюмый молодой офицер, служивший под началом генерала. Можно усомниться, что он в данный момент испытывал восторженную преданность командиру, но низких чувств он не питал, ибо они были ему от природы не свойственны. Бентли приблизился, чтобы поприветствовать его, и был встречен полной достоинства улыбкой и поклоном. Поискав взглядом Вернеда, он увидел, что тот отправился вслед за дамой своего сердца, решившись раз и навсегда положить конец терзаниям.

Спустя полчаса они стояли перед камином в библиотеке, обменявшись парой фраз, пересказать которые, не прибегая к отточиям, не позволяют нам изложенные выше принципы. Вернед кротко смотрел на огонь и что-то бормотал, то и дело запинаясь, но выглядел от этого лишь более величественно, с присущей ему отвагой и честностью предлагая девушке свою жизнь. А та не выказала ни малейшего удивления; она будто именно этого ждала и заранее ожесточила свое сердце. Вера стояла, уставившись на огонь, ее ноздри раздувались, а глаза сверкали жестокой решимостью, словно бы она проклинала себя и весь мир. Затем она заговорила вежливо, но очень сухо:

– Когда вы узнаете правду, мистер Вернед, можете думать обо мне, что вам угодно, но прошу вас не сердиться на то, что я вам сейчас скажу. У всех есть желания, но на свете слишком много людей, поэтому наши желания не всегда совпадают. Я только что обручилась с генералом Пэйли.

Вернед, с трудом сдерживая себя, поклонился и двинулся к выходу.

– Я должна проститься с вами, – она сделала несколько шагов, повернулась, и омраченное тенью лицо вспыхнуло от волнения. – Надеюсь, вы продолжите писать и сделаете мир добрее – ему этого так не хватает.

Вернед снова поклонился и, не говоря ни слова, вышел. Через некоторое время он, не видя ничего перед собой, чуть не врезался в Бентли. Философ понял все с первого взгляда и проводил друга в оранжерею, усадил его и раздобыл кофе. Он не беспокоил несчастного расспросами, так как слишком хорошо знал, в какую тьму разочарования тот был погружен. Наконец Вернед не выдержал:

– Утешит ли меня что земное? – произнес он с горечью.

– Позволь, а как же я? – возразил Бентли. – Кажется, я знаю. Помнишь, мы говорили, и ты с этим соглашался: человек восходит к высшему по собственным ветхим “я”, надо только двигаться вперед, как ты, – не роняя своей чести. И все устроится, чему быть, того не миновать, и кто-кто, а твои друзья понимают, чего ты стоишь. Поверь, это самое главное.

Не меньше часа адвокат успокаивал отвергнутого влюбленного, стараясь утишить бушевавшее в его душе отчаяние, – не первый час, проведенный этим циником за подобным занятием. Друзья едва ли могли предположить, что пока они беседовали, та, что нанесла удар, сидела перед пылающим камином, горько плача и громко смеясь над всем миром. Она продала себя, подчинившись приказу матери, и мир стал торжищем… а то и кое-чем похуже. Когда она вышла к гостям, высокий, с тонкими чертами молодой человек в вечернем костюме предложил ей опереться на его руку. Это был Дигби д’Авигдор, служивший в карабинерах, и вместе с ним Вера двинулась через опустевший зал.

– Не пройти ли нам в гостиную? – очень спокойно сказала она.

– Если вам угодно, – учтиво ответил он, – но вряд ли это имеет смысл. Уже так поздно.

– Ах да, – сказала она, резко усмехнувшись, – слишком поздно. Уже ничто не имеет особого смысла.


Глава 3
Лейтенант Бертрам

“Радость моя, – вот что скажет Бог,—
Зря ты пошел дорогой такой,
Прах отряхнешь ты земной с ног,
Свод голубой твою примет любовь,
Как ты забудешь небесный чертог,
Клятву поправ и венец золотой?”
Роберт Браунинг. Действующие лица[29]

Спустя три месяца после описанных в предыдущей главе событий лейтенант Бертрам возвращался с вечера в доме одной из восходящих звезд британского делового мира, члена парламента мистера Г. А. Самса. Словно повинуясь какому-то мрачному влечению, он решил навестить генерала – под тем предлогом, что нужно вернуть книгу, которую он брал у этой недавней жертвы матримониальных уз. По городу ходили слухи, будто в молодой семье не все благополучно. Поговаривали, что сбитый с толку муж горячится и запугивает жену, а она, жестокая, да что там – бесчеловечная, неподобающим леди образом над ним глумится. От ее надменной меланхолии не осталось и следа, с каждым днем она держалась в свете все веселее и безрассуднее. В ее поступках, как в поведении безумца, было все меньше связности и смысла.

Но Бертрам не догадывался об этом, как и о громогласной ссоре, сотрясавшей дом в это самое утро, и спокойно постучал в дверь, за которой провел столько восхитительных вечеров. Когда ему отворил суровый слуга, Бертрам, в первую очередь, поразился, как темно внутри. Прекрасно зная этот дом и привыкнув видеть его ярко освещенным и расцвеченным бальными нарядами, он разглядывал тусклую свечу, опущенные жалюзи и сумрачные комнаты, не в силах понять, что все это значит. Слуга уже собирался поспешно пробормотать “нет дома”, когда Бертрам заметил пересекавшего холл генерала: лицо его было иссиня-серым и пустым, как у мертвеца. При виде лейтенанта генерал остановился, потому что даже в эту ужасную минуту воспитание не позволяло ему пройти мимо, и судорожно протянул трясущуюся руку. Бертрам пожал ее и растерянно спросил, что случилось.

– Входите, – прохрипел Пэйли, – входите.

Он провел его в гостиную, непривычно заброшенную и пустую.

– Лейтенант Бертрам, – сказал он обреченно, – я нигде не могу найти свою жену. Она сбежала.

Бертрам наткнулся на каминную решетку, и грохот разнесся по притихшей комнате.

– Сбежала, – продолжал генерал, и голос едва слушался его, – в кэбе, через весь Лондон, и она…

– Мы должны ее догнать, – вырвалось у Бертрама, который, в отличие от своего командира, был человеком действия. – В чем бы ни было дело, она не должна разъезжать по городу без сопровождения, – сказав это, он взялся за шляпу.

– Это еще не все, – сказал генерал, содрогнувшись и прибавив пару чудовищных ругательств. – У нее есть защитник.

Повисла пауза; Бертрам побелел и вскрикнул:

– Кто он?

Бледный генерал заскрипел зубами:

– Не знаю.

– Откуда они отправились?

– Из конюшен Гренэма, час назад.

Бертрам бросился к двери и на пороге обернулся.

– Не сомневайтесь… Я верну ее вам… и… – конец фразы был украшен одним из тех проклятий, что прежде никогда не срывались с его уст. – Я встречусь с этим дьяволом и убью его.

Десять минут спустя он расспрашивал недоумевающего конюха, кто выехал из конюшни около часа назад.

– Ну, были тут высокий господин с дамой, – неспешно ответил тот.

– Да, да. Ты их знаешь?

– Нет, сэр. Дэвис вот знает.

– Где он? Спроси у него поскорее.

– Эй, Дэвис!

– Чего надо? – раздался из темноты глухой голос.

– Кто там от нас в двенадцать уехал с дамой? Повисло молчание, показавшееся Бертраму почти невыносимым, а затем последовал ответ:

– Лейтенант д’Авигдор, из карабинерского. Бертрам попятился на шаг, а затем велел подать лошадей.


Глава 4
Без названия

Стояли друг пред другом мы,

И выло страшным много гласным эхом

За лесом, из той пестрой тьмы,

Зов рвался в небо именем Христовым[30],

И звук был куплен жизнью.

Альфред Теннисон. Мод[31]

Солнце уже село, когда изысканно одетый англичанин, представлявшийся лейтенантом Дигби, собрался выйти в сад лучшей гостиницы Кобленца в сопровождении темноволосой и явно чем-то обеспокоенной юной леди. К нему подошел посыльный и доложил, что его желает видеть некий джентльмен. Усадив Веру Пэйли – это была именно она – англичанин обернулся к дверям и увидел одетого в дорожный костюм темноволосого молодого человека с бледным лицом и волевым подбородком, отшатнулся и прошептал:

– Бертрам.

– Да, это я, – сухо ответил тот. – И вы можете догадаться, зачем я здесь.

– Право, не знаю. Но я страшно рад тебя видеть! – сердечно ответил д’Авигдор, которому и в самом деле было очень приятно повстречать старого приятеля.

Бертрам мрачно взглянул на него.

– Я приехал, – проговорил он, – за миссис Пэйли.

Д’Авигдор, сжав кулаки, приблизился к Бертраму.

– Что это, черт возьми, значит? – вскричал он.

– Лейтенант д’Авигдор, – был ответ, – вы негодяй и подлец!

Д’Авигдор вскинул голову и внимательно взглянул на собеседника.

– Что ж, Бертрам, – сказал он вполне искренне, – я не стану называть тебя лжецом, потому что знаю, что ты не лжец, и как человек ты куда лучше меня. Но зато я могу, ничуть не кривя душой, назвать тебя дураком. Дорогой мой, я военный и человек слова, а ты прекрасно понимаешь, что значат твои слова. Если тебе нравится, когда люди убивают друг друга за выражения, не наказуемые законом, как угодно. Я трижды дрался на дуэли, но по-прежнему считаю это глупостью.

– Я никогда не дрался на дуэли, – тяжело дыша, ответил Бертрам. – И всегда осуждал их. Но, глядя на вас, я думаю иначе. Распутник, предатель, очернитель доброго имени, если закон не дает мне в руки оружия, я возьму его сам. Вы не желаете драться из-за слов, так деритесь из-за… – И он схватил своего собеседника за ворот. Д’Авигдор вырвался с громким проклятием и отступил на несколько шагов.

– Так, значит, завтра, – сказал он. – Вот идиот.

– Прекрасно, – ответил раскрасневшийся от гнева Бертрам и сел.

– Как ты узнал, что я здесь? – спросил д’Авигдор как ни в чем не бывало. Он стоял у камина и выглядел совершенно спокойным.

– Где бы вы ни были, в любой стране и в любом городе, я нашел бы вас, – сказал Бертрам.

Д’Авигдор резко обернулся.

“Где бы вы ни были, в любой стране и в любом городе” – эти слова, произнесенные сейчас безотчетно, прежде не раз повторял председатель, прося членов клуба не терять друг друга из виду и сохранять дружбу даже после того, как их пути разойдутся. Картины прошлого вдруг снова предстали перед его мысленным взором: споры, собрания, отвага и доверие в беспрестанных общих расходах и тесное братство в делах чести. Держаться вместе, насколько возможно… Вот она, суета сует, вот как довелось встретиться после разлуки. Побледнев, д’Авигдор отвернулся, и тут Бертрам вздрогнул: в комнату вошел еще один молодой человек в вечернем костюме. Он вытянулся и выглядел повзрослевшим, но эти очки, пышную гриву и написанное на лице “черт меня побери!” (как выражался Лэнгдон-Дэвис) ни с чем не перепутаешь – конечно, Бентли!

– Привет, – проговорил он, переводя взгляд с одного на другого. – Бертрам, д’Авигдор, мое почтение. Что за кислые мины? Вы говорили о политике или богословии? А может, сразу и о том и о сем?

– Все значительно серьезней, Бентли, – мрачно ответил д’Авигдор.

– Послушай, Бентли! – воскликнул Бертрам, вскочив на ноги. – Слава богу, я встретил приличного человека в этом проклятом осином гнезде. Будешь моим секундантом.

– Твоим секундантом? – с откровенным презрением переспросил тот. – С кем ты собираешься драться?

Д’Авигдор с достоинством поклонился:

– Я получил вызов от лейтенанта Бертрама и не могу мечтать о лучшем арбитре, чем ты.

Бентли снова перевел взгляд с одного на другого.

– Так теперь шутят? – спросил он. – Или, может быть, я имею честь быть объектом ритуала, которому Церковь посвятила день первого апреля?

Д’Авигдор рассмеялся, но тень не сходила с его лица.

– Чем быстрее мы с этим покончим, тем лучше, – сказал он. – Мне все это нравится не больше, чем тебе. Бертрам оскорбил меня, и я оставил его слова без ответа. Тогда он распустил руки, и, видит Бог, я буду с ним драться. Вот и все, что произошло.

– Но мне казалось, – неуверенно произнес Бентли с видом недоверчивого историка, – что разрешение споров посредством поединка давно исключено из законодательства.

– Я буду драться, – отрезал Бертрам. – Тут не о чем больше говорить. Этот презренный негодяй увел жену у своего друга. И я убью его или погибну сам, – закричал он, не помня себя, одержимый то ли демоном, то ли ангелом ярости.

Д’Авигдор оставался невозмутим и, с достоинством повернувшись к Бентли, повторил:

– Мы должны драться.

Бентли коротко рассмеялся.

– Глупости, – сказал он. – Сядьте рядом, как добрые друзья, или ведите себя, как подобает честным людям, разумным поборникам закона, запрещающего беспорядки и убийства. Хороши вы будете, когда вернетесь домой и скажете Честертону с Соломоном: “Знаете, на днях я встретил одного из Спорщиков и убил его. Не избрать ли нам нового?” Никакие кровожадные суеверия не заставят меня забыть о нашей старой дружбе. Вы тоже не должны о ней забывать.

Д’Авигдор застыл, уставившись в огонь. Кровь прилила к его лицу, казалось, он только что принял какое-то решение. Однако Бертрам твердо возразил посреднику, ибо он принадлежал к тем прямодушным людям, которые доводят все начатое до конца:

– Я буду драться и спасу Веру из лап этого дьявола во плоти. Сопутствуй мне, Бентли, и я буду благодарен тебе. Покинь меня – и я буду драться без тебя. Но уехать отсюда, не пустив пулю в этого мерзавца… так же невозможно, как научиться летать.

Бентли нахмурился и медленно проговорил:

– Я не люблю крови, и мне противно участвовать в дурацких играх с огнем. Но, полагаю, уж если вы решились, то лучше с вами будет хотя бы один здравомыслящий человек. Я согласен.

– Так, в четыре, – спокойно сказал Бертрам.

Д’Авигдор кивнул, после чего Бертрам с секундантом двинулись к выходу, оставив его в задумчивости вглядываться в огонь.

В означенный час на широком и пустынном поле в нескольких милях от города сошлись четыре человека. Лейтенант д’Авигдор, бледный и величественный, прибыл в сопровождении сомнительного вида итальянского офицера; вскоре показались Бертрам и Бентли: первый – мрачно-раздраженный, а второй был язвителен и встревожен.

– Что ж, сэр, – обратился итальянец к Бентли, – если полюбовного соглашения достигнуто быть не может…

Бентли склонился к уху своего доверителя:

– Если тебе не по душе быть убийцей, – еле слышно проговорил он, – сейчас самое время сказать об этом.

– Я буду драться, – упрямо ответит Бертрам.

Подобное предложение было сделано и д’Авигдору, но он ответил спокойным отказом, и секунданты начали отмерять расстояние. Бертрам взял пистолет и встал лицом к своему врагу. Наверняка он знал, что у него нет ни единого шанса: д’Авигдору, прекрасному стрелку и дуэлянту, не составит никакого труда с ним разделаться. Бентли с белым платком в руках попросил противников подтвердить готовность.

Бертрам увидел мелькнувший платок, не глядя выстрелил и чуть попятился назад, ослепленный вспышкой и дымом. Над упавшим д’Авигдором склонились секунданты. Тогда Бертрам издал жуткий крик, словно человек, стряхнувший долгое забытье, и бросился к нему. Д’Авигдор приподнялся, опираясь на локоть, на его бледном и красивом лице играла улыбка:

– Наверное, я заслужил это, Бертрам, – сказал он с искренним чувством, протягивая противнику ослабевшую руку, – вот и получил по заслугам, – закончил он, опускаясь на землю.

Бертрам упал на колени у ног поверженного, его била дрожь и душили рыдания. При виде протянутой руки он закрыл лицо ладонями.

– Лежи спокойно, – властно сказал Бентли с меланхолическим безучастием к ритуалу последнего покаяния. – Не шевели рукой, а то я не смогу ее перевязать. Ты не мертвей меня, уж поверь. Будьте добры, подержите этот конец шарфа, месье. Вот так. А теперь помогите мне доставить его домой. Если я сумею сохранить этих идиотов в целости и сохранности до следующего собрания, – проворчал он, – можно будет считать, что я исполнил свой долг перед клубом. Слава богу, он всего лишь ранен в руку.

Под такие речи троица проворно дотащила д’Авигдора до гостиницы, где его поспешно уложили в постель, а врач подтвердил, что рана не представляет опасности. Едва ли раненый радовался больше своего противника, который каждый день приходил навещать его с неизменно бледным и печальным лицом. Гнев и ненависть ушли в выстрел, осталась лишь память об ужасном наваждении, которое чуть было не разлучило старых товарищей.

– Ты не можешь себе представить, – сказал Бертрам, сидя у постели друга, – как я благодарен тебе, хоть ты и выжил, чтобы увидеть мой позор.

Д’Авигдор застонал:

– Было бы куда лучше умереть в мучениях, как и подобает последней скотине, чем прийти в себя и вспоминать о своей глупости. Но я сделал все, что мог.

– Все, что мог? – спросил, помолчав, Бентли.

Д’Авигдор вяло улыбнулся и, казалось, хотел сменить тему. Но Бертрам настаивал, словно что-то заподозрил:

– Как вышло, что ты не попал в меня? Я даже не слышал, как пролетела твоя пуля.

– Не слышал? – улыбнулся лейтенант.

– Д’Авигдор, ради всего святого, как ты это устроил?

– Никак.

– Так ты не стрелял?

– А зачем? Видишь ли, если бы я сыграл в ящик, было бы проще простого выбрать нового члена. И на смертном одре я умолял бы, чтобы только это не был Льюис Холинг. А если бы я застрелил тебя… почему бы нет? – он посмотрел на него и улыбнулся непередаваемой улыбкой, совсем как в былые времена, – кто бы вклеивал вырезки в клубный альбом?

– Бертрам, нам пора, – сказал Бентли, выпроваживая из комнаты своего товарища, совершенно раздавленного услышанным. – Всего доброго, д’Авигдор, увидимся завтра.

– Бентли! – воскликнул д’Авигдор. – Еще кое-что. – Бентли обернулся и приблизился к постели.

– Бентли, некто, чье имя я, слава богу, не вправе называть… это было бы слишком большим потрясением и для Бертрама тоже. Так вот… не отвезешь ли ты ее домой, к мужу? Она знает, что ты честный человек и согласится поехать с тобой.

Бентли пожал лейтенанту руку и пообещал выполнить его просьбу. Ему был неприятен женский флирт, а дамское общество вызывало у него смущение, но, как настоящий джентльмен, он не мог отказаться сопровождать даму куда бы то ни было, поэтому отыскал ее и учтиво предложил свою помощь на обратном пути в Англию. Ее обычная легкомысленная веселость и ирония исчезли вслед за властностью, и она стала подобна бледному, тусклому пеплу в догоревшем камине. Взглянув на Бентли спокойно и кротко, она проговорила с усталостью и некоторым облегчением:

– Я поеду с вами.

Они отправились в путь на следующий же день, и за время путешествия беспомощная и избалованная женщина начала находить удовольствие в обществе этого добродушного и сильного человека, который ей по-настоящему понравился, как и большинству разумных людей, кто имел с ним дело.

В Кале они встретились с родственником дамы, Горацием Бошамом, который вызвался сопровождать ее до Лондона, и дама распрощалась со своим спутником, испытывая к нему большую симпатию, чем к кому бы то ни было с тех самых пор, как разбила сердце Вернеда у камина в библиотеке.

Бродя по рынку в Кале и раздумывая, в какой бы гостинице остановиться, Бентли оказался на краю причала и от удивления чуть было не отправился прямиком на дно, или, по его собственному выражению, “в ту великолепную гостиницу, где хозяйка – смерть, а черви – портье”, ибо к нему быстрым шагом приближался невысокий брюнет, смуглый и кареглазый, в скромном костюме.

– Праотец Авраам! – воскликнул Бентли, протягивая ему руку. – Это же Лоуренс!


Глава 5
Нигилизм

С Гиезием ты сходен ликом страшным,
И шумным водам мира не дано
Отмыть Пилатово проклятое пятно
С души и рук, себя убийством замаравших,
И Агнцем не предстанет волк вчерашний.
Алджернон Ч. Суинберн. Белый царь[32]

Снова сменим место действия нашей сбивчивой и причудливо запутанной драмы и перенесемся в комнату в Санкт-Петербурге, где сидят Гилберт Честертон и его жена. Точнее говоря, она сидит, а он беспокойно расхаживает из угла в угол. Рядом на столе лежит письмо от сэра Леонарда Магнуса, недавно ставшего членом парламента от Бэйзуотера, и именно оно составляет предмет беседы двух супругов.

– Что ж, не представляю, как мне сегодня удастся навестить его подопечных, ведь мне нужно посетить детей ветеранов и еврейский квартал, – говорил супруг, задумчиво пиная каминную решетку – Но придется как-то успеть…

– А где живут эти люди, которым помогает Магнус? – неожиданно спросила супруга, подняв голову, и ее каштановые волосы, словно пламя, вспыхнули в свете догорающих поленьев. Мужчина, чуть недоумевая, назвал адрес.

– Я к ним съезжу, – сказала она, проворно вставая.

– Ты! Нет, слава богу, пока я рядом, в этом нет надобности.

– Но отчего же? – воскликнула она, топнув ногой. – Это же надо сделать. Значит, я поеду.

– Но за ними следит полиция.

Она встала, выпрямившись во весь рост, обычно незаметный из-за ее привычки сутулиться и сидеть, поджав ноги, и откинула с лица пылающие пряди.

– Ты думаешь, я боюсь? – спросила она.

– А ты думаешь, я трусливое ничтожество? – вскричал он. – Нет… ты не боишься. Я хорошо знаю тебя, Гертруда, но, видит бог, куда бы ты ни шла, я пойду туда первым. И я…

– А я дурочка, и сама ни на что не способна, – в сердцах воскликнула она, и в ее глазах на миг блеснул огонь, напомнивший о резких переменах настроения, столь свойственных ей в детстве. – Мы не должны вам помогать. Мы должны прятаться под вашей защитой. Хорошенькое занятие для разумного обитателя сотворенной Богом вселенной… И где твои красивые речи о миссии женщин? Моя миссия там, на той самой улице – или все это пустая болтовня. Я требую дать мне возможность сделать хоть что-нибудь полезное и честно пойти на риск. И я поеду!

– Гертруда, – ответил Честертон, – мы должны поступать так, как того требует наша совесть, даже если это опасно для жизни. Хорошо, поезжай.

Когда вечером Гилберт Честертон вернулся в дом, который они снимали, там было тихо. Он метался из угла в угол, десятки раз повторяя имя жены, в голове его теснились мысли, а за ними прятался страх, в котором он боялся сам себе признаться. Перевернув полдома, он, тяжело дыша, понесся в поисках Гертруды по улицам и площадям. Но нигде не было ни малейших следов. В отчаянии он колотил кулаками в стену: оставалось признать, что жену забрали власти. На четыре часа он утратил способность соображать. Затем, когда свет разума снова забрезжил в его мозгу, он направился к ближайшему полицейскому участку в отчаянной надежде, что все еще можно уладить. Запыхавшийся и бледный, он вбежал в участок и сразу же столкнулся лицом к лицу с очень строгим и аккуратным молодым офицером, который терпеливо дожидался, пока ему связно расскажут о случившемся. Безумец, задыхаясь, прохрипел:

– Вы что-нибудь знаете о госпоже Честертон? Ваши люди похитили ее пять часов назад?

Офицер со странной улыбкой опустил глаза и не проронил ни слова.

– Я могу ее увидеть? – спросил Честертон.

Офицер как ни в чем не бывало посмотрел в окно, словно кроме него в комнате никого не было.

– Я требую официально объявить мне, в чем ее обвиняют и что ее ждет… Ответьте же мне, будьте любезны!

Офицер огляделся по сторонам.

– В чем ее обвиняют? – улыбаясь, повторил он. – Но кого же?

– Эту даму, мою жену! – закричал Честертон, трясясь от гнева.

– Нам ничего об этом неизвестно, – учтиво ответил офицер. – Уверяю вас, на нашем участке не происходило ничего подобного. – И добавил с чуть заметным раздражением: – Мы не имеем к этому никакого отношения… Черт побери, что вы себе позволяете!.. Да отпустите же меня!

– Ах ты негодяй, – прошипел Честертон, схватив его за горло и медленно вдавливая в стену. – Проклятый холуй и обманщик! Скажи мне правду или, клянусь Богом, чьему древнему врагу ты здесь служишь, я размозжу тебе голову… Как же приятно в такие бессовестные времена, как наши, взять лжеца за горло и прочесть ему простую проповедь… Говори правду, черт тебя возьми!

Посиневший офицер, падая навзничь, попытался набрать в грудь воздуху, но сил хватило лишь на то, чтобы прокричать “Помогите!.. Лейтенант… ” – и он рухнул на пол, опрокинув стул.

В глубине участка послышался какой-то шум, и смуглый, добродушный с виду офицер вбежал в комнату. Его тяжелая рука легла на плечо нарушителя правопорядка, однако вместо того, чтобы со всей решимостью оторвать нападавшего от его жертвы, служитель правосудия замер, уставившись на Честертона, а затем рассмеялся и сел, изъявив на не вполне безупречном, но несомненно родном ему английском готовность провалиться на этом самом месте. Честертон внимательно всмотрелся в его лицо и понял, что перед ним Лэнгдон-Дэвис в форме офицера русской полиции. Не в силах прийти в себя, он не сводил глаз с товарища, но тот, моментально посерьезнев, встал, чтобы помочь подняться и успокоиться своему коллеге.

– Я сам разберусь с этим бандитом, – ободряюще проговорил он. – Мы немного поговорим, и он ответит за все, что здесь произошло, и не только за это.

Второй офицер усмехнулся с едва заметным раздражением и исчез, а молодой англичанин прошелся по комнате, потрясая кулаками в подобии воинственного танца, после чего обернулся к своему пленнику.

– Честертон, – проговорил он, пожимая ему руку и заливаясь смехом. – Я действительно страшно рад тебя видеть. Но, позволь полюбопытствовать, какая нелегкая тебя сюда занесла?

– Я пришел за своей женой. Ее схватили эти скоты.

Лицо Лэнгдон-Дэвиса тут же стало серьезным:

– Едва ли они в этом признаются, – сказал он.

– Бог не оставит меня, – гневно произнес его друг бледнея. – Не оставит даже в этом погрязшем в заговорах аду. Я знал, что тирании не останавливаются перед нарушением закона. Но не предполагал, что они столь лживы.

– Тише, – сказал Лэнгдон-Дэвис, резко вставая, – не стоит здесь говорить такие вещи. – Он зашагал взад-вперед по комнате, и одно выражение на его лице быстро сменялось другим. Наконец, он остановился и в упор посмотрел на арестанта.

– Пропади все пропадом, – проговорил он с улыбкой. – Vicisti, Galilei[33]. Клуб спорщиков значит для меня слишком много… Честертон, не распускай язык. Держи свое мнение при себе, а руки – подальше от служителей закона, и я, несмотря на это, – он похлопал себя по мундиру, – сделаю все от меня зависящее, чтобы ты воссоединился с женой, чего бы это ни стоило мне самому.

Честертон рассыпался в благодарностях.

– Спасибо и тебе, Честертон, – весело ответил его собеседник, – а теперь вот что мы сделаем… Во-первых, надо телеграфировать нашим друзьям.

– Каким друзьям? – спросил Честертон.

– Я сам с этим разберусь, не беспокойся, – сказал Лэнгдон-Дэвис и вышел из комнаты.

В тот вечер довольно снисходительный страж порядка, которому полагалось охранять арестанта, вместо этого пил с ним чай. Лэнгдон-Дэвис не говорил ни слова и, казалось, чего-то ждал. Честертон терзался своей беспомощностью. Вдруг в дверь постучали. Лэнгдон-Дэвис вскочил, чтобы открыть, а Честертон, помрачнев еще больше, взялся за револьвер.

Осторожно подойдя к двери, он услышал, как знакомый голос произнес: “А вот и он”. Револьвер с грохотом выпал у него из рук. Честертон попятился, и два человека поспешно вошли в комнату. В одном из них, крепко сбитом, с массивными бровями, нетрудно было узнать Бентли, а его легкий, темноволосый и сероглазый спутник был ни кто иной, как Лоуренс Соломон. Честертон, чуть не плача, жал руки своим друзьям. Кто сказал, что детская дружба легкомысленна и недолговечна? Он усадил их по обе стороны от себя и ненадолго совсем позабыл о своей беде. Затем она вновь накрыла его, как туча накрывает солнце, и он поведал друзьям свою печальную историю; он говорил с бессильным ожесточением, как фехтовальщик, рассекающий шпагой пустоту.

– Видит Бог! – воскликнул он наконец. – Я пробьюсь к ней, чего бы это не стоило, пусть даже мне придется встать одному против всех.

– Надеюсь, ты понимаешь, – сказал Бентли после долгой паузы, – что сражаться в одиночку тебе не придется.

Лоуренс мягко пробормотал что-то одобрительное, а Честертон, взглянув на старых друзей, понял, что его переполняют чувства, которых не передать словами.

– Так вот, – воскликнул Лэнгдон-Дэвис, – слушайтесь меня, и я покажу вам, как туда попасть.


Спустя два месяца небольшая группа путешественников в кибитке, или, точнее, в ее сопровождении, поскольку всем часто приходилось идти пешком, двигалась через равнину, тянувшуюся далеко на восток. Впереди по бледной снежной пустыне, тихонько напевая и насвистывая себе под нос, шел Лоуренс Соломон с топором в руке. Бентли вел лошадей под уздцы, то и дело обзывая их протоплазмой и бластодермой и желая им поскорее провалиться сквозь землю вместе со всей ученой системой проклятий его собственного изобретения. Честертон, сидя в кибитке, перебирал припасы, снаряжение и оружие, а далеко позади, в самом хвосте процессии, плелся Лэнгдон-Дэвис с карабином в руке, внимательно глядя по сторонам: не встретится ли человек или зверь.

– Хоть бы дичь какую-нибудь подстрелить, – печально протянул он.

– Думаю, тебе стоит подстрелить лошадей, – отозвался Бентли. – Ну же, да шевелись ты, скотина… Может, побегут быстрее. С какой бешеной скоростью мы несемся, на зависть ветру, не правда ли?

– Ты ведь не хочешь пристрелить их и бросить? – поинтересовался Честертон из фургона.

– Вот уж чего я точно не хочу, так это тащить с собой дохлых лошадей… Перефразируя строки достопочтенного Чарльза Кингсли, “вперед, на Восток!”.

Тут к друзьям повернулся Лоуренс, который был слишком далеко и не слышал, о чем они говорили:

– Послушай, Честертон, – крикнул он, – а мы ведь довольно весело проводим время!

– О да, – ответил Бентли. – Для полного счастья мне не хватает лишь одного. Жаль только, сейчас не время загадывать желания – звезды не сыплются с неба, а вероятность встречи с двумя тезками в этой местности ничтожно мала, так что лучше я оставлю свою мечту при себе.

– И все-таки чего бы ты пожелал? – спросил Лоуренс.

– Мне не хватает Мориса, – ответил тот.

– Где бы он ни был, – сказал Честертон, впервые нарушив молчание, – он думает о нас, как и мы о нем. До сих пор у нас не было повода усомниться в верности наших друзей.

Бентли что-то пробормотал, а далеко впереди голос Лоуренса звонко разносился по диким степям Кавказа:

В районе Кенсингтона, там, где поет скворец,
Живут большой компанией члены Ка. Ю. эС.

И в этом голом и безлюдном месте четверо затянули припев старого гимна, сочиненного когда-то Бентли:

Вступил я, вступил я навеки в Ка. Ю. эС.
Смотрите, чтоб от зависти вам не пришел конец.

С громким пением кортеж двинулся вперед по нехоженой равнине.


Глава 6
Опасности бурного моря

О ветер, не все же играть
Со мной. В этот брошенный край
С земли, где уж мне не бывать,
Ты добрую весть передай.
Уильям Купер. Одиночество Александра Селькирка[34]

По залитой солнцем палубе австралийского лайнера, рассекающего гладь лучезарно-летнего океана, неспешно прогуливались двое разительно непохожих друг на друга пассажиров. Крупный коммерсант и политик, недавно пожалованный рыцарским званием, сэр Губерт Самс, отличался высоким ростом, крепостью фигуры и брезгливым выражением румяного лица. Другой, невысокий темноволосый юноша с кудрявыми черными волосами и большими серыми глазами, был подающим надежды математиком, который, однако, никогда не кичился своими исключительными знаниями и всегда с готовностью участвовал в беседах на любую тему Его звали Морис Соломон.

– Что ж, – нарушил молчание Самс, – покидая Клуб, я не сомневался в том, что пророчество председателя исполнится, но я не ожидал так внезапно повстречать одного из Спорщиков… Разрешите вас представить. Мистер Морис Соломон – миссис Пэйли. Мисс Дороти Грэй – мистер Морис Соломон.

Мистер Морис Соломон поклонился и поприветствовал дам, взглянув на них с определенным интересом, поскольку в письмах Бентли и Вернеда встречалось имя Веры Пэйли, блестящей и властной женщины, которая теперь, убитая горем, стояла перед ним, словно тень, облеченная в траур, – ведь генерал Пэйли был мертв. Она и сама была на грани жизни и смерти, когда сэр Губерт Самс предложил взять ее с собой в надежде, что путешествие поможет ей оправиться. В основном она медленно и уныло прогуливалась по палубе. Казалось, ее ничто не занимало, кроме общества Дороти, доброй и рассудительной кузины Бентли, которой не в меньшей степени, чем ему, были присущи практичность и чувство юмора.

Услышав имя нового знакомого, Дороти улыбнулась:

– Мой кузен Эдмунд часто говорил о вас, мистер Соломон, – заметила она. – Одно время он, пожалуй, только о вас и говорил.

Морис рассмеялся, но, казалось, был искренне тронут и польщен.

– А Эдмунд не советовал вам пересчитывать ложки? – поинтересовался он.

– Нет, – улыбнулась девушка. – Это слишком деликатная тема. У нас не принято говорить дома о делах.

Они оба весело рассмеялись, но в эту минуту решительнее, чем чьи-либо слова, их беседу прервал усталый взгляд страдалицы. Сэр Губер с подчеркнутой обходительностью предложил ей руку, а Морис с собеседницей последовали за ними.

Когда дамы скрылись внутри своей каюты, мистер Соломон пожелал сэру Губерту доброй ночи, а сам в одиночестве вернулся на пустынную, освещенную звездами палубу. Облокотившись на перила, он смотрел на луну, пробивавшуюся сквозь просветы в низких и угловатых коралловых рифах одного из островков Тихого океана, не более чем в сотне ярдов от корабля. Устав стоять без движения, он, как мартышка, вскарабкался на фальшборт, и мечтательно уставился на проплывающий остров, уцепившись одной рукой за ванту. Внезапно прямо у него над ухом раздался треск лопнувшего каната, и тут же все звуки поглотила бурлящая волна. Он дважды выныривал из гулкой тьмы океана, прежде чем смог, наконец, оглядеться и поплыть. А корабль, на котором ни одна живая душа не заметила его исчезновения, уже практически скрылся из виду. Морис испустил безнадежный и бесполезный крик ему вслед, а затем движимый слепым инстинктом и интуицией хорошего пловца, поплыл в сторону острова. Через несколько минут после недолгой борьбы с прибоем, мокрый и ошеломленный, он выбрался на незнакомый берег и стал осматриваться.

Забрасывая одного из Спорщиков на необитаемый остров, судьба, несомненно, выбрала наилучшую кандидатуру. В находчивости и изобретательности с Морисом Соломоном мог сравниться разве что Бентли. Благодаря своему спокойствию, глубокомыслию и проницательности, Соломон, как и его брат, на многих производил впечатление человека, всецело поглощенного отвлеченно-теоретическими вопросами. На самом же деле способности молодого математика простирались куда дальше, чем казалось на первый взгляд, в область практическую и даже сугубо прикладную. Тесно общаясь с Бентли, он поднаторел в естествознании. В Англии Морис проводил время за починкой часов и решением сложных задачек, фотографировал или участвовал в любительских спектаклях. От природы ему достались крепкое здоровье, отвага и веселый нрав… а теперь еще и совершенно мокрая одежда. Он стянул некоторые предметы своего туалета и развесил на ближайших кустах для просушки, и когда палящее солнце справилось с этой задачей, оделся и отправился исследовать остров. Невдалеке он услышал журчание и пошел на звук.

Через несколько минут он оказался у расселины, в глубине которой блестел ручей, наполовину скрытый зарослями кустарника, странной формы кактусами и приземистыми узловатыми пальмами, среди которых время от времени слышался сиплый крик птицы-носорога. Утолив жажду водой из ручья и вкусив растущих здесь в изобилии диких плодов, которые он смог отличить благодаря своим познаниям в ботанике, Морис огляделся повнимательнее в поисках ночлега. Чуть выше по склону лощины он увидел большое дерево с мощными ветвями и густой кроной, которое, казалось, так и звало путешественника расположиться на нем. Не теряя времени, Морис вскарабкался и обнаружил, что расходящиеся у вершины ветви образовывали просторную площадку шириной в несколько ярдов…


Глава 7
Горный разбойник

Камал вцепился в него рукой и посмотрел
в упор.
“Ни слова о псах, – промолвил он, —
здесь волка с волком спор.
Пусть будет тогда мне падаль еда, коль
причиню тебе вред,
И самую смерть перешутишь ты, тебе
преграды нет”.
Редьярд Киплинг. Баллада о востоке и западе[35]

В ущелье на юге Сибири ночь близилась к рассвету Вниз по ущелью быстро, но осторожно двигалась группа всадников – дама в окружении вооруженных мужчин. Внезапно предутреннюю тишину, в которой сих пор слышался лишь приглушенный цокот копыт, нарушил звук, похожий на треск ломающейся ветки. Один из всадников обернулся, проговорил что-то громким свистящим шепотом, и кавалькада остановилась. Шляпа с широкими полями и патронташ не могли скрыть суровые черты и столь узнаваемые очки Бентли. Он проехал немного вперед, вглядываясь в склон, с которого они спустились, как вдруг заметил вспышку и облачко дыма, а затем по ущелью прокатилось эхо выстрела. Бентли снял с плеча карабин и повернулся к своим спутникам. “Вперед! Галопом!” – прокричал он, после чего, прицелившись, выстрелил в нападавших и нырнул в глубину ущелья. За ним с шумом ринулись его спутники и, оставив первый отряд русской полиции позади, встретили второй на полном скаку. Лэнгдон-Дэвис выпустил две пули в упор в одного из полицейских, второго ударил прикладом и был разоружен третьим, с которым уже собирался сойтись врукопашную, но тут Лоуренс выбил противника из седла. Лэнгдон-Дэвис подхватил саблю полицейского и вновь ринулся в бой. Тем временем трое всадников устремились к похищенной пленнице (это, конечно, была Гертруда), но одному из них Честертон размозжил голову, другого ранила в бедро чья-то пуля, и он пошатнулся и рухнул с коня. Третьего полицейского, предпринявшего отчаянную попытку прорваться к Гертруде, сбросил на землю Бентли, который, прорвавшись сквозь дрогнувшие ряды противника, быстро, как ветер, повел беглецов за собой к подножию гор, оставив погоню далеко позади.

Недельное путешествие по монгольским и афганским деревушкам привело друзей к подножию Гималаев, за таинственными вершинами которых они надеялись оказаться в безопасности. Но уже на второй или третий день пути по предгорьям друзья столкнулись с новым препятствием. Лоуренс, который, как обычно, ехал впереди, остановился и, повернувшись к остальным, подал знак, предупреждая об опасности. Не успели слова сорваться с его губ, как он вынужден был выхватить ружье и направить его на двух зловещего вида сикхов в тюрбанах, которые, вынырнув из кустов с кинжалами в руках, решительно направились к его лошади. Не успели остальные члены отряда приблизиться, как еще десяток индусов выскочили из зарослей и, ухмыляясь, сгрудились возле Лоуренса.

– Как бы ни противилось этому все мое существо, – очень спокойно проговорил Бентли, подъезжая к ним, – глубокое чувство долга заставляет меня промолвить: вперед, на подмогу!

С этими словами Бентли бросился на врага и сбил с ног двух сикхов. Третий с копьем в руке рванулся к нему, но упал раненный в плечо пулей Лоуренса. Лэнгдон-Дэвис и Честертон подоспели на помощь, и сикхи, дрогнув, стали оглядываться по сторонам, словно что-то высматривая. Последовав их примеру, друзья увидели, что на помощь их противникам подходит подкрепление: живописный отряд лучников в оранжевых тюрбанах верхом на черных лошадях медленно спускался в ущелье, их пылающие гневом глаза были устремлены на непрошеных гостей. Когда эта грозная процессия, разбившись на несколько живописных групп, выстроилась за спинами растерянной пехоты, за ними показались величавые индийские ратники, чьи бронзовые лица являли странную противоположность их сверкающим, отделанным серебром щитам и стальным нагрудникам, а в самом центре в окружении этого почетного караула ехал высокий человек, чье темное и осунувшееся, но совсем не азиатское лицо оттенял украшенный драгоценными камнями тюрбан с огненно-красным султаном. За поясом у вождя красовались отделанные серебром кинжалы, а все прочие воины благоговели перед ним, словно перед пророком, и трепетали, как разбойники перед лихим атаманом. Предводитель горцев медленно приближался к бледной, но исполненной решимости группе путешественников, а его подчиненные расступались, освобождая путь своему главарю. Подойдя к ним почти вплотную, он поднял черные глаза, и через секунду в них вспыхнул безумный огонь. В то же самое мгновение Честертон вздрогнул, пораженный внезапным озарением, а Лоуренс вскрикнул. На это эхом отозвался громкий возглас Лэнгдон-Дэвиса, а Бентли медленно вышел вперед.

– Как поживаете, Олдершоу? – сказал он, протянув руку князю сикхов. Тот пожал ее и, не говоря ни слова, поклонился, перегнувшись через луку седла. Мгновение спустя трое остальных уже трясли его руку и наперебой приветствовали друга.

– Люсьен, – проговорил Честертон, когда дар речи вернулся к нему, – как ты здесь очутился, что все это значит?

– Это очень длинная история, – ответил Олдершоу, и его губы дрогнули. – Лоуренс… Лэнгдон… пойдемте в лагерь, и я все вам расскажу…

– Дети мои! – заговорил он по-хиндустански, обращаясь к своим воинам, которые в недоумении устремили на него множество глаз. – Эти люди – мои братья. Это четыре звезды Запада – отнеситесь к ним с почтением. Пусть они шествуют перед вами, подобно богам, в шатер пророка богов.


Примечания


1

Перевод А. Якобсона.

(обратно)


2

Распространенное до начала XIX века название Северного моря. (Здесь и далее примечания переводчика.)

(обратно)


3

Джозеф Аддисон, английский публицист, поэт и драматург. В 1711–1712 и 1714 годах издавал салонный журнал “Наблюдатель” (The Spectator), одним из героев которого был персонаж по имени сэр Роджер из Коверли, сквайр времен правления королевы Анны, типичный провинциальный джентльмен, немного простоватый.

(обратно)


4

Цитата из стихотворения Теннисона “Жертва” (The Victim).

(обратно)


5

Имеется в виду очень популярный на протяжении XIX века учебник Томаса Арнольда Latin Prose Composition, вышедший первым изданием в 1839 году и переиздающийся до сих пор. Отрицательный ответ предполагает вопросительная частица nonne – “разве не”.

(обратно)


6

Слегка измененная цитата из знаменитого стихотворения Бэна Джонсона памяти Шекспира из фолио 1623 года.

(обратно)


7

Имеется в виду убранство и особенности богослужения так называемой Высокой англиканской церкви, близость которой к католицизму вызывала неприятие у наиболее ригористично настроенных протестантов.

(обратно)


8

Cp.: 1 Кор. 13: 3.

(обратно)


9

Имеется в виду беседа Иисуса Христа с самарянкой (Ин. 4: 6-38).

(обратно)


10

RSVP, Répondez s’il vous plaît – “Прошу ответить” (франц.).

(обратно)


11

Роберт Элсмер – персонаж одноименного романа Мэри Августы Уорд (1888). Эван Харрингтон – герой одноименного романа Дж. Мередита (1861). Геддер Габла – искаженное имя героини пьесы Генрика Ибсена “Гедда Габлер” (1890).

(обратно)


12

Отсылка к так называемой Калькуттской «черной дыре», камере в британской крепости Форт-Уильям, в которой после захвата крепости бенгальцами в 1756 году за одну ночь умерло от духоты и ранений больше сотни англичан.

(обратно)


13

Рим. 13: 10.

(обратно)


14

Прит. 6:6.

(обратно)


15

Жены Альруны – домашние божества скандинавской мифологии.

(обратно)


16

Прит. 31: 10.

(обратно)


17

Парафраз стихов из Книги Притчей (31: 30–31): “Миловидность обманчива и красота суетна; но жена, боящаяся Господа, достойна хвалы. Дайте ей от плода рук ее, и да прославят ее у ворот дела ее!”

(обратно)


18

Робин Добрый Малый – лукавый лесной дух в английском фольклоре, выведенный Шекспиром в пьесе “Сон в летнюю ночь” в образе Пака, слуги Оберона и Титании, эльфийской королевской четы.

(обратно)


19

Хоу цитирует строки из поэмы “Гораций” Томаса Маколея о легендарном римском военачальнике Горации Коклесе.

(обратно)


20

Цитата из “Сна в летнюю ночь” (III, i; перевод М. Лозинского: ‘Меня средь лилий пробуждает ангел”).

(обратно)


21

Аллюзия на латинскую поговорку “Жена Цезаря превыше подозрений”.

(обратно)


22

Перевод Е. Кистеровой.

(обратно)


23

Пс. 1.

(обратно)


24

Персонажи “Кентерберийских рассказов” Джеффри Чосера.

(обратно)


25

В “Фаусте” Гёте Мефистофель подстраивает свидания Фауста с Маргаритой, сговорившись с матерью девушки, Мартой.

(обратно)


26

Перевод С. Анджапаридзе. Стопфорд Огастес Брук (1832–1916) – англиканский священник, с 1872 г. – королевский капеллан. В 1880 г. покинул церковь из-за несогласия с ее догматами.

(обратно)


27

Перевод С. Анджапаридзе.

(обратно)


28

Синюю ленту прикалывали к груди последователи американца Фрэнсиса Мерфи (1836–1907), известного пропагандиста трезвого образа жизни, в знак полного отказа от употребления алкоголя. Одно время Мерфи вел свою деятельность и в Великобритании.

(обратно)


29

Перевод С. Анджапаридзе.

(обратно)


30

Честертон приводит вариант Christian code, отличающийся от авторского Christless code (“безбожным именем”).

(обратно)


31

Перевод С. Анджапаридзе.

(обратно)


32

Перевод С. Анджапаридзе.

(обратно)


33

Правильнее Galilaee. “Ты победил, галилеянин” (лат.) – легендарные предсмертные слова императора Юлиана Отступника. У Честертона это также отсылка к стихотворению Суинберна “Гимн Прозерпине”.

(обратно)


34

Перевод С. Анджапаридзе.

(обратно)


35

Перевод С. Маршака.

(обратно)

Оглавление

  • Романтический герой возвращается домой
  •   Гилберт Кийт Честертон и его первый роман
  •   Рукопись, найденная в сундуке
  •   Клуб начинающих спорщиков
  •   Девушка с рыжими волосами
  •   Последний взрослый роман
  • Книга первая
  •   Глава 1 Зритель и драма
  •   Глава 2 История трех малюток
  •   Глава 3 Героев наконец представляют друг другу
  •   Глава 4 Немного о смесях и взрыв
  •   Глава 5 Приключения гребной лодки
  •   Глава 6 День покоя
  •   Глава 7 Признание Бэзила Хоу
  •   Глава 8 Любовь есть исполнение закона[13]
  •   Глава 9 В которой птенец встает на крыло
  • Книга вторая
  •   Глава 1 Валентин Амьен
  •   Глава 2 О чем говорили в гостиной
  •   Глава 3 Гертруда
  •   Глава 4 Кадриль и пробуждение чувств
  •   Глава 5 В которой три неромантичных человека держат военный совет
  •   Глава 6 В которой предсказывают судьбы и рассказывают истории
  •   Глава 7 Поэт и журналист
  •   Глава 8 Эдемский сад
  •   Глава 9 Признание Гертруды Грэй
  • Наши перспективы, как они были определены членами клуба начинающих спорщиков
  •   Пролог
  •   Глава 1 Усадьба
  •   Глава 2 Мотыльки и свеча
  •   Глава 3 Лейтенант Бертрам
  •   Глава 4 Без названия
  •   Глава 5 Нигилизм
  •   Глава 6 Опасности бурного моря
  •   Глава 7 Горный разбойник
  • X