Эдгар Уоллес - Исчезновение принца. Комната № 13 [антология]

Исчезновение принца. Комната № 13 [антология] 1836K, 251 с. (пер. Михалюк) (Антология детектива-2011)   (скачать) - Эдгар Уоллес - Гилберт Кийт Честертон

Гилберт Кит Честертон
Исчезновение принца
Эдгар Уоллес
Комната № 13

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2011

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2011

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства


Предисловие

Произведения, представленные в девятом томе «Золотой библиотеки детектива», посвящены не столько процессу криминального расследования, сколько анализу мотивов, побудительных причин человеческого злодейства.

В своих новеллах Гилберт Кит Честертон скрупулезно анализирует преступные мотивы с позиций и формальной логики, и психологии, и социологии, будучи автором широко известных трудов в этой области знаний: «Что стряслось с миром?» (What’s Wrong with the World, 1910) и «Контуры здравого смысла» (The Outline of Sanity, 1926).

Автор препарирует человеческую душу, заглядывая в самые, казалось бы, недоступные, интимные ее закоулки, исследуя потаенные извивы, где прячутся подспудные желания, подчас вступающие в жестокие противоречия с законами человеческого общежития и тем, что принято называть вселенской справедливостью.

При этом Честертон не может не отметить явных расхождений и между этими двумя понятиями, особенно тогда, когда первое из них материализуется в виде реальной политики, вызывающей непреодолимое отвращение у героя многих новелл этой серии, детектива-любителя Хорна Фишера, который озвучивает авторскую позицию касательно этой и многих других реалий социального бытия.

Эта позиция четко прослеживается в таких новеллах, как «Исчезновение принца», где политика одерживает решительную победу над честью, совестью, порядочностью и справедливостью, однако эта победа неубедительна и уродлива, как, впрочем, все, что можно назвать противоестественным. Все равно полиция выкурит бандитов из захваченного ими банка, все равно восторжествует справедливость на горе тем, кто попрал ее столь грубо и нагло.

Именно она, эта вселенская справедливость, заставляет благонамеренного археолога-любителя надколоть лед искусственного пруда как раз в том месте, где, предположительно, под тонким слоем воды располагается губительный колодец и куда, опять-таки предположительно, должен провалиться, катаясь на коньках, хозяин поместья, потомок нескольких поколений безжалостных захватчиков, человек, о котором один из персонажей новеллы «Приоров парк» высказывается с исчерпывающей прямотой: «Есть такая штука – хамство джентльмена. И ничего отвратительнее я не знаю».

Роковые ожидания полностью оправдываются, самым убедительным образом демонстрируя восстановление некогда попранной мировой гармонии.

Подобного рода демонстрация имеет место и в новелле «Месть статуи», когда пойманный с поличным предатель в ходе дуэли пытается использовать в качестве подручного боевого средства стальной прут, подпирающий покосившуюся статую, и она, – скульптурное изображение Британии, той самой, которую он так вероломно предал, – обрушивается прямо на него…

И когда прославленный генерал, герой новеллы «Бездонный колодец», поддавшись банальному чувству ревности, становится жертвой своего же преступного замысла.

Нельзя обмануть Вселенную и действующий в ней Закон возмездия, так что та негативная энергия, которую излучает злодей, непременно, неотвратимо вернется к нему. Можно назвать это карой Божьей, в существование которой верят, увы, далеко не все, а можно определить как действие физических законов: сохранения и превращения энергии и тождества силы действия и силы противодействия. Просто и вполне доступно пониманию. Особо непонятливые либо пьют ими же самими отравленный кофе, либо совершают вынужденную экскурсию на эшафот.

А произвольно вырванное из контекста выражение «Не судите, да не судимы будете…», столь популярное среди изобличенных злодеев, в действительности означает лишь то, что одинаково ответственны перед Законом и преступник, и его судья: «…ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить» (Евангелие от Матфея. 7: 1, 2). И не более того. А судить можно и нужно, только по Закону.

Ученики как-то спросили Конфуция:

– Следует ли отвечать добром на зло?

– Как можно отвечать добром на зло? – удивился великий философ. – На добро отвечают добром, а на зло отвечают справедливостью. Если же отвечать на зло добром, то чем же тогда отвечать на добро?

Тема торжества вселенской справедливости находит свое отражение и в романе Эдгара Уоллеса «Комната № 13», где развязка лихо закрученного криминального сюжета в весьма значительной мере предопределена библейской сентенцией: «Кто роет яму, тот упадет в нее, и кто покатит вверх камень, к тому он воротится».

Но почему, зачем он, в таком случае, роет эту яму? Вопрос, которым задаются и Уоллес, и Честертон, непрост, но и не так уж неразрешим, как представляется на первый взгляд. Любое преступление имеет определенный мотив, сформированный под воздействием целого ряда факторов, и прежде всего – тех или иных свойств личности преступника. В этом наборе, как правило, превалирует то, которое называется слабостью.

Как заметил в свое время гениальный Вольтер, «только слабые совершают преступления: сильному и счастливому они не нужны».

Слабые не признают естественного отбора. Они предпочитают искусственный, причем в своем особом, специфическом варианте, когда холодная вода их ущербных комплексов смешивается с кипящей лавой подсознательных влечений, и тогда рушатся все запретительные барьеры личности, выпуская на волю страшного мутанта, воплощающего в себе ярость зверя и мстительное коварство двуногого аутсайдера.

Именно слабость делает человека рабом собственных страстей и пороков, именно она толкает его на путь насильственного перераспределения даров Природы. И тогда отвергнутый любовник убивает своего счастливого соперника, должник – кредитора, политик – своего конкурента, тогда член правительства торгует государственными секретами, а вор-рецидивист плетет губительную интригу вокруг своего товарища, решившего порвать с уголовным прошлым.

Миру известно неисчислимое множество самых различных преступлений, но как удручающе убоги и однообразны их побудительные мотивы…

Следует заметить, что примитивная, неразвитая натура проявляется не только в мотивации своих поступков, а и в сугубо поведенческом плане.

Анализируя сложившуюся криминальную ситуацию, один из персонажей романа Эдгара Уоллеса «Комната № 13» отмечает, что «преступники попадаются чаще всего не из-за выдающегося ума сыщиков, а по собственной глупости или неосторожности. Сначала надевают перчатки, чтобы не оставить отпечатков пальцев, а затем расписываются в книге для посетителей».

Что ж, на то они и преступники.

Говоря о них, Агата Кристи неоднократно употребляла словосочетание «врожденная бездарность».

Что ж, каждому свое.

И при этом ничто не бывает случайным, а даже если предположить нечто совершенно невероятное, то такое количество случайностей иначе, чем закономерностью, никак не назовешь.


В. Гитин, исполнительный вице-президент Ассоциации детективного и исторического романа


Гилберт Кит Честертон
Рассказы 


Лицо на мишени


Гарольд Марч, подающий надежды репортер-обозреватель, энергично шел через вересковые пустоши плоскогорья, окаймленные далекими лесами знаменитого поместья Торвуд-парк. Это был симпатичный юноша в твидовом костюме, с очень светлыми вьющимися волосами и ясными светло-голубыми глазами. Он был достаточно юн, чтобы, шагая под ярким солнцем, вдыхая ветер первозданной свободы, не забывать о политике и даже не пытаться о ней забыть. Ибо дело, которое вело его в Торвуд-парк, было напрямую связано с политикой – именно там ему назначил встречу не кто-нибудь, а сам канцлер казначейства сэр Говард Хорн, только что сообщивший о своем так называемом социалистическом проекте бюджета и согласившийся пространно изложить его основы в интервью со столь молодым, но одаренным журналистом. Гарольд Марч знал все о политике и ровным счетом ничего о политиках. Кроме того, он был весьма сведущ в искусстве, литературе, философии и культуре в целом – в общем, почти во всем, кроме того мира, который его окружал.

Неожиданно, прямо посреди залитой солнцем и продуваемой ветрами равнины, он натолкнулся на расселину, до того узкую, что ее можно было бы назвать трещиной в земле. Однако она была достаточно широка, чтобы вместить небольшой ручей, который местами терялся в зеленых зарослях травы и кустов, точно карликовая река в карликовом лесу. У юного путешественника даже возникло странное ощущение, будто он – великан, взирающий на долину, населенную гномами. Впрочем, как только он прыжками спустился вниз, ощущение это пропало. Каменистые склоны расселины хоть и не превышали высоты обычного коттеджа, вид имели неприступный и чем-то напоминали стены пропасти. Когда он, охваченный пустым, но волнительным любопытством, пошел вниз по течению и увидел среди больших серых валунов и мягких, напоминающих огромные подушки мха зеленых кустов короткие поблескивающие ленты воды, у него возникло другое чувство. Теперь ему стало казаться, что разверзшаяся земля поглотила его и он очутился в каком-то подземном сказочном мире. А когда он увидал темнеющую на фоне серебристого потока фигуру сидящего на большом валуне человека, чем-то похожую на большую птицу, его охватило смутное предчувствие, что сейчас завяжется самое странное знакомство в его жизни.

По-видимому, человек удил рыбу. По крайней мере, он сидел в позе рыболова, только еще неподвижнее. Марч несколько минут рассматривал незнакомца, как какую-нибудь статую, пока «статуя» не заговорила. Это был высокий светловолосый мужчина, с очень бледным и несколько безучастным лицом, с тяжелыми веками и горбатым носом. Когда лицо мужчины было оттенено широкой белой шляпой, светлые усы и гибкая фигура придавали ему молодой вид, но в ту минуту шляпа его лежала на мху рядом с ним, и журналисту было видно, что он лысоват и полысел слишком рано для своего возраста, а это, в сочетании с определенной отрешенностью в глазах, наводило на мысль, что мужчина привык к работе головой или даже к головной боли. И все же самым необычным в нем было то, что Марч осознал уже после того, как его рассмотрел: хоть этот человек и походил на рыболова, целью его была не рыба.

Вместо удочки он держал в руках нечто вроде подсака, каким пользуются некоторые рыбаки, только его орудие больше походило на обычный игрушечный сачок – дети охотятся с ним на креветок и бабочек. Он время от времени опускал его в воду и, внимательно изучив улов (водоросли или ил), высыпал его обратно.

– Нет, я ничего не поймал, – спокойно произнес он, будто отвечая на не произнесенный вслух вопрос. – Когда что-то попадается, приходится выбрасывать, особенно крупную рыбу. Но некоторые твари помельче мне интересны.

– Вы ученый? – поинтересовался Марч.

– Боюсь, скорее, любитель, – ответил странный рыбак. – Меня интересует то, что называют «феноменом фосфоресценции». Но дома-то не повесишь светильник из светящейся рыбины.

– Да уж, – усмехнулся Марч.

– Довольно нелепо было бы входить в гостиную с большой светящейся треской в руках, – продолжил незнакомец своим странным безразличным голосом. – А как было бы удивительно, если бы можно было разгуливать по комнатам с таким «фонарем» или вместо свечей использовать мелкую рыбешку. Некоторых морских существ вполне можно было бы вешать на потолок вместо ламп: к примеру, морская улитка, которая блестит вся, как звездное небо, или некоторые виды красных морских звезд, которые в самом деле светятся, как красные звезды. Но, разумеется, здесь я не их ищу.

У Марча возникло желание спросить, что он тут ищет, однако, почувствовав, что не сможет поддержать беседу на должном ученом уровне, так как не обладает сколь-либо глубокими познаниями хотя бы даже в названиях глубоководных рыб, решил заговорить о более привычных вещах.

– А замечательное тут местечко! – сказал он. – Такая крохотная лощина, да еще с речушкой. Похоже на одно из тех мест, о которых Стивенсон говорит: «Такое чувство, что здесь что-то обязательно должно произойти».

– Я знаю, – ответил человек с сачком. – Наверное, потому что само это место, так сказать, «происходит», а не просто существует. Может быть, именно это Пикассо и некоторые кубисты пытаются выразить угловатостью и ломаными линиями. Посмотрите на эти стеноподобные низкие обрывы: они идут вниз четко под прямыми углами к поросшему травой склону, который как бы устремляется к ним. Это похоже на беззвучное столкновение, на волну, отхлынувшую от скалы.

Марч посмотрел на низенький утес, нависший над зеленым склоном, и кивнул. Его заинтересовал человек, который так легко перешел от тонкостей науки к вопросам художественного восприятия, и он спросил у незнакомца, нравятся ли ему современные художники-кубисты.

– В моем представлении кубисты недостаточно кубичны, – ответил тот. – Я хочу сказать, что им не хватает широты. Превращая вещи в математику, они сужают их. Лишите ландшафт живых, плавных линий, упростите его до прямых углов, и вы получите на бумаге простую диаграмму. Диаграммы тоже не лишены своеобразной красоты, но это красота иного порядка. Они ратуют за незыблемые вещи, холодные, вечные, так сказать, математические истины, то, что кто-то назвал «блеском вечной белизны, которая»…[1]

Он вдруг замолчал, и прежде чем было произнесено следующее слово, что-то произошло. Произошло до того быстро и неожиданно, что они и понять ничего не успели. Сверху, из-за нависающей скалы, послышалось движение, шум, похожий на грохот поезда, и над ними возник большой автомобиль, который завис на вершине утеса, черным пятном заслонив солнце, точно боевая колесница, летящая навстречу гибели в какой-нибудь эпической поэме. Марч машинально вытянул руку в бессмысленном жесте, как будто хотел подхватить чашку, падающую со стола в гостиной.

На какую-то долю секунды показалось, что автомобиль вот-вот сорвется с края обрыва и вознесется ввысь, как летучий корабль, но тут само небо будто перевернулось, и машина обрушилась в высокую траву. Тонкая струя серого дыма медленно поднялась из нее в притихший воздух. Чуть ниже на крутой зеленый склон упало тело человека с седыми волосами, руки и ноги его беспорядочно разметало, лицо было отвернуто в сторону.



Эксцентричный рыбак бросил сачок и торопливыми шагами направился к месту аварии. Его новый знакомый последовал за ним. Приблизившись, они увидели картину, не лишенную черной иронии: погибшая машина все еще содрогалась и гудела, как заводской станок, тогда как человек лежал совершенно неподвижно.

В том, что он был мертв, не оставалось никаких сомнений. Кровь вытекала на траву из большой дыры в черепе на затылке. Но лицо его, устремленное к солнцу, не пострадало и даже странным образом казалось притягательным. Это был тот случай, когда видишь лицо явно незнакомого человека, и тебе кажется, что ты его уже где-то видел. Мы думаем, что вот-вот память что-то подскажет, что еще немного, и мы вспомним его, но этого так и не происходит. Лицо было крупным, квадратным, с большими обезьяньими челюстями; плотно сжатые широкие губы превратились в тонкую линию; ноздри на коротком носу имели такой вид, будто с жадностью вдыхали воздух. Самым приметным на его лице были брови: одна из них вздернута под намного более острым углом, чем вторая. Марчу вдруг подумалось, что он никогда еще не видел более живого лица, чем этот мертвый лик. И обрамление из седых волос придавало этому пышущему звериной энергией лицу еще более необычный вид. Из кармана мертвеца торчали какие-то бумаги, среди них Марч заметил и несколько визитных карточек. Он прочитал имя вслух:

– Сэр Хэмфри Тернбулл. Я где-то уже слышал это имя!

Его компаньон лишь слегка вздохнул и какое-то время молчал, словно задумавшись, а потом просто произнес:

– Несчастный умер. – После чего добавил еще несколько ученых слов, в которых его знакомый снова оказался несилен.

– В таких обстоятельствах, – продолжил сей удивительно разнопланово образованный человек, – нам положено бы оставить все как есть, не трогать тела, пока об этом не будет сообщено полиции. Я бы добавил, что хорошо бы об этом не сообщать никому, кроме полиции. Не удивляйтесь, но мне не хочется попадаться на глаза кое-кому из наших соседей здесь. – Затем, словно спеша объяснить свою столь неожиданную откровенность, он добавил: – Я вообще-то приехал в Торвуд навестить своего двоюродного брата. Меня зовут Хорн Фишер[2]. Весьма сочетается с тем, чем я тут занимался, верно?

– Так сэр Говард Хорн – ваш двоюродный брат? – удивился Марч. – Я сам направляюсь в Торвуд-парк к нему. Только, разумеется, по делу. Мне необходимо обсудить с ним его публичную деятельность и то, как он отстаивает свои принципы. По-моему, его бюджет – величайшее за всю историю Англии достижение. Если этот проект провалится, это будет самый героический провал в истории Англии. Вы, вероятно, тоже восхищаетесь своим великим родственником, мистер Фишер?

– Очень, – ответил мистер Фишер. – Он лучший охотник из всех, кого я знаю. – А потом, словно извиняясь за то, что не разделил его восторга, с некоторым воодушевлением воскликнул: – Нет, действительно, он – превосходный стрелок!

Так, словно его собственные слова взбодрили его, он прыгнул на нижние камни возвышающейся над ним скалы и стал проворно карабкаться по ним наверх, чего никак нельзя было ожидать от такого вялого человека. Несколько секунд он простоял на краю обрыва, обводя взглядом окрестности (его орлиный профиль четко выделялся на фоне голубого неба), пока его компаньон наконец не пришел в себя и не полез за ним следом.

Верхний уровень представлял собой вытянутый, покрытый травой участок, на котором отчетливо виднелись следы разбившегося автомобиля, но самый край его был искромсан, будто раскрошен каменными зубами, повсюду валялись расколотые, раздробленные валуны всех форм и размеров. Было трудно поверить, что кто-то мог целенаправленно заехать в эту смертельную ловушку, тем более днем, при ярком солнечном свете.

– Ничего не понимаю, – сказал Марч. – Он что, ослеп? Или был настолько пьян, что не видел, куда едет?

– По его виду этого не скажешь.

– В таком случае это самоубийство.

– Не самый удобный способ покончить с собой, – заметил человек по фамилии Фишер. – К тому же не думаю, что бедный старина Пагги стал бы сводить счеты с жизнью.

– Бедный старина кто? – удивленно переспросил журналист. – Вы что, знали этого несчастного?

– Никто его особенно не знал, – туманно ответил Фишер. – Однако о нем, разумеется, знали многие. В свое время он наводил страх в парламенте, в судах и так далее. Особенно в связи с тем скандалом вокруг иностранцев, которых депортировали из страны как нежелательных лиц, когда для одного из них он добивался смертной казни за убийство. В конце концов все это ему настолько надоело, что он ушел в отставку и с тех пор только тем и занимался, что катался на своей машине. Он тоже собирался наведаться в Торвуд на выходные, но я не понимаю, зачем ему понадобилось нарочно сворачивать себе шею у самого порога. Думаю, Боров (мой двоюродный брат Говард Хорн) приехал специально, чтобы с ним встретиться.

– Так Торвуд-парк не принадлежит вашему брату? – спросил Марч.

– Нет. Когда-то он принадлежал Уинтропам, – ответил мистер Фишер. – Теперь им владеет другой человек, некто Дженкинс из Монреаля. Говард приезжает сюда пострелять. Я уже говорил, он изумительный стрелок.

Эта повторная похвала меткости великого государственного деятеля удивила Гарольда Марча так, как если бы кто-то знал Наполеона исключительно как блестящего игрока в карты. Однако среди прочих нахлынувших на него неожиданностей в голове у него появилась еще одна полуоформившаяся мысль, которую он поспешил высказать вслух, пока она не ускользнула.

– Дженкинс, Дженкинс… – произнес он, напрягая память. – Уж не тот ли это Джефферсон Дженкинс, сторонник социальных реформ? Я имею в виду того Дженкинса, который отстаивает новый закон о фермерских наделах и коттеджах? Прошу прощения, но с ним встретиться было бы интереснее, чем с любым министром!

– Да, это Говард посоветовал ему перейти на коттеджи, – кивнул Фишер. – Он сказал, что породистость скота улучшалась и так уже слишком часто, и люди начинают посмеиваться. Ну, и пэрство, разумеется, тоже надо чем-то заслужить, бедняга до сих пор не лорд. Смотрите-ка, а мы не одни.

Они шли по следам автомобиля, оставив его позади в овраге, где он все еще громко гудел, как какой-то громадный жук, раздавивший человека. Колеи в земле вывели их к повороту дороги, которая одним концом шла в том же направлении, что и следы машины, и вела к видневшимся вдалеке воротам парка. Было очевидно, что машина ехала по длинному прямому отрезку пути со стороны парка и вместо того, чтобы свернуть по дороге налево, продолжила ехать прямо, по траве навстречу гибели. Но внимание мистера Фишера приковало к себе не это открытие, а нечто более существенное. На углу белой дороги, неподвижная, как указательный столб, темнела одинокая фигура. Это был крупный мужчина в грубом костюме охотника, с непокрытой головой и взъерошенными волнистыми волосами, которые придавали ему какой-то диковатый вид. При ближайшем рассмотрении первое впечатление рассеялось, и фигура приобрела более привычный вид: джентльмен просто вышел из дому без шапки, не особенно тщательно причесавшись. Как издалека, так и вблизи было видно, что он очень крепок, и вообще, мужчина чем-то напоминал какое-то благородное дикое животное, что особенно подчеркивали его глубоко посаженные, если не сказать запавшие глаза. Впрочем, у Марча не было времени рассмотреть его внимательно, поскольку, к его безмерному удивлению, проводник его спокойным голосом обронил: «Привет, Джонни» – и, не обмолвившись ни словом о катастрофе, прошел мимо него, как будто тот действительно был указательным столбом. Факт будто бы незначительный, но ему суждено было стать первым в череде невероятных событий, к которым вел Марча его новый эксцентричный друг.

Человек, мимо которого они прошли, с подозрением проводил их взглядом, но Фишер продолжал невозмутимо шагать по прямой дороге, к воротам большого поместья.

– Это Джон Берк, путешественник, – наконец снизошел он до объяснения. – Я думаю, вы о нем слышали. Знаменитый охотник на крупную дичь и все такое. Простите, что не остановился, чтобы вас познакомить, но я не сомневаюсь, вы с ним еще встретитесь.

– О, я, конечно же, читал его книгу! – горячо воскликнул Марч. – Особенно мне понравилось, как он описывал тот эпизод, когда они узнали, что слон подошел к ним, только когда громадная голова заслонила луну.

– Да, юный Холкетт пишет чертовски увлекательно. Что? Вы разве не знали, что Холкетт написал за Берка его книгу? Единственный предмет, с которым умеет управляться Берк, это ружье, но книгу-то им не напишешь. Нет, тут, конечно же, не все ложь, он действительно храбр, как лев, или даже храбрее.

– Вы, похоже, решительно все о нем знаете, – заметил Марч, удивленно рассмеявшись. – Да и не только о нем.

Высокий лоб Фишера неожиданно покрылся морщинами, во взгляде появилось странное выражение.

– Я знаю слишком много, – произнес он. – В этом моя беда. В этом беда всех нас, вот что главное! Все мы знаем чересчур много. Друг о друге, о себе. Именно поэтому нечто мне неизвестное так заинтересовало меня сейчас.

– Что же это? – полюбопытствовал его спутник.

– Почему умер этот бедолага.

Они прошли по прямой, как линейка, дороге почти милю, время от времени заводя подобные разговоры, и у Марча появилось неповторимое ощущение, будто весь мир выворачивается наизнанку. Нельзя сказать, чтобы мистер Фишер о ком-то из своих родственников и знакомых из высшего общества отзывался откровенно неодобрительно, кое о ком он говорил даже с восторгом. Только все они стали казаться совершенно иными мужчинами и женщинами, которые просто имели те же имена, что и мужчины и женщины, о которых чаще всего писали газеты. И все же никакие яростные обвинения не могли открыть глаза молодого журналиста шире, чем эта холодная осведомленность. Ощущение было такое, будто он оказался по другую сторону театральных кулис.

Они дошли до больших ворот со сторожкой, к удивлению Марча, не останавливаясь, миновали их и продолжили путь по бесконечной белой ровной дороге. Но до встречи с сэром Говардом времени оставалось еще много, а ему было любопытно узнать, чем закончится эксперимент его нового друга. Открытая равнина давно осталась позади, и теперь половина белой дороги казалась серой в тени огромных сосен Торвудского парка, которые сами походили на серые столбы под навесом. Казалось, что здесь даже днем, когда вокруг светит яркое солнце, царит ночной мрак. И все же скоро среди них стали то и дело появляться просветы, напоминающие отблески окон из разноцветных стекол. Дорога шла все дальше и дальше, пока деревья не стали расступаться и густой лес не сменился молодыми рощицами, в которых, по словам Фишера, целыми днями охотились гости. Пройдя еще ярдов двести, путники наконец увидели первый поворот.

Здесь стояло нечто вроде старой полуразвалившейся харчевни с вывеской, на которой еще можно было различить название: «Виноградные гроздья». Вывеска от старости почернела, и буквы на ней были почти не видны, но саму ее трудно было не заметить, потому что она очень четко вырисовывалась на фоне неба и серых лугов. Хотя надо сказать, что вид это заведение имело не более приветливый, чем виселица. Окинув взглядом неказистое здание, Марч заметил, что выглядит оно так, будто вместо вина здесь подают уксус.

– Хорошо сказано, – оценил Фишер. – Да так оно и есть, если вы настолько глупы, что станете заказывать здесь вино. Но пиво тут совсем неплохое, да и бренди тоже.

Марч, пребывая в некотором недоумении, вошел следом за Фишером в трактир, и возникшее у него смутное чувство отвращения отнюдь не растаяло, когда он увидел хозяина заведения, никоим образом не походившего на тех веселых и гостеприимных трактирщиков, которых описывают в романах. Этот тощий черноусый мужчина почти не раскрывал рта, зато черные глаза его почти все время находились в движении. Однако каким бы неразговорчивым он ни был, Фишеру все же удалось извлечь из него кое-какие сведения, для чего пришлось заказать пива и завести разговор об автомобилях (что, надо отметить, удалось ему далеко не с первого раза). Он явно считал трактирщика большим знатоком машин, посвященным во все таинства устройства механизма, управления и ошибок управления этими средствами передвижения. Фишер ни на миг не спускал с собеседника пламенного взора, точно Старый Моряк в известной поэме[3]. Результатом этого загадочного разговора стало своего рода признание в том, что определенная машина соответствующего описания останавливалась рядом с трактиром примерно час назад, и из нее вышел некий уже не молодой мужчина, который обратился к хозяину трактира за технической помощью. На вопрос, не просил ли посетитель оказать ему помощь какого-либо иного рода, трактирщик коротко ответил, что джентльмен наполнил флягу и взял пакет бутербродов. И с этими словами не очень радушный хозяин торопливо вышел из зала и захлопал дверьми где-то в темных глубинах своего заведения.

Оглядев усталым взором пыльную, унылую комнату, Фишер в задумчивости уставился на стеклянный ящик с чучелом птицы внутри, над которым на стене висело ружье, похоже, единственное украшение этого безрадостного места.

– Пагги любил пошутить, – заметил он. – Хоть шутки его были обычно довольно мрачными. Но, когда человек покупает пакет бутербродов, собираясь свести счеты с жизнью, согласитесь, это уж слишком мрачная шутка.

– Если уж на то пошло, – ответил Марч, – люди вообще не так часто запасаются бутербродами у самой двери богатого дома, если собираются в нем остановиться.

– Верно… Верно, – поглощенный какими-то своими мыслями, повторил Фишер, а потом вдруг вскинул ожившие глаза на собеседника. – Черт возьми, а ведь верно! Вы совершенно правы! И это наводит на весьма необычную мысль, не так ли?

Какое-то время Марч молча смотрел на него, а потом отчего-то нервно вздрогнул, когда дверь харчевни распахнулась и еще один человек быстро подошел к стойке. Он швырнул на нее монету, потребовал бренди и лишь после этого заметил двоих посетителей, которые сидели за непокрытым деревянным столом у окна. Когда он повернулся, вид у него был довольно озадаченный, и тут Марча ждала еще одна неожиданность, поскольку товарищ его по-свойски приветствовал вновь прибывшего, который оказался не кем иным, как сэром Говардом Хорном.

Выглядел он намного старше, чем на своих портретах в иллюстрированных газетах, что свойственно всем политикам. Гладкие светлые волосы государственного мужа были тронуты сединой, но круглое лицо его казалось почти смешным, тем более что римский нос в сочетании с живыми, яркими глазами делал его чем-то похожим на попугая. Шапка его сползла на затылок, а под мышкой он держал ружье. Гарольд Марч по-разному представлял себе встречу с великим политиком-реформатором, но никогда не думал, что он при этом будет держать в руках ружье и пить бренди в трактире.

– Так ты тоже остановился у Джинка, – сказал Фишер. – Похоже, к нему весь свет съехался.

– Да, – ответил канцлер казначейства. – Тут прекрасная охота. Дичь так и идет… По крайней мере, та, которая не идет к Джинку. Никогда не встречал такого паршивого охотника с такими замечательными охотничьими угодьями. Нет, сам-то он чудесный парень и все такое, я против него и слова не скажу, но он так и не научился ружья держать, пока паковал свою свинину или чем он там занимался. Говорят, он как-то отстрелил кокарду со шляпы собственного слуги. М-да, держать слуг с кокардами – в его духе. Еще один раз он попал в петуха на флюгере на своей дурацкой золотой беседке. Это, наверное, единственная птица, которую он подстрелил за свою жизнь. Ты сейчас туда идешь?

Фишер расплывчато ответил, что у него есть еще кое-какие дела, поэтому он придет чуть позже, после чего канцлер казначейства покинул трактир. Марчу показалось, что знаменитый политик был немного расстроен или несколько спешил, когда заказывал бренди, но после разговора успокоился, хоть разговор этот оказался не совсем таким, как ожидал журналист. Через несколько минут Фишер тоже направился к двери. Он вышел на середину дороги, постоял, глядя в том направлении, откуда они пришли, потом прошел в эту сторону около двух сотен ярдов и остановился.

– Пожалуй, что здесь, – произнес он.

– Что здесь? – не понял его спутник.

– Здесь был убил тот бедняга, – вздохнув, пояснил Фишер.

– Это как же? – удивился Марч. – Ведь он разбился о камни в полутора милях отсюда.

– Нет. – Фишер покачал головой. – Он не падал на камни. Разве вы не заметили, что он упал на мягкую траву на склоне ниже? Ну, а я помимо этого заметил и то, что тогда у него в голове уже была пуля. – Помолчав немного, он добавил: – В трактире он был жив, но умер задолго до того, как его машина разбилась о камни. Следовательно, его застрелили, когда он ехал в своей машине по этой прямой дороге, думаю, где-то на этом месте. После этого машина, конечно же, продолжила свой путь, потому что остановить ее или развернуть было просто некому. Довольно хитро придумано, ведь большинство людей, как и вы, обнаружив тело так далеко от места убийства, решит, что это был просто несчастный случай, в котором нельзя винить никого, кроме самого водителя. Убийца, должно быть, дьявольски умен.

– Но разве выстрел не услышали бы в трактире или еще где-нибудь? – спросил Марч.

– Услышали бы. Но не придали бы этому значения. И это, – продолжил он, – лишний раз говорит об уме преступника. Здесь ведь весь день идет охота. Очень вероятно, что стрелок специально подобрал время, чтобы его выстрел совпал с пальбой охотников. Сомнений нет, это выдающийся преступник. Но этим его таланты не ограничиваются.

– Что вы имеете в виду? – спросил его компаньон, у которого засосало под ложечкой от непонятно откуда взявшегося предчувствия беды.

– Он к тому же и выдающийся стрелок, – сказал Фишер, после чего резко повернулся и пошел по узкой, заросшей травой тропинке, даже не тропинке, а простого следа от тележки, который обозначал конец земель поместья и начало открытых верещатников. Постояв немного в раздумье, Марч побрел за ним следом. Когда он снова увидел Фишера, тот стоял у просвета между разросшимися до невероятных размеров колючими сорняками и смотрел на крашеный деревянный забор. За забором огромными серыми колоннами вздымались растущие в ряд тополя, которые своими кронами наполняли небо темно-зеленой тенью и шелестели листьями на медленно утихающем ветру. Близился вечер, и гигантские тени тополей растянулись едва ли не на половину всего луга.

– Вы случайно не выдающийся преступник? – дружелюбным голосом поинтересовался Фишер. – Я вот на такого не тяну. Боюсь, что из меня вышел бы разве что какой-нибудь третьеразрядный домушник.

И прежде чем его компаньон успел ответить, он взялся руками за забор и перемахнул на другую сторону. Марч последовал его примеру без особого труда, но с нешуточной тревогой на сердце. Тополя росли так часто, что им с трудом удалось протиснуться между их стволами, но за ними они натолкнулись на густую живую изгородь. Лавровые кусты переливались темно-зелеными листьями на клонящемся к закату солнце. Что-то в этих живых преградах пробудило в нем ощущение, будто он пробивается не на открытое пространство, а в какой-то дом с закрытыми ставнями. Словно он проник внутрь через заколоченную дверь или окно и обнаружил, что дальнейший путь преграждает мебель. Преодолев лавровые заросли, они вышли на некое подобие земляной террасы, которая одной травянистой ступенькой переходила в широкий ровный газон, похожий на лужайку для игры в шары. За ним виднелось лишь одно здание – невысокая оранжерея, которая казалась далекой от всего вокруг и чем-то напоминала сказочный стеклянный домик, стоящий посреди лесной полянки. Фишеру был прекрасно знаком одинокий вид этого уголка огромного поместья. Он понимал, что это место – бóльшая насмешка над образом жизни аристократов, чем заросшие бурьяном развалины. Ибо за ним заботливо ухаживают, хотя оно никому не нужно, по крайней мере никто о нем не вспоминает. Тут постоянно поддерживается порядок в ожидании хозяина, который никогда здесь не появляется.

Однако, посмотрев на дальнюю сторону лужайки, он заметил предмет, который явно не ожидал здесь увидеть. Это была тренога, служащая подставкой для большого диска, похожего на круглую крышку стола, поставленную на бок. И лишь после того, как они спустились на лужайку и приблизились к этому сооружению, Марч понял, что это мишень. Она была старой, краска на ней облупилась, серые концентрические круги выцвели. Возможно, ее построили в те далекие викторианские дни, когда вошла в моду стрельба из лука. Марчу представились дамы в пышных кринолинах и джентльмены в нелепых шляпах, с бакенбардами, которые, точно призраки прошлого, возникли в этом забытом саду.

Неожиданный возглас Фишера, который больше присматривался к мишени, заставил его вздрогнуть.

– Смотрите-ка! – воскликнул он. – Кто-то изрешетил эту штуку из ружья. Да к тому же совсем недавно! Надо полагать, старина Джинк пытался здесь научиться стрелять.

– Да, и, похоже, это у него не очень-то получилось, – рассмеявшись, сказал Марч. – Смотрите, отверстия разбросаны как попало по всей мишени и ни одного рядом с яблочком.

– Как попало, – повторил Фишер, который, наклонившись, все еще внимательно рассматривал мишень. Могло показаться, что он согласился со спутником, но Марч заметил, что глаза его заблестели под сонно опущенными веками и разогнулся он как-то уж чересчур медленно. – Извините, – сказал он, ощупывая карманы. – Кажется, у меня с собой где-то было кое-что из моих химикатов. Дайте мне еще минуту, а потом мы пойдем в дом. – И он снова наклонился к мишени и стал пальцем что-то размазывать вокруг каждого пулевого отверстия, какое-то тускло-серое вещество, насколько было видно Марчу. А потом они в сгущающихся сумерках пошли по длинным зеленым аллеям к большому дому.

И снова эксцентричный следователь повел себя необычно. Вместо того чтобы войти через парадную дверь, он пошел вокруг дома, пока не увидел открытое окно, куда забрался сам и помог влезть своему спутнику. Судя по всему, они попали в комнату, где хранилось оружие. Ряды обычных ружей на птицу стояли у стены, но на столе у окна лежала пара винтовок потяжелее и более грозного вида.

– О, это, надо полагать, оружие Берка. Для охоты на крупную дичь, – сказал Фишер. – Я и не знал, что он здесь их хранит. – Он поднял одну из винтовок, бегло осмотрел и, нахмурившись, положил обратно. И как только он это сделал, в комнату торопливо вошел странного вида молодой человек. Он был темноволос и коренаст, с выпуклым лбом и бульдожьей челюстью. Сухо извинившись, он сказал:

– Я оставил здесь винтовки майора Берка. Он сегодня уезжает и просит их упаковать.

И он унес обе винтовки, даже не взглянув на Марча. В открытое окно им была видна его невысокая темная фигура, когда он шел через погруженный в полумрак сад. Фишер вылез через окно и смотрел ему вслед.

– Это Холкетт, я вам о нем рассказывал, – сказал он. – Я знал, что он состоит кем-то вроде секретаря при Берке и занимается его бумагами, но о том, что он имеет какое-то отношение еще и к его оружию, мне известно не было. Хотя он из тех молчаливых, практичных людей, которым по силам любое дело. Такого человека можно знать много лет и даже не догадываться, что он – чемпион по шахматам.

Он двинулся в том же направлении, что и секретарь, и вскоре они подошли к остальной компании, расположившейся на лужайке. Среди смеющихся и разговаривающих людей огромным ростом и растрепанной гривой выделялся охотник на львов.

– Кстати, – заметил Фишер, – когда мы разговаривали о Берке и Холкетте, я сказал, что писать при помощи ружья довольно затруднительно. Теперь я в этом не так уверен. Вам не доводилось слышать, скажем, о художнике, достаточно умном, чтобы ружьем рисовать? Среди этих людей есть такой удивительный мастер.

Сэр Говард, увидев Фишера и его друга журналиста, радостно замахал рукой и представил последнего майору Берку и мистеру Холкетту, а заодно уж (как бы между прочим) и самому хозяину поместья, мистеру Дженкинсу, невзрачного вида человечку в ярком твидовом костюме, к которому все присутствующие обращались с каким-то восторгом, как к младенцу.

Неугомонный канцлер казначейства все еще рассказывал о птицах, которых добыл он, о птицах, которых добыли Берк с мистером Холкеттом, и о птицах, которых так и не удалось добыть Дженкинсу, хозяину. Похоже, для него это был своего рода пунктик.

– А что вы со своей крупной дичью? – довольно агрессивно накинулся он на Берка. – Да в крупного зверя не попадет разве что слепой. Попробовали бы вы попасть в птицу! Тут надо быть настоящим снайпером.

– Совершенно верно, – вставил Хорн Фишер. – Вот если бы сейчас из кустов вылетел какой-нибудь гиппопотам, или если бы вы здесь разводили летающих слонов, вот тогда…

– В такую птичку попал бы и старина Джинк! – воскликнул сэр Говард, захохотал и хлопнул хозяина по спине. – Если стрелять в стог сена или в бегемота, тут уж он точно не промахнется, верно, Джинк?

– Послушайте, друзья, – громко произнес Фишер. – Давайте отвлечемся на минуту и постреляем в кое-что другое. Нет, не в бегемота, я нашел тут другого необычного зверя. У этого зверя три ноги и один глаз, и раскрашен он во все цвета радуги.

– Что за ерунду вы несете?! – воскликнул Берк.

– Пойдемте, сами увидите, – весело ответил Фишер.

Люди, подобные собравшимся на лужайке, редко отказываются от чего-то абсурдного, поскольку им всегда не хватает новизны. Зайдя в оружейную комнату, они с серьезным видом снова вооружились и вереницей пошли за проводником. Лишь сэр Говард задержался на секунду, чтобы очередной раз в восторге показать на знаменитую золоченую беседку, на крыше которой все еще восседал подбитый золотой петух. Вечер уже был на исходе, когда они добрались до отдаленной лужайки у тополей и согласились на новую бессмысленную затею – пострелять в старую мишень.

Последние блики света погасли на лужайке, и тополя на фоне заката стали казаться огромными султанами на пурпурном катафалке, когда праздная компания, обогнув мишень, наконец заняла позицию для стрельбы. Сэр Говард снова игриво хлопнул по плечу хозяина, предлагая ему сделать первый выстрел. Мистер Дженкинс поднял ружье еще более неуклюже, чем ожидали его насмешливые друзья.

И в ту же секунду, словно ниоткуда, раздался страшный крик. Звук этот был настолько неестественным и до того не соответствовал обстановке, что его можно было принять за крик какого-то неведомого существа, которое кружило над ними в воздухе или пряталось неподалеку в темном лесу. Но Фишер понял, что вопль этот исторгли побледневшие уста Джефферсона Дженкинса из Монреаля, и никто, увидев в тот миг лицо Джефферсона Дженкинса, не назвал бы его неприметным. Тут же поляна огласилась потоком гортанных, но добродушных ругательств со стороны майора Берка, когда он и остальные двое мужчин увидели, что было перед ними. Мишень, выступающая над черной травой, напоминала темную фигуру усмехающегося гоблина, и она улыбалась в самом прямом смысле. У нее были два глаза, светящиеся, как звездочки, такими же яркими точками были обозначены вздернутые открытые ноздри и уголки широкого рта. Несколько белых точек над глазами изображали седые брови, и одна из них почти вертикально шла вверх. Это был прекрасный шарж, выполненный яркими штрихами и точками, и Марч узнал это лицо. Оно холодно светилось в темнеющей траве, точно какое-то подводное чудище вылезло из морских глубин в сумеречный сад, только на шее его сидела голова мертвеца.

– Обычная светящаяся краска, – прокомментировал Берк. – Это старина Фишер так развлекается со своим любимым фосфором.

– Да это никак Пагги имелся в виду? – заметил сэр Говард. – А ничего, похоже получилось.

Все, кроме Дженкинса, рассмеялись. Когда смех умолк, он издал звук, какой, вероятно, издал бы зверь, если бы попробовал засмеяться, а Хорн Фишер быстро подошел к нему и сказал:

– Мистер Дженкинс, мне нужно немедленно поговорить с вами наедине.

Вскоре после жутковатой, почти гротескной сцены, которая разделила небольшую компанию в саду, Марч встретился со своим новым другом Фишером на условленном месте у маленькой речушки на склоне под нависшей скалой.

– Разумеется, я специально пошел на эту уловку – разрисовать фосфором мишень, – с мрачным видом пояснил Фишер. – Но был лишь один способ заставить Дженкинса выдать себя – его нужно было неожиданно испугать. Когда он увидел на мишени, с которой тренировался, лицо застреленного им человека, да еще горящее потусторонним светом, он не сдержался. Чего я, собственно говоря, и ждал.

– Боюсь, что даже сейчас я не совсем понимаю, – признался Марч, – что именно он сделал и почему.

– А должны бы, – невесело улыбнувшись, ответил Фишер. – Ведь это вы натолкнули меня на правильное решение. Да-да, вы. И сделали это весьма толково. Вы сказали, что человек не станет запасаться бутербродами перед обедом в богатом доме, и были совершенно правы. Из этого следовало, что, хоть он и направлялся туда, обедать там он не собирался. Ну, или думал, что обедать ему там, скорее всего, не придется. Мне сразу стало понятно: он подозревал, что визит его будет неприятным, или прием окажется сомнительным, или же он сам откажется от гостеприимства. А потом мне вдруг пришло в голову, что раз Тернбулл в прошлом был грозой определенных сомнительных личностей, может быть, и сейчас он ехал туда для того, чтобы кого-то обличить. Подозрение сразу же пало на хозяина – Дженкинса. Я не сомневаюсь, что Дженкинс был тем самым «нежелательным иностранцем», которого Тернбулл обвинял в другом убийстве. Но, как видите, у этого господина в запасе был еще один патрон.

– Но вы же говорили, что убийца – очень хороший стрелок, – возразил Марч.

– Дженкинс – хороший стрелок, – сказал Фишер. – Настолько хороший, что смог выдать себя за мазилу. Хотите знать, что еще, после вашей подсказки, указало мне на Дженкинса? Рассказ моего двоюродного брата о том, какой он никудышный стрелок. Одним выстрелом он сбил кокарду со шляпы, другим попал во флюгер. Человек должен быть превосходным стрелком, чтобы стрелять настолько плохо. Только настоящий снайпер может сбить кокарду, а не саму шляпу, а то и голову. Если бы выпущенные им пули действительно летели произвольно, шансы тысяча к одному, что они не попали бы в такие неожиданные и необычные предметы. Они были специально выбраны, и именно потому, что они настолько неожиданны и необычны. Такие казусные случаи превращаются в анекдоты, которые потом рассказывают в обществе. Он не снимал подбитый флюгер с беседки, чтобы увековечить эту сказку, сам же притаился в ожидании со своим смертоносным ружьем, надежно защищенный фальшивой репутацией худшего стрелка в мире.

Однако это еще не все. Вспомните саму беседку. Я имею в виду ее внешний вид. Все то, из-за чего над Дженкинсом подтрунивают: позолота, кричащие цвета, вся эта пошлость, которая нужна для того, чтобы внушить всем, что он – не более чем выскочка. Но дело в том, что выскочки обычно так себя не ведут. Господь свидетель – в обществе нет числа выскочкам, и повадки их хорошо известны. И вот как раз так выскочка не стал бы себя вести ни за что на свете. Как правило, такой человек стремится как можно раньше разузнать, что правильно, а что нет, что можно, а чего нельзя, и первым делом полностью вверяет себя в руки всяческих оформителей и знатоков искусства, которые все делают за него. Вряд ли в мире найдется еще хоть один миллионер, который отважился бы изобразить на своем кресле такую золоченую монограмму, как ту, в ружейной комнате. И еще, обратите внимание на саму фамилию. Такие фамилии, как Томпкинс, Дженкинс или Джинкс, звучат смешно, но не пóшло. Я имею в виду, сами по себе они вульгарны, но не обычны. Если хотите, обыкновенны, но не обычны. Такие фамилии и выбирают, чтобы казаться незаметным, обычным человеком, но на самом деле они очень необычны. Среди ваших знакомых много Томпкинсов? Такая фамилия встречается намного реже, чем, скажем, Талбот. С одеждой у нашего парвеню примерно та же история. Дженкинс одевается, как какой-нибудь карикатурный персонаж из «Панча»[4]. Но это потому, что он и есть карикатурный персонаж. Я хочу сказать, что это вымышленный образ. Он – сказочное животное. Он не существует.

Вы никогда не думали, каково это, быть человеком, которого не существует? Человеком с вымышленным характером, которому нужно соответствовать всегда и всюду, ради чего приходится отказаться не только от своих талантов: стать ханжой с новым лицом и посадить свои таланты под новый замок. Этот человек выбирал себе маску с выдумкой, очень изобретательно. До такого до него никто не додумывался. Негодяй хитрый рядится неотразимым джентльменом, уважаемым дельцом, филантропом и святым, но эдаким шутом гороховым в кричащем клетчатом костюме – такой маскировки еще никто не применял. Только подобный образ должен быть очень утомительным для человека, действительно способного на многое. Ведь это – повидавший виды тертый калач, хваткий, хитрый, зубастый. Он не то что стрелять, он вам картину нарисует и на скрипке сыграет. Такой человек может найти применение своим скрываемым талантам, но его всегда будет неудержимо тянуть проявить их там, где в этом нет никакой надобности. Если он умеет рисовать, он в задумчивости станет рисовать на промокательной бумаге. Я думаю, он не раз рисовал так лицо несчастного Пагги. Наверное, это даже вошло у него в привычку – то, что сначала он делал пером и чернилами, потом он повторил ружьем и пулями, точнее, выстрелами, но суть от этого не изменилась. Он нашел в глубине двора старую мишень и не удержался, решил тайком пострелять, как иногда тайком прикладываются к бутылке. Со стороны кажется, что дыры от пуль рассеяны по всей мишени в беспорядке, и это так. Но они не случайны. Все они находятся на разном расстоянии друг от друга, но именно в том месте, где он хотел их видеть. Нигде так не требуется математическая точность, как в утрированном шарже. Я и сам в свое время баловался рисованием и уверяю вас, расставить точки именно в тех местах, где они должны стоять, очень и очень непросто, даже пером, когда бумага под рукой. А сделать это из ружья, через весь сад – это истинное чудо, и человек, способный творить такие чудеса, будет всегда испытывать страстное желание это делать, пусть даже только по ночам.

Хорн Фишер замолчал. А через какое-то время Марч задумчиво произнес:

– Но он не мог подстрелить его, как куропатку, из одного из тех маленьких ружей.

– Да, поэтому я и пошел в ружейную комнату, – ответил Фишер. – Он воспользовался одной из винтовок Берка, но Берк узнал звук своего оружия. Именно поэтому и выбежал в таком растрепанном виде и без шапки. Но он не увидел ничего, кроме быстро удаляющейся машины. Он немного прошел следом за ней, но потом решил, что ошибся.

Они снова замолчали. Фишер сел на большой камень и замер так же, как во время их первой встречи. Он смотрел на серебристо-серую воду ручья, журчащую среди кустов. А потом Марч взволнованно воскликнул:

– Но сейчас-то правда ему известна!

– Никто, кроме меня и вас, не знает правды, – успокаивающим тоном ответил Фишер. – Но я не думаю, что мы с вами когда-нибудь поссоримся.

– Что вы имеете в виду? – мягко, словно успокаивая его, произнес Марч. – Что вы сделали?

Хорн Фишер какое-то время смотрел на небольшой бойкий поток, потом сказал:

– Полиция доказала, что это был несчастный случай.

– Но вы же знаете, что это не так.

– Я уже говорил вам: я знаю слишком много, – промолвил Фишер, не отрывая глаз от ручья. – Я знаю и это, и огромное количество других вещей. Я знаю жизнь этого общества и знаю, как все происходит. Я знаю, что этому человеку удалось внушить всем мысль, что он – неизлечимый простофиля, объект для насмешек. Кому придет в голову заводить дело на комиков, вроде старика Тула[5] или Малыша Тича?[6] Скажи я Говарду или Холкетту, что старина Джинк – убийца, они умрут от смеха у меня на глазах. Я не говорю, что их смех был бы невинным, хотя, по-своему, он может быть искренним. Боров мне нравится, я не хочу, чтобы он пошел по миру, а это случится, если Джинк не заплатит за пэрский титул. На последних выборах они были дьявольски близки к провалу. Но на самом деле причина, по которой я этого не сделаю, одна – это невозможно. Мне просто никто не поверит. Для всех это немыслимо. Подбитый петушок на золотой беседке все равно обратит это в шутку.

– Вы не думаете, что смолчать будет низко? – спокойно спросил Марч.

– Я много о чем думаю, – ответил Фишер. – Если люди, которые в один прекрасный день взорвут динамитом все общество вместе с его законами, не знаю, проиграет ли от этого человечество. Но не стоит винить меня только за то, что я слишком хорошо знаю, что такое общество. Ведь поэтому я и убиваю время на вещи наподобие вонючей рыбы.

Он снова примостился у ручья и прибавил:

– Я уже говорил – большую рыбу приходится выбрасывать в воду.


Бездонный колодец

Посреди рыжих и желтых песчаных морей, растянувшихся от Европы в ту сторону, где восходит солнце, в зеленом оазисе существует удивительный, не похожий ни на что вокруг островок, который тем не менее типичен для такого места, поскольку международные соглашения сделали его аванпостом британской оккупации. Место это знаменито среди археологов, но не старинными памятниками, а чем-то, что больше всего напоминает простую дыру в земле. Однако на самом деле это круглая шахта, наподобие колодца, которая когда-то в незапамятные и еще не установленные точно времена, должно быть, служила частью большой оросительной системы и, вероятно, древнее всего, что можно сыскать в этих старинных землях. Черный провал колодца окружен зеленым поясом пальм и опунций, но из каменных надстроек не сохранилось ничего, кроме двух массивных, изъеденных временем глыб, стоящих, как пилоны у врат в пустоту. Некоторые из археологов, наделенные более богатым воображением, поддавшись определенному настроению на восходе луны или на закате солнца, бывает, усматривают в них едва различимые черты фигур или ликов, чудовищностью превосходящих вавилонские, тогда как археологи, мыслящие более прозаически, и в более прозаические дневные часы видят в них лишь два бесформенных камня. Впрочем, необходимо заметить, что не все англичане – поклонники археологии. Многие из тех, кто оказывается в местах, подобных этому, в политических или военных целях, имеют другие увлечения. Как это ни печально, но факт остается фактом: англичане, пребывающие в этом восточном изгнании, умудрились превратить зеленую поросль оазиса и песок в небольшое поле для гольфа, с уютным зданием, в котором размещается клуб с одного края, и этим древним памятником старины с другого. Нет, они не превратили этот стародавний колодец в лунку, поскольку, если верить легенде, он вообще не имел дна, да и с практической точки зрения это было неразумно, так как любой спортивный снаряд, угодивший в эту черную бездну, можно было считать пропавшим в буквальном смысле слова. Но они часто в перерывах прохаживались вокруг него, беседуя и куря сигареты, и сейчас один из них как раз вышел из клуба и увидел другого, который с несколько мрачным видом смотрел в колодец.

Оба англичанина были в светлых костюмах и белых тропических шлемах, повязанных сверху тюрбанами, но этим их сходство в основном и ограничивалась. Почти одновременно они произнесли одно и то же слово, вот только интонации были совершенно разными.

– Вы уже слышали? – спросил человек, вышедший из клуба. – Изумительно!

– Изумительно, – ответил человек у колодца. Но первый мужчина произнес это слово так, как юноша может произносить его в адрес девушки, а второй – так, как старик может отзываться о погоде – искренне, но без всякой страсти.

И интонации эти были для обоих мужчин в достаточной степени характерны. Первый, некто капитан Бойл, выглядел молодцевато и молодо, имел темные волосы и огненный взгляд, только взгляд этот был огненным не по-восточному – в нем читались пылкость и честолюбие запада. Второй мужчина, гражданский чиновник Хорн Фишер, был старше и явно прожил здесь дольше. Глядя на его полуопущенные веки и вислые желтые усы, нельзя было не подумать о том, до чего странно, даже парадоксально видеть англичанина на востоке. Кровь у него была слишком горяча, чтобы он мог позволить себе утратить хладнокровие.

Никто из них не посчитал необходимым уточнить, что именно было изумительным, ибо то поистине были бы слова, пущенные на ветер. Весть о блестящей победе английских отрядов под верховенством ветерана столь многих блестящих побед лорда Гастингса над грозным объединенным войском турок и арабов газеты уже успели разнести по всей империи, включая и этот ее маленький аванпост, расположенный так близко к полю боя.

– Ни одна другая нация в мире не способна на такое! – горячо воскликнул капитан Бойл.

Хорн Фишер по-прежнему глядел в колодец, но почти сразу откликнулся:

– Да, мы действительно наделены искусством не совершать ошибок. Это то, что так и не удалось понять несчастным пруссакам. Сами они только то и умеют, что совершать ошибки, а потом жить с ними. Чтобы не совершать ошибок, действительно нужно иметь определенный талант.

– О чем это вы? – спросил Бойл. – Какие ошибки?

– Ни для кого ведь не секрет, что он чуть не обломал там зубы, – ответил Хорн Фишер. Мистер Фишер имел привычку утверждать, что ни для кого не являются секретом вещи, знать о которых было позволено лишь одному человеку из двух миллионов. – К тому же нам чертовски повезло, что Траверс подоспел так вовремя. Просто удивительно, до чего часто нас спасает заместитель главнокомандующего, даже когда главнокомандующий – великий полководец. Вспомните хотя бы Колборна при Ватерлоо.

– Теперь империи может отойти целая провинция, – заметил второй мужчина.

– Я думаю, Циммерны будут настаивать на границе по линии канала, – задумчиво промолвил Фишер. – Хотя ни для кого не секрет, что сейчас расширение границ не всегда так уж выгодно.

Капитан Бойл нахмурился с несколько озадаченным видом. Он смутно догадывался, что ни о каких Циммернах в жизни не слыхивал, поэтому ему оставалось одно – невозмутимо заметить:

– Мыслить нужно в масштабах империй.

Хорн Фишер улыбнулся, и надо отметить, что улыбка у него была очень приятной.

– Здесь все мы – всего лишь маленькие англичане, – сказал он. – Будь его воля, он бы и носа не высунул с Британских островов.

– Простите, но я вас не понимаю, – подозрительным тоном произнес молодой человек. – У меня такое впечатление, будто вы не в восторге от Гастингса и… и… вообще от всего.

– Я восхищаюсь им бесконечно, – ответил Фишер. – Он как никто подходит для этого поста. Гастингс понимает мусульман и может делать с ними все, что захочет. Именно поэтому я против того, чтобы натравливать на него Траверса, хотя бы из-за этой последней заварухи.

– Я, право, не понимаю, к чему вы клоните, – откровенно признался второй мужчина.

– Ну и правильно делаете, – пренебрежительно заметил Фишер. – Но к чему все эти разговоры о политике? Вы слышали арабскую легенду об этом месте?

– Боюсь, что арабские легенды меня мало интересуют, – сухо отозвался Бойл.

– Это большая ошибка, – ответил Фишер. – Тем более с вашей стороны. Лорд Гастингс сам превратился в арабскую легенду, и это, возможно, величайшее из его достижений. Если его репутация пошатнется, это ослабит наши позиции по всей Азии и Африке. Ну так вот, эта легенда о колодце, который уходит в глубь земли, никто не знает как глубоко, всегда приводила меня в трепет. Сейчас она имеет магометанскую форму, но я не удивлюсь, если на самом деле предание это появилось задолго до рождения самого Магомета. Вся эта история связана с человеком, которого они называют султаном Аладдином. Нет, это, конечно же, не тот Аладдин, которого мы знаем по сказке про лампу, похож он на него только тем, что имел дело с джиннами или гигантами, или чем-то наподобие. Говорят, он повелевал гигантами, строившими для него нечто наподобие пагоды, которая вздымалась все выше и выше, выше всех звезд. «Наивысшее для величайшего», – как говорили люди, когда строили Вавилонскую башню. Только строители Вавилонской башни были обычными, скромными людьми, мышами по сравнению с Аладдином. Они хотели всего лишь достичь небес – сущая безделица. А ему была нужна башня, которая достигла бы небес и ушла еще выше, и более того, он хотел, чтобы она продолжала расти бесконечно. Но Аллах сбросил его на землю, поразив молнией, которая пронзила землю, оставив дыру, и стала погружаться все ниже и ниже, пока не образовался колодец, не имевший дна так же, как его башня должна была не иметь вершины. Вот по этой перевернутой башне тьмы душа султана и падает вниз, и падению этому не будет конца.

– Ну и странный вы человек, – сказал Бойл. – Вы говорите так, будто верите в эти сказки.

– Может быть, и верю, но не в сказки, а в заложенную в них мораль, – ответил Фишер. – Но вот идет леди Гастингс. Вы, кажется, знакомы.

Клуб у поля для гольфа, разумеется, посещали не только любители гольфа, служил он и для множества других целей. Это был единственный культурный центр гарнизона, помимо военного штаба (в котором царили сугубо военные порядки), где могли собираться люди из общества. Здесь были бильярдная, бар и даже превосходная справочная библиотека для тех безрассудных офицеров, которые относились к своей работе серьезно. К ним относился и сам великий генерал, его серебряно-седая голова с бронзовым лицом, точно голова отлитого из бронзы орла, часто склонялась там над библиотечными картами и книгами. Великий лорд Гастингс верил в силу науки и учебы, как и в некоторые другие суровые жизненные идеалы, и бывало по-отцовски напутствовал юного Бойла, наведывавшегося в этот храм просвещения гораздо реже. Вот и сейчас молодой человек вышел на площадку для гольфа через застекленные двери клуба после одного из таких коротких уроков. Впрочем, прежде всего клуб служил местом, где протекала светская жизнь дам (по крайней мере здесь их бывало не меньше, чем мужчин), и в подобном обществе леди Гастингс чувствовала себя королевой почти так же, как в бальном зале собственного дома. Она была в высшей степени предсказуемой особой и, как кто-то подметил, испытывала безграничное желание таковой казаться. Леди Гастингс была намного младше своего супруга, и бесспорная красота ее порой таила в себе неведомую опасность. Когда она выпорхнула из клуба и увела с собой молодого солдата, мистер Хорн Фишер с несколько насмешливой улыбкой проводил ее глазами, после чего его сделавшийся печальным взгляд обратился к зеленым колючим зарослям вокруг колодца, состоящим большей частью из тех кактусов, в которых толстые, мясистые листья растут без ножек или веток прямо из других листьев. В его живом воображении тут же появилось зловещее ощущение диких зарослей, бессмысленных и бесформенных. На западе растение тянется вверх, чтобы увенчаться цветком, который и является его смыслом и сутью, здесь же беспорядочное нагромождение отростков напоминало ночной кошмар, в котором из рук вырастают руки, а из ног ноги.

– А провинции к империи все прибавляются, – с улыбкой произнес он и, погрустнев, добавил: – Пожалуй, я все же был не прав.

Размышления его прервал сильный, но приветливый голос. Фишер поднял глаза и улыбнулся, увидев лицо старинного друга. Нужно заметить, что голос его был намного более приветливым, чем лицо, которое с первого взгляда можно было бы назвать и мрачным. Квадратная челюсть, тяжелые насупленные брови – типичное лицо блюстителя закона – принадлежало человеку самому что ни на есть порядочному, хоть сейчас он и был прикомандирован на полувоенных началах к полиции этого дикого края. Кутберт Грейн в большей степени был криминологом, нежели юристом или полицейским, хотя в этом более варварском окружении с успехом сочетал в себе все три ипостаси. Он раскрыл не одно загадочное восточное преступление. Однако, поскольку мало кто был знаком или испытывал тягу к подобному увлечению или, вернее сказать, области знаний, его интеллектуальная жизнь проходила в одиночестве. Хорн Фишер был одним из немногих исключений, ибо имел удивительный талант разговаривать почти с кем угодно практически на любую тему.

– Ботаникой занимаетесь? Или археологией? – поинтересовался Грейн. – По-моему, круг ваших интересов, Фишер, поистине безграничен. Я бы даже сказал: если вы чего-то не знаете, то об этом и знать не стоит.

– Ошибаетесь, – довольно резко, даже с горечью в голосе (что было для него очень необычно), возразил Фишер. – Я знаю как раз то, чего лучше б и не знать вовсе: темная изнанка вещей, вся эта закулисная возня, грязные интриги, подкуп и шантаж, которые зовутся политикой. Разве стоит гордиться тем, что ты побывал во всех этих сточных канавах? Нет, я стану этим хвастать перед мальчишками на улице.

– Что вы имеете в виду? Что это с вами? – удивился его друг. – Никогда вас раньше таким не видел.

– Мне стыдно перед собой, – ответил Фишер. – Я только что вылил ушат холодной воды на воодушевление одного мальчика.

– М-да, такое объяснение исчерпывающим никак не назовешь, – заметил знаток криминалистики.

– Причиной его воодушевления была, разумеется, эта чертова газетная белиберда, – продолжил Фишер, – но мне-то стоило знать, что в таком возрасте идеалами могут стать даже иллюзии. Иллюзии ведь лучше реальности. Вот только, лишая молодую душу даже самых отвратительных идеалов, ты берешь на себя очень неприятную ответственность.

– Что же это за ответственность? – поинтересовался его друг.

– Когда такое происходит, слишком велика вероятность того, что он направит свою энергию на что-то еще худшее, – ответил Фишер. – И путь его может оказаться бесконечной дорогой… Бездонной ямой, глубокой, как этот бездонный колодец.

В следующий раз Фишер увидел своего друга только две недели спустя, когда забрел в сад во дворе клуба, с противоположной от спортивной площадки стороны. Озаренный ярким солнцем пустыни, сад этот был насыщен сочными цветами и сладкими запахами субтропических растений. Грейн был не один. Рядом с ним были еще двое мужчин, один из них – теперь уже знаменитый заместитель главнокомандующего, известный всем как Том Трейверс – худощавый, темноволосый, выглядевший старше своих лет мужчина, лоб которого прорезала глубокая морщина, а в форме черных усов чувствовалась какая-то мрачность. Им только что подал черный кофе араб, который сейчас временно выполнял обязанности слуги при клубе, хотя был всем известен (если не сказать, сделался знаменит) как старый слуга генерала. Звали его Саид, и от остальных семитов отличался он тем, что необычайно вытянутое желтое лицо его и высокий узкий лоб непонятно чем производили довольно-таки зловещее впечатление, даже когда он приятно улыбался.

– У меня этот парень никогда не вызывал полного доверия, – признался Грейн, когда араб удалился. – Хотя это так несправедливо по отношению к нему, ведь, насколько я знаю, он абсолютно предан Гастингсу и даже, говорят, спас ему жизнь. Но арабы часто бывают такими – преданными лишь одному человеку. Знаете, гляжу на него и невольно думаю, что перерезать горло любому другому ему ничего не стоит, и он может сделать это тихо, предательски.

– Как вам сказать, – с кислой улыбкой отозвался Трейверс, – пока он не трогает Гастингса, общество готово мириться с его присутствием.

Воцарилось неловкое молчание, полное воспоминаний о недавнем великом сражении, а потом Хорн Фишер сдержанно произнес:

– Газеты – это еще не все общество, Том. На их счет можете не беспокоиться. В вашем обществе правда всем прекрасно известна.

– Думаю, нам лучше сейчас не обсуждать генерала, – заметил Грейн, – он только что вышел из клуба.

– Он не сюда идет, – сказал Фишер. – Просто жену до машины провожает.

И действительно, генерал, появившийся вслед за супругой, обогнал ее, чтобы открыть садовую калитку. Как только он отошел, леди Гастингс повернулась и что-то сказала мужчине, сидевшему на плетеном кресле в тени двери, единственному, кто остался в опустевшем клубе, кроме троих, задержавшихся в саду. Фишер присмотрелся к тени и увидел, что это был капитан Бойл. В следующий миг, к их удивлению, рядом с клубом вновь возник генерал, он взбежал по ступенькам и тоже бросил пару слов Бойлу. После этого он подал знак Саиду, тот подбежал к ним с двумя чашками кофе, и оба мужчины с чашками в руках вернулись в клуб. Тут же в сгущающихся сумерках разлилось белое свечение, указывающее на то, что в библиотеке, расположенной с другой стороны здания, зажглись электрические лампочки.

– Кофе и ученые книги, – угрюмо произнес Трейверс. – Что еще нужно для учебы и или теоретических исследований? Ну что ж, мне пора. Тоже нужно поработать.

Он неторопливо встал и, попрощавшись с собеседниками, скрылся во мгле заката.

– Надеюсь, Бойл будет заниматься наукой, – сказал Хорн Фишер. – Меня и самого он немного беспокоит. Но давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Разговор о чем-то другом затянулся, возможно, дольше, чем они предполагали, и наступила тропическая ночь. Изумительная луна выкрасила все вокруг серебром, но, прежде чем она сделалась достаточно яркой, Фишер успел заметить, что свет в библиотеке резко погас. Он стал ждать, пока мужчины выйдут из клуба, но никто так и не показался.

– Наверное, они решили пройтись по полю для гольфа.

– Да, вероятно, – кивнул Грейн. – Вечер-то какой чудесный.

Прошло секунды две-три, и они услышали обращенный к ним крик, доносившийся откуда-то из тени клуба, и с изумлением увидели Трейверса, который чуть ли не бежал к ним, выкрикивая на ходу:

– Скорее! Пойдемте со мной. С той стороны, на площадке, кажется, произошло что-то очень нехорошее.

Они бросились в здание и, миновав курительную, в полнейшей темноте как в прямом, так и в переносном смысле, ворвались в библиотеку. Надо сказать, что Хорн Фишер, хоть и держался все время с безразличным видом, был наделен необычным, почти сверхъестественным чутьем, и он мгновенно почувствовал, что случилось что-то действительно серьезное. В библиотеке он налетел на какой-то предмет мебели и, чуть не вскрикнув от ужаса, отскочил назад, потому что предмет этот повел себя так, как не должна себя вести никакая мебель. Он зашевелился, как живое существо! Сначала подался назад, а потом ударил в ответ. Хорошо, что Грейн сразу включил свет – он увидел, что всего лишь врезался в одну из вращающихся книжных стоек, которая и толкнула его, повернувшись вокруг оси; однако его невольный прыжок вырвал из его подсознания ощущение чего-то таинственного и жуткого. В библиотеке было несколько таких стоек. На одной из них стояли две кофейные чашки, на другой лежала большая раскрытая книга. Это было исследование египетских иероглифов Баджа с вклеенными цветными иллюстрациями, на которых изображались странные птицы и боги. Пробегая мимо, Фишер бросил на фолиант беглый взгляд и на секунду задумался о том, насколько странно, что именно в этом месте, именно в это время оказался раскрытым не какой-нибудь трактат по военной науке, а такая книга. Он даже краем глаза заметил пустое место на книжной полке, откуда этот фолиант был снят, и пустота эта показалась ему отвратительной, как черная дыра в ряду зубов на каком-нибудь зловещем лице.

Еще пара минут, и вот они уже на другом конце поля, перед бездонным колодцем. В нескольких ярдах от него, в лунном свете, почти таком же ясном, как солнечный, они увидели то, ради чего явились сюда.

Великий лорд Гастингс лежал на земле ничком, застыв в неестественной позе, его согнутая в локте рука упиралась в землю большим костистым кулаком, пальцы впились в пышную, густую траву. В нескольких футах от него на четвереньках стоял Бойл, почти такой же неподвижный, и неотрывно смотрел на тело. Возможно, виной тому было испытанное им потрясение и случай, но в звериной позе и перекошенном лице его было что-то жутко нескладное, неестественное. Он производил такое впечатление, будто разум покинул его. За ними не было ничего, кроме чистой синевы южного неба и края пустыни, да еще два огромных камня возвышались у колодца. Именно при таком свете и в такой обстановке люди чаще всего и усматривали в их неровностях черты огромных злых ликов, глядящих вниз, в колодец.

Хорн Фишер наклонился и прикоснулся к сильной руке, которая все еще цеплялась за траву, – она была холодна, как камень. Тогда он опустился рядом с телом на колени, еще что-то проверил, послушал, пощупал, после чего встал и с уверенным отчаянием в голосе изрек:

– Лорд Гастингс умер.

Наступила гробовая тишина, а потом Трейверс довольно грубо заметил:

– Это по вашей части, Грейн, так что вы и допрашивайте капитана Бойла. Я не понимаю, что он там бормочет.

Бойл уже совладал с собой и поднялся на ноги, но физиономия его все еще была до того перекошена, что казалось, будто ему нацепили маску или приделали лицо другого человека.

– Я смотрел на колодец, – произнес он, – и, когда повернулся, он упал.

На лицо Грейна наползла хмурая туча.

– Как вы говорите, это дело по моей части, – сказал он. – Так что, во-первых, попрошу вас помочь мне перенести его в библиотеку, чтобы я мог все осмотреть более внимательно.

Когда тело отнесли в библиотеку, Грейн повернулся к Фишеру и голосом, к которому уже вернулись уверенность и сила, сказал:

– Сначала я хочу закрыться там и внимательно все осмотреть. Вас же попрошу оставаться с остальными и провести предварительный допрос Бойла. Я поговорю с ним позже. Да, и позвоните в штаб, пусть пришлют полицейского. Когда явится, пусть будет рядом, пока я не позову.

Не сказав больше ни слова, великий криминалист удалился в освещенную библиотеку, закрыв за собой дверь. Фишер, не успевший ничего ответить, повернулся и спокойным негромким голосом заговорил с Трейверсом.

– Странно, – сказал он, – что это случилось именно здесь, прямо перед этим местом.

– Было бы еще более странно, – ответил Трейверс, – если бы выяснилось, что это место сыграло какую-то роль в том, что произошло.

– Мне кажется, та роль, которую оно не сыграло, еще важнее, – отозвался Фишер.

С этими очевидно бессмысленными словами он повернулся к потрясенному Бойлу, взял его под руку, и в лунном свете они стали прохаживаться по полю, о чем-то тихо разговаривая.

Уже начал пробиваться первыми лучами рассвет, когда Кутберт Грейн погасил свет в библиотеке и вышел из клуба. Фишер со своим обычным отстраненным видом слонялся по полю, но вызванный им полицейский стоял чуть поодаль навытяжку, терпеливо дожидаясь, когда его позовут.

– Бойла я отослал с Трейверсом, – небрежно обронил Фишер. – Трейверс присмотрит за ним, да и выспаться ему надо.

– Удалось из него что-нибудь вытянуть? – спросил Грейн. – Он рассказал, чем они с Гастингсом занимались?

– Да, – ответил Фишер. – В конце концов он мне все очень подробно описал. Он рассказал, что после, того как леди Гастингс уехала на машине, генерал предложил ему выпить кофе в библиотеке и заодно поговорить о местных древностях. Он стал искать книгу Баджа на одной из вращающихся стоек, но тут генерал сам нашел ее на книжной полке на стене. Просмотрев несколько иллюстраций, они вышли из клуба (судя по всему, что-то подтолкнуло их к этому) и направились к старому колодцу. Когда Бойл заглянул в него, он услышал у себя за спиной какое-то жужжание, повернулся и увидел, что генерал лежит на земле в том положении, в котором мы его нашли. Он опустился на колени, чтобы осмотреть тело, но тут страх парализовал его и он не смог ни приблизиться, ни прикоснуться к телу. Да только, по-моему, совершенно не важно, почему он оказался на четвереньках. Люди, переживающие настоящее потрясение или сильнейшее удивление, иногда принимают самые необычные позы.

Грейн с мрачной усмешкой выслушал его и, немного помолчав, сказал:

– Что ж, почти все, что он рассказал вам, – сущая правда. Это действительно очень четкое и последовательное изложение того, что произошло. Вот только обо всем, что на самом деле важно, он умолчал.

– Вы там что-то выяснили? – спросил Фишер.

– Я выяснил все, – ответил Грейн.

И когда Грейн спокойным уверенным тоном стал рассказывать, Фишер слушал его, храня угрюмое молчание.

– Вы были совершенно правы, Фишер, когда говорили, что парень мог сбиться с пути и встать на темную дорожку, ведущую к яме. Уж не знаю, имеет ли какое-то отношение к этому (как вы считаете) ваше влияние, но с генералом он последнее время не очень ладил. Это скверная история, и я не хочу много об этом говорить, но ни для кого не секрет, что и супруга его тоже не жаловала. Не знаю, как далеко это зашло, по крайней мере достаточно далеко, чтобы они стали скрывать это. Помните, леди Гастингс заговорила с Бойлом? Она тогда сказала ему, что спрятала записку в библиотеке в книге Баджа. Генерал это услышал или узнал каким-то другим образом, поэтому первым делом взял эту книгу с полки и нашел записку. После этого он потребовал от Бойла объяснений, что, разумеется, вылилось в сцену. Однако для Бойла это вылилось и еще кое во что. Это вылилось в то, что перед ним встал ужасный выбор, в котором жизнь одного старика означала для него полный крах, а его смерть – успех и даже счастье.

– Ну, хорошо, – осторожно произнес Фишер, – допустим, я понимаю, почему он не рассказал вам о роли женщины в этой истории. Но как вы узнали про записку?

– Я нашел ее у генерала, когда осматривал тело – пояснил Грейн. – Но я обнаружил вещи и похуже. Его тело застыло в такой позе, которая характерна при отравлении определенными азиатскими ядами. Я изучил кофейные чашки, и в одной из них, в гуще, обнаружил яд – моих познаний в химии на это хватило. Дело было так: генерал, оставив свою чашку на книжной стойке, направляется к книжному шкафу. Бойл тем временем, делая вид, что осматривает стойку, подсыпает в его чашку яд. Воздействие яда начинается через десять минут, и за десять минут они успевают пересечь поле и дойти до бездонного колодца.

– Понятно, – произнес Фишер. – А как же бездонный колодец?

– А что? – не понял его друг. – Какое отношение к этому имеет бездонный колодец?

– Никакого, – кивнув, ответил Фишер. – Именно это и смущает меня больше всего.

– Но с какой стати какой-то дыре в земле иметь отношение ко всей этой истории?

– В нашем случае это не просто дыра в земле, – заметил Фишер. – Впрочем, я пока что не стану на этом настаивать. Кстати, я должен вам еще кое-что сказать. Я говорил, что отослал Бойла с Трейверсом и что Трейверс присмотрит за ним, но на самом деле я это сделал и для того, чтобы Бойл присмотрел за Трейверсом.

– Как? Неужели вы подозреваете Тома Трейверса?! – воскликнул его друг.

– Он недолюбливал генерала намного больше, чем Бойл, – заметил Хорн Фишер с равнодушным видом.

– Старина, вы, по-моему, что-то путаете, – усомнился Грейн. – Говорю же вам, в одной из чашек я нашел яд.

– Конечно же, без Саида тут не обошлось, – добавил Фишер. – Вопрос только, что им двигало, ненависть или деньги. Мы ведь знаем, что этот человек способен на все.

– И мы знаем, что он не стал бы вредить хозяину, – возразил Грейн.

Фишер пожал плечами.

– Как знать. Надеюсь, вы правы. И все же я хотел бы осмотреть библиотеку и взглянуть на кофейные чашки.

Он пошел в дом, а Грейн тем временем обратился к ожидающему полицейскому и передал ему какую-то записку с указанием телеграфировать ее из штаба. Полицейский козырнул и поспешил выполнять поручение, а Грейн направился следом за другом в библиотеку и застал его там у книжной стойки, на которой стояли две пустые чашки.

– Здесь, как вы говорите, Бойл искал книгу Баджа или делал вид, что искал, – сказал Фишер.

Говоря это, он присел, чтобы посмотреть на корешки томов на вращающейся полке, так как вся она была не выше обычного стола, но в следующую секунду отскочил, как ужаленный.

– О Боже! – крикнул он.

Мало найдется людей (если таковые вообще сыщутся), которые видели бы, чтобы мистер Хорн Фишер когда-нибудь вел себя так, как в тот миг. Он метнул взгляд на дверь, увидел, что открытое окно ближе, сорвавшись с места, выпрыгнул в него, как бегуны перепрыгивают через препятствие, и без оглядки помчался через поле вслед за удаляющимся полицейским. Грейн, который, разинув рот, провожал взглядом стремительно удаляющегося друга, вскоре увидел, как высокая нескладная фигура направилась в обратную сторону. К Фишеру полностью вернулись его обычная расслабленность и безучастный вид. Он шел, обмахивая себя листком бумаги – телеграммой, которую успел перехватить.

– Хорошо, что я успел его догнать, – прокомментировал он. – Нельзя допустить, чтобы о том, что произошло, узнал кто-нибудь. Гастингс должен умереть от удара или сердечного приступа.

– Да что, черт возьми, случилось?! – не выдержав, вскричал криминалист.

– Беда в том, – сказал Фишер, – что через несколько дней нас ожидает приятный выбор: либо повесить невинного человека, либо развалить к чертовой матери Британскую империю.

– Вы что же, – спросил Грейн, – хотите сказать, что это дьявольское преступление останется без наказания?

Фишер, внимательно посмотрев на него, ответил:

– Наказание уже свершилось. – А потом, задумавшись на миг, продолжил: – То, как вы восстановили события, заслуживает восхищения, друг мой, и почти все, что вы рассказали, соответствует действительности. Двое мужчин с чашками в руках действительно вошли в библиотеку. Они действительно поставили чашки на книжную стойку и вместе пошли к колодцу. Один из них действительно замыслил убийство, ради чего и подсыпал яд в чашку другого. Но сделано это было не в ту минуту, когда Бойл смотрел на вращающуюся книжную полку. Он действительно оглядел ее в поисках книги Баджа с запиской внутри, только я думаю, что к тому времени Гастингс уже переставил ее в книжный шкаф у стены, и это было частью его гнусного плана. Как человек просматривает невысокую вращающуюся книжную полку? Обычно он не прыгает вокруг нее на четвереньках, как лягушка. Он просто вращает ее прикосновением руки.

Фишер говорил, глядя в пол, брови его были нахмурены, а в глазах под тяжелыми веками горел свет, который не часто можно было там увидеть. Мистицизм, обычно подавляемый его выработанным с годами скептицизмом, пробудился от спячки, голос то и дело менял интонацию и неожиданно начинал звучать по-другому, словно разом разговаривали два человека.

– Именно так и поступил Бойл. Он просто прикоснулся к этой штуке, и она начала вращаться, легко и плавно, как вращается наш мир. Да-да, именно, как вращается наш мир, ибо рука, которая повернула ее, принадлежала не ему. Верховный Творец, который вращает колесо звезд, прикоснулся в тот миг к этой стойке и заставил ее описать круг, чтобы свершить свой праведный суд.

– Кажется, – медленно заговорил Грейн, – я начинаю смутно догадываться, какая страшная идея появилась у вас в голове.

– Все очень просто, – сказал Фишер. – Когда Бойл выпрямился, случилось нечто такое, чего не заметил ни он сам, ни его враг, чего никто не заметил. Кофейные чашки поменялись местами.

При этом ошеломительном известии на суровом, будто высеченном из камня лице Грейна не дрогнула ни одна черточка, но голос его, когда он заговорил, зазвучал на удивление слабо.

– Я понял, – произнес он. – И вы правы, чем меньше будет об этом разговоров, тем лучше. Это не любовник пытался избавиться от мужа, а… наоборот. Если что-либо подобное станет известно о таком человеке, нам всем тут конец. Вы с самого начала догадывались об этом?

– Меня с самого начала, как я и говорил, поставил в тупик бездонный колодец, – совершенно спокойным голосом ответил Фишер. – Не потому, что он имел какое-то отношение к этому делу, а наоборот, потому что никак не был с ним связан.

Он на секунду замолчал, как будто выбирая, с какой стороны начать, а потом продолжил:

– Если человек знает, что его враг умрет через десять минут и ведет его к краю бездонного провала, обычно это делается для того, чтобы сбросить в него тело. Для чего же еще? У любого дурака хватит мозгов додуматься до этого, а Бойл совсем не дурак. Итак, почему же Бойл не сделал этого? Чем больше я об этом думал, тем сильнее подозревал, что в этом убийстве произошла, так сказать, какая-то ошибка. Кто-то привел кого-то на это место, чтобы сбросить тело в колодец. Но это так и не было сделано! У меня сразу появилась смутная, неоформившаяся догадка, что произошла какая-то путаница, перемена ролей, а потом, в библиотеке, я присел и машинально повернул книжную стойку, и в ту же секунду мне стало понятно все, потому что я увидел, как чашки завертелись, точно небесные светила.

Помолчав, Кутберт Грейн произнес:

– А что мы сообщим в газеты?

– Сегодня из Каира приезжает мой друг Гарольд Марч, – сказал Фишер. – Он талантливый и успешный журналист. Но главное, он – кристально честный человек, поэтому он не должен узнать правды.

Полчаса спустя Фишер уже снова ходил перед клубом с капитаном Бойлом, на лице которого на этот раз были написаны крайнее удивление и замешательство, а во взгляде сквозила какая-то тоска, как будто, узнав правду, он сделался мудрее.

– Так что же будет со мной? – говорил он. – Меня уже не подозревают? Или потом на суде признают невиновным?

– Я надеюсь и верю, – отвечал Фишер, – что вас не станут подозревать. Но и снимать с вас обвинение не будут. Дело в том, что на генерала подозрение пасть не должно ни в коем случае. Следовательно, пасть оно не должно и на вас. Любое подозрение против него, а тем более подобная история сотрясет империю от Мальты до Мандалайя. Мусульмане, питая к нему суеверный ужас, считали его героем. Да что говорить, его почти можно было назвать мусульманским героем на службе Британии. Конечно же, он так хорошо понимал их еще и потому, что сам имел примесь восточной крови. Он получил ее от матери, танцовщицы из Дамаска. Об этом все знают.

– Все знают, – механически повторил Бойл, глядя на него немигающими глазами.

– Я думаю, это сказалось и на его ревности, и на том, какую жестокую месть он замыслил, – продолжил Фишер. – Но, как бы там ни было, это преступление камня от камня не оставило бы от нашего влияния среди арабов, тем более что оно, можно сказать, попирает законы гостеприимства. Вам оно кажется отвратительным, а мне внушает ужас. Есть такие вещи, которые никак нельзя допустить, и, черт подери, пока я жив, этого не случится!

– Как вас понимать? – спросил Бойл, с любопытством глядя на него. – И почему вы так переживаете из-за этого?

Хорн Фишер посмотрел на него с непонятным выражением.

– Наверное, – сказал он, – потому что я – всего лишь маленький англичанин.

– Вечно вы меня в тупик ставите. Никогда я не понимал этих ваших штучек, – с сомнением в голосе произнес Бойл.

– Неужели вы считаете, что Англия настолько мала, – в холодном голосе Фишера послышались нотки волнения, – что не способна удержать человека, находящегося в нескольких тысячах миль от ее берегов? Вы много раз читали мне лекции об идеальном патриотизме, но сейчас, мой юный друг, настало время вам и мне проявить свой патриотизм на практике, и на этот раз не прикрываясь ложью. Вы, не сомневаясь в нашей правоте, говорили так, будто все и всегда у нас шло хорошо, и успех наш, прокатившись по всему миру, триумфальным крещендо воплотился в Гастингсе. Но поверьте, здесь у нас все пошло не так, и Гастингс был единственным воплощением нашей правоты. Его имя было единственным, на что нам оставалось уповать, и, клянусь Господом, оно не должно быть забыто. Еще полбеды, что кучка чертовых евреев-ростовщиков загнала нас сюда, где у Англии нет совершенно никаких интересов и где все силы ада обрушиваются на наши головы только потому, что носатый Циммерн ссужал деньги половине кабинета министров. Еще полбеды, что старый процентщик из Багдада заставляет нас сражаться ради своих интересов, но мы не сможем воевать, если отрубить нам правую руку. Единственной нашей удачей были Гастингс и его победа, которая на самом деле принадлежала не ему. Теперь этот груз ляжет на плечи Тома Трейверса… И ваши.

Немного помолчав, он указал на колодец и сказал чуть более спокойным голосом:

– Я говорил вам, что не верю в философию башни Аладдина. Я не верю в империю, которая будет расти, пока не достигнет небес. Я не верю, что британский флаг будет бесконечно подниматься ввысь, как та башня. Но если вы думаете, что я позволю этому флагу опускаться все ниже и ниже, в бездонный колодец, в темноту и позор под глумливые насмешки тех самых евреев, которые высосали из нас все соки… Нет, я не допущу этого, и ничто меня не переубедит, пусть лорд-канцлера будут шантажировать хоть двадцать миллионеров с их продажными газетенками, пусть премьер-министр женится хоть на двадцати американских еврейках, пусть Вудвиль и Карстерс скупят акции хоть двадцати рудников. Если нам все же суждено пасть, что ж, все в руках Божьих, но мы не должны раскачивать эту лодку.

Бойл смотрел на него в изумлении, чуть ли не в ужасе, во взгляде его сквозило даже отвращение.

– Иногда мне кажется, – произнес он, – что вам известна какая-то страшная истина.

– Так и есть, – ответил Хорн Фишер. – Я и сам не в восторге от своего небольшого багажа знаний и собственных выводов. Но поскольку в некоторой степени они могут уберечь вас от виселицы, я не думаю, что у вас есть основания для недовольства.

И словно устыдившись своей похвальбы, он развернулся и медленно пошел к бездонному колодцу.


«Приоров парк»

Когда двое мужчин (один – архитектор, а второй – археолог) сошлись на широких ступенях большого дома в имении под названием «Приоров парк», человек, их пригласивший, а это был лорд Балмер, с характерной для него ветреностью, вдруг решил, что у них есть много общего. Надо признать, что мыслям лорда Балмера была присуща не только ветреность, но и некоторая туманность, поскольку особой связи, кроме того что слова «архитектор» и «археолог» начинаются с одной и той же последовательности букв, он между этими двумя людьми не усмотрел. Миру остается лишь пребывать в священном неведении относительно того, стал бы он, руководствуясь тем же принципом, знакомить проповедника с пропойцей или космополита с костоправом. Он был рослым светловолосым молодым человеком с бычьей шеей, он не скупился на жесты и имел привычку похлопывать перчатками и поигрывать тростью.

– Вы найдете, о чем поговорить, – жизнерадостно сказал он. – Старые дома и все такое. Кстати, этот дом тоже очень старый, хоть мне как раз и не следовало бы об этом распространяться. Вы простите, я на минутку – нужно проверить, что там с пригласительными (сестра на Рождество решила гулянье устроить). Вас, разумеется, мы тоже ждем в гости. Джулиет хочется чего-то вроде маскарада – чтоб там аббаты, крестоносцы всякие. Короче говоря, наши предки.

– Я полагаю, вряд ли среди ваших предков были аббаты, – с улыбкой произнес археолог.

– Разве что двоюродный дедушка, – рассмеялся лорд, после чего обвел блуждающим взором ухоженный парк перед домом с искусственным прудом, украшенным старой каменной нимфой посередине, к которому вплотную подступала рощица высоких деревьев, сейчас казавшихся серыми, безжизненными и промерзлыми, поскольку суровая зима была в разгаре. – Похолодало-то как! – продолжил его светлость, поеживаясь. – Сестра надеется, кроме танцев еще и катание на коньках, если получится, организовать.

– Смотрите, как бы ваши предки не утонули! – предостерегающим тоном произнес архитектор. – Если крестоносцы явятся в доспехах…

– А, ерунда! Не утонут, – ответил Балмер. – В этом нашем драгоценном озере все равно не больше двух футов. – И одним из своих несдержанных жестов он вонзил трость в водную гладь, чтобы показать, как там мелко. Вода преломила ровную линию трости, из-за чего показалось, будто он опирается на поломанную палку. – Худшее, что может случиться, – это какой-нибудь аббат ни с того ни с сего плюхнется на лед, – добавил он разворачиваясь. – Ну что ж, au revoir[7]. Я дам вам знать, что и как.

Археолог и архитектор были оставлены одни на широких каменных ступенях, оба они улыбались, но независимо от того, насколько общими были их интересы, внешне они разительно отличались друг от друга, а наблюдатель, наделенный живым воображением, мог бы даже сказать, что они являли собою полную противоположность. Первый, некий мистер Джеймс Хэддоу, прибыл сюда прямиком из сонных глубин Судебных Иннов [8], забитых кожаными папками и казенными бумагами, поскольку закон был его профессией, а история – всего лишь любимым увлечением. Помимо прочего он выполнял обязанности юридического советника при имении «Приоров парк». Впрочем, сам он сонным совершенно не казался, а напротив, был очень даже бодр и энергичен. Яркие, проницательные голубые глаза его так и бегали, а рыжие волосы аккуратностью укладки не уступали изяществу элегантного костюма. Второй мужчина, которого звали Леонард Крейн, явился сюда из шумной, почти базарной обстановки конторы строителей и торговцев недвижимостью, расположенной в ближайшем пригороде, которая пригрелась в самом конце ряда хлипких новостроек. Стены в ней были сплошь увешаны яркими чертежами и объявлениями, начертанными аршинными буквами. Но только очень внимательный человек, и то со второго взгляда, мог бы заметить в его сонных глазах проблеск того, что называется зрением, а вот его песочные волосы хоть и были не особенно длинными, удивляли особенной неопрятностью. Очевидная, хоть и грустная правда заключалась в том, что архитектор был художником. Однако одной лишь артистичностью натура его далеко не исчерпывалась, было в нем и нечто, не поддающееся определению, что-то такое, что кое у кого вызывало даже опаску. Несмотря на свою всегдашнюю сонливость, он нет-нет да и поражал своих знакомых внезапной тягой к искусству, а то и к спорту, как будто им овладевали воспоминания о какой-то прежней жизни. Тем не менее в этот раз он поспешил откровенно признаться своему новому знакомому, что ровным счетом ничего не смыслит в его увлечении.

– Не стану прикидываться, – улыбнувшись, сказал он. – Я почти ничего не знаю об археологах, разве что, если человек еще что-то помнит из греческого, это говорит о том, что он изучает старину.

– Да, – не особо приветливо ответил Хэддоу. – Археолог – это человек, который, изучая старые вещи, обнаруживает, что они новые.

Крейн, внимательно посмотрев на него, снова улыбнулся.

– Можно ли из этого сделать вывод, – сказал он, – что что-то из того, о чем мы говорили, относится именно к той категории древностей, которые на самом деле не так уж стары?

Его компаньон немного помолчал, и улыбка на его грубоватом лице слегка потускнела, когда он спокойным голосом ответил:

– Стена вокруг парка действительно очень старая. Ворота в ней выполнены в готическом стиле, и я не заметил следов ни разрушения, ни реставрации. Но сам дом и поместье в целом… Короче говоря, вся та романтика, которой наделяют это место, на самом деле имеет намного больше общего с современной романтикой, едва ли не с романтикой пользующихся нынче спросом дешевых романов. Ну вот, например, само название поместья, «Приоров парк». Тот, кто его слышит, тут же воображает себе мрачное средневековое аббатство, освещенное призрачным лунным светом. Не побоюсь предположить, что кто-то из спиритуалистов уже успел обнаружить здесь призрак какого-нибудь монаха. Но, согласно единственному достоверному источнику, который мне удалось разыскать, место это было названо «Приоровым» по той же причине, по которой какое-нибудь другое деревенское поместье называется, скажем, «Поджеровым» или «Смитсоновым». Когда-то здесь стоял дом некоего мистера Приора, возможно, обычная ферма, которая служила ориентиром для местных жителей. И таких примеров великое множество как здесь, так и в любом другом месте. Взять хотя бы наш пригород. Когда-то это была деревня, и из-за того, что многие произносили ее название невнятно и смазано, вместо «Холинуолл» – «Холиуэлл», нашлись такие романтично настроенные поэты средней руки, которые превратили его в Холи Уэлл, то есть Священный Кладезь (Holy Well), с колдовством, чарами, феями и так далее, придав привкус кельтской мифологии всей округе. В то время как любой знакомый с фактами человек знает, что Холинуолл – это всего лишь Хоул-ин-уолл, то есть Дыра в стене (Hole in Wall), и название это своим появлением, скорее всего, обязано какому-нибудь пустяковому происшествию. Это я и имею в виду, когда говорю, что мы чаще обнаруживаем не старые вещи, а новые.

Однако Крейн, кажется, уже несколько утратил интерес к этой небольшой лекции о старине и новизне, и причина его невнимательности вскоре стала понятна, вернее даже очевидна. Сестра лорда Балмера, Джулиет Брэй, медленно направлялась через лужайку к дому. Рядом с ней шел некий джентльмен, за ними следовали еще двое. Надо сказать, что юный архитектор в ту минуту пребывал в том не поддающемся логическому анализу состоянии, когда трое ему были предпочтительнее, чем один.

Мужчина, идущий рядом с леди, был не кем иным, как знаменитым князем Бородино, слава которого была, по крайней мере, не меньше той, которую положено иметь любому высокопоставленному дипломату, действующему в интересах того, что именуется «тайной дипломатией». Сейчас он объезжал различные английские поместья, и что именно делал он для дипломатии в «Приоровом парке», было покрыто такой тайной, что ему позавидовал бы любой дипломат. Первое и самое очевидное, что можно сказать о его внешности: он выглядел бы настоящим красавцем, если бы не был совершенно лысым. Впрочем, утверждение это тоже можно назвать чересчур прямолинейным. Ибо, как фантастически это ни звучит, правильнее сказать, что видеть растущие волосы на его голове было бы не менее удивительно, чем видеть их на бюсте какого-нибудь римского императора. Он был высок и одет согласно моде на зауженные талии, что в значительной степени подчеркивало его склонность к полноте. В петлицу у него был вставлен красный цветок. О двух джентльменах, идущих позади, можно сказать, что один из них тоже был лысым, хоть облысение его было не таким полным и более ранним, поскольку вислые усы его еще сохранили пшеничную желтизну, а взгляд, если и казался тяжелым, причиной тому была не старость, а некоторая апатия. Это был Хорн Фишер, и, как обычно, на любые темы он разговаривал спокойно и даже лениво. Его спутник являл собою фигуру более яркую, и даже более зловещую, и весу ему придавало то, что он был самым старым и самым близким другом лорда Балмера. Все называли его просто мистер Брэйн, но за этой суровой простотой крылось осознание того немаловажного факта, что некогда он служил судьей и полицейским чиновником в Индии и что у него имелись враги, которые те меры, которыми он боролся с преступностью, ставили в один ряд с самими преступлениями. Внешне он походил на обтянутый коричневой кожей скелет, с темными глубоко посаженными глазами и черными усами, скрывавшими выражение рта. Хоть он и производил впечатление человека, окончательно лишенного здоровья какой-нибудь страшной тропической болезнью, движения его были намного более оживленными, чем у его вялого спутника.

– Решено! – с великим воодушевлением объявила леди, едва приблизившись на расстояние достаточно близкое, чтобы слова ее были услышаны. – Всем нужно быть в маскарадных костюмах и на коньках, хоть князь и говорит, что одно с другим не вяжется. Но ничего. Скоро начнется мороз, а у нас в Англии это редкость, так что такой шанс упускать нельзя.

– Мы в Индии тоже не круглый год на коньках катаемся, – заметил мистер Брэйн.

– Да и Италия как-то не наводит на мысль о морозах, – сказал итальянец.

– Италия в первую очередь наводит на мысль о морозах, – возразил мистер Хорн Фишер. – Я имею в виду мороженщиков. В нашей стране большинство считает, что вся Италия населена одними мороженщиками да шарманщиками. У нас их и в самом деле очень много. Может, это войско, вторгшееся к нам в такой маскировке?

– А что, если это хорошо организованная тайная сеть наших лазутчиков? – с несколько презрительной улыбкой произнес князь. – Представьте, целая армия шарманщиков ходит с механическими органами по всей стране и собирает информацию. Что уж и говорить об их обезьянках, те не только информацию соберут.

– Вообще-то шарманщики действительно хорошо организованы, – с легкой улыбкой отозвался мистер Хорн Фишер. – Мне, к слову, приходилось страдать от холода в Италии, и даже в Индии на гималайских склонах. По сравнению с ними наш маленький замерзший пруд будет выглядеть очень даже удобной площадкой.

Джулиет Брэй была красивой молодой брюнеткой с темными бровями и беспокойными глазами. В ее довольно властной манере разговаривать проскальзывали нотки добродушия и даже великодушия. Почти во всем она помыкала своим братом, хотя этот аристократ, как и многие другие люди туманных убеждений, мог встать на дыбы, когда его припирали к стенке. Разумеется, она помыкала и своими гостями, причем настолько, что сумела убедить их принять участие в своем средневековом маскараде, даже самых почтенных из них и тех, кто противился этому более всего. Создавалось даже впечатление, что ей, как какой-нибудь ведьме, были подвластны и силы природы, ибо мороз стал стремительно крепчать, и уже вечером озеро покрылось льдом, сверкающим в лунном свете, точь-в-точь как мраморный пол, и прежде чем наступила ночь, они танцевали и катались по нему на коньках.

«Приоров парк» или, что более правильно, весь окружающий его Холинуолл, некогда был единым поместьем, но со временем превратился в пригород Лондона. Если раньше он был всего лишь зависимой деревушкой, то теперь под каждым его окном можно было увидеть признаки приближения великого города. Впрочем, мистеру Хэддоу, занимавшемуся историческими исследованиями как в библиотечной тиши, так и, скажем, в полевых условиях, от этого не было никакой пользы. Благодаря сохранившимся документам он уже знал, что «Приоров парк» изначально был чем-то вроде фермы Приора, названной по имени кого-то из здешних жителей, но новые социальные условия не позволяли ему проследить историю по местным традициям. Если бы до этих дней дожил хоть один настоящий сельский житель, он бы мог рассчитывать услышать от него какую-нибудь старую легенду о мистере Приоре, в каком бы отдаленном прошлом тот ни жил. Но населявшее эти места нынешнее племя кочевников, состоящее из всевозможных мелких служащих и ремесленников, постоянно переезжающих из одного пригорода в другой и переводящих своих детей из школы в школу, не могло сформировать целостное общество, помнящее свои корни. Все они обладали той забывчивостью по отношению к истории, которая повсеместно распространяется вместе с образованием.

Тем не менее, когда следующим утром он вышел из библиотеки и увидел голые промерзшие деревья, стоявшие черным леском вокруг пруда, он вдруг почувствовал себя так, будто находится вдали от города в сельской глуши. Старая стена, обегающая парк, ничуть не портила картины, место казалось деревенским и романтическим. Можно было даже легко представить себе, будто глубины этого леса тянутся почти бесконечно по далеким долам и взгорьям. Серость, чернота и серебро зимнего леса казались еще суровее, еще мрачнее рядом с пестрой карнавальной компанией, которая стояла на замершем пруду и его берегу. В веселой суматохе гости уже успели вырядиться в причудливые наряды, и теперь рыжеволосый адвокат в строгом костюме оказался среди них единственной современной фигурой.

– Вы не собираетесь переодеваться? – спросила Джулиет, негодующее качнув в его сторону высоченным голубым париком четырнадцатого века, который, как это ни странно, прекрасно сочетался с ее лицом. – У нас все должны быть в средневековых костюмах. Даже мистер Брэйн надел какое-то коричневое платье и говорит, что он – монах. А мистер Фишер раздобыл на кухне пару старых мешков от картошки и сшил их вместе. Наверное, он тоже монах. А вот князь, тот просто неотразим в изумительном пурпурном костюме кардинала. Того и гляди кого-нибудь отравит. Вы просто обязаны тоже кем-нибудь стать.

– Я стану кем-нибудь чуть позже, – ответил он. – Пока что я остаюсь не более чем собирателем древностей и юристом. Мне нужно повидаться с вашим братом, насчет кое-каких юридических вопросов и поисков, которые он просил меня провести. Хм, я, пожалуй, перед ним буду выглядеть, как средневековый придворный управляющий, явившийся с докладом.

– Вы бы видели брата в его наряде! – воскликнула девушка. – Он просто стал другим человеком. Бесконечно преобразился, если так можно выразиться. О, да вот и он сам, во всей красе!

Благородный вельможа и в самом деле неспешно и величественно шествовал к ним в великолепном красно-золотом одеянии шестнадцатого века, сверкая золоченой рукоятью меча и покачивая плюмажем на шляпе. В тот миг во всем облике лорда было что-то большее, чем обычная картинность жестов и движений. Впечатление создавалось такое, будто перья на его шляпе вросли ему в голову, если так можно выразиться. Он повел полой длинного шитого золотом плаща, точно театральный царь эльфов крыльями, и даже выхватил из ножен шпагу и стал ею размахивать, как размахивал тростью. В свете последующих событий во всей этой избыточности можно было усмотреть что-то жутковатое и зловещее, что-то, как говорится, потустороннее. Но в ту минуту никто этому не придал значения, разве что кому-то пришло в голову, что он, наверное, пьян.

По дороге к сестре первым, кто попался ему на пути, был Леонард Крейн (во всем ярко-зеленом, с рожком и мечом, как и подобает Робин Гуду), так как стоял он ближе всех к леди, где и оставался несоразмерно большую часть вечера. Как выяснилось, катание на коньках было одним из его скрытых талантов, и теперь, когда ледовые потехи завершились, он, кажется, был не прочь продолжить тесное общение. Возбужденный Балмер в шутку сделал в его сторону выпад обнаженной шпагой по всем правилам фехтования и провозгласил довольно затасканную цитату из Шекспира о неком грызуне и некой венецианской монете[9].

Возможно, в тот миг Крейна тоже переполняли чувства, хоть внешне он и оставался спокоен, но, так или иначе, он молниеносно выхватил свой меч и искусно парировал удар. И тут, ко всеобщему изумлению, шпага Балмера как будто выпрыгнула из его руки, взлетела в воздух и со звоном упала на лед.

– Ну, знаете! – воскликнула леди, изображая возмущение. – Вы, оказывается, еще и фехтовать умеете!

Балмер поднял шпагу скорее в замешательстве, чем с недовольством, что только усилило впечатление, будто в ту минуту он был несколько не в себе, и резко повернулся к своему адвокату со словами:

– Насчет поместья поговорим после ужина. Однако я пропустил почти все катание, а лед вряд ли до завтрашнего вечера продержится. Встану завтра пораньше и сделаю пару кругов в одиночку.

– Ну, я вас своим присутствием так уж точно не побеспокою, – обычным уставшим голосом произнес Хорн Фишер. – Если и начинать день со льда, как это делают американцы, я предпочитаю его в кубиках. Но в декабре вставать рано утром – увольте! Кто рано встает, того простуда ждет!

– От простуды я не умру! – ответил Балмер и рассмеялся.

Сначала каток парами и по трое стали покидать приглашенные соседи, а затем засобирались на ночь и те, кто остановился в доме, таких среди участников ледового маскарада была добрая половина. Соседи, которых всегда приглашали в «Приоров парк» на подобные увеселения, либо уходили пешком, либо уезжали на автомобилях; юрист-археолог вернулся в Судебные Инны поздним поездом, чтобы заняться бумагой, которую попросил подготовить его клиент; почти все остальные гости так или иначе были на пути к своим кроватям. Хорн Фишер, будто намеренно лишая себя оправдания за отказ вставать рано утром, первым ушел в свою комнату, но каким бы сонным он ни казался, заснуть он не мог. Он взял со стола старую книгу по топографии этих мест, откуда Хэддоу почерпнул первые сведения об истинном происхождении названия поместья, и углубился в чтение, поскольку, будучи по натуре своей человеком смирным, но и немного не от мира сего, мог с одинаковым интересом читать книги на любые темы. Время от времени он делал заметки, если находил в ней что-то такое, что подтверждало его собственные выводы. Комната его находилась ближе остальных к окруженному рощей пруду, поэтому в ней было тише, чем во всем остальном доме, но до его слуха не доносилось никаких отголосков недавнего ледового праздника. Он внимательно изучил все тезисы, доказывающие происхождение названия фермы мистера Приора от дыры в стене, и окончательно отделался от романтических бредней насчет монахов и волшебных колодцев, когда вдруг осознал, что слышит тихий шум, тревожащий промерзшую тишину зимней ночи. Шум был не очень громкий – несколько тяжелых гулких ударов, как будто кто-то стучал в закрытую деревянную дверь, требуя, чтобы его впустили. Потом раздалось тихое поскрипывание или потрескивание, точно преграду либо открыли, либо она подалась под ударами. Мистер Фишер открыл дверь своей спальни и прислушался, но, поскольку с нижних этажей доносились оживленные разговоры и взрывы смеха, решил, что, если это стучат с улицы, стук обязательно кто-нибудь услышит, да и что дом останется без защиты, тоже можно не бояться. Он вернулся к окну и посмотрел на замерзший пруд и освещенную луной статую в окружении темнеющих деревьев. Снова прислушался. Но тишина уже снова царствовала над этим спокойным местом. Еще долго он напрягал слух, но не услышал ничего, кроме далекого гудка отправляющегося поезда. Потом, напомнив себе о том, как много непонятных звуков слышится тому, кто не может заснуть даже в самую обычную ночь, пожал плечами и устало побрел в постель.

Проснулся он внезапно. Рывком сел в постели – в ушах у него, точно раскат грома после удара молнии, стоял отголосок душераздирающего вопля. Какой-то миг он просидел неподвижно, а потом выпрыгнул из кровати, накинул свой маскарадный костюм, сшитый из мешков, который носил весь вчерашний день, и первым делом бросился к окну. Ставни на нем закрыты не были, но плотная штора задвинута так, что в комнате все еще царил полный мрак. Отодвинув штору и выглянув во двор, он увидел, что над окружавшим маленький пруд черным лесом уже брезжит серебристо-серый рассвет. Больше он не увидел ничего. Несмотря на то что разбудивший его звук совершенно точно шел оттуда, место это в лучах утреннего солнца казалось таким же неподвижным и пустым, как и при лунном свете. А потом длинные вялые пальцы, которыми он держался за подоконник, медленно сжались, словно в попытке унять дрожь, а внимательные голубые глаза расширились от ужаса. Может показаться, что подобное проявление чувств было преувеличенным и бессмысленным, если вспомнить, какими аргументами он успокоил себя прошлым вечером, но то был совсем другой звук. Причиной его могло быть что угодно, от ударов топором по дереву до откупоривания бутылок. Но в природе существовал лишь один-единственный источник того звука, который только что эхом прокатился по еще погруженному в сон темному дому. Это был голос человека, и, что еще хуже, Фишер узнал этот голос.

К тому же он понял, что голос взывал о помощи. Ему даже показалось, что он расслышал сам призыв «Помогите!», вот только, каким бы коротким ни было это слово, прозвучало оно так, будто человек, выкрикнувший его, захлебнулся криком, словно в тот самый миг на него накинулись или стали душить. В памяти Фишера сохранились только отзвуки этого странного вопля, и все же у него не было сомнений в том, кому принадлежал голос. Он был совершенно уверен, что между ночной темнотой и предрассветным полумраком в последний раз прозвучал мощный бычий голос Фрэнсиса Брэя, барона Балмера.

Сколько он простоял у окна, Фишер не знал, но к жизни его пробудило первое замеченное им в этом полузамерзшем месте движение. По тропинке за озером, прямо напротив его окна, шел человек. Ступал он медленно и мягко, словно крадучись, но был собран и совершенно спокоен. Величественная фигура в прекрасных алых одеждах – это был итальянский князь, все еще в костюме кардинала. Многие из живших в доме по просьбе леди последние пару дней носили маскарадные костюмы вместо своей обычной одежды, и сам Фишер, находя свои мешки очень удобными и практичными, с удовольствием надевал их вместо халата. И все же этот красный попугайский костюм на столь ранней пташке казался необычно строгим и законченным. Впечатление было такое, будто пташка эта бодрствовала всю ночь.

– Что случилось?! – крикнул Фишер, высунувшись из окна, и итальянец повернул к нему большое желтое лицо, похожее на медную маску.

– Лучше обсудим это внизу, – ответил князь.

Фишер бегом спустился вниз и натолкнулся на князя в дверях, своей мощной фигурой он загородил дверь.

– Вы слышали крик? – первым делом спросил Фишер.

– Я услышал какой-то звук и вышел, – ответил дипломат. Лицо его оставалось в тени, поэтому выражения его нельзя было разобрать.

– Это был голос Балмера, – уверенно произнес Фишер. – Клянусь, это был его голос.

– А вы хорошо его знали? – спросил итальянец.

Вопрос этот мог показаться неуместным, хотя и не был лишен логики, поэтому Фишер коротко ответил, что лорда Балмера он знал, но не близко.

– Похоже, что никто его хорошо не знал, – негромким голосом продолжил князь. – Никто, кроме этого человека, мистера Брэйна. Брэйн намного старше Балмера, но, по-моему, у них было много общих тайн.

Фишер весь вздрогнул, точно стряхнул с себя оцепенение, и воскликнул новым энергичным голосом:

– Погодите, давайте лучше выйдем и проверим, что там стряслось!

– Лед, похоже, начал таять, – спокойно, почти бесстрастно промолвил дипломат.

Когда они вышли из дома, темные пятна и разбегающиеся звездами трещины на сером гладком поле действительно указали на то, что лед начал ломаться, как и предсказывал хозяин поместья, и воспоминание о дне вчерашнем вмиг напомнило о загадке нынешней.

– Он знал, что сегодня потеплеет, – заметил князь. – И специально хотел выйти покататься пораньше. По-вашему, он мог крикнуть, потому что провалился в воду?

Фишер посмотрел на него с недоумением.

– Кто-кто, а Балмер не стал бы реветь во все горло из-за того, что промочил ноги. Ничего другого здесь с ним случиться не могло. Человеку с его ростом вода в озере доходит едва ли до колена. Посмотрите, даже водоросли на дне и то видно, как через толстое стекло. Нет, провали Балмер лед, он бы не стал при этом голосить, хотя потом, наверное, много чего сказал бы. Мы бы наверняка уже слышали, как он носится здесь, по этой дорожке, с проклятиями, топает ногами и требует немедленно подать новые ботинки.

– Будем надеяться, мы еще увидим его за этим безобидным занятием, – заметил дипломат. – В таком случае, кричали, наверное, в лесу.

– Не в доме, это точно! – подтвердил Фишер, и они устремились в погруженный во мрак зимний лес.

Посадка темной массой возвышалась на фоне огненно-рыжего восхода – черная полоса голых деревьев, которые казались не жесткими, ощетинившимися, а мягкими, точно покрытыми перьями. Спустя много часов, когда те же густые, но аккуратные заросли снова потемнели, но уже на фоне зеленоватых оттенков заката, начавшиеся на рассвете поиски все еще продолжались. Постепенно медленно собирающимся в группки обитателям поместья становилось очевидно, что в их компании не хватает одного, самого важного участника. Гости нигде не могли найти своего хозяина. Слуги сообщили, что ночевал он у себя (о чем говорило состояние его постели), но ни коньков, ни маскарадного костюма они не нашли, как если бы он встал пораньше, чтобы выполнить свое обещание. Однако был обыскан весь дом, от крыши, до подвала, была прочесана вся территория поместья, от стен вокруг парка до пруда в его середине, но никаких следов лорда Балмера обнаружить так и не удалось, ни живого, ни мертвого. Хорн Фишер, охваченный страшным предчувствием, уже и не надеялся найти его живым, но другая, совершенно неожиданная загадка заставляла его морщить высокий лоб: если лорда Балмера нет среди живых, куда могло подеваться его тело?

О том, что Балмер мог сам по какой-то причине куда-нибудь уйти, он тоже подумал, но в конце концов отбросил эту идею, поскольку она не согласовывалась с тем криком, что он услышал на рассвете. Были и другие причины отказаться от этой мысли: небольшой парк окружала старая высокая стена, в которой имелся лишь один выход, и привратник открыл эти ворота только поздно утром, а до того, по его словам, никто к ним не приближался. Фишер был совершенно уверен, что перед ним математическая загадка о закрытом пространстве. С самого начала он инстинктивно относился к этой трагедии так, что если бы труп обнаружился, это стало бы для него даже облегчением. Он бы опечалился, но не ужаснулся, если бы наткнулся на тело аристократа, висящее на ветке собственного дерева, как на виселице, или увидел бы его плавающим в собственном пруду, как комок бледных водорослей. Ужасало его то, что он не находил ничего.

Вскоре Фишер обратил внимание, что даже, когда ему казалось будто он пробирался туда, куда кроме него никто и не подумал бы заглянуть, он был не один. Даже на самых безмолвных, почти потаенных полянах, даже у самых далеких и заброшенных уголков старой стены он замечал, что следом за ним, точно его тень, появлялась еще одна фигура. Уста, скрытые за черными усами, были так же безмолвны, как глубоко сидящие глаза подвижны, они беспрестанно бегали туда-сюда, но было видно, что индийский блюститель закона, мистер Брэйн, взял след, как старый охотник в погоне за тигром. Поскольку он был единственным другом исчезнувшего, ничего подозрительного в этом не было, поэтому Фишер решил заговорить первым.

– Неудобно как-то в молчанку продолжать играть, – сказал он. – Может быть, сломаем лед безмолвия? Поговорим о погоде например?.. Которая, кстати сказать, лед на пруду уже сломала. Я знаю, это довольно печальная метафора в данном случае.

– Не думаю, – коротко ответил Брэйн. – Я сомневаюсь, что лед как-то с этим связан. Не вижу, каким образом он может иметь к этому делу какое-либо отношение.

– Как вы намерены поступить? – поинтересовался Фишер.

– Мы, разумеется, послали за полицией, но я надеюсь найти что-нибудь до их приезда, – ответил англо-индиец. – Не могу сказать, что я в восторге от методов полицейской работы в этой стране. Слишком много волокиты, всяких habeas corpus[10] и тому подобного. Нам в первую очередь нужно проследить, чтобы все, кто здесь был, остались в поместье. Проще всего было бы собрать всю компанию в доме и, так сказать, пересчитать. Недавно отсюда ушел только адвокат, который все вынюхивал что-то про старину.

– Он тут ни при чем. Он же еще вчера уехал, – сказал Фишер. – Через восемь часов, после того как водитель Балмера посадил его на поезд, я слышал голос самого Балмера так же отчетливо, как сейчас ваш.

– А в привидений вы не верите? – спросил человек из Индии и, чуть помолчав, добавил: – Есть еще один человек, которого мне хотелось бы найти, прежде чем мы отправимся за адвокатом, у которого наверняка есть алиби в Иннер темпл[11]. Что случилось с тем парнем в зеленом костюме, с архитектором, который лесником вырядился? Что-то я давно его не видел.

До приезда полиции мистеру Брэйну удалось собрать в одном месте всю компанию. Настроение у всех было подавленное. Когда Брэйн снова помянул юного архитектора, заметив, что тот не спешит показываться, перед ним предстала еще одна загадка, своего рода психологический казус совершенно неожиданного свойства.

Если Джулиет Брэй восприняла известие об исчезновении брата мужественно, с мрачным стоицизмом, в котором, возможно, было больше оцепенения, чем горя, то, когда всплыл другой вопрос, она заволновалась и даже рассердилась.

– Мы не собираемся делать никаких выводов. Ни о ком, – как обычно, коротко и отрывисто говорил Брэйн. – Но мы бы хотели побольше узнать о мистере Крейне. Тут о нем, похоже, никто ничего не знает. Откуда он взялся? Похоже, это просто совпадение, что вчера он скрестил шпаги с несчастным Балмером, которого, к слову, мог и убить, раз уж он оказался таким искусным фехтовальщиком. Конечно, это не повод начинать кого-либо подозревать, но у нас вообще нет ни одного подозреваемого. Пока не приехала полиция, все мы – всего лишь свора весьма посредственных ищеек-самоучек.

– К тому же еще и снобов, – добавила Джулиет. – Из-за того что мистер Крейн – гений, который сам всего достиг, вы готовы сделать из него убийцу, хоть и не осмеливаетесь сказать об этом вслух. Только потому, что у него под рукой оказалась игрушечная шпага, и он знал, как ею пользоваться, вы хотите убедить нас, что он ни с того ни с сего пустил ее в ход, точно кровожадный безумец? А из-за того, что он мог заколоть брата, но не сделал этого, вы заключаете, что он сделал это потом. Каково?! Это так вы пытаетесь установить истину? Ну а насчет того, что он исчез, вы ошибаетесь точно так же, как и во всем остальном, потому что вот он идет.

И действительно, зеленая фигура мнимого Робин Гуда отделилась от серых стволов и направилась к ним.

Шел он медленно, но спокойно, был заметно бледен. И Брэйн, и Фишер, раньше всех остальных обратили внимание на одну особенность его зеленого костюма. Рожок все еще висел у него на перевязи, но меч исчез.

Немало удивив собравшихся, Брэйн не заговорил об очевидном факте, но, не выходя из роли следователя, как бы сменил тему.

– Итак, теперь, когда все в сборе, – спокойным голосом произнес он, – я хочу начать с одного вопроса: кто-нибудь видел лорда Балмера сегодня утром?

Взгляд бледного Леонарда Крейна прошелся по лицам собравшихся, остановился на Джулиет. Губы его слегка напряглись, он произнес:

– Я видел.

– Он был жив? – тут же спросил Брэйн. – Как он выглядел? Во что был одет?

– Выглядел он прекрасно, – с какой-то особенной интонацией ответил Крейн. – Одет был, как и вчера, – в пурпурный костюм, скопированный с портрета одного из его предков, жившего в шестнадцатом веке. Коньки он нес в руке.

– А шпага висела на боку, надо полагать, – добавил добровольный следователь. – А где ваш меч, мистер Крейн?

– Выбросил.

В последовавшей тишине во многих головах невольно появились самые красочные картинки.

Все уже привыкли к своим маскарадным костюмам, которые на фоне темно-серого с серебряными просветами леса казались настолько яркими и разноцветными, что движущиеся фигуры чем-то походили на оживших святых с витражей какого-нибудь храма. Впечатление подчеркивалось еще и тем, что многие из них, не особенно задумываясь, облачились в наряды епископов или монахов. Однако из всех событий последних дней им больше всего запомнилось происшествие отнюдь не монашеского толка, а именно тот миг, когда две фигуры, одна в ярко-зеленом, а вторая в кроваво-красном, скрестив клинки, на короткий миг образовали в воздухе серебряный крест. Хоть то и было пустое дурачество, в этом нельзя было не увидеть определенного драматизма. Было волнительно и тревожно думать о том, что в рассветной мгле те же фигуры могли принять те же позы, но уже с трагическим финалом.

– Вы с ним повздорили? – неожиданно спросил Брэйн.

– Да, – ответил стоявший неподвижно человек в зеленом. – Вернее, он повздорил со мной.

– Что же вы с ним не поделили? – спросил следователь, и на этот вопрос Леонард Крейн не ответил.

Как ни странно, Хорн Фишер лишь вполуха прислушивался к этому судьбоносному разговору. Его полусонные глаза лениво следили за князем Бородино, который в эту минуту направился к темной стене леса, где он задержался на какую-то секунду, словно задумавшись, а потом скрылся среди деревьев.

Из неуместной рассеянности его вырвал голос Джулиет Брэй, в котором зазвенели новые решительные нотки:

– Если сложность в этом, лучше внести ясность сразу. Я обручена с мистером Крейном, и когда мы рассказали об этом брату, он этого не одобрил. Вот и все.

Ни Брэйн, ни Фишер не выказали ни малейшего удивления, только первый спокойным голосом добавил:

– Все, за одним лишь исключением: он и ваш брат, чтобы обсудить это, отправились в лес, где мистер Крейн и «потерял» меч да и самого своего спутника.

– А могу ли я узнать, – спросил Крейн, и на бледном лице его мелькнуло нечто вроде насмешки, – что, по-вашему, я сделал с тем или с другим? Давайте рассмотрим вашу блестящую догадку. Допустим, я – убийца. Если это так, то вам придется доказать, что я еще и маг-чародей. Если я своим мечом, который не дает вам покоя, проткнул вашего друга, что я сделал с его телом? Отправил его за тридевять земель на семи драконах? Или всего лишь превратил его в белоснежную лань?

– Вы выбрали неподходящее время для острот, – строго произнес англо-индийский судья. – Не в вашу пользу говорит то, что вы можете шутить в подобной ситуации.

Сонный, даже скучающий взор Фишера был все еще устремлен в сторону леса, и вскоре в сером хитросплетении тонких стволов он усмотрел движущуюся ярко-красную массу, подобную мятежной предзакатной туче, и на тропинке снова появился князь в костюме кардинала. Брэйн, возможно, полагал, что князь отправился в лес на поиски меча, но тот, вернувшись, нес в руке не меч, а топор.

Несоответствие между ярким маскарадным убранством гостей и мрачной загадкой создало любопытную психологическую атмосферу. Сначала всем было ужасно неловко из-за того, что на них были глупые праздничные наряды, тогда как происходящее больше напоминало похороны. Многие уже успели вернуться и переодеться в более траурные или хотя бы более строгие костюмы. Но, как ни удивительно, это породило странное ощущение, будто начался второй маскарад, еще более фантасмагорический, чем первый. А когда они привыкли к виду своих смехотворных убранств, многих – сильнее всего самых впечатлительных (Крейн, Фишер и Джулиет), но в той или иной степени вообще всех, кроме практичного мистера Брэйна, охватило непонятное чувство. Им стало казаться, будто они – призраки своих же собственных предков, вышедшие из темного леса к мрачному озеру, и им надлежит сыграть определенные роли в каком-то полузабытом действе. Движения разноцветных фигур как будто имели какое-то значение, давным-давно определенное, как смысл фигур в геральдике. Действия, настроения, предметы – все воспринималось, как аллегории, пусть даже непонятные. И все они почувствовали, когда наступил решающий миг, хоть и не могли понять, что же произошло. Каким-то образом они подсознательно поняли, что вся эта история получила новый, трагический поворот, когда увидели стоящего между мрачными голыми деревьями князя в кричаще-красном облачении, со склоненным бронзовым лицом и с новым воплощением смерти в руке. Они и сами не знали почему, но два меча вдруг действительно стали казаться игрушечными, и вся связанная с ними история развалилась и была отброшена в сторону, как поломавшаяся игрушка. Бородино выглядел, как облаченный в наводящие ужас красные одежды палач, несущий топор, чтобы покарать преступника. И преступником был не Крейн.

Мистер Брэйн из индийской полиции посмотрел на новый предмет и строго, почти даже грубо произнес:

– Зачем вы его принесли? Это топор дровосека.

– Естественная ассоциация идей, – заметил Хорн Фишер. – Если вам случится встретить в лесу кошку, вы непременно решите, что это дикая кошка, хоть она могла только что улизнуть из какой-нибудь гостиной с мягким диваном. Кстати говоря, могу вас уверить, что это не топор для рубки деревьев. Это разделочный топор, топор для мяса или что-то в этом роде, просто его кто-то выбросил в лесу. Я в этом уверен, потому что сам видел его в кухне, когда подбирал картофельные мешки для своего костюма средневекового пустынника.

– И все же в нем есть кое-что любопытное, – заметил князь и протянул инструмент Фишеру, который взял его и внимательно осмотрел. – Секач мясника и был пущен по назначению.

– Несомненно, это и есть орудие убийства, – тихо произнес Фишер, согласно кивнув.

Брэйн, как завороженный, неотрывно смотрел на поблескивающее голубым лезвие топора. Глаза его возбужденно горели.

– Я вас не понимаю, – наконец произнес он. – На нем же нет… Нет никаких следов.

– Этим топором не была пролита кровь, – ответил Фишер. – И все же преступник воспользовался именно этим орудием. Он был совсем близко к своей цели, когда орудовал им.

– Как вас понимать?

– Когда он убивал, его рядом с жертвой не было, – пояснил Фишер. – Плох тот убийца, которому, чтобы убить, нужно обязательно находиться рядом с жертвой.

– Хватит говорить загадками, – сказал Брэйн. – Если хотите что-то посоветовать, потрудитесь выражаться яснее.

– Единственный совет, который я могу предложить, – задумчиво произнес Фишер, – нужно провести небольшое исследование местной топографии и архивных документов. Говорят, здесь когда-то жил некий мистер Приор, у которого где-то поблизости была ферма. Я думаю, кое-какие подробности быта покойного мистера Приора могут пролить свет на эту страшную историю.

На это Брэйн, насмешливо хмыкнув, заметил:

– И чтобы отомстить за смерть моего друга, вы не можете предложить ничего более дельного, чем топографические исследования.

– Я бы первым делом узнал правду о дыре в стене.

Позже, на исходе ненастных сумерек, под сильным западным ветром, окончательно взломавшим лед на озере, Леонард Крейн уже который раз упорно обходил высокую стену, окружавшую этот небольшой лесок. Вперед его вела отчаянная надежда найти решение этой загадки, которая уже бросила на него тень и даже угрожала его свободе. Полицейские инспекторы, уже взявшие расследование в свои руки, не арестовали его, но Крейн знал, что, если только он попытается отдалиться от поместья, его тут же возьмут под стражу. Туманные намеки Хорна Фишера, хотя он и отказывался что-либо объяснять, растормошили артистическую натуру архитектора, заставив его мозг усиленно работать, и он принял решение во что бы то ни стало расшифровать этот иероглиф, подступаться к нему с любой стороны, хоть сверху вниз, пока он не раскроет свое истинное значение. Если к этому делу имеет отношение какая-то дыра в стене, он найдет эту дыру. Хотя, по правде говоря, до сих пор он не нашел не то что дыры, даже какой-нибудь мало-мальски заметной трещины в этом сооружении.

Профессиональные познания позволили ему определить, что вся каменная кладка стены относится к одному периоду времени и выполнена в едином стиле. Кроме ворот, не проливших никакого света на эту тайну, он не обнаружил ни единого места, где можно было бы что-то спрятать или через которое можно было бы пробраться на другую сторону. Идя по узкой тропинке между закругленной каменной стеной и уходящей на восток серой волной перистых деревьев, глядя на поднимающиеся отсветы невидимого заката, которые вспыхивают на гонимых бурей через все небо тучах и перемешиваются с первым голубоватым светом луны, медленно набирающей силу у него за спиной, Крейн почувствовал, что у него уже начинает идти кругом голова от бесконечного кружения вокруг этой не имеющей ни начала ни конца непреодолимой преграды. Разум его уже работал на грани безумия; он начал думать о четвертом измерении, которое само по себе является дырой, готовой поглотить все что угодно; о том, что в чувственном восприятии его открывается новое окно, через которое можно увидеть все под новым углом, в новом загадочном свете, еще не открытом наукой излучении, которое позволит ему увидеть тело Балмера, жуткое и светящееся, проплывающее в мертвенно-бледном ореоле над лесом и стеной. К тому же его настойчиво преследовал еще один намек Фишера, который казался не менее жутким, – его слова о том, что ко всему этому имеет какое-то отношение мистер Приор. Он даже видел что-то жутковатое в том, что этого человека всегда почтительно называли «мистер Приор». У него мурашки бегали по спине еще и оттого, что искать корни трагического происшествия ему придется в быту умершего много лет назад фермера. Вообще-то он уже выяснил, что попытки узнать что-либо о семье Приоров не принесли никаких результатов.

Луна набрала силу, ветер разогнал тучи и сам затих в судорожных порывах, когда Крейн снова вышел к искусственному озеру перед домом. Вообще, что-то неуловимое делало его искусственность очевидной, и все это место походило на классический ландшафт, по которому прошелся кистью Ватто[12]: палладийский фасад здания, пепельно-серый под бледным лунным светом, языческая обнаженная нимфа посреди пруда, отсвечивающая тем же серебром. К немалому удивлению Крейна, он заметил подле мраморного изваяния еще одну фигуру, сидящую почти так же неподвижно. Все тот же графитовый карандаш очертил наморщенный лоб и линии терпеливо напряженного лица Хорна Фишера, который все еще был в грубом костюме отшельника и, похоже, решил окончательно уподобиться своему образу. Как бы там ни было, он посмотрел на Леонарда Крейна и улыбнулся, будто именно его тут и дожидался.

– Послушайте, – сказал Крейн, встав напротив него. – Вы не могли бы рассказать мне хоть что-нибудь? Я имею в виду, об этом деле.

– Скоро мне придется рассказать о нем все и всем, – ответствовал Фишер. – Но у меня нет причин не поделиться с вами первым. Только сначала я хочу узнать: что на самом деле произошло, когда сегодня утром вы встретились с Балмером? Меч свой вы действительно выбросили, но вы не убили его.

– Я потому его и не убил, что выбросил меч, – ответил архитектор. – Я специально это сделал… Иначе не знаю, чем бы наша встреча могла закончиться. – Помолчав довольно долго, он продолжил спокойным голосом: – Покойный лорд Балмер был очень легкомысленным джентльменом. Необычайно легкомысленным. С теми, кто на него работал, он был очень общителен, и когда в доме проводились какие-нибудь праздники или развлечения, всегда звал в гости своего адвоката и архитектора. Но у него была и другая сторона, которая проявлялась, когда они пытались стать ему ровней. Когда я сказал ему, что мы с его сестрой обручились, произошло нечто такое, о чем я не могу, да и не хочу говорить. Мне это показалось какой-то бурей неудержимого безумства. Хотя я думаю, что на самом деле истина до боли проста. Есть такая штука – грубость джентльмена, и это самое отвратительное качество, которым бывают наделены люди.

– Я знаю, – произнес Фишер. – Вся тюдоровская знать в эпоху Возрождения была такой.

– Странно, что вы упомянули об этом, – продолжил Крейн, – потому что, когда мы разговаривали, у меня появилось такое ощущение, будто все мы повторяем какое-то событие из прошлого и что я – действительно какой-то лесной разбойник, которого поймали и привели на суд этого человека в красном наряде и с перьями в шапке, сошедшего со старинного фамильного портрета. Во всяком случае, он вел себя как хозяин, Бога не боялся, а человека в грош не ставил. Естественно, я не захотел перед ним преклоняться, а просто развернулся и ушел. Не знаю, может быть, я бы и убил его тогда, если б задержался еще хоть ненадолго.



– Да, – кивнул Фишер. – Предок его был хозяином, и сам он был хозяином. Конец истории. Все сходится.

– Что сходится?! – воскликнул его собеседник, неожиданно потеряв самообладание. – Я вообще ничего понять не могу. Вы посоветовали искать ответ в дыре в стене, но никаких дыр я там не нашел.

– А их там и нет, – спокойно отозвался Фишер. – В этом и заключается тайна. – Немного подумав, он добавил: – Разве что назвать это дырой в стене, окружающей весь мир. Знаете что, я, если хотите, расскажу вам, но, боюсь, для этого понадобится вступление. Вам придется понять одну из особенностей разума современного человека. Склонность, которой люди поддаются, не замечая этого. Тут недалеко, в деревне, или в пригороде, есть трактир с вывеской, на которой изображен святой Георгий с драконом. Предположим, я начну доказывать всем, что это – не более чем искаженное, образное изображение короля Георга[13] и драгуна. Множество людей поверит мне, даже не подумав в этом усомниться, и лишь потому, что такое толкование этого образа кажется им более прозаическим, а потому и больше похожим на истину. Мое толкование превращает нечто романтическое и легендарное в нечто современное и обыденное. И это каким-то образом придает всему рациональное звучание, хоть и противоречит здравому смыслу. Конечно же, найдутся и такие, кто вспомнит, что видел святого Георгия на старых итальянских картинах или читал о нем во французских балладах, но многие, очень многие ни о чем таком даже не задумаются. Мой скептицизм заставит их проглотить свой скептицизм. Современная интеллигенция не приемлет ничего, что основывается на авторитетном суждении, но она принимает на веру все, что лишено авторитета. Нечто подобное произошло и здесь.

Когда кому-то из историков пришло в голову заявить, что «Приоров парк» не имеет ничего общего с церковью, а получил свое название по фамилии какого-то вполне современного человека – Приор, никто даже не стал проверять это предположение. Никому из тех, кто пересказывал эту историю, даже не пришло в голову проверить, а существовал ли вообще в природе какой-то мистер Приор, видел ли его кто-нибудь, слышал ли о нем. На самом деле, здесь действительно существовало приорство[14], которое постигла судьба большинства приорств – некий знатный господин в шапке с перьями, живший в тюдоровскую эпоху, попросту отобрал его силой у церковников и превратил в свой дом. Творил он вещи и пострашнее, о чем вы еще услышите. Впрочем, я это рассказываю к тому, чтобы вы поняли механизм этого фокуса. Тот же самый фокус срабатывает и в другой части этой истории. Название этого места пишется, как «Холинуолл» на самых лучших картах, составленных учеными, которые, не без улыбки, ссылаются на тот факт, что произносилось оно, как «Холиуэлл» самыми неграмотными и забитыми бедняками. Только вот пишется оно неправильно, а произносится как раз правильно.

– Вы хотите сказать, – быстро спросил Крейн, – здесь в самом деле существовал колодец?

– Он до сих пор существует, – ответил Фишер. – И истина на дне его.[15] – Произнося эти слова, он вытянул руку и указал на водную гладь перед собой. – Колодец расположен где-то здесь, под водой, – и это не первая связанная с ним трагедия. Человек, построивший этот дом, сделал нечто такое, что даже такие негодяи, как он, делают нечасто, и в те смутные времена, когда монастыри грабились и разорялись. Колодец этот, по преданию, был связан с каким-то святым чудотворцем, и последний приор, охранявший это место, сам был своего рода святым, и уж наверняка он заслуживает того, чтоб его называли мучеником. Он воспротивился новому хозяину и попытался не позволить ему осквернить это священное место, но знатный аристократ в гневе зарубил его и бросил тело священника в колодец; туда же через четыреста лет отправился потомок узурпатора, в том же пурпуре и в той же гордыне.

– Но как такое могло случиться, – воскликнул Крейн, – чтобы Балмер провалился именно в этом месте?!

– Дело в том, что лед был специально ослаблен именно в этом месте, – ответил Хорн Фишер. – И сделал это единственный человек, который знал о колодце, и для этого он воспользовался кухонным топором. Я сам слышал удары, но тогда не понял, что это. Колодец спрятали под искусственным озером только потому, что истину нужно было скрыть за вымышленной легендой. Разве вы не видите, что аристократы-язычники к тому же еще решили окончательно лишить это место святости, установив здесь скульптуру языческой богини, как римский император, возводящий храм Венеры над Гробом Господним? Но любой образованный человек при желании все еще может восстановить истину. А у этого человека такое желание было.

– О ком вы говорите? – спросил Крейн, смутно догадываясь, каким будет ответ.

– Это единственный из нас, у кого есть алиби, – ответил Фишер. – Джеймс Хэддоу, адвокат и любитель старины. Он уехал еще вчера, накануне трагедии, но оставил на льду черную звезду смерти. Поместье он покинул внезапно, хоть и собирался остаться, я полагаю, после какой-то неприятной сцены с Балмером, которая произошла во время их делового разговора. Вы и сами знаете, что Балмер мог кого угодно довести до белого каления. К тому же, надо полагать, сам юрист был нечист на руку, и его клиент мог угрожать ему разоблачением. Впрочем, лишь мои предположения относительно природы человеческого характера заставляют меня думать, что человек может обманывать в том, что касается его профессии, но никогда не станет ловчить с тем, чем занимается для души. Хэддоу мог быть нечестным адвокатом, но не мог не быть честным историком. Напав на след правды о священном колодце, он решил раскопать всю эту историю. Его не сбили с толку газетные басни насчет мистера Приора и дыры в стене, он выяснил все, даже точное месторасположение колодца. И труд его был вознагражден, если превращение в убийцу можно считать наградой.

– А как вам удалось разузнать все об этой таинственной истории с колодцем? – спросил молодой архитектор.

Лицо Хорна Фишера омрачилось.

– Я и до этого слишком много знал об этом месте, – промолвил он. – Да и стыдно мне плохо отзываться о бедном Балмере, который и так уже за все расплатился сполна, чего нельзя сказать обо всех нас. За каждой выкуренной мною сигарой, за каждым выпитым бокалом прямо или косвенно стоит разграбление святынь и притеснение бедняков. В конце концов, не нужно так уж глубоко копать в прошлое, чтобы найти дыру в стене, огромную брешь в оборонной стене, окружающей историю Англии. Она скрыта под тонким слоем лжи и подтасовки, так же как черный и запятнанный кровью колодец сокрыт на дне этого неглубокого озерца под водой и илом. О, этот лед тонок, но прочен. Он достаточно тверд, чтобы выдержать нас, когда мы наряжаемся монахами и танцуем на нем в насмешку над добрыми, хоть и чудными средними веками. Когда мне сказали, что я должен быть в маскарадном костюме, я надел тот костюм, который отвечает моему вкусу и моим взглядам. Я надел тот единственный костюм, который, по моему убеждению, должен носить человек, унаследовавший благородный титул и сумевший не утратить благородства.

Когда его попросили пояснить, он поднялся и обвел себя широким жестом сверху вниз.

– Рубище, – сказал он. – Я бы и голову пеплом посыпал, если бы он мог удержаться на моей лысине.


Исчезновение принца

История эта берет начало в том спутанном клубке слухов, которыми обросло имя, лишь недавно ставшее известным, но уже успевшее сделаться легендарным. Имя это – Майкл О’Нил, которого нередко называют принцем Майклом, частью оттого, что он считал себя потомком древнеирландских принцев, и частью оттого, что ему приписывали желание взойти на престол в качестве принца-президента Ирландии по примеру последнего Наполеона[16] во Франции. Не вызывает сомнения, что этот человек был представителем древнего знатного рода и имел множество талантов. Среди них особенно выделялись два: во-первых, он умел появляться именно там, где его меньше всего хотели видеть, и, во-вторых, исчезал он именно тогда, когда его хотели видеть больше всего, особенно, когда встречи с ним искали представители полиции. Можно добавить, что исчезновения его были сопряжены с куда большей опасностью, чем появления. И последние редко когда обходились без шума, ибо он клеил на стены листовки бунтарского содержания и срывал правительственные воззвания к народу, произносил пламенные речи и вывешивал запрещенные флаги. Но, исчезая, он готов был бороться за свою свободу с такой энергией, что кое-кто из его преследователей иной раз бывал рад, что отделался проломленной головой, а не свернул себе шею. Впрочем, самые знаменитые его исчезновения были осуществлены благодаря находчивости, а не насилию. В одно безоблачное летнее утро он вышел на сельскую дорогу, белую от пыли, и, остановившись у ворот какой-то фермы, с чарующей беззаботностью поведал дочери фермера, что за ним гонится местная полиция. Неразговорчивая, даже угрюмая красавица (звали ее Бриджит Ройс) посмотрела на него из-под насупленных бровей, точно в сомнении, и спросила: «Вы хотите, чтобы я вас спрятала?» На что он только рассмеялся, легко перемахнул через каменную стенку и уверенно направился к фермерскому дому, бросив на ходу лишь: «Спасибо, но я обычно сам с этим неплохо справляюсь», проявив тем самым непростительное непонимание женской натуры, что и привело к тому, что на его путь, озаренный солнечным сиянием, пала роковая тень.

Он исчез в фермерском доме, а девушка на несколько секунд задержалась у калитки, глядя на дорогу, на которой показались двое запыхавшихся, обливающихся потом полицейских. Хоть девушка и была рассержена, в ответ на их вопросы она не проронила ни слова, и уже через четверть часа офицеры, обыскав дом, приступили к осмотру огорода и поля за ним. Настроение ее было таково, что она вполне могла даже поддаться искушению и выдать беглеца, если бы не одна сложность – ей не больше полицейских было известно, куда он мог спрятаться. Огород окружал низенький заборчик, а поле желтой заплаткой наискось прорезало склон большого зеленого холма, на котором его просто невозможно было бы не заметить, пусть даже в виде далекой точки. На этом фермерском дворе все прочно стояло на своих привычных местах: яблоня была слишком маленькой, чтобы скрыть или выдержать вес человека; единственный сарай был открыт, и в него явно никто не заходил; тишина стояла полная, лишь мерно гудели летние мухи да перелетала с места на место какая-то пичужка, как видно, редкая гостья в этих местах, раз ее все еще могло удивить выставленное на поле пугало. Тени почти нигде не было, за исключением нескольких голубоватых полос, отбрасываемых деревом. Каждая мелочь словно отдельно освещалась ярким солнцем, как будто специально для того, чтобы ее можно было получше рассмотреть. Позже девушка описывала эту картину, с присущим ее народу выразительным реализмом, и независимо от того, обладали или нет полицейские таким же тонким пониманием красоты, они, по крайней мере, были прекрасно знакомы с фактами этого дела и потому вскоре вынуждены были прекратить погоню и покинуть ферму. Но Бриджит Ройс осталась. Она, точно окаменев от изумления, взирала на залитый солнцем двор, в котором только что исчез бесследно, будто растворился в воздухе, как какая-нибудь сказочная фея, живой человек. Она все еще пребывала в плохом настроении, поэтому сие чудо приняло в ее мыслях враждебный и тревожный характер, как будто фея эта была злой. Яркий солнечный свет, заливавший весь двор, угнетал ее больше, чем самая кромешная тьма, но она продолжала смотреть. И тут мир сошел с ума, и она закричала: средь бела дня прямо у нее на глазах огородное пугало зашевелилось. Оно стояло к ней спиной в старой черной мятой шляпе и каких-то изорванных одеждах, и вдруг прямо в этих развевающихся на ветру лохмотьях чучело снялось с места и пошло через поле.

Она не стала анализировать эту смелую уловку, благодаря которой беглец сумел обратить себе на пользу то воздействие, которое исподволь оказывает на зрителя ожидаемое и очевидное. Девушка все еще была во власти более личных переживаний, поэтому больше всего ей запомнилось то, что пугало даже не обернулось, чтобы посмотреть на ферму. И судьбе, которая столь неблагосклонно отнеслась к его фантастической борьбе за свободу, было угодно распорядиться так, чтобы следующее приключение принца, хоть и увенчавшееся таким же успехом в другой области, увеличило опасность в этой. Поговаривают, что, помимо множества иных приключений подобного рода, спустя несколько дней другая девушка, звали ее Мэри Крэган, обнаружила его спрятавшимся на ферме, на которой она работала. Если верить рассказам, она тоже должна была испытать нешуточное потрясение, поскольку, выполняя какое-то поручение во дворе, вдруг услышала голос, доносящийся из колодца, и обнаружила, что этот сумасброд умудрился спуститься вниз по веревке на ведро, которое висело над самой водой. Правда, на этот раз ему пришлось просить женщину поднять ведро. Кое-кто утверждает, что когда об этом было рассказано Бриджит Ройс, душа оной и склонилась к предательству.

По крайней мере, такое рассказывали о нем в деревнях и на фермах, и это далеко не все. К примеру, говорят, был случай, когда он, ничуть не скрываясь, вышел в своем роскошном зеленом халате на лестницу какой-то большой гостиницы, после чего провел погнавшихся за ним полицейских через добрый десяток дорогих апартаментов, пока наконец не оказался в своем номере, где через спальню выскочил на балкон, который нависал над рекой. И едва преследователи ступили на этот балкон, он под ними проломился, и они беспорядочной гурьбой полетели в бурные воды, в то время как сам Майкл, сбросив с себя халат и нырнув, смог спокойно уплыть. Молва утверждает, что он заранее искусно подпилил крепежи балкона так, чтобы они не могли выдержать такой груз, как наряд полицейских. Однако и на этот раз сиюминутное везение имело для него недобрые последствия, поскольку говорили, что один из упавших в воду офицеров утонул, оставив семью, которая воспылала ненавистью к принцу, что не лучшим образом сказалось на его славе.

Об этих историях здесь говорится не потому, что это самые захватывающие из его бесчисленных приключений, а потому лишь, что только их не скрыла завесой молчания преданность местных крестьян. Лишь о них было доложено в официальных отчетах, чтением и обсуждением которых и были заняты трое главных местных чиновников в ту минуту, когда началась самая замечательная часть этой истории.

Была глубокая ночь. В расположившемся недалеко от берега коттедже, временно превращенном в полицейский участок, горел свет. С одной стороны от него стояли последние дома широко раскинувшейся деревни, а с другой не было ничего, кроме обширных поросших вереском равнин, тянущихся до самого моря, линия которых нарушалась лишь одинокой башней доисторической конструкции, одной из тех, что еще можно сыскать в глухих уголках Ирландии. Она была тонка, как колонна, но имела заостренный, как пирамида, верх. За деревянным столом у окна, выходящего на этот пейзаж, сидели двое мужчин. Они были в штатском платье, но держались с военной выправкой, поскольку являлись они начальниками местной сыскной полиции. Старший из них, и годами, и по званию, был крепким мужчиной с короткой седой бородкой и белыми, как снег, бровями, сведенными к переносице скорее беспокойно, чем строго.

Звали его Мортон, и был он родом из Ливерпуля, хоть и давно уже варился в каше ирландских междоусобиц, выполняя свой долг с кислинкой на душе, но не без сочувствия. Он произнес несколько предложений, обращаясь к своему компаньону, Нолану, высокому брюнету с мертвенно-бледным лошадиным ирландским лицом, но тут, должно быть, что-то вспомнил, потому что нажал кнопку звонка, который прозвенел в соседней комнате. Вызванный подчиненный незамедлительно явился с пачкой бумаг в руке.

– Присядьте, Уилсон, – сказал он. – Это, я полагаю, материалы по делу?

– Да, – ответил третий офицер. – Думаю, все, что можно было, я из них выжал, так что людей я отпустил.

– Мэри Крэган дала показания? – спросил Мортон, хмурясь чуть сильнее обычного.

– Нет, но ее хозяина я разговорил, – ответил человек по фамилии Уилсон, обладатель прилизанных рыжих волос и широкого бледного лица со слегка заостренными чертами. – Мне показалось, он сам эту девицу обхаживает, так что у него есть повод насолить сопернику. Когда кто-то сообщает нам о чем-то правду, можно не сомневаться – им движут причины подобного рода. Наверняка и вторая девушка рассказала все, как было.

– Что ж, будем надеяться, нам это чем-то поможет, – глядя в темное окно, обронил Нолан без особой надежды в голосе.

– Сейчас важна любая мелочь, которая поможет что-то узнать о нем, – сказал Мортон.

– А мы вообще хоть что-нибудь о нем знаем? – безучастно поинтересовался ирландец.

– Мы знаем о нем только одно, – ответил Уилсон. – И это то, чего до нас не знал никто. Мы знаем, где его найти.

– Вы уверены? – строго спросил Мортон, внимательно глядя на него.

– Совершенно уверен, – ответил его подчиненный. – В данную минуту он находится вон в той башне у берега. Если подойти ближе, можно увидеть в окне горящую свечку.

Как только он произнес эти слова, с улицы донесся гудок автомобильного рожка, и через секунду они услышали, как у двери остановилась машина. Мортон тут же вскочил из-за стола.

– Слава Богу! Это машина из Дублина! – воскликнул он. – Я без специального разрешения не могу и пальцем пошевелить, даже если б он сидел на крыше этой башни и язык нам показывал. Но шеф имеет право сам принимать решения.

Он поспешил к двери и вскоре уже обменивался приветствиями с высоким благообразным мужчиной в меховой шубе, от которого скромный сельский участок будто озарился сверканием больших городов и ощутил благодать излишеств большого мира.

Ибо это был сэр Уолтер Кэри, официальное лицо, занимавшее в Дублине пост столь высокий, что лишь дело принца Майкла могло заставить его совершить подобное путешествие среди ночи.

Надо сказать, что необходимость строго придерживаться буквы закона усложняло дело принца Майкла не меньше, чем нарушение закона. В последний раз ему помогло уйти от ответственности умелое толкование некоторых законов, а не, как обычно, какая-нибудь дерзкая выходка. И сейчас встал вопрос, подлежит он вообще судебной ответственности или нет. Возможно, теперь возникла необходимость пойти на определенные натяжки, так сказать, раздвинуть границы дозволенного, и такой человек, как сэр Уолтер, вероятно, мог раздвигать их так широко, как ему вздумается.

В ту ночь и предстояло выяснить, имел ли он подобные намерения. Несмотря на почти агрессивную роскошь меховой шубы, вскоре стало понятно, что большая львиная голова сэра Уолтера служит не только украшением. Он достаточно глубоко вник в дело и вполне трезво оценивал положение вещей.

Пять стульев были расставлены вокруг простого деревянного стола, поскольку кого еще мог привезти с собой сэр Уолтер, как не своего молодого родственника и секретаря Хорна Фишера. Сэр Уолтер с молчаливым вниманием, а его секретарь – с вежливой скукой выслушали последовательный рассказ о каждом из эпизодов, позволивших полиции выследить неуловимого бунтаря от лестницы гостиницы до одинокой башни на берегу моря. Оттуда, по крайней мере, ему было не уйти, поскольку здесь он был зажат между болотистыми равнинами с одной стороны и бушующим морем с другой. Разведчик, посланный к башне Уилсоном, доложил, что он занят там тем, что пишет что-то при свете одинокой свечи, должно быть, сочиняет какую-нибудь очередную из своих громких прокламаций. Более того, выбрать подобное место для последней отчаянной схватки за свободу было вполне в его духе. Он имел кое-какие отдаленные притязания на эту башню, называя ее своим родовым замком, и люди, знавшие его, полагали, что он готов пойти на то, чтобы уподобиться необузданным ирландским вождям кланов, которые пали в битвах на этих берегах.

– По дороге я видел каких-то странных людей, уходящих отсюда, – сказал сэр Уолтер Кэри. – Это, надо полагать, ваши свидетели? Но что они тут делали в такое позднее время?

Мортон мрачно усмехнулся.

– Они пришли сюда ночью, потому что, явись они средь бела дня, им бы не жить. Это преступники, и они совершили преступление, которое считается в этих краях пострашнее кражи или убийства.

– Что же это за преступление? – с некоторой долей любопытства поинтересовался высокий гость.

– Они помогли полиции, – объяснил Мортон.

Наступило молчание. Сэр Уолтер рассеянно пролистал лежащие перед ним бумаги. Наконец он заговорил снова:

– Понятно, но послушайте, если здешние настроения настолько неуправляемы, необходимо многое взвесить и принять во внимание. Надеюсь, новый Акт дает мне право взять его за загривок прямо сейчас. Но лучшее ли это решение? Любое серьезное народное волнение может не самым лучшим образом отразиться на парламенте, а у правительства есть враги не только в Ирландии, но и в Англии. Я не могу позволить себе пойти на определенные вольности и вызвать этим революцию.

– Все как раз наоборот! – запальчиво воскликнул человек по фамилии Уилсон. – Если вы позволите ему разгуливать на свободе еще хотя бы дня три, вот тогда и начнется настоящая революция. Но в наши-то дни полиция при слаженной работе может решить любую задачу!

– Мистер Уилсон – лондонец, – пояснил ирландский сыщик улыбаясь.

– Да, я – натуральный кокни, – подтвердил Уилсон, – и думаю, все от этого только в выигрыше. Особенно сейчас, как это ни покажется странным.

Сэр Уолтер, кажется, слегка удивился заносчивости младшего офицера и даже еще больше – его легкому акценту, который и так выдавал его происхождение.

– Вы что же, хотите сказать, – поинтересовался он, – что лучше разбираетесь в том, что здесь происходит, только потому, что приехали из Лондона?

– Ну да, это звучит смешно, я знаю, но это действительно так, – с уверенностью в голосе произнес Уилсон. – Я не сомневаюсь, что в этих делах можно навести порядок только новыми методами. Но больше всего я убежден в том, что в первую очередь им нужен свежий глаз.

Старшие офицеры дружно рассмеялись, а рыжеволосый продолжил с некоторым вызовом в голосе:

– Да вы сами посмотрите на факты! Вспомните, как этому типу удавалось уходить каждый раз, и вы поймете, что я имею в виду. Вот как вышло, что он, имея для маскировки только старую шляпу, простоял на поле в виде пугала, и его не обнаружили? А дело все в том, что его искал деревенский полицейский, который знал, что на поле должно стоять пугало, ожидал его там увидеть, почему и не обратил на него внимания. Вот для меня, например, пугало не является чем-то привычным. На улицах города я не натыкаюсь на них каждый день, поэтому и рассматриваю его, замечая в поле. Для меня это нечто новое, на что стоит обратить внимание. И когда он спрятался в колодце, произошла та же самая история. В подобном месте вы готовы увидеть колодец, вы знаете, что он там есть, поэтому не замечаете его. Я же не ожидаю его увидеть, поэтому и замечаю.

– Интересная мысль, – улыбнулся сэр Уолтер. – А что насчет балкона? Балконы-то в Лондоне иногда встречаются.

– Да, только Лондон – не Венеция, и реки под ними обычно не протекают, – ответил Уилсон.

– Действительно, интересная мысль, – повторил сэр Уолтер, и в голосе его послышалось уважение. Он, как представитель привилегированных классов, любил неожиданные идеи. Но вдобавок был наделен способностью критически их оценивать, благодаря чему после должного обдумывания склонен был признать правоту Уилсона.

Набирающий силу рассвет сделал черные стекла окон серыми, когда сэр Уолтер резко поднялся. Остальные тоже встали, приняв его движение за сигнал к тому, что нужно приступать к аресту, но их руководитель на миг глубоко задумался, точно осознав, что оказался на распутье.

И тут наступившую тишину пронзил истошный протяжный крик, донесшийся с темных болот за окном. Последовавшая за этим мертвая тишина показалась им еще более поразительной, чем сам вопль, и продлилась она до тех пор, пока Нолан не произнес дрожащим голосом:

– Это банши[17]. Кто-то должен умереть.

Его вытянутое с крупными чертами лицо сделалось совсем белым. Нетрудно было вспомнить, что он был единственным ирландцем в этой комнате.

– А я знаю, что это за банши, – довольным голосом произнес вдруг Уилсон, – хоть вы и считаете, что я ничего не знаю об этих вещах. Я сам с этой банши разговаривал час назад. Это я послал ее к башне с указанием пропеть вот так, если она увидит, что наш друг пишет свою прокламацию.



– Вы говорите о той девушке? Бриджит Ройс? – спросил Мортон, строго сдвигая белоснежные брови. – Она даже на такое пошла?

– Да, – ответил Уилсон. – Я, как вы говорите, очень мало знаю о местных поверьях и традициях, но мне прекрасно известно, что в гневе женщины ведут себя примерно одинаково во всех странах.

Однако Нолан все еще был сам не свой.

– Нехороший это крик и нехорошая эта затея, – мрачно произнес он. – Пропадет принц Майкл – кто знает, может еще много чего пропадет. Когда в него вселяется дух, он дерется, как одержимый. Он сбежит, построив лестницу из трупов; если вокруг него прольется море крови, он и его переплывет.

– И это истинная причина ваших суеверных страхов? – чуть насмешливо поинтересовался Уилсон.

Тут бледное лицо ирландца потемнело, он вскипел.

– Я у себя в графстве Клэр видел не меньше убийц, чем вы на своей станции Клапам, мистер Кокни! – вскричал он.

– Прекратите, – строго произнес Мортон. – Уилсон, вам никто не давал права комментировать поведение вашего начальника. Надеюсь, когда дойдет до дела, вы сами окажетесь таким же мужественным и надежным человеком, каким всегда был мистер Нолан.

Бледное лицо рыжеволосого сделалось чуточку бледнее, но виду он не подал и в ответ не произнес ни слова. Сэр Уолтер повернулся к Нолану и подчеркнуто любезно сказал:

– Что ж, может быть, пойдем и покончим с этим делом?

Рассвет уже полностью вступил в свои права, оставив широкую белую щель между исполинской серой тучей наверху и огромным серым пространством внизу, за которым на фоне моря и поднимающегося солнца вырисовывалась одинокая башня.

Что-то в простоте и примитивности ее очертаний наводило на мысль о рассветах первых дней земли, о тех доисторических временах, когда и сами цвета еще не существовали, когда облака и землю разделял только солнечный свет. Эти мертвые оттенки оживляла одна-единственная золотая точка – свеча в окне башни, все еще заметная в разгорающейся утренней заре. Когда сыщики в сопровождении полицейского отряда рассыпались вокруг башни полумесяцем, отрезая все пути к бегству, огонек в башне дрогнул, как будто его чуть-чуть подвинули, и погас. Они поняли, что находившийся внутри увидел, что уже достаточно светло, и задул свечу.

– Там ведь есть и другие окна? – спросил Мортон. – И дверь, разумеется, где-то за углом? Только в круглой башне углов нет.

– Еще один пример в пользу моей скромной гипотезы, – спокойно заметил Уилсон. – Именно на эту странную башню я в первую очередь обратил внимание, когда только приехал в эти края, и я могу о ней рассказать побольше остальных… По крайней мере, о ее наружном виде. У нее всего четыре окна. Одно – совсем близко к этому, но отсюда его не видно. Это окна первого этажа, так же как и третье, с другой стороны. Они расположены треугольником. Четвертое окно находится прямо над третьим. Я думаю, это уже следующий этаж.

– Там не этаж, а что-то вроде галереи, к ней ведет приставная лестница, – сказал Нолан. – Я в детстве играл там. Вся эта башня – всего лишь пустая оболочка. – И его грустное лицо сделалось еще грустнее. Наверное, в эту секунду он подумал о печальной участи своей родины и о том, какую роль он сам в этом играл.

– У него там, по крайней мере, должны быть стол и стул, – заметил Уилсон. – Наверняка он разжился ими в каком-то из коттеджей. Если позволите, сэр, я бы предложил перекрыть все пять входов разом, так сказать. Один из нас пойдет к двери, остальные – к окнам. У Макбрайда, – он указал на одного из полицейских, – есть лестница, так что и до верхнего окна доберемся.

Мистер Хорн Фишер лениво повернул голову к своему выдающемуся родственнику и заговорил в первый раз с момента приезда.

– Кажется, я становлюсь приверженцем лондонской школы психологии, – произнес он чуть слышно.

Остальные, кажется, так или иначе почувствовали то же самое, поскольку вскоре группа начала распадаться в соответствии с поступившим предложением. Мортон направился к тому окну, что было прямо перед ними, где притаившийся преступник только что задул свечу. Нолан устремился чуть западнее, к следующему окну, а Уилсон, в сопровождении Макбрайда с лестницей, двинулся вокруг башни к двум окнам с противоположной стороны. Сэр Уолтер Кэри вместе с секретарем пошел вокруг башни к единственной двери, чтобы попытаться проникнуть внутрь официальным путем.

– Он, конечно же, вооружен, – мимоходом заметил сэр Уолтер.

– Судя по всему, – ответил Хорн Фишер, – свечой он может натворить больше дел, чем большинство людей пистолетом. Хотя и пистолет у него, скорее всего, тоже имеется.

И едва прозвучали эти слова, как сомнения были разрешены раздавшимся громом. Мортон как раз подошел к ближайшему окну, заслонив широкими плечами отверстие в стене. На какой-то миг оно осветилось изнутри, как будто в башне полыхнул красный огонь, и многократное эхо повторило оглушающий звук выстрела. Квадратные плечи перекосились, и крепкая фигура повалилась в высокие заросли травы у подножия башни. Из окна маленьким облаком выплыл клуб дыма. Двое полицейских бросились вперед, чтобы поднять упавшего, но тот был мертв.

Сэр Уолтер выпрямился и что-то крикнул, но его слова заглушил звук следующего выстрела – возможно, это полицейские, зашедшие с другой стороны, решили отомстить за товарища. Фишер к этому времени уже успел подбежать ко второму окну, и его изумленный вскрик привел туда же и его патрона. Нолан тоже лежал, растянувшись во весь свой немалый рост, на траве, красной от крови. Когда они подобрались к ирландцу, жизнь еще теплилась в нем, но на лицо уже легла маска смерти. Он смог только жестом показать им, что для него все кончено, а потом попытался что-то сказать, не смог и махнул рукой, давая понять, чтобы они шли на другую сторону, туда, где остальные его товарищи уже осаждали крепость. Потрясенные столь неожиданными и столь скорыми смертями, двое мужчин смогли лишь молча повиноваться, но когда они подошли к двум окнам на другой стороне, там их ждало зрелище не менее поразительное, хоть и не такое кровавое. Двое оставшихся офицеров не были мертвы или смертельно ранены, но Макбрайд, накрытый своей лестницей, корчился на земле с поломанной ногой (его явно сбросили с верхнего окна башни), а Уилсон лежал ничком, совершенно неподвижно, точно оглушенный, уткнувшись рыжеволосой головой в серебристо-серые заросли. Его беспомощность, впрочем, оказалась временной, потому что, когда остальные вышли из-за башни, он зашевелился и стал подниматься.

– Господи Боже! Как взрыв! – воскликнул сэр Уолтер, и действительно, это единственное слово, которым можно было описать ту поистине сверхъестественную энергию, с которой один человек сумел посеять смерть и разрушение одновременно в трех углах треугольника.

Уилсон тем временем уже кое-как поднялся на ноги и снова бросился к окну с револьвером в руках. Он дважды пальнул внутрь, и клубы порохового дыма скрыли его, но топот ног и грохот опрокинутого стула дали понять, что неустрашимый лондонец все же сумел ворваться в комнату. Однако за этим наступила неожиданная тишина, и сэр Уолтер, приблизившись к окну через рассеивающееся облако дыма, заглянул внутрь пустотелой старинной башни. Кроме Уилсона, который озирался вокруг, там никого не было.

Внутри башня представляла собой единое пространство, совершенно пустое, если не считать простого деревянного стула и стола, на котором лежали перья, стояли чернильница и свеча. На высокой стене, примерно на середине, под верхним окном из стены торчала грубая деревянная платформа, маленькие хоры, похожие, скорее, на большую полку. К ним вела приставная лестница, и они казались такими же голыми, как сама стена. Покончив с осмотром помещения, Уилсон подошел к столу и стал разглядывать лежащие на нем предметы. Потом указал длинным пальцем на открытую страницу большой записной книжки. Тот, кто писал, явно неожиданно оторвался от своего занятия – последнее слово было не дописано до конца.

– Действительно, как взрыв, – наконец промолвил Уолтер Кэри. – И смотрите, как будто сам преступник взорвался. Только каким-то образом он подорвал себя, но не тронул самой башни. Он скорее лопнул, как мыльный пузырь, чем взорвался, как бомба.

– Зато он тронул вещи куда ценнее, чем башня, – хмуро откликнулся Уилсон.

Они долго молчали, потом сэр Уолтер серьезным голосом произнес:

– Мистер Уилсон, я не сыщик, так что теперь, после этих печальных событий, вам придется взять на себя руководство этой частью расследования. Все мы сожалеем о том, что случилось, но я хочу сказать, лично я не сомневаюсь: вы сумеете продолжить работу. Что, по-вашему, нам теперь нужно?

Уилсон как будто уже справился с потрясением и выслушал сэра Уолтера с вежливым вниманием, какого до сих пор за ним не водилось. Он кликнул нескольких полицейских, чтобы вместе с ними тщательнее обыскать башню, остальным приказал рассредоточиться и заняться поисками снаружи.

– Я думаю, – сказал он, – во-первых, нужно внимательнейшим образом здесь все осмотреть. Он просто физически не мог уйти отсюда. Наверное, бедный Нолан приплел бы сюда свою банши и сказал бы, что он мог воспользоваться сверхъестественными силами. Но меня не интересуют бестелесные духи, когда я имею дело с фактами. А среди фактов у меня пустая башня с лестницей, стул и стол.

– Спириты, – с улыбкой промолвил сэр Уолтер, – возразили бы вам, что духи могут найти не одно применение столу.

– Разве что те спириты, которые… у которых на столе стоит что-нибудь спиртное… В бутылке, – ответил Уилсон, и уголок его бледных губ пополз в сторону. Это только здесь люди, накачавшись своим ирландским виски, могут верить в такие вещи. По-моему, этой стране немного не хватает образования.

Тяжелые веки Хорна Фишера задрожали в слабой попытке приподняться, как будто его задел высокомерный тон следователя.

– Ирландцы слишком верят в духов, чтобы верить спиритам, – негромко, врастяжку произнес он. – Они слишком много о них знают. Если вам нужна простая детская вера в привидения, поезжайте в свой любимый Лондон.

– Ничего мне не нужно, – отрезал Уилсон. – Я просто хочу сказать, что имею дело с вещами намного проще, чем ваша простая вера: стол, стул и лестница. Итак, вот что я хочу сказать о них для начала. Все они сделаны из дерева, причем довольно грубо. Но стол и стул выглядят новее и еще более-менее чистые. Лестница вся в пыли, а под верхней ступенькой еще и паутиной обросла. Это говорит о том, что первых два предмета он недавно взял в каком-нибудь коттедже, как мы и предполагали, а лестница испокон веку стоит в этом гнилом, пыльном сарае. Может быть, она была тут еще при его первых владельцах. Фамильная собственность ирландских королей, оставшаяся в этом великолепном замке.

Снова Фишер посмотрел на него из-под полуопущенных век, но, похоже, ему было просто лень что-то говорить, и Уилсон продолжил излагать свои мысли.

– Далее. Совершенно очевидно, что в этом месте только что произошло нечто очень странное. Я готов ставить десять против одного, что все это каким-то образом связано с этим конкретным местом. Кто знает, может, он пришел сюда именно потому, что только здесь мог воплотить свои планы. Вряд ли эта башня могла чем-то иным привлечь его. Однако нам известно, что он давно знал о существовании этого места. Говорят, башня даже когда-то принадлежала его роду, так что, мне кажется, все указывает на какую-то особенность в ее конструкции.

– По-моему, весьма убедительно, – сказал сэр Уолтер, который слушал очень внимательно. – Но что бы это могло быть?

– Теперь еще раз обратите внимание на лестницу, – продолжил сыщик. – Здесь это единственный старый предмет мебели, и именно на нее я, как истинный кокни, обратил внимание в первую очередь. Но внутри башни есть и еще кое-что. Эта платформа наверху. Она похожа на место для всякой рухляди, хотя никакой рухляди там нет. Насколько я вижу, она совершенно пуста, как и все остальное здесь. Короче говоря, я не понимаю, зачем к ней нужно было приставлять лестницу. Раз уж внизу я не вижу ничего необычного, может быть, нам стоит заглянуть наверх?

Он энергично соскочил со стола, на котором сидел (единственный стул был предоставлен в распоряжение сэра Уолтера), и проворно вскарабкался по лестнице на платформу. Вскоре за ним последовали и остальные. Последним поднялся мистер Фишер, причем с совершенно безразличным видом.

Однако на этом этапе их постигло разочарование. Уилсон быстро изучил всю платформу, точно терьер, засовывая нос в каждый уголок, после чего облазил весь потолок, при этом сильно напоминая большую муху, но примерно через полчаса они вынуждены были признать, что на след напасть так и не удалось. Секретарь сэра Уилсона выглядел так, будто его все сильнее и сильнее одолевала неуместная сонливость. Если по лестнице он поднялся последним, то теперь ему, похоже, не хватало энергии даже на то, чтобы спуститься вниз.

– Ну же, Фишер! – крикнул ему снизу сэр Уолтер, когда все снова стояли на полу. – Я уже начинаю думать, не стоит ли разобрать всю эту башню, чтобы узнать, из чего она сделана.

– Сейчас. Еще минуту, – отозвался голос с платформы у них над головой, очень похожий на подавленный зевок.

– Что вы там застряли? – нетерпеливо спросил сэр Уолтер. – Вы там что-то увидели?

– Э-э-э, да. Некоторым образом, – ответил сонный голос. – Хотя вот теперь вижу совершенно отчетливо.

– Что вы там увидели? – резко спросил Уилсон, который уже снова сидел на столе и беспокойно постукивал каблуками.

– Человека, – отозвался Хорн Фишер.

Уилсон слетел со стола, как будто его столкнули.

– Что значит «человека»?! – воскликнул он. – Какого человека вы там могли увидеть?

– Я его вижу в окно, – умиротворенно произнес секретарь. – Он идет к нам по равнине. Через поле, прямиком к башне. И явно намерен наведаться сюда. Судя по тому, на кого он похож, нам бы стоило встретить его у двери. – С этими словами секретарь неспешно спустился по лестнице.

– На кого же он похож? – оторопело повторил сэр Уолтер.

– Я думаю, этот тот, кого вы называете принцем Майклом, – совершенно спокойно отозвался мистер Фишер. – Я даже уверен, что это он. Я видел его портреты на полицейских объявлениях.

В башне воцарилась мертвая тишина. Обычно работающий спокойно и уверенно мозг сэра Уолтера как будто завертелся колесом.

– Черт возьми! – наконец взорвался он. – Да если бы даже он лопнул так, что его унесло отсюда на полмили, если бы он каким-то чудом улетел из этой башни, даже не промелькнув ни в одном из окон, да еще остался живым и невредимым настолько, чтобы разгуливать по полям, какого дьявола ему понадобилось бы возвращаться сюда?! Убийцы вообще-то не возвращаются так быстро на место своего преступления.

– Он пока еще не знает, что это место его преступления, – ответил Хорн Фишер.

– Что вы несете? Он, по-вашему, что, настолько рассеян, что мог забыть об этом?

– Ну, дело в том, что он не совершал здесь преступлений, – сказал Фишер, подошел окну и выглянул наружу.

Снова наступила тишина, а потом сэр Уолтер уже спокойным голосом произнес:

– Что вы придумали, Фишер? Вы догадались, как он мог незаметно выйти из окружения?

– Он не выходил из окружения, – ответил стоявший у окна человек, не поворачивая головы. – Не выходил, потому что не был внутри. Его даже не было в башне, по крайней мере, когда мы ее окружали.

Тут он развернулся и прислонился к стене у окна, но, несмотря на его обычный безразличный вид, им показалось, что лицо его, которое оставалось в тени, было чуть бледнее обычного.

– Я начал о чем-то таком догадываться еще до того, как мы подошли к башне, – сказал он. – Вы заметили, как вспыхнуло или дрогнуло пламя свечи, перед тем как погасло? Я был почти уверен, что это была последняя вспышка огня, которая бывает, когда свеча догорает до конца. А потом я вошел сюда и увидел вот это.

Он указал на стол, и у сэра Уолтера перехватило дыхание. Он мысленно обругал себя за слепоту. Остаток фитиля в подсвечнике явно указывал на то, что она погасла просто от того, что догорела до конца, чем и ввергла его в темноту, по крайней мере, в переносном смысле.

– Тут возникает своего рода математическая задача, – продолжил Фишер, в своей ленивой манере обведя взглядом голые стены, точно там висели невидимые диаграммы. – Человеку, находящемуся в третьем углу, не так-то просто увидеть остальных два, особенно если они находятся у основания равнобедренного треугольника. Прошу прощения, если это звучит как лекция по геометрии, но…

– Боюсь, у нас нет на это времени, – холодно заметил Уилсон. – Если этот человек действительно возвращается, мне нужно немедленно отдать соответствующие приказы.

– Я все же продолжу, – сказал Фишер, откровенно безмятежно рассматривая потолок.

– Я бы попросил вас, мистер Фишер, позволить мне вести мое расследование так, как я считаю нужным, – твердым голосом произнес Уилсон. – Я сейчас здесь главный.

– Да, – мягко ответил Фишер, но со спокойствием, которое почему-то заставило Уилсона поежиться, добавил: – Да. Но почему?

Сэр Уолтер молчал и не сводил с него глаз, потому что еще ни разу не видел своего обычно вялого юного друга таким. Фишер смотрел на Уилсона, глаза его были открыты, но выглядели эти глаза так, будто с них, как с глаз орла, сползла прикрывающая их пленка.

– Почему сейчас именно вы здесь командуете? – спросил он. – Почему именно вы сейчас можете вести расследование так, как считаете нужным? Как случилось, хочу я знать, что рядом с вами не стало старших офицеров, которые могли бы вмешаться в ваши действия?

Никто не проронил ни слова, и никто не знает, как скоро кто-нибудь сумел бы собраться с мыслями и что-то сказать, если бы в этот миг снаружи не донесся звук. Это был тяжелый глухой удар в дверь башни, и в их взволнованном воображении он прозвучал так, будто в дверь стучал сам рок.

Деревянная дверь, скрипнув ржавыми петлями, отворилась под усилием руки, которая в нее постучала, и в башню вошел принц Майкл. Никто не усомнился, что это действительно он. Легкий костюм его, хоть и пообтрепался в приключениях, выглядел элегантно, даже щегольски. А лицо украшала острая бородка, эспаньолка, которая, возможно, появилась там специально для того, чтобы усилить сходство с Наполеоном Третьим, только сам он был намного выше и стройнее своего прототипа. Прежде чем кто-нибудь успел произнести хоть слово, он поразил всех коротким, но грациозным жестом, выражающим гостеприимство.

– Господа, – сказал он, – сейчас это место пребывает в запустении, но я искренне рад приветствовать вас здесь.

Первым пришел в себя Уилсон. Он сделал шаг в сторону гостя.

– Майкл О’Нил, именем короля я арестовываю вас за убийство Фрэнсиса Мортона и Джеймса Нолана. Я обязан предупредить вас, что…

– Нет-нет, мистер Уилсон, – неожиданно ожил Фишер. – Третьего убийства вам не совершить.

Сэр Уолтер Кэри вскочил, с грохотом опрокинув стул.

– Что все это значит?! – начальственным голосом вскричал он.

– Это значит, – ответил Фишер, – что этот человек, Хукер Уилсон, едва заглянув в это окно, выстрелами через пустую комнату убил двух своих товарищей, которые показались в других окнах. Вот что это значит. Если сомневаетесь, посчитайте, сколько раз он должен был выстрелить, а потом пересчитайте, сколько патронов осталось в его револьвере.

Уилсон быстрым движением схватил со стола свое оружие. Но в следующий миг случилось самое неожиданное: принц, который стоял неподвижно, как изваяние, у двери, вдруг с проворством акробата подскочил к столу и молниеносно выдернул револьвер из руки сыщика.

– Собака! – вскричал он. – Ты – английская справедливость, а я – трагедия ирландского народа… Для того чтобы убить меня, ты пришел сюда по пояс в крови своих братьев! Если бы они пали на склонах холма от кровной мести, это все равно назвали бы убийством, но твой грех, возможно, простился бы тебе. Со мной же, невиновным, надлежало покончить торжественно. С долгими речами, при терпеливых судьях, которые выслушали бы мои заявления о невиновности, заметили бы мое отчаяние и не придали бы им значения. Да, вот это я и называю убийством. Но убийство не всегда бывает преступлением. В этом маленьком револьвере осталась одна пуля, и я знаю, кого ей надлежит поразить!

Уилсон стремительно развернулся, но тут же сложился пополам, вскрикнув от боли (Майкл не мог промахнуться, потому что стрелял почти в упор), рухнул на пол и замер.

Вбежавшие полицейские кинулись к нему. Сэр Уолтер стоял молча. А потом, непонятно и устало взмахнув рукой, заговорил Хорн Фишер:

– Вы и в самом деле – воплощение трагедии ирландского народа. Вы были совершенно правы, но потом сами же поставили себя на сторону зла.

Какое-то время лицо принца оставалось совершенно непроницаемым, как у мраморной статуи, а потом глаза его заблестели, в них появилось выражение, напоминающее отчаяние. Вдруг он рассмеялся и швырнул на пол дымящийся револьвер.

– Да, я встал на сторону зла, – сказал он. – Я совершил злодеяние, за которое, наверное, будут прокляты и я, и мои дети.

Хорна Фишера, похоже, не удовлетворило это неожиданное покаяние. Не сводя с него глаз, он лишь негромко произнес:

– О каком злодеянии вы говорите?

– Я помог английскому правосудию, – ответил принц Майкл. – Я отомстил за смерть офицеров вашего короля. Я выполнил работу вашего палача. За это я достоин виселицы.

Он повернулся к полицейским и махнул им рукой, но не с таким видом, будто сдается, а так, будто отдал приказ арестовать себя.


Вот такую историю много лет спустя поведал Хорн Фишер журналисту Гарольду Марчу в маленьком, но уютном ресторане недалеко от Пиккадилли. Он пригласил Марча на обед вскоре после той истории, которую называл «Лицо на мишени», и, естественно, за разговором вспомнили и тот таинственный случай, а после начали обсуждать более ранние воспоминания Фишера о своей жизни и о том, как он пришел к тому, чтобы заниматься делами наподобие загадки принца Майкла. С тех пор Хорн Фишер стал на пятнадцать лет старше, его редкие волосы превратились в залысину, а длинные тонкие руки теперь бездеятельно опускались не от манерности, а больше от усталости и душевной апатии. И историю о том, какое приключение пережил он в Ирландии во времена своей юности, рассказал он лишь потому, что это был первый случай, когда ему довелось столкнуться с настоящим преступлением и узнать, как тесно и страшно преступление может переплетаться с законом.

– Хукер Уилсон был первым преступником, с которым я разговаривал, и он был полицейским, – пояснил Фишер, вертя в руках бокал. – И вся моя последующая жизнь была такой. Это был человек исключительного таланта, может, даже гений, и он заслуживал изучения и как сыщик, и как преступник. И, кстати, его белое лицо и огненно-рыжие волосы как нельзя подходили ему, потому что он был из тех людей, которые холодны, но сгорают от желания славы и известности. Он мог сдержать свой гнев, но не честолюбие. Он проглотил насмешки своих начальников во время первой ссоры, хоть и кипел от негодования, но когда вдруг увидел два силуэта, темнеющие в окнах на фоне зари, он не смог упустить шанс не только отомстить за обиду, но и убрать сразу два препятствия на его пути продвижения по службе. Он был прекрасным стрелком и рассчитывал заставить замолчать обоих, правда, в любом случае улик против него было много. К тому же Нолан едва не выдал его, успев прошептать «Уилсон» и показать в его сторону. Мы тогда подумали, он призывал нас поспешить на помощь товарищу, но на самом деле он называл убийцу. После этого ему не составило труда свалить лестницу, стоящую над ним (человеку на лестнице не так-то просто рассмотреть, что творится внизу или сзади), и самому броситься на землю, изображая еще одну жертву катастрофы.

Однако к его убийственному честолюбию была примешана и настоящая вера не только в свою гениальность, но и в свои теории. Он и в самом деле верил в то, что называл «свежий глаз», и ему действительно нужен был простор для работы «новыми методами». В его взглядах что-то было, но его постигла обычная для таких случаев неудача, потому что даже свежий глаз не видит невидимое. Его теория верна в отношении огородного пугала и лестницы, но не жизни и души. И он грубо просчитался в том, как поступают такие люди, как Майкл, когда слышат женский крик. Самолюбие Майкла, его понятие о чести заставили его сразу же выбежать наружу, ведь этот человек ради любви женщины, не задумываясь, мог бы отдаться в руки английских властей. Называйте это позерством или чем угодно, но он это сделал. Что произошло, когда он увидел девушку, – это уже другая история, мы о том можем никогда не узнать, но, судя по тем рассказам, которые доходили до меня позже, они примирились. Здесь Уилсон ошибся, и все же в его теории о том, что новичок замечает больше и что человек, привычный к обстановке, может слишком хорошо быть с ней знаком, чтобы не заметить даже самое очевидное, была доля истины. Что-то он понимал правильно. Он понимал правильно меня.

– Вас? – удивился Гарольд Марч.

– Я знаю слишком много, чтобы знать хоть что-то, или, по крайней мере, что-то делать, – сказал Хорн Фишер. – И я говорю не только об Ирландии. Я говорю об Англии. О всей системе нашего управления. О той, возможно, единственной системе, которой нами можно управлять. Вы спрашивали, что было дальше с выжившими в той трагедии. Уилсон не умер. Нам удалось заставить его подать в отставку. Но теперь этот мерзкий убийца получает пенсию бóльшую, чем любой герой, когда-либо сражавшийся за Англию. Я сумел спасти Майкла от худшего, но этот совершенно невинный человек был отправлен на каторжные работы за преступление, которого не совершал, и очень нескоро мы смогли найти способ втихомолку вызволить его, для чего даже пришлось кое-где пойти на определенные хитрости. А сэр Уолтер Кэри сейчас премьер-министр своей страны, чего, может, никогда бы не случилось, если бы о том ужасном скандале в его ведомстве стало известно. Это происшествие могло погубить нас всех в Ирландии, а уж для него это точно был бы конец. Но он – старый друг моего отца и всегда относился ко мне почти как к родному сыну. Я слишком тесно связан со всем этим делом, понимаете? Я родился не тем человеком, который мог бы все исправить. Вам, похоже, неприятно это слышать. Вы даже поражены, но меня это нисколько не обижает. Давайте, если хотите, поговорим о чем-нибудь другом. Как вам это бургундское? Я его сам нашел, как и этот ресторан.

И он принялся рассуждать о винах мира, да так учено и цветисто, что иные моралисты сочли бы, что и об этом он знает слишком много.


Месть статуи

Последнее (и довольно бурное) объяснение между Хорном Фишером и Гарольдом Марчем произошло в гостинице на берегу моря, на солнечной веранде, нависшей над мозаикой цветочных клумб и лентой синего моря.

Гарольд Марч подошел к маленькому столику и плюхнулся на стул, в его несколько затуманенных и даже полусонных голубых глазах все еще теплилось подавленное возбуждение. В газете, которую он бросил на стол, можно было найти причину если не всех, то, по крайней мере, многих из охвативших его чувств. Обстановка во всех ведомствах накалилась до предела. Правительство, которое продержалось у власти так долго, что люди уже успели привыкнуть к нему как к наследственной деспотии, стало все чаще слышать в свой адрес обвинения в грубых просчетах и даже финансовых махинациях. Кое-кто заявлял, что эксперимент с превращением восточных областей Англии в сельскохозяйственный регион (как в свое время и предрекал Хорн Фишер) закончился лишь опасными разногласиями с более индустриально развитыми соседями. Особенно громкие протесты вызвали преследования ни в чем не повинных иностранцев, в основном азиатов, которые трудились на научных объектах, недавно появившихся на побережье. Новая сила, поднявшая голову в Сибири, заручившись поддержкой Японии и других могущественных союзников, уже собиралась взяться за решение этого вопроса в интересах своих находящихся за границей подданных, из-за чего в разговорах по всей стране стали все чаще появляться такие слова, как «посол» и «ультиматум». Однако нечто более важное, имеющее для Марча куда больший личный интерес, наполнило его встречу с другом смешанным чувством смущения и негодования.

Возможно, масла в огонь подлило и то, что в ту минуту обычно вялый и бездеятельный Фишер вел себя непривычно оживленно. Обычно Марч представлял его себе бледным лысоватым джентльменом, полысевшим да и постаревшим преждевременно. Помнился он ему, в первую очередь, как человек, который языком бездельника высказывал суждения пессимиста. Даже сейчас Марч не был уверен, являлась ли перемена в его друге всего лишь попыткой изобразить безоблачное счастье, или виной тому стал эффект, присущий любому морскому курорту (когда цвета кажутся чище, а очертания четче), который как-то по-особенному выделился на фоне морской голубизны. Но в петлицу Фишера был вставлен цветок, и его друг мог поклясться, что тростью своей он помахивал с развязным видом задиры. В то время как над всей Англией сгущались самые мрачные тучи, этот пессимист, похоже, был единственным человеком, пребывающим в безоблачном настроении.

– Послушайте, – резко произнес Гарольд Марч, – вы всегда были бесконечно дороги мне как друг, и ничьей дружбой я так не гордился, как дружбой с вами, но мне просто необходимо облегчить душу. Чем больше я узнаю, тем труднее мне понять, как все это можете терпеть вы. Но, поверьте, я больше этого терпеть не намерен.

Хорн Фишер посмотрел на него серьезно и внимательно, но так, будто пытался рассмотреть что-то далекое.

– Вы знаете, что всегда нравились мне, – спокойно сказал он. – Но помимо этого я испытываю к вам уважение, что не всегда одно и то же. Вы, вероятно, догадываетесь, что мне нравится очень много людей, которых я не уважаю. Может быть, это моя трагедия, может быть, вина. Но вы на них совсем не похожи, и я вам обещаю: я никогда не стану сохранять с вами отношения, потому что вы мне нравитесь, если для этого потребуется пожертвовать моим к вам уважением.

– Мне известно ваше благородство, – немного помолчав, сказал Марч, – и все же, вы миритесь со всем неправедным и даже потворствуете ему. – Потом, еще помолчав, добавил: – Помните, как мы первый раз встретились, когда вы рыбачили на ручье? Перед той историей с мишенью? А помните, как вы сказали тогда, что большого зла не будет, если взорвать к чертовой матери весь этот клубок, именуемый обществом?

– Да, и что? – спросил Фишер.

– Ничего, просто я собираюсь это сделать, – сказал Гарольд Марч. – И я подумал, что стоит предупредить вас об этом. Я долго не верил, что все действительно так плохо, как вы говорили. Но я никогда не думал, что смог бы выдержать все это, если бы знал столько, сколько знаете вы, если вы, конечно, в самом деле столько знаете. Короче говоря, у меня тоже есть совесть, а теперь наконец у меня появился еще и шанс что-то сделать. Меня назначили руководителем крупной независимой газеты и дали карт-бланш. Мы собираемся ударить из всех пушек по коррупции.

– Это, надо полагать… Аттвуд, – подумав, сказал Фишер. – Лесопромышленник. Он хорошо знает Китай.

– Он хорошо знает Англию, – упрямым голосом произнес Марч. – А теперь и я кое-что знаю, и мы не станем больше ничего замалчивать. Наш народ имеет право знать, как этой страной правят… Вернее будет сказать, как ее губят. Наш лорд-канцлер живет подачками ростовщиков и вынужден плясать под их дудку, иначе ему пришлось бы признать себя банкротом, причем это банкротство самого нехорошего толка – карточные долги, актрисы и так далее. Премьер-министр сейчас отмывается от дела с бензиновыми контрактами и еще не скоро отмоется. Министр иностранных дел – законченный алкоголик и наркоман. Когда ты открыто говоришь это о человеке, который может послать тысячи англичан на бессмысленную смерть, тебя обвиняют в том, что ты переходишь на личности. Если же какой-нибудь несчастный машинист напивается и губит тридцать-сорок душ, а ты об этом расскажешь, тут никто ничего личного не увидит! Машинист – не личность.

– Я с вами полностью согласен, – сдержанно произнес Фишер. – Вы совершенно правы.

– Но если вы с нами согласны, почему же, черт возьми, вы не с нами?! – горячо вскричал его друг. – Если думаете, что это правильно, почему сами не поступаете правильно? Как страшно думать, что человек с вашими возможностями просто-напросто не дает свершиться переменам!

– Мы об этом не раз говорили, – тем же спокойным голосом произнес Фишер. – Премьер-министр дружит с моим отцом. Министр иностранных дел женат на моей сестре. Канцлер казначейства – мой двоюродный брат. Я упоминаю о своих родственных связях лишь по одной причине. Дело в том, что сейчас у меня необычно хорошее настроение. И дело не в море и не в солнце. Меня охватило совершенно незнакомое мне радостное чувство, ощущение счастья, которого я не испытывал никогда раньше.

– Дьявол, вы можете выражаться яснее?

– Я стал гордиться своей семьей, – сказал Хорн Фишер.

Гарольд Марч уставился на него округлившимися голубыми глазами и был, похоже, до того озадачен, что даже не нашелся, что сказать. Фишер, как обычно, лениво откинулся на спинку стула и с улыбкой продолжил:

– Дорогой друг, позвольте и мне в свою очередь задать вам вопрос. Вы намекаете на то, что все рассказываемое вами о моих несчастных родственниках мне известно. Это так. Но неужели вы предполагаете, что Аттвуд ничего этого не знал? Неужели считаете, что он не догадывался о том, что вы – именно тот человек, который начнет говорить об этих вещах, когда у него появится такая возможность? Почему Аттвуд, так сказать, снял с вас намордник именно сейчас, после стольких лет? Я знаю ответ на этот вопрос. Я много чего знаю, даже слишком много. Вот поэтому я наконец стал гордиться своей семьей, о чем уже имел честь заявить.

– Но почему? – как будто из последних сил повторил Марч.

– Канцлером я горжусь потому, что он проигрался в пух и прах, министром иностранных дел – потому что он пил, а премьером – оттого что он комиссионные за какой-то контракт положил себе в карман, – твердым голосом произнес Фишер. – Я ими горжусь, потому что они все это делали, и их можно в этом обвинить, и они знают, что их можно в этом обвинить, но продолжают твердо стоять на своем. Я снимаю перед ними шляпу, потому что они, не побоявшись шантажа, отказались погубить эту страну ради спасения себя. Я приветствую их, как приветствовал бы тех, кто идет в бой, зная, что не вернется.

Помолчав, он продолжил:

– И бой состоится. Это не метафора. Мы так долго играли по правилам иностранных финансистов, что теперь нас ждет либо война, либо крах. Даже люди, обычные селяне и горожане, и те уже начинают подозревать, что их ведут к гибели. Это и есть причина тех прискорбных событий, о которых пишут в газетах.

– Причина волны преступлений против выходцев с востока? – спросил Марч.

– Причина волны преступлений против выходцев с востока заключается в том, – сказал Фишер, – что финансисты целенаправленно ввели в эту страну китайскую рабочую силу для того, чтобы довести до голода и нищеты рабочих и крестьян. Наши несчастные политики слишком часто шли на уступки, и теперь от них требуют такой уступки, которая равносильна приказу поголовно истребить всех наших бедняков. Если мы не вступим в бой сейчас, мы уже никогда не поднимем голову. Им хватит недели, чтобы привести Англию к экономическому упадку. Но сейчас мы готовы вступить в бой. Я не удивлюсь, если через неделю последует ультиматум, а черед две – вторжение. Да, нам очень мешают наши обычные беды: коррупция и трусость. На западе страны неспокойно, на него нельзя полагаться даже в военном отношении. Ирландские полки, которые по новому соглашению должны поддерживать нас, близки к мятежу, поскольку, разумеется, и в Ирландии насаждается этот чертов азиатский капитализм. Но сейчас все это должно прекратиться. Если правительство успеет вовремя донести им послание о поддержке, им удастся собраться до того, как на наши берега высадится враг. Моя бедная семейка наконец-то возьмется за оружие. И вполне естественно, что если их полстолетия преподносили как модель совершенства, все их грехи им тут же вспомнятся, как только они поведут себя как мужчины первый раз в своей жизни. Поверьте, Марч, я знаю их вдоль и поперек, и я знаю, что все они – герои. Каждый из них заслуживает памятника с выбитыми на пьедестале словами, как те, что были сказаны благороднейшим из разбойников Французской революции: «Que mon nom soit fletri; que la France soit libre»[18].

– Боже правый! – вскричал Марч. – Будет когда-нибудь конец вашим противоречиям?!

Какое-то время Фишер молчал, глядя своему другу прямо в глаза, а потом заговорил снова, и голос его зазвучал чуть тише.

– Вы думали, что на душе у них нет ничего, кроме зла? – мягко произнес он. – Вы думали, я не нашел ничего, кроме грязи в глубинах тех морей, куда закинула меня судьба? Поверьте, чтобы узнать лучшие качества человека, нужно сперва узнать его худшие стороны. Невозможно понять странной души человека, если его представляют как безупречную восковую фигуру, которая ни разу не посмотрела вслед женщине или не знает значения слова «взятка». Даже во дворце можно жить правильно, даже в парламенте иногда можно жить, время от времени пытаясь жить правильно. Это так же верно для всех этих богатых дураков и негодяев, как и для любого разбойника или карманного воришки без гроша за душой. Одному Богу известно, как они старались быть правильными. Одному лишь Богу известно, что может вынести совесть и не зачерстветь, или как человек, потерявший честь, будет стараться сохранить душу.

Снова воцарилась тишина. Марч сидел, глядя в стол, а Фишер устремил взгляд на море. А потом Фишер ни с того ни с сего вскочил и в своей новой манере энергично и даже воинственно схватил трость и шляпу.

– А знаете что, дружище, – воскликнул он, – давайте-ка мы с вами заключим сделку! Прежде чем вы возьметесь отстаивать интересы Аттвуда, приезжайте к нам и поживите с нами недельку, узнаете, что мы на самом деле из себя представляем. Я имею в виду «Кучку преданных», ранее известных как «Старая банда», а также как «Дурная компания». На самом деле нас всего лишь пятеро, тех, кто держится вместе и организует национальную оборону. Живем мы вместе, гарнизоном, в старой полуразвалившейся гостинице в Кенте. Приезжайте, увидите, чем мы действительно занимаемся и что еще нужно сделать, и после этого вынесете нам приговор. Ну, а потом – с неизменной любовью и расположением к вам – черт с вами, пишите, что хотите!

Вот как получилось, что за неделю до начала войны, когда события стали происходить с быстротой молнии, Гарольд Марч оказался в небольшой по-родственному сплоченной компании людей, которых собирался смешать с грязью. Для людей их уровня жили они достаточно просто, в старой, окруженной наводящим тоску садом, краснокирпичной гостинице, фасад которой почти полностью скрыт под плющом. Позади гостиницы сад уходил по очень крутому склону вверх, где вдоль хребта проходила дорога. Там была и тропинка, которая ломаной линией под острыми углами шла наверх, часто сворачивая из стороны в сторону посреди вечнозеленых растений, которые выглядели до того мрачно, что впору их было называть «вечно черными». По склону кое-где были расставлены статуи, которые в полном соответствии с канонами садово-парковой красоты восемнадцатого века были холодно безобразны. Целый ряд их выстроился еще и у подножия склона, напротив задней двери. Эта незначительная подробность обратила на себя внимание Марча только потому, что о ней было упомянуто во время его первого разговора с одним из министров.

Министры оказались намного старше, чем он ожидал. Премьер-министр уже не выглядел как мальчишка, хоть все еще был похож на младенца. Только младенец этот, с мягкими седыми волосами, был стар и благообразен. Все в нем казалось мягким, даже манера говорить и походка, и вдобавок выглядел он так, будто главной его функцией был сон. Те, кто подолгу оставались с ним наедине, видя, что глаза его все время умиротворенно закрыты, умолкали в растерянности и чуть ли не вздрагивали от неожиданности, если вдруг в наступившей тишине замечали, что глаза эти широко открыты и внимательно следят за собеседником. И была, по крайней мере, одна-единственная вещь в мире, которая могла в любое время заставить старика открыть глаза, которая его по-настоящему интересовала, это его увлечение – старинное холодное оружие, особенно восточное, и он мог часами говорить о дамасской стали и арабском стиле боя на мечах.

Лорд Джеймс Херриес, канцлер казначейства, был невысоким темноволосым крепким мужчиной с темно-желтым лицом. Держался он, как правило, угрюмо, что выглядело довольно странно, поскольку он имел привычку носить только изысканные костюмы, а в петлице его неизменно красовался пышный цветок. Если кто-то и считал его не более чем именитым прожигателем жизни, то такая точка зрения была недалека от истины. Однако самой большой загадкой оставалось то, как человек, живший себе в удовольствие, мог получать от этого так мало удовольствия.

Сэр Дэвид Арчер, министр иностранных дел, был единственным из них, кто пробился наверх своими силами, и среди них лишь он один был похож на аристократа. Он был высок, статен, красив и носил бородку с проседью. Можно добавить, что у него были седые курчавые волосы, спереди они даже расходились в два непослушных завитка, которые торчали надо лбом, и человеку, наделенному воображением, могло показаться, будто они подрагивают, как усики какого-то гигантского насекомого, или шевелятся в одном ритме с беспокойными густыми бровями над очень усталыми глазами. Министр никогда не скрывал, что нервничает, каковой бы ни была причина.

– Вам знакомо настроение, когда человек может закричать, увидев неровно лежащий половой коврик? – спросил он у Марча, когда они прогуливались в саду позади дома вдоль ряда грязных статуй. – У женщин оно бывает, когда они слишком много работают. Я в последнее время, конечно же, тоже работал весьма напряженно. Меня просто бесит, когда Херриес сдвигает набок свою шляпу… Дрянная привычка корчить из себя жизнерадостного малого. Иногда, клянусь вам, я готов сбить ее у него с головы… Эта статуя Британии сто´ит не ровно, видите? Она немного наклонена вперед, будто эта дама сейчас опрокинется. Только эта чертова штуковина все никак не опрокидывается! Ее вон там железной скобой укрепили. Не удивляйтесь, если однажды ночью я приду сюда и собью ее к чертовой матери.

В молчании они прошли еще несколько шагов по тропинке, а потом министр продолжил:

– Странно, что такие мелочи могут так сильно раздражать, когда тебе нужно думать о вещах куда более серьезных. Лучше нам вернуться и взяться за работу.

Хорн Фишер явно был привычен к нервозности Арчера и фатовству Херриеса и абсолютно уверен в их теперешней твердости, он не злоупотреблял их временем и вниманием, а также старался лишний раз не беспокоить и премьер-министра, которого все же убедил доверить важные документы с приказами западным армиям не такому колоритному, но более серьезному человеку – своему дяде Хорну Хьюитту, довольно бесцветному деревенскому сквайру, бывшему военному, который при комитете выполнял функции военного советника. Ему было поручено доставить правительственное обращение, а вместе с ним и военные планы близкому к мятежу командованию западными силами. На него была возложена задача и поважнее – сделать так, чтобы бумаги эти не попали в руки врага, который в любую минуту мог появиться с востока. Когда этот военный чиновник получал распоряжения, кроме него в комнате присутствовал лишь один человек – полицейский чиновник, доктор Принс, некогда полицейский врач, а теперь известный сыщик, которого откомандировали в старую гостиницу для охраны политиков. Сей господин носил большие очки, и с квадратной физиономии его не сходило выражение, говорящее о том, что рот его на замке, и не будет открыт до тех пор, пока не последует соответствующее указание. Более никто не разделял их уединения, кроме владельца гостиницы, неприветливого вида господина родом из Кента с вечно недовольным лицом, пары слуг и камердинера лорда Джеймса Херриеса – молодого шотландца по фамилии Кэмпбелл, который выглядел намного внушительнее своего желчного хозяина: у него были каштановые волосы и вытянутое строгое лицо с крупными, но приятными чертами. В этом доме, пожалуй, он единственный знал свое дело.

Проведя примерно четыре дня среди участников неформального комитета, Марч начал испытывать какое-то странное почтение к этим фантасмагорическим личностям, продолжающим дерзко и самоуверенно вести свою линию, невзирая на нависшую грозной тучей опасность, как будто это были какие-то горбуны и калеки, оставленные защищать покинутый город. Все напряженно работали, он и сам сидел у себя в комнате за письменным столом с пером в руке, когда дверь отворилась, и вошел Хорн Фишер, экипированный по-походному. Ему показалось, что Фишер был немного бледен. Через секунду этот господин закрыл за собой дверь и тихо произнес:

– Случилось худшее. Или почти худшее.

– Началось! – воскликнул Марч, резко выпрямившись. – Они все-таки вторглись…

– Я знал, что вторжение неизбежно, – хладнокровно сказал Фишер. – Да, они высадились, но это не худшее из того, что могло случиться. Худшее то, что у нас не умеют хранить тайн, даже в нашей маленькой крепости. Признаюсь, меня это потрясло, хотя, надо полагать, ничего сверхъестественного здесь нет. В конце концов, я был в восторге, полагая, что среди политиков нашлись трое честных людей, так что стоит ли мне так уж удивляться, если их оказалось всего двое?

Он задумчиво помолчал, а потом снова заговорил таким тоном, что Марчу было трудно определить, сменил ли он тему или продолжает.

– Вначале трудно поверить, что такой человек, как Херриес, который уже насквозь пропитался пороком, мог сохранить какие-то остатки совести. Но при этом я заметил одну интересную вещь. Патриотизм – не первая из добродетелей. Патриотизм превращается в пруссачество, если делать вид, что это главнейшая добродетель. Иногда в ряду добродетелей патриотизм занимает последнее место. Тот, кто не продаст родину, может быть мошенником или совратителем. Но кто знает?

– Так что же делать?! – голосом полным негодования воскликнул Марч.

– Бумаги дяди надежно спрятаны, – ответил Фишер. – Сегодня вечером он отсылает их на запад. Но кто-то пытается добраться до них. Кто-то снаружи, но, боюсь, не без помощи кого-то внутри. Все, что я могу пока сделать, – попытаться помешать тому, кто снаружи, для этого мне придется уйти, что я и делаю. Вернусь, думаю, через сутки. Пока меня не будет, я хочу, чтобы вы присматривали за этими людьми и попытались, по возможности, выяснить что к чему. Au revoir.

Фишер вышел, спустился по лестнице, и вскоре Марч через окно увидел, как он оседлал мотоцикл и укатил в сторону соседнего города.

Под утро Марч сидел за столом у окна в общем зале старой гостиницы, месте обычно довольно темном из-за того, что стены его были обшиты дубовыми панелями, но тогда необычно чистое утро наполнило его белым светом – последние две или три ночи луна светила удивительно ярко. Сам он находился несколько в тени, поскольку сидел у окна в самом углу, поэтому лорд Джеймс Херриес, торопливо вошедший в зал из сада позади дома, не заметил его. Лорд Джеймс схватился за спинку стула, как будто чтобы успокоиться, а потом резко сел за стол, на котором еще стояли остатки чьего-то ужина. Он налил себе стакан бренди и выпил. Сидел министр к Марчу спиной, но его желтое лицо, отражающееся в круглом зеркале на стене, имело такой оттенок, будто его поразил какой-то страшный недуг. Как только Марч пошевелился, он вскочил и стремительно развернулся.

– Боже мой! – воскликнул он. – Вы видели, что снаружи творится?

– Снаружи? – повторил Марч и посмотрел через плечо на сад.

– Да идите же, сами посмотрите! – со злостью вскричал Херриес. – Хьюитт убит, а бумаги похищены! Только и всего!

Он снова развернулся и рухнул на стул, его квадратные плечи затряслись. Гарольд Марч бросился в сад со статуями.

Первым, что он увидел, был доктор Принс, сыщик, который внимательно рассматривал через очки что-то на земле. Вторым было то, что он рассматривал. Даже после того потрясения, которое он испытал, услышав страшную весть, зрелище это его поразило.

Чудовищная каменная женская фигура, олицетворяющая Великобританию, лежала на тропинке лицом вниз, а из-под нее, как лапки раздавленной мухи, торчали рука в белом манжете и нога в брюках цвета хаки, а еще безошибочно узнаваемые песочно-серые волосы несчастного дяди Хорна Фишера. Вокруг были лужи крови, конечности трупа успели закоченеть.

– Может, это случайность?.. – наконец обрел дар речи Марч.

– Как же! Случайность… – хриплым голосом повторил Херриес, который выбежал из гостиницы следом за ним и теперь стоял рядом, пытаясь унять дрожь. – Бумаги исчезли, вы слышите? Он сорвал с трупа куртку и вырезал из внутреннего кармана бумаги. Вон она валяется на склоне, видите большой разрез?

– Одну минутку, – негромко произнес сыщик. – Тогда, выходит, у нас загадка. Убийца мог каким-то образом обрушить на него статую, что он, похоже, и сделал, но я сомневаюсь, что он смог бы так просто снова ее поднять. Я пробовал, тут и троим не справиться. Если было так, как вы говорите, убийца сначала убил его при помощи статуи – свалил ее, когда он проходил мимо, потом снова ее поднял, вытащил труп и снял с него куртку. После чего положил его обратно в ту же позу и аккуратно снова накрыл статуей. Нет, это физически невозможно! А как иначе он мог раздеть человека, придавленного каменной скульптурой? Это фокус почище того, когда человек со связанными руками снимает пиджак.

– А что если он сначала снял с него куртку, а потом обрушил статую? – предположил Марч.

– Для чего? – быстро спросил Принс. – Если он уже убил его и завладел бумагами, он бы бежал отсюда со всех ног, только б его и видели. Зачем ему было возиться в саду, подкапывая подножия статуй. К тому же… О! А это кто, там наверху?

Высоко над ними на краю склона на фоне неба темнела человеческая фигура, до того длинная и тонкая, что было в ней что-то паучье. Над темным силуэтом головы торчали два выступа, похожие на рога, и те, чьи взгляды в тот миг были устремлены на него, могли поклясться, что рога эти шевелились.

– Арчер! – вдруг зло закричал Херриес и, прибавив пару крепких выражений, позвал его вниз.

При первом крике фигура подалась назад, взмахнув при этом руками, да так неестественно и резко, что движение это можно было принять за безумный танец. Однако в следующую секунду человек, похоже, передумал убегать и стал спускаться вниз по ломаной тропинке, но явно с неохотой, потому что с каждым шагом движения его становились все медленнее и медленнее. Марчу тут же вспомнилось, как этот человек рассуждал о том, что мог бы посреди ночи в припадке безумия явиться сюда и разрушить каменную фигуру. Он даже представил себе, как этот маньяк, совершив расправу над статуей, поднялся бы, пританцовывая в своей странной манере, на вершину холма, чтобы посмотреть на дело рук своих. Однако жертвой расправы был не только холодный камень.

Когда человек наконец спустился на садовую дорожку, где лунный свет полностью озарил его лицо и фигуру, шаги его сделались совсем медленными, но шел он спокойно и безо всякого страха.

– Ужасно! – произнес он. – Я все видел. Сверху. Я гулял по гребню горы.

– Что вы видели? Убийство? – быстро спросил Марч. – Или это был несчастный случай? Я имею в виду, вы видели, как упала статуя?

– Нет, – ответил Арчер. – Я видел упавшую статую.

Принс, похоже, почти не прислушивался к разговору. Его взгляд был прикован к предмету, лежавшему в паре шагов от трупа. Это был ржавый железный штырь, загнутый на одном конце.

– Я не могу понять одного, – сказал он. – Откуда здесь столько крови. Череп бедолаги не раздавлен, у него, скорее всего, сломана шея. Но кровь тут, похоже, хлестала фонтаном, как будто ему артерии перерезало. Я тут подумал, если бы каким-то другим инструментом… этой железякой, например… Хотя даже она недостаточно острая для этого. Я полагаю, никто из вас не знает, что это?

– Я знаю, что это, – сказал Арчер глухим, но немного взволнованным голосом. – Эта штука мне по ночам в кошмарах являлась. Это железный зажим или подпорка с пьедестала. Она поддерживала статую, чтоб та не упала. Может, я ошибаюсь, но она всегда там из камня торчала. Наверное, выломалась, когда статуя рухнула.

Доктор Принс кивнул, но продолжал рассматривать лужи крови и железный прут.

– Все-таки, здесь что-то не так, – наконец сказал он. – За всем этим чувствуется загадка. А, может, не «за», а «под». Чутье меня никогда не подводило. Нас четверо, если вместе наляжем, сможем поднять это надгробие.

Все сгрудились вокруг лежащей скульптуры, в тишине слышалось лишь тяжелое дыхание. Через минуту раскачивания и напряженной работы восьми рук огромная резная каменная колонна откатилась в сторону, открыв лежащее под ней лишь в рубашке и брюках тело. У доктора Принса даже очки как будто расширились и озарились еле сдерживаемым удивлением, как огромные глаза, потому что их взорам открылось не только само тело. Во-первых, стал виден глубокий длинный разрез, пересекающий яремную вену несчастного Хьюитта. Возликовавший доктор тут же постановил, что рана нанесена острым, как бритва, металлическим предметом. Во-вторых, прямо под склоном лежали три сверкающих стальных обломка, каждый почти фут в длину: один с острым концом и один – с изумительно отделанным драгоценными камнями эфесом, или рукояткой. Это, несомненно, был восточный кинжал и такой длинный, что его можно было бы назвать мечом, только клинок его был необычно загнут. На конце его были видны несколько пятен крови.

– Понятно, откуда здесь кровь, но почему только на конце? – задумчиво произнес доктор Принс. – Но наверняка это и есть орудие убийства. Разрез был нанесен орудием именно такой формы. Возможно, и карман куртки был вспорот им же. Наверное, негодяй обрушил статую, чтобы придать значение своему поступку.

Марч ничего не сказал, он зачарованно разглядывал необычные камни, украшавшие странную рукоятку. И возможное значение их жутким кроваво-красным рассветом озарило его разум. Это были обломки редкого восточного оружия, и у него в голове всплыло имя, с которым его память связывала старинное восточное оружие. Лорд Джеймс как-то рассказал ему о своем тайном увлечении… и все же одно с другим не укладывалось у него в голове.

– Где премьер-министр?! – вдруг выкрикнул Херриес, и голос его чем-то напомнил лай собаки, увидевшей что-то неожиданное.

Доктор Принс повернул на него свои большие очки и хмурое лицо, которое выглядело мрачнее, чем когда-либо.

– Я искал его, но не смог найти, – сказал он. – Сразу, как только обнаружил, что бумаги исчезли. Ваш слуга, Кэмпбелл, обыскал весь дом, но тоже впустую.

Вновь воцарилась тишина, которая оборвалась новым восклицанием Херриеса, которое, впрочем, прозвучало уже совсем с другой интонацией.

– Больше его можно не искать, – произнес он. – Вон он сам идет, с вашим другом Фишером. Смотрите, выглядят, будто только что с дороги.

И правда, по садовой дорожке к ним приближались Фишер, весь в пыли, на брюках – грязь, лоб оцарапан, как будто шипами колючего куста, и великий седовласый государственный деятель, похожий на младенца любитель восточного оружия и фехтования. Внешне Марч их узнал сразу, но выражение их лиц и то, как они держались, оставалось для него загадкой, что делало весь этот кошмар еще более жутким и нелепым. Чем внимательнее он к ним присматривался, пока они молча слушали рассказ сыщика, тем более странным казалось ему их поведение: Фишера смерть дяди вроде расстроила, но совсем не удивила, а старший из мужчин так и вовсе откровенно был погружен в какие-то свои мысли. Но ни первый, ни второй будто и не думали о том, чтобы начать поиски скрывшегося шпиона и убийцы, хоть важность похищенных им документов была огромной. Когда полицейский отправился решать этот вопрос, звонить и писать рапорт, когда Херриес ушел обратно в гостиницу, вероятно, к своей бутылке бренди, а премьер-министр устало побрел в сторону удобного кресла, стоящего в другой части сада, Хорн Фишер повернулся к Гарольду Марчу и заговорил, глядя ему прямо в глаза:

– Мой друг, – сказал он, – я хочу, чтобы вы поехали со мной. Немедленно. Здесь я больше никому не доверяю так, как вам. Ехать придется почти весь день, и до наступления темноты все равно ничего делать нельзя, так что обсудим все по дороге. Но я хочу, чтобы вы были рядом – я думаю, настал мой час.

Марч и Фишер сели на мотоциклы и первую половину дня ехали вдоль берега на восток, не имея возможности разговаривать из-за грохота двигателей этих неудобных машин. Но когда за Кентербери они выехали на равнины восточного Кента, Фишер сделал остановку в одном приятном маленьком пабе на берегу сонной речушки, где они и сели перекусить, выпить и поговорить в первый раз за всю поездку. День был свежим и чистым, в лесу неподалеку пели птицы, и солнце падало прямо на деревянную скамью и стол, за которым они сидели. Но каким бы ярким ни был свет, лицо Фишера выглядело таким мрачным, каким еще не было никогда.

– Прежде чем мы продолжим путь, – сказал он, – мне нужно вам кое-что сказать. Мы с вами вместе повидали немало тайн и распутали не одну загадку, поэтому будет правильно, если именно вы доведете до конца и это дело. Но рассказ о смерти моего дяди мне придется начать с другого конца, с того времени, когда мы с вами только становились сыщиками. Я опишу вам каждый шаг логической цепочки, если хотите, только сам я узнал истину не с помощью дедукции. Сначала я расскажу вам саму истину, потому что мне она была известна с самого начала. Если к остальным делам я подходил снаружи, то в этом случае я находился внутри. Я сам был центром и началом всего.

Что-то в полуопущенных веках и серьезных серых глазах друга вдруг потрясло Марча, кольнуло в самое сердце, и он в отчаянии воскликнул: «Не понимаю!» – как восклицает тот, кто боится, что все понял. Какое-то время было слышно лишь счастливое щебетание птиц, а потом Хорн Фишер спокойно произнес:

– Это я убил своего дядю. Если вам этого мало, это я похитил его государственные бумаги.

– Фишер! – сдавленным голосом выдавил его друг.

– Прежде чем мы расстанемся, позвольте мне все вам объяснить, – продолжил Фишер. – И чтобы вам было понятнее, я буду говорить так, будто это одна из обычных историй, которыми мы с вами занимались раньше. Итак, в этом деле имеются две главные загадки, верно? Первая: как убийце удалось снять с трупа куртку, если тот был придавлен к земле такой огромной тяжестью? Вторая, меньшая и не такая уж неразрешимая: почему у кинжала, которым перерезали горло, только на конце было несколько пятнышек крови, почему все лезвие не было в крови? На первый вопрос я отвечу легко. Хорн Хьюитт сам снял куртку до того, как был убит. Можно даже сказать, он ее снял для того, чтобы быть убитым.

– Это, по-вашему, объяснение?! – воскликнул Марч. – Ваши слова бессмысленнее фактов.

– Перейдем к следующим фактам, – продолжил Фишер все тем же бесстрастным голосом. – На лезвии кинжала нет крови Хьюитта, потому что Хьюитт был убит не этим оружием.

Марч удивился:

– Но ведь доктор совершенно точно определил, что рана была нанесена именно этим кинжалом!

– Прошу прощения, – возразил Фишер, – но он не говорил, что рана была нанесена именно этим клинком. Он сказал, что она была нанесена клинком подобной формы.

– Но как раз форма-то у него необычная, даже исключительная, – заметил Марч. – Невозможно представить, что могло случиться такое неимоверное совпадение, чтобы…

– Однако оно случилось, – задумчиво произнес Хорн Фишер. – Самое удивительное в совпадениях то, что они иногда случаются. По самому неимоверному совпадению в мире, по такому совпадению, которое бывает раз на миллион, случилось так, что еще один кинжал точно такой же формы оказался в том же саду в то же самое время. В какой-то мере это объясняется тем фактом, что это я принес туда оба кинжала… Но, дружище, неужели вы до сих пор так и не поняли, что это означает? Сопоставьте факты: два совершенно одинаковых клинка, сброшенная куртка. Думаю, вам поможет, если вы припомните тот факт, что я вообще-то не хладнокровный убийца.

– Дуэль! – прозрел Марч. – Ну разумеется! Я должен был догадаться. Но кто же тот шпион, который выкрал бумаги?

– Шпион, выкравший бумаги, – мой дядя, – ответил Фишер. – Вернее, он пытался их выкрасть, когда я остановил его… Единственным возможным способом. Бумаги, которые должны были отправиться на запад, чтобы вернуть преданность наших друзей, бумаги, в которых им сообщался план отражения нападения противника, уже через несколько часов оказались бы в руках врага. Что я мог сделать? Сообщить о предательстве одного из наших четырех друзей означало бы сыграть на руку вашему другу Аттвуду, что привело бы к панике и в конечном итоге к рабству. Но еще, может быть, сыграло определенную роль и то, что человек, которому за сорок, подсознательно испытывает желание умереть так, как он жил, и мне, в каком-то смысле, захотелось унести с собой в могилу все свои тайны. Кто знает, возможно, если у человека есть любимое занятие, с годами оно становится только крепче, а моим любимым занятием было молчание. Наверное, я чувствую, что убил брата своей матери, но я спас ее имя. Короче говоря, я выбрал именно то время, когда вы все спали, а он вышел в сад. В лунном свете мне были прекрасно видны все каменные статуи, да я и сам был, как ожившая статуя. Не узнавая своего голоса, я обвинил его в измене и потребовал вернуть бумаги. Когда он отказался, я заставил его выбрать один из двух кинжалов. Эти кинжалы были среди тех, что прислали премьер-министру на оценку – он же, как вы знаете, коллекционер. Это был единственный парный набор, который мне удалось найти. А дальше мы вышли на тропинку и стали драться под статуей Британии. Это был сильный человек, но на моей стороне было превосходство в технике. Его кинжал задел мой лоб почти в тот же миг, когда мой пронзил его шею. Он повалился на статую, как Цезарь под изваяние Помпея, и схватился за железную подпорку. Кинжал его был уже сломан. Как только я увидел кровь, хлещущую из его смертельной раны, я будто очнулся. Бросив свой кинжал, я кинулся к нему, чтобы поднять. Я склонился над ним, и тут все произошло слишком быстро, чтобы я мог понять, что случилось. Не знаю, то ли железный прут был уже разъеден ржавчиной, то ли он своей звериной силой просто вырвал его из камня, но эта штука оказалась у него в руке, и он в предсмертной агонии полоснул им меня по голове, когда я безоружный упал на колени рядом с ним. Пытаясь уклониться от удара, я посмотрел вверх и увидел наклоненную гигантскую Британию, которая нависла надо мной, как носовая фигура корабля. В следующую секунду она наклонилась чуть ниже, и мне показалось, что все небо разом со звездами наклонилось вместе с ней. В следующую секунду небо точно перевернулось, а в следующую – я уже стоял в безмолвном саду и смотрел на груду костей и камня, которые вы видели сегодня. Он вырвал последнюю опору, которая поддерживала богиню Британии. Она пала и в падении раздавила собой предателя. Я развернулся и бросился к куртке, в которой, как я знал, был зашит пакет. Вспорол кинжалом карман, и по садовой дорожке бросился наверх, где меня ждал мотоцикл. У меня были причины торопиться, но когда я бежал, я ни разу не обернулся посмотреть на статую и тело, и, думаю, что бежал я от этой страшной аллегории.

А потом я сделал все то, что должен был сделать. Всю ночь и утро, а потом и днем я мчался по городам и весям южной Англии, точно выпущенная пуля, пока не доехал до западного военного штаба, где началась беда. И приехал как раз вовремя. Я сумел, так сказать, объявить во всеуслышание, что правительство не предало их и что их ждет поддержка, если они двинутся на восток против врага. Нет времени рассказывать вам все подробно, но, поверьте, это был величайший день в моей жизни. Триумф, настоящее факельное шествие, в котором факелы могли быть горящими головнями в руках бунтовщиков. Мятежное настроение испарилось, люди Сомерсета и западных графств вышли на улицы, заполонили площади. Это были те же люди, которые умирали с Артуром и стояли насмерть с Альфредом. Ирландские полки присоединились к ним после бурной сцены и вместе они двинулись на восток, распевая древние фенианские[19] песни. Там было все, что есть непостижимого в том мрачном смехе, с которым эти люди, даже идя плечом к плечу с англичанами защищать Англию, в один голос орали во все горло: «На высоком на помосте стояли три благородных гостя… А над ними три петли из английской конопли». Но дальше там было: «Боже, спаси Ирландию», и не было никого, кто не подхватил бы этот припев.

Однако этим моя миссия не ограничивалась. Я доставил планы не только обороны, но и по счастливой случайности попавшие ко мне планы самого вторжения. Я не стану утомлять вас тонкостями стратегии, скажу только, что нам стало известно, куда выдвинул враг крупную батарею тяжелых орудий, которая должна прикрывать все его перемещения. И хоть наши западные друзья не поспеют вовремя, чтобы перехватить основной кулак противника, они могут вывести на позиции свою дальнобойную артиллерию и обстрелять их батарею, если будут точно знать, где она дислоцирована. Они вряд ли это узнают, если кто-нибудь не подаст им какой-нибудь знак, но я почему-то уверен, что кто-либо это обязательно сделает.

С этими словами он встал из-за стола, они снова сели на свои машины и продолжили путь на восток в сгущающиеся вечерние сумерки. Перепады ландшафта повторялись в плоских лентах облаков, и последние краски дня все еще цеплялись за горизонт. Полукруг последних холмов оставался все дальше и дальше за их спинами, и вдруг далеко впереди они увидели линию моря, покрытую пеленой тумана. Но она была не яркой, лазурной, как та, что была видна с солнечной веранды, а мрачной, дымчато-фиолетовой, казалась зловещей и темной. Тут Хорн Фишер снова остановился.

– Дальше нужно идти пешком, – сказал он. – В самом конце я вас оставлю и пойду один.

Он наклонился и стал что-то отстегивать от мотоцикла. Его спутник всю дорогу ломал голову над тем, что это могло быть, хоть перед ним стояли загадки и поинтереснее. Это было похоже на несколько палок, обмотанных бумагой и перевязанных. Фишер взял сверток под мышку и пошел через заросшее травой поле. Земля под ногами была неровной и рыхлой, и с каждым его шагом в сторону рощи и зарослей густых кустов вечер становился темнее.

– Дальше идем молча, – сказал Фишер. – Когда вам нужно будет остановиться, я шепну. После этого не пытайтесь идти за мной – все испортите. Я не уверен, сумеет ли один человек подползти к нужному месту незаметно, а уж двоих точно заметят.

– Я готов идти за вами куда угодно, – ответил Марч. – Но если нужно, чтобы я остался, я останусь.

– Я в вас не сомневался, – тихо произнес его друг. – Может быть, вы – единственный человек в мире, на которого я мог полностью положиться.

Еще через несколько шагов они подошли к краю огромного плоского холма или скалы, возвышающейся темной чудовищной громадой на фоне тускнеющего неба. Здесь Фишер сделал знак остановиться. Он крепко и с неимоверным чувством пожал своему товарищу руку и скользнул в темноту. Марчу с большим трудом удалось рассмотреть, как он ползет в тени холма, затем он вовсе потерял его из виду, а потом снова увидел. Фишер уже стоял на другом холме, ярдах в двухстах. Рядом с ним возникло странное сооружение, видимо, составленное из двух брусьев. Как только он наклонился над ним, вспыхнуло пламя. В голове Марча тут же проснулись воспоминания о школьных годах, и он понял, что это. Подставка для ракеты. Смутные и неуместные воспоминания все еще переполняли Марча, когда он услышал знакомый пронзительный звук, и через секунду ракета оторвалась от подставки и взвилась в бесконечное пространство, как рассыпающая искры стрела, направленная к звездам. Марч вдруг подумал о знамениях, предвещающих последние дни света, и он понял, что видит некое подобие кометы Судного дня.

Высоко в бескрайнем небе ракета свернула с пути и рассыпалась алыми звездами. На какой-то миг все вокруг до самого моря впереди и лесистых холмов далеко позади залилось рубиновым сиянием, сделалось похожим на огромное озеро великолепного ярко-красного цвета, как будто мир был пропитан вином, а не кровью, как будто сама Земля была раем, над которым на веки веков застыл первый миг багряной зари.

– Боже, храни Англию! – Глас Фишера был подобен звуку горна. – И лишь на Бога остается уповать.

Когда тьма снова опустилась на землю и море, грянул другой звук. Где-то далеко, за холмами, загрохотали пушки, будто залаяла свора громадных псов. То, что не было ракетой, то, что летело не с шипением, но с пронзительным визгом, пронеслось над головой Гарольда Марча и обернулось за крутой скалой вспышкой света, ухнуло оглушительным грохотом, потрясающим мозг невыносимой жестокостью звука. Потом снова ударил гром, потом еще и еще, и мир наполнился ревом, дымом и вспышками. Артиллерия западных графств и Ирландии, узнав место расположения батареи вражеских тяжелых пушек, накрыла ее огнем.

Марч вгляделся в огненное безумие, пытаясь рассмотреть высокий худой силуэт рядом с ракетной стойкой, и когда очередная вспышка осветила весь холм, фигуры на нем не было.

Прежде чем огни ракеты погасли на небе, и задолго до того, как за далекими холмами подала голос первая пушка, суматошно затрещали ружейные выстрелы, и в скрытых вражеских траншеях замельтешили мелкие вспышки. Что-то легло в тень величественного холма и осталось лежать неподвижно. Человек, который слишком много знал, узнал то, что стоит знать.


Эдгар Уоллес
Комната № 13 


Глава I

Над мрачной аркой в каменной стене было выбито: «PARCERE SUBJECTIS». Джонни Грей уже много раз видел эту надпись. В холодную погоду и используя слова, понятные тем, кто был там рядом с ним, он переводил это как «паршивое место». И было совершенно неважно, что на самом деле это означает «щадить покорившихся», поскольку покорившимся он не был и щадить его никто не собирался.

День за днем, волоча тяжеленную ручную тележку, они с Лалом Моргоном взбирались вверх по крутому склону, день за днем безучастно смотрели, как рыжебородый охранник вставляет большой ключ в блестящий замок и открывает ворота. Потом они входили внутрь (сначала первый вооруженный охранник, потом они, потом второй охранник), и ворота закрывались.

Ровно в четыре часа Джонни возвращался под арку и дожидался, пока ворота снова откроются и тележку пропустят обратно.

Все здесь, каждое здание, было знакомо ему до тошноты. Вытянутые, вычерненные дартмурскими[20] ветрами арестантские блоки («залы», как их здесь называли); контора начальника тюрьмы с низкой крышей; газохранилище; смахивающая на сарай прачечная; древняя пекарня; двор для прогулок с разбитым асфальтом; уродливая своими вычурными украшениями церквушка; длинные, вытертые до блеска высокие скамейки с приподнятыми сиденьями для охранников… И кладбище, где обретали наконец покой и долгожданный отдых те, кто отбывал здесь пожизненный срок.

Однажды весенним утром он вышел из ворот вместе с рабочей группой. Они строили гараж, и Джонни назначили помощником каменщика. Эта работа ему нравилась, потому что здесь можно было спокойно поговорить, а ему очень хотелось выслушать все, что Лал Моргон мог рассказать о Великом Печатнике.

– Сегодня поменьше разговоров, – гаркнул охранник, усаживаясь на кучу кирпича, накрытую мешками.

– Да, сэр, – покорно ответил Лал.

Лал был сухим, как палка, мужчиной пятидесяти лет, сидел пожизненно и трезво оценивал свои силы, чтобы понимать, что выбраться на свободу ему уже не суждено.

– Нет, Грей, не за кражу со взломом, – заговорил он, не спеша примащивая кирпич на место. – И не за пальбу, как старик Лег. И не за то, что выставил на дорожку липового Короля Пауков, как ты, Грей.

– Я свой срок получил не за Короля Пауков, – спокойно произнес Джонни. – Я не знал, что Короля Пауков подменили, когда выставлял его на скаковой круг, и что это вообще была другая лошадь. Они специально все это подстроили с Королем, чтобы меня взять. Но я не жалуюсь.

– Я знаю, что ты не виновен… Здесь все ни за что сидят, – успокаивающим тоном произнес Лал. – Я в этой каталажке единственный, кто по-настоящему виновен. Комендант мне так и говорит: «Моргон, – говорит, – у меня прямо душа радуется, когда вижу я осужденного, который тут не случайно, как все остальные, а за дело».

Джонни не стал развивать эту тему. Да и зачем? Тут и спорить было не о чем. Он ведь досконально знал все приемы «работы» на ипподромах, и сам был сообщником больших людей, промышляющих мошенничеством со скаковыми лошадьми. Когда его приговорили к трем годам, он не стал ни спорить, ни подавать апелляцию. Не потому что был виновен в том, в чем его обвиняли… На то была другая, весьма веская причина.

– Не хочешь, чтоб тебя загребли – не будь олухом, – с самодовольным видом изрек старик Лал. – На то олухи и нужны, чтоб их гребли… Что сказал старина Кейн?

– Я с ним не встречался, – коротко ответил Джонни.

– Он бы тоже сказал, что ты олух, – удовлетворенно произнес Лал. – Передай кирпич, Грей, и закрой пасть. Видишь, вон штырь ушастый идет. – Приближающийся «ушастый штырь» выглядел не более любопытным, чем любой другой надзиратель: из кармана торчит ручка дубинки, на боку висит конец потертого ремня.

– Не болтать! – привычно рявкнул он.

– Я всего лишь попросил кирпич, сэр, – кротко произнес Лал. – В этот раз кирпичи-то похуже, чем в прошлый раз были.

– Сам вижу, – сказал надзиратель, посмотрев на кирпич и неодобрительно покачав головой с видом профессионала.

– Конечно, видите, сэр, – с подобающим восхищением и почтением произнес подхалим, а когда надзиратель пошел дальше, прошептал: – Этот индюк кирпича от газовой печи не отличит. Это он, когда старик Лег обретался здесь, носил ему каждый день письма с воли… Но у старика Лега водились деньжата, ведь это они с Питером Кейном ломанули сейф на «Орсонике» и взяли миллион долларов. Питера тогда так и не поймали, ну а с Легом иначе вышло. Он подстрелил какого-то фараона, за что и получил срок.

Джонни слышал биографию Лега уже сотню раз, но Лал Моргон достиг той жизненной поры, когда каждую свою историю рассказывал будто впервые.

– Поэтому он и ненавидит Питера, – сказал словоохотливый каменщик. – Поэтому они с младшим Легом и хотят с Питером счеты свести. А младший Лег – парень не промах. Тридцать лет, кровь кипит, к тому же – лучший в мире фальшивомонетчик. И печатает он не просто банкноты. Печатает он такие банкноты, что эксперты волосы на себе рвут, когда видят его произведения. Они, бумажки эти, от денег, напечатанных Английским банком, вообще не отличаются. Полиция и секретная служба его уже несколько лет ищут, с ног сбились. Но куда там, так до сих пор и не нашли!

День был жарким, и Лал расстегнул свою красно-синюю полосатую робу. Как и у остальных из их отряда, на нем были грязные короткие желтые штаны, на которых слабо проступал рисунок широкой стрелы, на ногах – желтые гетры с пуговицами. Рубашка у него была из прочного белого хлопка с узкими синими полосками. На голове красовалась шапочка с непонятными буквами, которые каким-то загадочным образом обозначали даты его заключений. Через неделю, когда буквы с шапочки были убрали, Лал Моргон сильно обиделся. Так, наверное, чувствует себя солдат, лишенный знаков различия.

– Так ты с молодым Джеффом не встречался? – не спросил, а, скорее, констатировал Лал, шлепнув на кирпич мазок строительного раствора и начав его лениво размазывать.

– Я его видел… Но не разговаривал, – мрачно отозвался Джонни, и что-то в его тоне заставило старого заключенного поднять на него глаза. – Это он сдал меня полиции, – сказал Джонни, и Лал выразил свое удивление кивком, необычайно напоминавшим вежливый поклон. – Не знаю зачем, но точно знаю, что это он меня сдал, – твердо сказал Джонни. – Это он организовал подмену и сделал так, чтобы я выставил лошадь на дорожку, и как только я это сделал, тут же и доложил куда надо. Хотя я тогда и знать не знал, что Король Пауков это на самом деле Малыш Сондерс, только умело замаскированный.

– Чертов змееныш! – удивленно воскликнул Лал и, похоже, о чем-то сильно задумался. – Весь в отца, Эммануэля Лега. Зачем он это сделал? Ты что, настучал кому-то о его фальшивых бумажках?

Джонни покачал головой.

– Не знаю. Если он и правда ненавидит Питера Кейна, может быть, из мести? Это если ему известно, что я уважаю Питера и… уважаю Питера. Он предупреждал меня насчет людей, с которыми я связался…

– Кончай базар! – На горизонте снова появился надзиратель.

Какое-то время они работали молча. Потом Лал заговорил снова:

– Этот штырь когда-нибудь кого-то повесит, – произнес он голосом, полным смиренного отчаяния. – Это за него малыша Лью Морса отметелили так, что тот чуть концы не отдал, после того как он его в кузнице гаечным ключом приложил. Жаль, что не убил!

В четыре часа рабочая бригада была собрана и двинулась строем, вернее сказать, поплелась по узкой дороге к тюремным воротам. «PARCERE SUBJECTIS». Джонни посмотрел на надпись и хмыкнул. Ему показалась, что арка улыбнулась ему в ответ. В половине пятого он вошел в свою камеру в самой глубине тюремного блока, и желтая дверь захлопнулась за ним, металлически лязгнув замком.

Камера его была довольно просторной, со сводчатым потолком. Цветное сложенное шерстяное одеяло придавало ее виду оттенок некоторого небрежного изящества. В углу на полке стояла фотография фокстерьера. Собака, повернув красивую морду, глядела с карточки любознательными глазами. Джонни налил в стеклянную кружку воды и, глядя на зарешеченное окно, выпил ее большими глотками. Скоро должны были принести чай, а потом замок на его двери закроется на восемнадцать с половиной часов. И эти восемнадцать с половиной часов он будет предоставлен самому себе. Пока на дворе было светло, он мог читать – на полке, которая одновременно служила столом, лежала книга о путешествиях. Мог писать на грифельной доске или рисовать лошадей и собак, а мог и решать математические задачи или сочинять стихи… Или думать. Это было самое сложное занятие из всех. Он прошел по камере и снял с полки фотографию в потертой картонной рамке. Улыбнувшись, посмотрел в большие глаза пса.

– Как жаль, что ты не умеешь писать, старина Спот, – сказал он. Но люди, в отличие от собак, умели и писали, подумал он, возвращая на место снимок. Только Питер Кейн в своих посланиях ни разу не упомянул о Марни, а сама Марни не писала ему с… С очень давних времен. И это настораживало, тревожило, заставляло задуматься и даже наводило на определенные выводы. Все, что он имел, лишь короткие упоминания о ней, наподобие «С Марни все в порядке» или «Марни благодарна за беспокойство» и больше ничего.

В этих коротких фразах было все: и любовь Питера к дочери, и твердая убежденность отца в том, что она не выйдет замуж за человека с тюремным прошлым. За это время страстное чувство Джонни к дочери Питера Кейна превратилось почти в болезненную одержимость. Ее счастье и ее будущее были для него важнее собственных, и так будет всегда, думал он. Питер любил его, Джонни чувствовал это. Он относился к нему, как мужчина может относиться к повзрослевшему сыну. Если бы трагическое недоразумение не привело к тому, что он оказался в тюрьме, Питер отдал бы за него Марни, и она бы с радостью стала его женой. «Такова жизнь», – философски изрек Джонни. А потом принесли чай, после чего дверь захлопнулась, опять наступила тишина, и снова наползли мысли…

Зачем младший Лег подстроил ему такую ловушку? Они ведь даже никогда не встречались. Он и видел-то этого юного фальшивомонетчика всего раз, и то случайно, и тот даже не мог знать о том, что известен человеку, которого он «сдал», поскольку Джефф Лег был очень осторожен. Его нельзя было встретить в тех обычных местах, где люди, близкие к преступному миру, собираются, чтобы похвалиться друг перед другом, обговорить планы или выпить и развлечься.

В замке лязгнул ключ, и Джонни встал. Он и забыл, что уже был вечер, когда его навещал тюремный капеллан.

– Садитесь, Грей.

Дверь за спиной священника закрылась, и он сел на нары Джонни. Странно, но капеллан подхватил оборванную нить помыслов Джонни.

– Я хочу, чтобы вы подумали о Леге… Я имею в виду младшего, сына. Нехорошо держать в себе обиду, истинную или надуманную. Ведь срок вашего заточения скоро заканчивается, и недалек тот час, когда недовольство ваше получит возможность выплеснуться. Но, Грей, мне не хочется снова увидеть вас здесь.

Джонни Грей улыбнулся.

– Здесь вы меня больше не увидите! – он выделил интонацией первое слово. – А что касается Джеффа Лега, я о нем мало что знаю, хотя много о чем догадываюсь да и слышать разное приходилось.

Капеллан задумчиво покачал головой.

– Я о нем тоже слышал, но не много. Это ведь его называют Великим Печатником, верно? Нет, я, разумеется, как и все, прекрасно знаю, что Европу заполонил поток фальшивых денег, и что полиция так и не смогла поймать человека, который их печатает… Это Джефф Лег?

Не дождавшись ответа, капеллан грустно улыбнулся.

– «Не настучи» – одиннадцатая заповедь, да? – добродушно сказал он. – Боюсь, я поступил опрометчиво, задавая такой вопрос. Когда заканчивается ваш срок?

– Через полгода, – ответил Джонни. – И выйдя отсюда, я жалеть не буду.

– Чем собираетесь заниматься? У вас деньги есть?

У заключенного дернулись губы.

– Да, небольшой доходец, каких-то три тысячи в год, – с невозмутимым видом произнес он. – Просто об этом на суде почему-то забыли упомянуть. Нет, отче, деньги меня не тревожат. Я думаю, что отправлюсь в путешествие. По крайней мере, сидеть и вспоминать о своем темном прошлом я не намерен.

– Это означает, что фамилию вы менять не собираетесь, – блеснув глазами, сказал капеллан. – При ваших-то трех тысячах годовых не думаю, что у вас возникнет желание сюда вернуться. – Тут он что-то вспомнил, запустил руку в карман и достал письмо. – Заместитель коменданта передал. Чуть не забыл про него. Оно пришло сегодня утром.

Письмо было вскрыто, как и все письма, которые получали заключенные. Джонни посмотрел на конверт без особого интереса. Как он и предполагал, письмо было не от адвоката. Он сразу узнал размашистый уверенный почерк Питера Кейна – первое письмо от него за последние полгода. Дождавшись, когда за посетителем закроется дверь, он вынул письмо из конверта. На листке бумаги было всего несколько рукописных строк:

«Дорогой Джонни, надеюсь, новость, которую я хочу сообщить, не сильно тебя расстроит. Марни выходит замуж за майора Флойда из Торонто. Я знаю, что ты достаточно благороден и великодушен, чтобы порадоваться за нее и пожелать ей счастья. Мужчина, за которого она выйдет, – отличный парень, с ним она будет счастлива».

Джонни положил письмо на полку и принялся ходить по узкой камере из угла в угол, заложив руки за спину. Этому занятию он посвятил десять минут. Марни выходит замуж! Лицо его сделалось бледным и напряглось, глаза под мрачно сдвинутыми бровями словно потемнели. Наконец он остановился, дрожащей рукой налил себе полную кружку воды, поднес ее к решетке на окне и посмотрел на восток.

– Удачи тебе, Марни! – хрипло произнес он и залпом осушил кружку.


Глава II

Через два дня Джонни Грея вызвали к начальнику тюрьмы, в кабинете которого он узнал потрясающую новость.

– Грей, могу вас обрадовать. Вы будете выпущены немедленно. Я только что получил разрешение.

Джонни поклонился.

– Благодарю вас, сэр, – сказал он.

Охранник отвел его в душевую, там он разделся и, обернувшись полотенцем, вошел в небольшую кабинку, где его дожидалась гражданская одежда. Испытывая странное чувство, будто надевает на себя чужие вещи, он оделся и вернулся в камеру. Охранник принес зеркало и безопасную бритву, и он закончил свой туалет. Остаток дня был в его распоряжении. Теперь Джонни был на особых правах, мог в своей обычной одежде разгуливать по тюрьме, где вздумается, вызывая зависть у людей, которых успел хорошо узнать и теперь презирал, у этих наполовину безумцев, которые весь год нашептывали ему в уши пустые слова.

Когда он остановился в коридоре, думая, куда бы пойти, дверь с грохотом отлетела в сторону, и в проход ввалилась группа людей. В ее центре находилось дикое завывающее и извивающееся существо, больше похожее на зверя, чем на человека. Лицо у него было в крови, на руки навалились охранники. Джонни, оставаясь на месте, провел взглядом тюремщиков, которые уволокли несчастного в сторону карцера.

– Феннер, – произнес чей-то тихий голос. – Тот, что надзирателю врезал. Но больше избивать они его не смогут.



– Это не тот Феннер, который двенадцать лет отсидел и завтра должен был освободиться? – спросил Джонни, вспомнив заключенного.

– Он самый, – ответил голос, это был один из уборщиков. – Если бы не старик Лег, он бы девятью плетьми отделался. Видать, горбатого могила исправит, верно? Послезавтра они к нему не будут иметь права уже и пальцем прикоснуться, а судья доберется до нас не раньше, чем через неделю.

Джонни вспомнил этот случай. Лег был свидетелем того, как на Феннера накинулся с кулаками один из надзирателей (потом его уволили). Бедный Феннер не удержался и ударил в ответ. Было проведено расследование, и показания Лега могли спасти его от порки, да только Лег был слишком близким другом надзирателей (или надзиратели были его слишком близкими друзьями), и он не стал выдавать «штыря», поэтому Феннер и получил по полной – его отправили в треугольник[21].

Прошлую ночь Джонни не спалось. Все мысли его были о Марни. Нет, он не собирался упрекать ее. И на отца ее зла не держал. Кто ж еще как не Питер Кейн знает, что для его дочери лучше. Он, можно сказать, был одержим постоянным страхом за будущее своей девочки. Джонни догадался, что, как только на горизонте появился представительный канадец, Питер сделал все, что было в его силах, чтобы как-то поспособствовать их союзу.

Последний раз Джонни поднимался по крутому склону. Наконец ключ повернулся в большом замке, и вот он уже стоит за воротами, свободный человек. Рыжебородый главный охранник протянул руку.

– Удачи, – не особенно приветливо сказал он. – И не переходи через Альпы[22] снова.

– Со скалолазанием я завязал, – ответил Джонни.

С начальником тюрьмы он уже попрощался, и теперь единственное, что напоминало ему о мрачной тюремной жизни, был один из надзирателей, который сопровождал его до железнодорожной станции. Поезда нужно было подождать, поэтому Джонни, чтобы не терять зря время, попытался добыть какие-нибудь интересующие его сведения с другой стороны.

– Нет, Джеффа Лега я не знаю, – покачал головой надсмотрщик. – Со стариком встречался, он же у нас отбывал и вышел год назад… Ты тогда, кажется, уже тоже был здесь, Грей?

Джонни кивнул.

– Выходит, мистер Джефф Лег Альпы еще не переходил? – хмыкнув, спросил он.

– Нет. По крайней мере, в нашей тюрьме он не сидел. И в Паркхерсте, и Портланде, насколько я помню, тоже. Я в обеих бывал и слышал, как его там обсуждали. Говорили, что он умный, то есть ему только предстоит тюремную баланду попробовать. Ну что ж, всего доброго, Грей, и смотри, веди себя хорошо!

Джонни пожал протянутую руку. Зайдя в вагон и заняв свое место, он носовым платком стер с ладони последнее соприкосновение с тюремной жизнью.

Прибыв днем на «Паддингтон»[23], он увидел своего слугу с маленьким вислоухим фокстерьером на натянутом, как струна, поводке. Пес начал радостно повизгивать задолго до того, как Джонни увидел встречающих. Еще секунда, и вот уже собака барахтается в руках хозяина и лижет его лицо, уши, волосы, скуля от счастья. Когда Джонни опустил собаку на платформу, в его глазах стояли слезы.

– Вам пришло много писем, сэр. Будете обедать дома?

Неподражаемый Паркер был настолько сдержан, что можно было подумать, будто он встречает хозяина после вояжа в Монте-Карло.

– Да, пообедаю дома, – сказал Джонни и сел в такси, которое нанял Паркер. Спот запрыгнул за ним.

– Вы без багажа, сэр? – с серьезным видом спросил Паркер.

– Без багажа, – так же серьезно ответил Джонни. – Садитесь рядом со мной, Паркер.

Слуга заколебался.

– Это было бы слишком большой вольностью, сэр, – сказал он.

– Не такой уж большой по сравнению с теми вольностями, которые я терпел последние год и девять месяцев, – ответил Джонни.

Когда автомобиль выехал на унылую Чепел-стрит, осмелевший Паркер поинтересовался:

– Надеюсь, вы не слишком плохо провели время, сэр?

Джонни рассмеялся.

– Не скажу, что это было приятное местечко, Паркер. Тюрьмы редко такими бывают.

– Вы правы, сэр, – согласился Паркер и зачем-то добавил: – Я никогда не бывал в тюрьмах, сэр.

Квартира Джонни находилась на Куинс-гейт. При виде спокойной роскоши своего кабинета у Джонни сдавило в груди.

– Дурак! – вслух обозвал он себя.

– Да, сэр, – Паркер пристыженно опустил голову.


В тот вечер множество людей тайком наведалось в квартиру на Куинс-гейт, и Джонни, после того как принял первого из них, вызвал Паркера в свою маленькую столовую.

– Паркер, мне сказали, что пока меня не было, посещение кинотеатров стало обычным делом даже для солидных господ.

– Я и сам люблю кино, сэр, – признался слуга.

– В таком случае, сходите и поищите сеанс, который заканчивается не раньше одиннадцати, – сказал Джонни.

– В имеете в виду, сэр…

– Я имею в виду, что сегодня вечером я хочу побыть один.

Лицо Паркера вытянулось, но он был хорошим слугой.

– Хорошо, сэр, – сказал он и вышел из комнаты, охваченный горькими думами о том, что за неблаговидные планы вынашивает его хозяин.

Последний гость ушел в половине одиннадцатого.

– С Питером я повидаюсь завтра, – сказал Джонни, швырнув окурок сигареты в камин. – Так вы ничего не знаете об этой свадьбе? Когда она должна состояться?

– Нет, капитан. Я и с Питером едва знаком.

– Кто жених?

– Судя по всему, какая-то шишка… Питер не дурак, он не станет за кого попало дочь отдавать. Я слышал, это какой-то майор канадской армии и очень хороший человек. Питеру проще окучить простофилю, чем кому другому прихлопнуть муху.

– Питер никогда таким не занимался, – категорическим тоном возразил Джонни Грей.

– Не знаю, не знаю, – покачал головой его собеседник. – Простофили рождаются каждую минуту.

– Да, но им еще нужно время, чтобы вырасти. Да и женщины не дремлют, первыми снимают урожай, – улыбнулся Джонни.

Вернувшийся в четверть двенадцатого Паркер застал хозяина перед камином, забитым остатками сожженных бумаг.

На следующий день Джонни добрался до Хоршема чуть позже полудня, и никто из тех, кто видел атлетически сложенного молодого человека, идущего уверенной походкой по главной хоршемской дороге, не мог предположить, что еще каких-то два дня назад он носил арестантскую робу.

Сюда его привело желание в последний раз попытаться отбить у судьбы свое счастье. Чем это закончится, какие доводы он будет приводить – об этом Джонни не задумывался. Для него существовал и имел смысл лишь один довод, но его-то как раз пустить в ход было никак нельзя.

Свернув на Даун-стрит, он увидел два стоящих друг за другом огромных лимузина, и подумал, что за светская встреча может происходить в доме, в который он направлялся.

Мейнор-Хилл стоял чуть в стороне от соседних домов. Это было основательное краснокирпичное здание, стены которого оживлялись вьющимся ломоносом. Джонни не стал входить через парадную, а вместо этого пошел по дорожке, которая, как он знал, вела к большой лужайке за домом, где Питер любит в это время дня погреться на солнышке.

Выйдя на открытое пространство, Джонни остановился. Он увидел опрятную горничную, разговаривающую с пожилым мужчиной, одетым в ливрею дворецкого. Тот стоял, опустив морщинистое лицо, и, судя по сведенным бровям и поджатым губам, очень внимательно прислушивался, хотя она кричала так, что ее вопли услышал бы, наверное, и глухой.

– Я не знаю, в каких домах вы работали и каким людям служили, но если я еще раз застану вас в своей комнате роющимся в моих вещах, я немедленно сообщу об этом мистеру Кейну. Я этого терпеть не намерена, мистер Форд!

– Да, мисс, – хриплым голосом произнес дворецкий.

Джонни знал, что хрипота эта была вызвана не раскаянием или какими-либо другими чувствами. Барни Форд хрипел с детства. Может быть, даже лежа в колыбели, он уже голосил с хрипотцой.

– Если бы вы были вором и хотели что-то украсть, это еще можно было бы понять, – продолжала кипятиться девушка. – Но вас здесь считают уважаемым человеком! Я не стану терпеть всей этой тайной возни и низкого любопытства! Запомните это! Не стану!

– Да, мисс, – прохрипел Барни.

Джонни Грей наблюдал за этой сценой в недоумении. Барни он знал прекрасно. Этот бывший заключенный, бывший вор-домушник и бывший профессиональный боксер сошел с кривой дорожки в то же время, когда и Питер Кейн посчитал для себя целесообразным отказаться от своего опасного ремесла. Его темное прошлое до некоторой степени, можно сказать, искупилось преданностью человеку, чей хлеб он ел и перед которым делал вид, что служит ему, хотя вряд ли когда-либо худший слуга надевал ливрею дворецкого.

Девушка не была лишена привлекательности: золотистые волосы, прямая и гибкая фигура. Сейчас она сердилась, поэтому лицо у нее раскраснелось, а темные глаза горели. То, что Барни порой испытывал нездоровый интерес к чужим вещам, было вполне объяснимо – давало о себе знать его прошлое, до морального перерождения. Другие слуги уже получали расчет за подобное, но как ни ругался Питер, как ни грозил дворецкому изгнанием из дома, изменить характер старика ему не удавалось.

Так и не заметив Джонни, девушка развернулась и умчалась в дом. Барни проводил ее взглядом.

– И чем это ты так ее разозлил, Барни? – произнес Джон, подойдя к дворецкому сзади. Барни Форд резко развернулся и уставился на неожиданно появившегося слушателя. В следующую секунду брови его взметнулись вверх.

– Боже правый, Джонни! Ты когда вернулся из колледжа?

Джонни негромко рассмеялся.

– Срок закончился вчера, – сказал он. – Как дела у Питера?

Прежде чем ответить, слуга смачно высморкался, не отрывая глаз от неожиданного гостя.

– Давно ты здесь? – наконец спросил он.

– Нет, услышал только конец вашей милой беседы, – немного удивившись, ответил Джонни. – Барни, ты так и не изменился! – Барни скорчил презрительную гримасу.

– Люди думают: бывший вор – всегда вор, – заметил он. – Да что она знает о жизни? Ты Питера еще не видел? Он в доме. Я доложу, что ты пришел. С ним все в порядке. Все пылинки сдувает со своей дочурки. По-моему, он готов целовать землю, на которую ступала ее прелестная ножка. Знаешь, ненормально как-то так детей своих любить. Я таким никогда не был, – он сокрушенно покачал головой. – Сейчас ведь как с детьми? Все сплошное сюсюканье, никакого тебе воспитания. Что такое хорошая порка, уже и не помнит никто. Хотя правильно люди говорят: «Розги пожалеешь – ребенка испортишь».

Джонни Грей повернул голову, услышав шаги на каменных ступенях. Это был Питер. На лице радость, но в глазах – оттенок тревоги. Несмотря на свои шестьдесят и седину, держался он прямо, как шомпол. Старик был в утреннем костюме и жемчужно-сером жилете (дань последней моде). Увидев Джонни, он замер и нахмурился (улыбка на миг исчезла с его лица), но тут же снова быстро двинулся вперед, протянув руку.

– Джонни, мальчик мой, наконец-то ты на свободе. Нелегко там пришлось?

Рука его опустилась на плечо молодого человека, в голосе послышалась радость встречи после долгой разлуки.

– Нелегко, – сказал Джонни. – Только не стоит меня жалеть. Лично я даже рад, что попал в Дартмур, а не в Паркхерст – с дисциплиной там покрепче, а идиотов меньше.

Питер взял его под руку и подвел к креслу под большим японским зонтиком, установленным на лужайке. Что-то в его поведении настораживало, какая-то нервозность, непонятная вновь прибывшему.

– Джонни, малыш, скажи… ты никого там не встречал… из тех, кто меня знает?

– Встречал. Лега, – коротко ответил Джонни Грей, внимательно глядя на лицо Питера.

– О нем я и говорю. Как он?

Произнесено это было беззаботным тоном, но Джонни было не так-то просто обмануть. Питера этот вопрос явно очень интересовал.

– Он освободился еще полгода назад. Вы разве не знали?

Лицо хозяина дома омрачилось.

– Полгода назад? Ты уверен?

Джонни кивнул.

– Я не знал.

– А я думал, вы уже получили от него какую-нибудь весточку, – спокойно произнес Джонни. – Он ведь на вас зуб точит.

Вялая улыбка Питера сделалась шире.

– Знаю. Тебе случайно не доводилось разговаривать с ним?

– И не раз. Он работал в прачечной и пару надсмотрщиков там обработал так, что мог делать, что ему вздумается. Он ненавидит вас, Питер. Говорит, это вы накапали[24] на него.

– Он лжет, – спокойно произнес Питер. – Я бы не стал доносить и на своего злейшего врага. Он сам себя выдал, Джонни. Все думают, что в полиции умники работают, но на самом деле каждый второй преступник сам себя выдает. Преступники – народ недалекий. Они надевают перчатки, чтобы скрыть отпечатки пальцев, а сами пишут свое имя в книге гостей. Мы с Легом взяли сейф на «Орсонике» и забрали сто двадцать тысяч фунтов в американской валюте… Это было мое последнее дело. После этого залечь на дно было проще простого, но Эммануэлю захотелось, чтобы все узнали, какой он умный. Он пошел в ближайшую пивную и, понятное дело, надрался. Честный человек, когда напивается, просыпается у себя в кровати, а вор говорит «Доброе утро!» тюремному надзирателю.

Неожиданно он сменил тему, и рука его снова легла на плечо молодого человека.

– Джонни, ты ведь не сердишься, правда?

Джонни не ответил.

– Не сердишься?

Для Джонни это был последний шанс. Надежда все еще не покидала его. Он собрался.

– Насчет Марни? Нет. Только…

– Старина, пойми, я должен был так поступить, – голос Питера задрожал, он как будто чувствовал себя виноватым и оправдывался. – Ты же знаешь, что она для меня значит. Ты мне тоже нравишься, и я же не возражал против ваших отношений. Но когда тебя загребли, мне пришлось серьезно подумать. Если бы вы успели пожениться до того, я бы этого не пережил. Для меня ее слезы хуже самой страшной пытки. Я не мог видеть, как она плачет, даже когда она еще ребенком была, а представь, каково бы ей было теперь! А потом появился этот парень, добрый, правильный, аккуратный, веселый… Одним словом, джентльмен. Скажу тебе начистоту: я помог ему. Тебе он понравится. Он из тех, кто нравится людям. И вот еще что, Джонни. Она любит его.

Наступило молчание.

– Я ничего против него не имею. С моей стороны это было бы глупо. Только, Питер, прежде чем она за него выйдет, я хочу сказать…

– Прежде чем выйдет?! – воскликнул Питер Кейн, и голос его дрогнул. – Джонни, разве Барни не сказал тебе? Они поженились сегодня утром.


Глава III

– Сегодня утром? – медленно повторил Джонни.

Марни вышла замуж!.. Это было невероятно, непостижимо. На какое-то мгновение основы мироздания рухнули, обратившись в прах, и нити, из которых соткано полотно жизни, распустились, превратившись в сплошной хаос.

– Церемония состоялась сегодня утром, Джонни. Но он понравится тебе. Он не такой, как мы с тобой, старина. Он правильный, как… Ну, ты ведь понимаешь меня, малыш? Я ведь все эти годы работал только ради нее, только о ней думал. Я бы сам себя проклял, если бы поставил под удар ее будущее.

В голосе Питера Кейна послышалась мольба. Его большая рука сжала плечо гостя, на красивом лице появилось выражение тревоги и страха за то, что он нанес этому человеку непоправимую обиду.

– Нужно было послать мне телеграмму…

– Это ничего бы не изменило, – твердо, почти упрямо произнес Питер Кейн. – Ничего нельзя было изменить, Джонни. Ничего! Это должно было произойти. Если бы тебя даже посадили безвинно… Я не говорю, что ты в чем-то виновен… Я бы не хотел, чтобы память о твоем заключении всю оставшуюся жизнь тяготила ее. Я бы просто не вынес этой неопределенности. Джонни, я ведь всю жизнь был вором… кроме последних пятнадцати лет, и судить могу шире, чем большинство людей, из-за того что я такой, какой есть. Но она этого не знает. Крейг сегодня у меня…

– Крейг? Из Скотленд-Ярда?

Питер кивнул, в глазах промелькнуло удивление.

– Мы с ним добрые друзья. Уже много лет. И знаешь, что он сказал сегодня утром? Он сказал: «Питер, ты правильно сделал, что отдал дочь за порядочного человека». И я знаю, что он прав.

Джонни откинулся на спинку глубокого плетеного кресла и прикрыл ладонью глаза, будто защищаясь от солнечного света.

– Я не собираюсь себя жалеть, – усмехнувшись, сказал он, потом чуть подался вперед и сжал руку Кейна. – Так что еще одной вендетты можете не бояться, Питер. Думается мне, с вас хватит и одного Эммануэля Лега, и…

Неожиданно он замолчал, потому что в этот миг рядом с ними словно из-под земли вырос дворецкий.

– Питер, – хрипловато зашипел слуга, – он пришел. Пустить?

– Кто пришел?

– Эммануэль Лег. Выглядит еще противнее, чем обычно.

Питер Кейн замер, точно окаменел.

– Где мисс Марни… миссис Флойд?

– Снова в свое подвенечное наряжается и безделушки свои цепляет для фотографии, – сказал Барни. – Она уже переоделась, но тут этот фотограф заявился. Сейчас он в саду расставляет свои штуки. Я говорю ей…

– Ты слишком разговорчив, – мрачно произнес Питер. – Веди Эммануэля ко мне. Хочешь повидаться с ним, Джонни?

Джон Грей встал.

– Нет, – сказал он. – Спасибо, но лучше я прогуляюсь по вашему розарию. Не хочу ничего видеть, что напоминает о том ужасном месте.

Джонни уже ушел через калитку между зелеными самшитами в дальнем конце сада, когда Барни вернулся с посетителем.

Мистер Эммануэль Лег был ниже среднего роста, худой и узколицый, со впалыми щеками и залысиной в седых волосах. На носу его восседали очки в роговой оправе. На пару секунд он остановился, окидывая взглядом место, задрав при этом подбородок и втянув тонкие губы. Одежда на нем была потрепанная, тонкая стальная цепь заменяла цепочку для часов, и словно специально для того, чтобы подчеркнуть убожество помятого костюма, на ногах у него блестели новые лимонного цвета ботинки. Держа в руках шляпу, он стал осматривать владения своего врага, пока его взгляд не остановился на хозяине.

Первым заговорил Питер Кейн:

– Эммануэль! Подходи, садись.

Лег медленно направился к хозяину.

– Милое местечко, Питер. Все самое лучшее, как я погляжу? Кто бы сомневался! И старик Барни все еще с тобой. Он, небось, тоже перевоспитался? Я правильно говорю: «Перевоспитался»?

Голос у него был тонкий, язвительный. Бледно-голубые глаза холодно смотрели на бывшего подельника.

– Воровством он больше не занимается, если ты это имеешь в виду, – ответил Питер, и лицо гостя скривилось, как от боли.

– Зачем такие грубые слова…

– Позволь твою шляпу, – Питер протянул руку, но Эммануэль шляпу не отдал, а чуть посторонился.

– Ну уж нет, спасибо. Я обещал одному своему юному другу, что, пока буду здесь, ничего не потеряю. И давно ты тут обосновался, Питер?

– Лет четырнадцать.

Питер сел, и незваный гость последовал его примеру, повернув кресло так, чтобы смотреть прямо на хозяина.

– Эх, – мечтательно произнес он, – сытая, довольная жизнь! Уходишь, когда хочешь, когда хочешь, возвращаешься. Неплохо прошли эти четырнадцать лет? Куда лучше, чем просыпаться в четыре утра от лязга ключей в железной двери. А в Принстауне все по-старому… О, я забыл, ты же там никогда не был.

– Как-то проезжал мимо, – с показным спокойствием и явно понимая, что задевает гостя, произнес Питер. Губы бывшего заключенного задрожали и расползлись в оскале.

– Ах, мимо проезжал! – презрительно промолвил он. – Жаль, что я не знал, а то вывесил бы свой флаг в окно! В Принстауне по такому случаю нужно было праздник устроить. Проезжал мимо, надо же! – едва сдерживая злость, воскликнул он.

– Сигару?

Эммануэль Лег отмахнулся от предложения.

– Спасибо, не надо. Как-то отвык за пятнадцать-то лет… Хотя за это время можно пристраститься и к новым удовольствиям. Пятнадцать лет вне жизни – большой срок.

Стало понятно, что Эммануэль явился для того, чтобы объявить о начале войны. И день он выбрал как нельзя лучше. Питер принял вызов.

– У того человека, что ты подстрелил, тоже были свои привычки… Он умер через два года, – резко произнес он, и вся сдерживаемая ярость полыхнула в глазах его бывшего товарища.

– Надеюсь, он сейчас горит в аду, – прошипел Лег. – Грязная свинья! – Он с усилием заставил себя успокоиться. – А ты, Питер, как я посмотрю, жил все это время припеваючи. Хороший дом (недешевый, поди), слуги, чего только нет. На машине разъезжаешь. Умный ты человек!

– Не стану спорить.

Руки бывшего заключенного задрожали, тонкие губы судорожно задергались.

– Дружка в беде бросай, а сам делай ноги, так? Каждый сам за себя, верно? Что ж, закон природы – ничего не попишешь. А если боишься, что он собирается стучать[25], просто черкни пару строк деловым[26], отстегни пару сотен, и все в порядке! – Он помолчал, но ответа не последовало. – Так ведь дела делаются, а, Питер?

Кейн равнодушно пожал плечами.

– Не знаю… Если ты так говоришь, теперь буду знать.

– Но ведь так и было, верно? – продолжил наседать Лег и снова осклабился, показав зубы. – Это ведь верный способ не угодить в кутузку, разве не так?

Питер посмотрел на своего мучителя, с трудом сохраняя спокойствие.

– Я не буду с тобой спорить, – сказал он.

– А ты и не сможешь! – воскликнул Лег. – Ведь это все логично. – Он осмотрелся. – Этот дом стоит немалых денег. Сколько это – половина от двухсот тысяч? У меня плохо с математикой. – Питер не дал втянуть себя в ловушку и промолчал. – Сто тысяч, верно? Я получил шестьдесят тысяч, стало быть, ты мне остался должен сорок.

– Если ты о том деле на судне, то там мы взяли меньше ста двадцати тысяч фунтов. Ты получил шестьдесят тысяч, и это бóльшая часть. Я положил их в твой банк, как только тебя взяли.

Лег усмехнулся.

– В газетах писали миллион долларов, – пробормотал он.

– Неужто ты веришь тому, что в газетах пишут? Эммануэль, не будь ребенком. – И вдруг: – Ты пришел меня шантажировать?

– Шантажировать? – ужаснулся Эммануэль. – Как можно говорить о шантаже между… друзьями? Я всего лишь хочу, чтобы все было честно и справедливо.

Питер негромко рассмеялся, точно услышал забавную шутку.

– Смешно, правда? Конечно, почему бы не посмеяться над несчастным, который пятнадцать лет проторчал за решеткой!

Владелец Мейнор-Хилла не заставил себя долго ждать с ответом.

– Если бы ты провел не пятнадцать лет, а пятьдесят, и не в тюрьме, а в аду, я бы все равно посмеялся.

Эммануэль жалел себя, это была его всегдашняя слабость. Он этого и не скрывал.

– Нет, ты наговариваешь на себя! У тебя ведь, кажется, дочь есть? Молодая? И как раз сегодня вышла замуж, верно?

– Да.

– А муж – какая-то шишка, к тому же при деньгах, так ведь?

– Да. Она вышла за порядочного.

– И он не знает о том, кто ты на самом деле, Питер? – Эммануэль спросил это как бы вскользь, с беззаботным видом, но глаза Питера тут же сделались холодны как лед.

– Нет. К чему ты клонишь? Думаешь таким способом получить сорок тысяч?

– А у меня сын. Ты ведь не знаешь, каково это сидеть в камере, где болотный туман оседает на стенках, и думать, думать, пока у тебя не начинает ныть сердце! Если у человека есть дети, его легко заставить делать то, что нужно тебе. Я и тебя могу заставить.

Питер Кейн стремительно поднялся и грозно навис над щуплым гостем.

– В тот день, когда мое сердце начнет ныть, твое остановится! – медленно произнес он. – Ты уже старик и боишься смерти, я вижу это по твоим глазам. Я не боюсь ничего. Я убью тебя!

Сказано это было таким зловещим голосом, и вид у него при этом был такой суровый, что Лег поневоле поежился.

– К чему эти разговоры про убийство? Я всего лишь хочу справедливости… А ты любишь свою дочь. Вижу, любишь. Люди говорят, ты готов за нее душу дьяволу заложить. Она красивая? Не думаю, что она в тебя пошла. Этот мальчишка Джонни Грей тоже за ней увивался. Питер, я все-таки доберусь до тебя через нее, и…

Предложение он договорить не успел, потому что в эту секунду стальная рука опустилась ему на шею и вырвала из кресла.

Не произнося ни слова, Питер, точно безвольную куклу, потащил дергающегося и упирающегося человечка по узкой тропинке мимо дома, затем через сад, калитку и на улицу. Потом резкое движение руки – и Эммануэль Лег растянулся на пыльной дороге.

– Чтобы ноги твоей здесь больше не было, Эммануэль, – сказал он и, не дожидаясь ответа, захлопнул калитку.


Джон Грей ушел туда, где мужчины не могли его ни увидеть, ни услышать, потому что дела Лега ему были совершенно не интересны, и у него не было никакого желания возобновлять тюремное знакомство.

За плотными зарослями самшита расположились три широких террасы, сверкающие насыщенными цветами и окутанные тонкими цветочными ароматами. Под ними начинался луг, который покато спускался к маленькой речушке. Питер как видно с умом подошел к покупке недвижимости. В конце сада высился огромный ливанский кедр, а с правой стороны росли густые кусты, усеянные фиолетовыми и лиловыми соцветиями.

Он сел на мраморную скамью, радуясь одиночеству, которое он делил только с шумным дроздом и невидимым жаворонком, чья песня неслась откуда-то сверху, из синевы у него над головой.

Марни вышла замуж. Для него это был конец старой жизни и начало новой. Но будет ли она счастлива? При этой мысли его охватило волнение, но Джон сразу понял, какое чувство взыграло в нем. Это была самая обычная ревность.

Господи, как же дорога она была ему! Неожиданно до него донесся голос. Визгливый, полный ненависти голос. То был голос Лега, и он угрожал девушке. У Джонни сжалось сердце. Ведь это было единственное уязвимое место в непробиваемой броне Питера Кейна. Щель, через которую его можно было погубить.

Он вскочил и бросился вверх по широкой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. В саду было пусто, лишь Барни накрывал стол. Кейн и его гость исчезли. Переходя через лужайку перед домом, в темноте за открытой стеклянной дверью он заметил какое-то светлое пятно. В одну секунду пятно приобрело определенную форму. И что это была за форма! Девушка в белом подвенечном платье, и руки ее были протянуты к нему. Столь неземной, столь божественной была ее красота, что он даже не сразу узнал ее.

– Джонни!

Рядом с девушкой темнела рослая, по-военному подтянутая фигура жениха, за спиной ее стоял Питер Кейн, но он не видел никого, кроме Марни.

Она выпорхнула из дома, бросилась к нему и схватила теплыми ладонями обе его руки.

– О Джонни… Джонни!

И тут он увидел улыбающееся лицо жениха, этого прекрасного, «правильного» человека, которому Питер вверил судьбу своей любимой девочки. На какой-то миг глаза мужчин встретились, и Джонни Грей ничем, ни единым движением не выказал охватившего его чувства, когда в обходительном майоре Флойде, муже женщины, которую он любил больше всего на свете, он узнал Джеффа Лега, фальшивомонетчика и предателя, человека, который поклялся вместе со своим отцом отомстить Питеру Кейну.


Глава IV

А может быть, все-таки он чем-то себя выдал? Джонни Грей задумался. Вся его сила воли в тот миг была направлена на то, чтобы избежать этого. Несмотря на то что на душе у него бушевали ураганы; глаза от безумной ярости застлало туманом, отчего лицо Джеффа Лега дрогнуло, исказилось и расплылось бесформенным пятном; хоть животный инстинкт звал вцепиться ему в горло зубами, внешне Джонни остался совершенно спокоен. Сторонний наблюдатель не смог бы определить, побледнел ли он, поскольку солнце и ветер Дартмура выкрасили его лицо в цвет красного дерева. Потрясение Джонни было настолько велико, что на какое-то время он потерял дар речи и не мог шелохнуться.

Выходит, так называемый майор Флойд был Джеффом Легом! За какую-то долю секунды он понял весь ужасный план Эммануэля. В этом и заключалась его месть: женить своего преступного сына на дочери Питера Кейна.

Джефф, слегка прищурившись, внимательно наблюдал за ним, но Джонни ничем не показал, что узнал его. Все это заняло не больше доли секунды. Потом он снова обратил взор к девушке и улыбнулся. Похоже, она позабыла о своем окружении. То, что новоиспеченный муж смотрел на нее с недоумением, а Питер беспокойно хмурился, и даже старик Барни глядел на них, разинув рот от удивления, кажется, не имело для нее ни малейшего значения.

– Джонни, бедный мой Джонни! Ты ведь не станешь ненавидеть меня?

Джон улыбнулся и мягко погладил ее по руке.

– Ты счастлива? – еле слышно спросил он.

– Да! О да, я счастлива в браке, если ты про это. Я очень счастлива… Джонни, бедный Джонни, ты, наверное, так намучался? Я не переставала о тебе думать, честно. Хоть я и не писала… после того как… Ты считаешь меня жестокой? Я знаю, я поступила по-свински. Я тебя обидела, да?

Он покачал головой.

– В Дартмуре есть одна вещь, которую не следует делать – жалеть себя. Ты счастлива?

Она не посмотрела ему в глаза.

– Ты уже второй раз спрашиваешь! Мне неловко тебе об этом говорить… Счастлива! Ты не хочешь познакомиться с Джеффри?

– Конечно! Я очень хочу познакомиться с Джеффри.

Они направились к дому, и, пока шли, Джефф Лег не сводил с него глаз.

– Познакомься, это капитан Грей, мой давний друг, – сказала Марни, и голос ее слегка задрожал.

Джеффри Лег крепко сжал руку Джонни холодной ладонью.

– Рад познакомиться с вами, капитан Грей.

Неужели его узнали? Нет, судя по всему, нет, ибо уста на обращенном к нему лице сложились в вежливую улыбку.

– Вы, верно, недавно из Восточной Африки? Как там? Пришлось пострелять?

– Нет, я ни в кого не стрелял, – ответил Джонни.

– Там, поди, полно львов? – поинтересовался Джефф.

Губы бывшего заключенного дрогнули.

– В той части страны, где жил я, львы ведут себя исключительно смирно, – сухо произнес он.

– Марни, дорогая, ты, кажется, очень рада, что увиделась с Греем именно в день свадьбы? Очень хорошо, что вы пришли, Грей. Миссис Флойд часто рассказывала о вас.

Он приобнял девушку за плечи, не спуская глаз с лица Джонни. Это было сделано нарочно, чтобы уколоть их обоих. Девушка стояла неподвижно, не льнула к супругу и не сопротивлялась, но было видно, что она напряглась и побледнела. Она знает! Эта мысль оглушила его, как удар в лицо. Она знает, что этот человек лжец и негодяй. Она знает, что ее отец обманут!

– Ты рада, дорогая?

– Очень… Не могу передать, как я рада.

Но в голосе ее послышалась дрожь. У Джонни сжалось сердце, он уже с огромным трудом сдерживал себя. Но на этот раз положение спас Питер.

– Джонни, познакомься! Перед тобой отличный парень! Лучший в мире! И ты не сойдешь с этого места, пока не признаешь, что он – лучший в мире муж для моей девочки!

Джефф Лег мягко рассмеялся.

– Мистер Кейн, вы ставите меня в неудобное положение. Она заслуживает гораздо большего, чем я… Я ведь всего-навсего невоспитанный чурбан, который и вовсе не достоин такого счастья.

Он наклонился и поцеловал девушку в бледную щеку. Джонни продолжал сверлить его глазами.

– Что, шельмец, счастлив, да? Еще бы! Не сомневаюсь, что ты счастлив, – довольно проворковал счастливый отец.

Марни освободилась от лежащей на ее плече руки.

– Папа, я не думаю, что Джонни это интересно слушать, – срывающимся голосом произнесла она, и человек из Дартмура понял, что она едва сдерживает наворачивающиеся на глаза слезы.

– Чтобы мне стало скучно, нужно очень постараться. – Джон Грей наконец обрел дар речи. – Когда молодые люди счастливы (уф, прямо чувствую себя настоящим стариком!), это ли не истинная радость? Вы канадец, майор Флойд?

– Да. Канадец французского происхождения, хотя по моему имени этого не скажешь. Мои родители приплыли на запад из Франции еще в шестидесятых, задолго до того, как там появилась железная дорога… Сначала обосновались в Альберте, потом переехали в Саскачеван. Вам непременно нужно побывать в Канаде. Другого такого места вы не найдете!

– Обязательно съезжу.

Тут Питер ушел и увел с собой девушку.

– Вот только львов в Канаде нет, ни прирученных, ни диких, – продолжил Джефф, глядя на гостя из-под полуопущенных век.

Грей закурил сигарету. Он снова чувствовал себя уверенно, его руки перестали дрожать.

– Одиноко мне будет без львов, – спокойно сказал он и добавил: – Прошу прощения за дерзость, майор Флойд, но вы женились на очень хорошей девушке.

– Самой лучшей! Я в этом совершенно уверен.

– Я бы ради нее на многое пошел. Очень на многое. Даже согласился бы вернуться к львам.

Их глаза встретились. Во взгляде жениха читался вызов, во взгляде Грея – холодная угроза. Джефф Лег опустил глаза и передернул плечами.

– Вы, верно, очень любите… охоту? – произнес он. – Ах да, вы же сказали, что не любите. Интересно, почему человек с таким… э-э-э… характером, как у вас, решил отправиться за границу?

– Меня туда отправили, – чеканным голосом, выделяя каждое слово, произнес Джонни. – Кое у кого нашлись основания отправить меня за границу… Меня хотели убрать с дороги. Я бы и так ушел, но этот человек решил ускорить развитие событий.

– И вы знаете, кто это?

Джефф уже не делал вид, что говорит о Восточной Африке. Да ему и незачем было – он ведь знал, что причина долгого отсутствия Джона Грея ни для кого не являлась секретом.

– Нет. Я этого человека не знал. Очень немногие знакомы с ним лично. В его кругу, в нашем кругу лишь с полдесятка человек знает его в лицо. В полиции его знает только один человек…

– Кто? – прервал его Джефф.

– Некто Ридер. Я узнал об этом в тюрьме… Вам, разумеется, известно, что я недавно освободился из Дартмура.

Джефф с улыбкой кивнул.

– Это тот, кого называют Великим Неизвестным, – сказал он, пытаясь заглушить нотки презрения, проскользнувшие в его голосе. – Я о нем слышал в клубе. Это весьма недалекий господин средних лет. Живет в Пэкеме. Так что он не так уж и неизвестен по сравнению с вашим загадочным противником.

– Очень может быть, – согласился недавний узник. – Заключенные наделяют своих героев и врагов самыми невероятными талантами и качествами. Мне известно только то, о чем мне рассказывали. В Дартмуре говорят, этот Ридер знает все. Правительство предоставило ему полную свободу действий, чтобы он нашел Великого Печатника.

– Ну и как? Он нашел его? – невинным голосом поинтересовался Джефф Лег.

Джонни ответил без колебаний:

– Найдет. Рано или поздно кто-нибудь подскажет ему, где искать.

– Хотелось бы мне это услышать, – сказал Джефф Лег и улыбнулся, показав ровные белые зубы.


Глава V

Джонни сидел в саду, скрючившись на углу мраморной скамейки, где начавшие собираться на лужайке перед домом гости не могли его видеть, зато он их хорошо слышал. Ему нужно было подумать, причем соображать следовало быстро. Во-первых, Марни все знала. Во-вторых, она ничего не рассказала отцу, и Джонни начал догадываться почему.

Когда Джефф Лег раскрыл ей глаза? Возможно, по пути из церкви. Она бы ни за что не открыла страшной правды отцу, который полагал, что обеспечил ей будущее и был уверен, что в браке ее ожидает счастье. Что мог Джефф сказать ей? Не много, догадался Джонни. Он мог просто намекнуть, что обаятельный майор Флойд, за которого она вышла замуж, был вовсе не тем майором Флойдом, с которым ей придется отныне жить.

К этому времени Джонни уже остыл, точнее, сделался холоден как лед. Он должен быть уверен, абсолютно уверен, и у него не должно оставаться ни сомнений, ни вопросов. А что если Джефф Лег и этот майор Флойд просто похожи? Ведь негодяя, предавшего его, он видел всего лишь один раз, и то мельком, издали.

Тут Джонни услышал шуршание юбки и быстро обернулся. Это была горничная, та самая, которая на его глазах ссорилась с Барни.

– Мистер Кейн велел узнать, не хотите ли вы присоединиться к группе, которая фотографируется, капитан Грей? – спросила она.

Ответил Джонни не сразу. Он внимательно и как бы оценивающе посмотрел на девушку.

– Передайте ему, что не хочу, и возвращайтесь сюда.

– Возвратиться, сэр? – изумленно переспросила она.

– Да, я хочу поговорить с вами, – с улыбкой ответил он. – Может, хоть вы пожалеете заскучавшего гостя, у которого к тому же плохое настроение.

Она стояла на месте, не зная, как быть. Лицо ее явно выражало сомнение.

– Не знаю, понравится ли это мистеру Кейну, – сказала она, и уголок ее рта чуть приподнялся в улыбке. – Ну хорошо, я приду.

Вернулась она лишь через десять минут, после того как фотограф наконец покончил со своим делом и гости снова ушли в дом. Девушке было неловко, но в то же время ее разбирало любопытство.

– Садитесь, – сказал Джонни. Он отшвырнул в сторону недокуренную сигарету и подвинулся к краю каменной скамейки.

– Можете при мне курить, капитан Грей, – сказал она.

– Как давно вы здесь работаете? – спросил он.

– У мистера Кейна? Примерно полгода, – ответила она.

– Ну и как, нравится, наверное? – как бы между делом поинтересовался Джонни.

– О да, сэр. Это прекрасное место.

– Как вас зовут?

– Лила. А почему вы спрашиваете?

– Мне кажется, нам с вами, Лила, нужно бы познакомиться поближе, – он взял ее ладонь. Девушка не отдернула руку. В душе она была приятно удивлена, но внешне изобразила изумление.

– Не знала я, что вы такой ловелас, мистер Грей… Простите, капитан Грей.

– Пустяки, капитан – это всего лишь что-то наподобие почетного звания, – отмахнулся Джонни. – Вы, наверное, будете скучать по своей хозяйке, Лила?

– Да конечно, буду, – кивнула Лила.

– Она ведь славная девушка, – улыбнулся Джонни.

– И у нее очень славный муж, – с непонятной интонацией, похожей на насмешку произнесла она.

– Вы так думаете?

– Да, я думаю, он замечательный мужчина, хотя я о нем почти ничего не знаю.

– Он, по-вашему, красив?

Лила пожала плечами.

– Да, наверное.

– И очень любит мисс Кейн. Он просто души в ней не чает, – сказал Джонни. – Сказать по правде, я никогда не видел, чтобы мужчина так любил женщину.

Лила вздохнула.

– Да, наверное, вы правы, – торопливо отозвалась она и засобиралась. – Я вам еще нужна, капитан Грей, а то у меня много работы?

– О, не убегайте, – самым вкрадчивым голосом, на какой он был способен, произнес Джонни. – Свадьбы всегда настраивают меня на романтический лад. – Он снова подхватил оборванную нить разговора. – Я думаю, у майора в ближайшие годы не возникнет желания смотреть на других женщин, – сказал он. – Он ведь по уши влюблен. И стоит ли удивляться? По-моему, – рассеянно добавил он, глядя в сторону, – он из тех мужчин, у которых за плечами не одно любовное приключение. – Тут Джонни пожал плечами. – С девушками, с которыми так же легко расстаться, как и сблизиться.

Лицо горничной густо покраснело, глаза вспыхнули странным огнем.

– Мне о прошлом майора Флойда ничего не известно, – коротко бросила она и собралась встать, но его ладонь опустилась на ее руку.

– Не убегайте, Лила.

– Я не собираюсь здесь больше оставаться! – неожиданно горячо воскликнула она. – Не хочу я обсуждать ни майора Флойда, ни кого-либо еще. Если хотите, чтобы я с вами разговаривала…

– Я хотел поговорить об их медовом месяце. Вот представьте себе: они где-нибудь, скажем, на берегу озера Комо[27], в беседке, увитой розами. Он позабыл все, что осталось в прошлом, все свои старые грешки, всех других девушек, которых знал когда-то…

Она вырвала руку и встала. Теперь ее лицо сделалось бледным как смерть.

– Что вам нужно, Грей? – спросила она, и в голосе ее уже не было ни почтительности, ни скромности.

– Вы, мисс Лила Сейн, – сказал он. – И если вы попытаетесь сбежать от меня, я вас задушу.

Она изумленно уставилась на него, дыхание ее участилось.

– А я думала, вы джентльмен, – наконец произнесла она.

– Я – Джонни Грей из Дартмура. Сядьте. Что он вам пообещал, Лила?

– Я не понимаю, о чем вы?

– Что он вам пообещал? – с напором повторил Грей. – Вас сюда устроил Джефф Лег, чтобы вы шпионили для него и сообщали обо всем, что происходит в этом доме.

– Не знаю я никакого Джеффа Лега, – запинаясь, произнесла она.

– Вы лжете, – сухо произнес Джонни. – Я знаю вас, Лила. Вы дешевая осведомительница и работаете с Легом. Кто такой майор Флойд?

– Пойдите и спросите его сами! – вызывающе произнесла она.

– Кто такой майор Флойд?

Пальцы на ее запястье сжались сильнее.

– Вы же и сами знаете, – угрюмо промолвила девушка. – Джефф Лег.

– А теперь послушайте меня, Лила. Подойдите ближе, – он уже отпустил ее и теперь поманил пальцем. – Если хоть слово скажете Джеффу, я сдам вас обоих. Вы понимаете? Джеффа я отправлю туда, где ему уже давно следует быть. В Дартмуре как раз освободилась одна камера. Вам, кажется, неприятно это слышать? Вы неравнодушны к Джеффу?

Она не ответила.

– Я отправлю его туда, где ему и место, – медленно и внятно повторил он. – Если вы не сделаете так, как я вам скажу.

– Вы собираетесь его шантажировать? – спросила она, презрительно искривив рот.

– Мне ни к чему кого-либо шантажировать, – сказал Джонни. – Но вот что я вам скажу. Если что-нибудь выйдет не по-моему, я найду Ридера и выложу ему все, что знаю.

– Чего вы хотите? – спросила она.

– Я хочу знать, куда они поедут и где остановятся. Я хочу знать их планы на будущее. Вы с ним случайно не женаты?

Взгляда на ее лицо хватило, чтобы понять ответ.

– Нет? Что ж, у вас еще есть шанс, Лила. Вы еще не устали выполнять его грязные поручения?

– Может, устала, а может, и нет, вам какое дело? – с вызовом бросила она. – Все равно теперь вы ничего ему не сделаете, Джонни Грей. Он увел вашу девушку, и вы перед Ридером хоть соловьем разливайтесь, все равно не сможете отменить того, что сегодня утром сделал старый священник! Джефф вам не по зубам – он слишком умен. И он еще до вас доберется, Грей…

– Если что-нибудь узнает, – спокойно произнес Джонни. – Но, если он что-нибудь узнает, Ридер тоже кое-что узнает. Уразумели?

– Что вы собираетесь делать? – помолчав, спросила она.

– Хочу немного пошутить, – процедил Джонни. – Это будет очень неплохая шутка! И начну я прямо сейчас. Питеру я ничего рассказать не могу, потому что он убьет вашего замечательного молодого человека, а мне совсем не хочется, чтобы старик загремел за решетку. А вы не можете ничего рассказать Джеффу, потому что в этом случае его ждет суд, и вы будете старухой, когда он снова выйдет на свободу. Не очень заманчивая перспектива, верно? Теперь расскажите все, что знаете, и говорите помедленнее – я не обучен стенографии.

Он выхватил из кармана записную книжку, и пока она неохотно, мрачно супя брови, но в то же время с некоторым испугом в голосе рассказывала, быстро записывал. Закончив, он сказал:

– Теперь, мое милое дитя, вы можете идти.

Сверкая глазами, она встала.

– Если вы кому-то – хоть слово, Джонни Грей, клянусь, я убью вас! Я всегда была против этой затеи с браком… Еще бы! Я же знала, что это старший Лег хотел женить сына на дочке Питера, чтобы свести с ним старые счеты. Но Джефф всегда был добр ко мне, так что, как только фараоны придут за Легом, я приду за вами, и, Господь свидетель, пристрелю вас, как собаку!

– По рукам! – только и сказал Джонни.

Он дождался, пока она скроется в одном из проемов между самшитовыми зарослями и направился к другому, где неожиданно остановился. Там, скрытый ветками, стоял Питер Кейн. Лицо его было непроницаемым.


Глава VI

– Привет, Джонни! Наверстываешь упущенное?

Джонни рассмеялся.

– Вы про девушку? А она ничего, да?

«Неужели он все слышал?» – в страхе подумал Джонни. Мраморная скамейка находилась менее чем в шести футах от куста, за которым стоял Питер Кейн. Если он простоял там хотя бы минуту…

– Давно меня ждете? – спросил он.

– Нет! Увидел только, как ты прощаешься с Лилой… Она очень хорошая девушка, Джонни, невероятно хорошая. Не знаю, видел ли я когда-нибудь лучше. О чем же вы с ней беседовали?

– О погоде, о птичках и о настоящей любви, – сказал Джонни, а Кейн взял его под руку и повел через лужайку к дому.

– О непостоянном и ускользающем, да? – слегка улыбнулся Питер. – Пошли, поешь с нами, Джонни, а то все скоро разойдутся. Марни сейчас переодевается. Так что ты думаешь о моем новом зяте?

Он снова заговорил веселым голосом. Когда они вошли в большую гостиную и Питер Кейн обнял одной рукой зятя за плечи, Джонни облегченно вздохнул. Слава Богу, он не знает! У молодого человека пот выступил на спине при мысли о том, что могло случиться, узнай Питер истину.

В столовой сидели тридцать шесть человек, и вопреки традиции Марни, сидевшая во главе стола, была в повседневном платье. Войдя, Джонни бросил на нее быстрый взгляд, но она отвела глаза. Отец невесты сел слева от нее, рядом с ним расположился священник, совершивший обряд. Дальше сидела подруга невесты, а потом – мужчина, рядом с которым и занял место Джонни.

Он сразу узнал тяжелое лицо со свисающими складками кожи.

– Давно тебя не видел, Джонни, – произнес старший полицейский инспектор Крейг, понизив голос так, чтобы его услышал только тот, кому адресовались его слова.

Мерное гудение разговоров и периодические взрывы смеха, прокатывающиеся вдоль стола, позволили им говорить, не опасаясь посторонних ушей.

Когда к ним подошел старик Барни и наклонился, чтобы поставить тарелку с очередным блюдом, Крейг искоса посмотрел на своего соседа.

– Питер все еще держит старого Барни… Что, Барни, законов не нарушаешь?

– Я – абсолютно законопослушный человек, – негромко произнес Барни. – И законы я чту не потому, что полиции боюсь.

Суровое выражение исчезло с лица сыщика.

– Молодец, Барни! Так многие считают, – сказал он и, когда старик отошел к следующему гостю: – Барни, в сущности, неплохой человек. И сидел-то он, по-моему, всего раз, да и того бы не случилось, если бы он посмекалистее был, как Питер.

– Как Питер?

– Я имею в виду Питера, каким он был лет четырнадцать-пятнадцать назад. Питер тогда был самым умным среди всех своих «коллег». Безупречно продуманные планы, прекрасно организованные отступления, идеальные алиби – все это было так умело увязано, что, если мы его и брали, все равно приходилось его отпускать. Каждый молодой офицер в Скотленд-Ярде мечтал поймать его, найти какую-нибудь ошибку в его планах, хоть какой-нибудь недочет. Да все зря.

– Услышал бы он вас сейчас! Покраснел бы, – сухо произнес молодой человек.

– Но это правда, Джонни! К тому же он часто использовал письма. С их помощью сводил людей, заманивал их в такие места, где они были нужны ему в определенное время. Я помню, однажды он заставил моего шефа дежурить в десять минут десятого под часами на Чарингтон-Кросс, а потом сам явился туда и доказал свое алиби! – Он негромко рассмеялся.

– Вы не думаете, – сказал Грей, – что людям может показаться удивительным, что вы с ним водите такую близкую дружбу?

– Не удивительным, а чертовски подозрительным! – проворчал сыщик. – Выпьем? – неожиданно предложил он и придвинул одну из стоявших на столе бутылок вина.

– Нет, благодарю вас. Я редко пью. В нашем деле главное – свежая голова. Нельзя себе позволять расслабляться.

– А ничего другого мы и не можем себе позволить, – сказал Крейг. – Но почему «в нашем деле», старина? Ты ведь уже не по этой части.

В этот миг Джонни вдруг увидел, что на него смотрит Марни. Она бросила на него лишь один быстрый взгляд, но в этой вспышке он увидел то, что так боялся увидеть: ужас, замешательство, беспомощность. Он сжал зубы и повернулся к сыщику.

– А как ваши дела? – спросил он.

– Пока все тихо.

– Жаль это слышать, – произнес Джон Грей с напускным сочувствием. – Но сейчас ведь всем тяжело, верно?

– Ну а как ты провел время… на отдыхе? – поинтересовался Крейг, и его сосед улыбнулся.

– Чудесно! В спальне не мешало бы сменить обои, но обслуга была великолепной.

Крейг вздохнул.

– Эх, все мы учимся на своих ошибках, – с грустью в голосе произнес он. – Мне жаль, что так получилось, Джонни. Очень жаль. Досталось тебе, но что толку сейчас горевать об этом? Тебе просто не повезло. Если бы все, кто должен сидеть в тюрьме, сидели по тюрьмам… Тогда и жилищный вопрос решился бы сам собой. Я слышал, там чуть ли не весь высший свет собрался, – продолжил Крейг. – Гарри Беккер, малыш Лью Сторинг, даже старик Лег в одно время с тобой там отсиживался. И еще этот, как бишь его… Ну, который гравер[28]… А, вспомнил! Брюзга – его кличка. Ты часом не встречался с ним?

– Встречался. Мы одно время вместе тележку таскали.

– Да ну! – обрадовано воскликнул Крейг. – Наверняка он тебе много о чем рассказывал.

– Было дело.

Крейг подался к соседу и понизил голос:

– Давай-ка мы с тобой представим, что я расскажу тебе, кто сдал тебя полиции, и окажется, что это тот самый человек, что нужен мне. Как думаешь, споемся мы с тобой?

– Конечно! Превосходный дуэт получился бы. Только не будет этого. Поверьте, Крейг, я не могу рассказать вам о Великом Печатнике. Спросите Ридера, он о нем знает все!

– Ридер! – презрительно скривился офицер полиции. – Любитель-самоучка! Вся эта шумиха вокруг людей из секретной службы меня порядком раздражает! Если бы в свое время дело отдали в руки полиции, мы бы уже давно взяли Великого Печатника… Тебе не приходилось его видеть, Джонни?

– Нет, – солгал Джонни.

– Ридер, говоришь… – Сыщик задумался. – Однажды в Ярде работал один человек по фамилии Голден. Этот старик считал, будто граверов можно ловить, не выходя из кабинета, достаточно только хорошенько напрячь мозги. Ридер не намного лучше его. Я видел его однажды – слизняк на пороге старческого слабоумия!

Крейг глубоко вздохнул, обвел стол и веселящихся гостей безрадостным тяжелым взором, а потом шепнул:

– Джонни, могу подсказать, где можно по-тихому нарубить капусты[29].

Джонни не улыбнулся.

– Предпочитаю морковку, Крейг.

– Ну мы же взрослые люди, – умоляюще произнес сыщик.

– Да, только живем в разных мирах, Крейг.

Сыщик сделал последнюю отчаянную попытку заполучить нужные ему сведения, хоть и понимал прекрасно, что с таким же успехом мог просить о доносе самого Питера.

– Английский банк обещает тысячу фунтов за сведения, которые мне нужны.

– Кто же еще может себе такое позволить? – добродушно усмехнулся Джонни. – А теперь помолчите, Крейг. Кто-то хочет произнести речь.

То был спокойный, высоконравственный спич, провозглашенный священником. Когда дело дошло до заключительной части, Крейг, большой любитель звучных банальностей, обернулся и обнаружил, что его сосед исчез. Чуть позже он снова увидел его – Джонни стоял рядом с сидящим Питером и что-то говорил ему на ухо, тот энергично кивал. Потом Джонни скрылся за дверью.

За молодым человеком наблюдала еще одна пара глаз. Жених, покручивая в пальцах винный бокал, провел его необычайно внимательным взглядом до самого выхода. По крайней мере, Джонни Грей вызвал у него такой интерес, что, поймав взгляд симпатичной горничной, он выразительно посмотрел на дверь, и по этому сигналу Лила устремилась вслед за бывшим узником Дартмура. В прихожей его не оказалось, и она вышла на дорогу, но и там не увидела того, кто был ей нужен. Однако там был другой человек, и, повинуясь его призыву, она подошла к нему.

– Передай Джеффу, что я хочу поговорить с ним до того, как он отправится в свадебное путешествие, – приказал Эммануэль Лег, глядя на нее через стекла очков. – Он разговаривал с девчонкой… Я видел ее лицо. Что он ей сказал?

– Откуда мне знать? – огрызнулась она. – Как вы мне надоели со своим Джеффом! Господи, лучше б я никогда не бралась за эту работу! Ну да ладно. Что я за это получу? Этот проходимец все знает, Лег.

– Кто… Джонни Грей? Он что, здесь? Выходит, он все-таки явился?

Она кивнула.

– Что значит «все знает»?

– Он знает Джеффа. Узнал, как только увидел, – сказала девушка, и Эммануэль Лег удивленно присвистнул.

– Ты Джеффу рассказала, что его узнали?

Грубые черты старика вытянулись, он весь напрягся.

– Что вы меня спрашиваете? – грубовато ответила горничная. – Я с ним еще и словом не обмолвилась. Он так занят этой девицей…

– Ладно, неважно, – Лег махнул рукой. – Расскажи, о чем с тобой говорил Джонни Грей.

– Я скажу, что запомнилось мне больше всего, – мрачно произнесла девушка. – Он сказал, что задушит меня, если только я об этом проболтаюсь. А руки у него крепкие, это я успела заметить. Не хочется мне в кошки-мышки с этим человеком играть… И не надо упрашивать меня, Эммануэль. Я уже и так все рассказала. Он знает Джеффа – наверное, видел его до того, как Альпы перешел.

Поджав губы и сведя брови, старик задумался.

– Плохо, если он догадается. Ему ведь эта девчонка в самом деле приглянулась, так что может случиться беда. Скорее иди к Джеффу и приведи его сюда!

– Если вы останетесь здесь, вас увидит Питер, – предупредила Лила. – Пройдите по аллее и сверните на узкую тропинку. Я скажу Джеффу, что вы ждете его в нижнем саду.

Кивнув, он поспешно удалился. Девушке не сразу представилась возможность вызвать Джеффа, но наконец она встретилась с ним взглядом и кивком поманила за собой.

– Старик ждет тебя в нижнем саду, – тихо сказала она, когда они вышли на лужайку. – Поторопись.

– Что случилось? – быстро спросил он, почувствовав неладное.

– Он все расскажет.

Бросив взгляд на дверь, Джефф торопливо направился к террасе. Его отец в это время как раз дошел до места встречи.

– Джефф, Грей все знает.

Молодой человек вздрогнул.

– Обо мне? – недоверчиво произнес он. – Но он и глазом не моргнул, когда со мной знакомился.

Эммануэль кивнул.

– У этого парня стальные нервы – самый опасный тип людей на земле. Я с ним в одно время лямку тянул[30] и слышал, что о нем толкуют. Он ни черта не боится. Так что, если он расскажет Питеру … стреляй первым! Вряд ли у Питера при себе пистолет, но наверняка где-нибудь под рукой оружие он держит. А у Питера быстрая рука. Я прикрою тебя, у меня есть на подхвате пара парней, а Джонни… Он свое получит.

– А что делать мне?

Джефф Лег задумчиво покусывал ногти.

– Увези девушку. Вы ведь на машине поедете, так? Вези ее в «Чарлтон». Вам заказан номер на неделю, но вы пробудете там один день. Завтра же уедете в Швейцарию. И следи, чтобы она писем не посылала. Я разберусь с Питером. Он заплатит.

– За что?

– За то, чтобы вернуть дочь. Сорок тысяч… Может быть, больше.

Джефф Лег свистнул.

– А я об этом не подумал. Новый вид шантажа.

– Верно! – прошипел его отец. – Навар делим с тобой пополам. О девчонке забудь! Ты меня слышишь, Джефф? Сразу спускай ее с небес на землю… Питер заплатит.

– Но я обещал Лиле… – в нерешительности начал Джефф.

– Обещай своей тетушке Ребекке! – Эммануэль едва сдержал крик. – Он обещал Лиле! Да она – никто, грязь, а ты – большой человек. Или, может, ты задумал открыть общество помощи падшим девицам? Нет? Тогда выполняй!

– А как же Грей?

– Я разберусь с Греем.


Глава VII

Старик торопливо вернулся на дорогу и прошел до главной улицы. По пути он свистом подозвал двух мрачного вида мужчин, которые, расположившись в тени кустов, ели хлеб с сыром. Оба они были рослыми и плечистыми, и у обоих была многодневная щетина. Когда они подбежали к нему, он спросил:

– Кто-нибудь знает Джонни Грея?

– Я с ним чалился, – хриплым голосом отозвался один из громил. – Если это тот парень, что лошадей на ипподроме подменивал.

Эммануэль кивнул.

– Сейчас он в доме и, когда выйдет, наверное, пойдет на станцию, скорее всего, срежет угол и двинет напрямик, через поле. Для вас это плевое дело. Обработаете его дубинками. Все понятно? Сил не жалейте, даже если придется делать это на открытом месте. Если он будет не один – подловите его в Лондоне. Но сделать это нужно обязательно.

Эммануэль вернулся на свой наблюдательный пункт, у дома бывшего товарища, как раз когда первый автомобиль рванул с места. Джефф спешил, и у него были причины.

Когда лимузин промчался мимо, старик успев заметить внутри Джеффа и испуганное лицо девушки, довольно потер руки. На дороге, провожая взглядом машину, стоял Питер. О, если бы он знал!.. Но тут улыбка сползла с лица старика. Он задумался. Питер не знал – ему не рассказали. Почему? Джонни ведь не отпустил бы девушку, если бы знал, что ей грозит. Что если Лила солгала? Женщинам ее склада нельзя полностью доверять, ведь они обожают мелодраму и вечно делают из мухи слона. А Джонни… Опасен. Эти два слова оставляли на душе одинаковое ощущение. Сам Джонни стоял тут же, у дороги, засунув одну руку в карман, а второй как ни в чем не бывало махал вслед автомобилю, который на короткое время показался на Шорем-роуд.

Мимо проехала вторая машина, должно быть, начали расходиться гости. Если бы у Джонни была голова на плечах, он бы отправится в Лондон вместе со всей компанией. Но, как видно, у Джонни не было головы на плечах. Выходит, он – обычный простофиля, каких пруд пруди среди мелких жуликов? Джонни перешел через дорогу и пошел по узкому переулку, который выходил на тропинку, ведущую через поле.

Эммануэль посмотрел назад. Его бульдоги тоже увидели жертву и двинулись вслед за ничего не подозревающим Греем.

Уходящая в поле тропинка чуть в стороне от дороги раздваивалась и расходилась в разные стороны, образуя гигантскую букву «Y». Джонни как раз минул развилку, когда услышал у себя за спиной шаги. Обернувшись, он увидел двух мужчин. Лицо одного из них показалось ему знакомым, и он попытался вспомнить, где мог видеть эту неприветливую физиономию с тяжелой челюстью. Молодой человек мог бы убежать, ему ничего не стоило оторваться от этих здоровяков, но он предпочел остановиться и повернуться к ним лицом, сжав свою прочную трость обеими руками.

– Привет, Грей, – сказал тот, что был выше ростом и крупнее. – Куда так спешишь? Хочу потолковать с тобой, ты, грязный подлипало![31] Это ты настучал филину[32], что надзиратель мне табак передавал!

Придумано было грубовато, но предлог был достаточный, чтобы затеять ссору. У обоих преследователей были в руках палки, прочные гибкие трости со свинцовыми набалдашниками.

Первый удар не достиг цели – Джонни успел отступить, а в следующий миг что-то длинное и ослепительно яркое сверкнуло в лучах вечернего солнца. Тонкая смертоносная сабля нацелилась на ближайшего из врагов. Трость, которая оказалась ножнами, Джонни, защищаясь, выставил перед собой. Мужчины, как свойственно потомкам древних саксов, устрашившись вида стали, остановились и отступили на шаг.

– Нехорошо, мальчики! – произнес Джонни, укоризненно качая головой.

Отточенный кончик рапиры переместился на второе лицо, и мужчины, спотыкаясь и наталкиваясь друг на друга, попятились. Один из них, почувствовав что-то мокрое на щеке, поднял руку, и когда опустил ее, увидел, что она красная от крови.

– Скотина, теперь на тебе мое клеймо, – дьявольски улыбаясь, произнес Джонни. – Придешь, когда я тебя позову.

Он со щелчком вогнал саблю в деревянные ножны и пошел своей дорогой. Его совершенное спокойствие и чувство полного превосходства произвели на головорезов почти такое же огромное впечатление, как и его холодное безразличие к их персонам.

– Смелый парнишка, – злобно прохрипел мужчина с рассеченной щекой. – Но за это я ему глотку перережу!

Однако преследовать его он не стал, чему его подельник в душе был несказанно рад.

Джон Грей ускорил шаг и спустя какое-то время вышел на городские предместья. Здесь он остановил невесть как заехавшее в эти края такси марки «форд» и успел на станцию как раз вовремя, чтобы увидеть отъезжающий поезд. Он ошибся в расчетах, как раз в тот день поменялось расписание, но всего через полчаса через станцию должен был проезжать скорый из Брайтона, который останавливался только в Хоршеме. Джонни перешел через привокзальную площадь к гостинице, где засел в телефонной будке, откуда вышел через пятнадцать минут со сдвинутым набок воротничком и обливаясь потом.



Вернувшись на перрон, знакомого лица он там не увидел, но догадывался, что теперь его ожидает встреча с Эммануэлем, и в этом он не ошибся – старик появился на перроне за несколько минут до прибытия брайтоновского поезда.

Вообще-то это должна была быть их первая встреча с тех пор, как их дорожки пересеклись в Дартмуре, поэтому на лице Лега появилось соответствующее удивленное выражение.

– Вот это да! Неужто Грей?! – воскликнул он. – Рад тебя видеть, старина! Вот уж не ожидал. Когда ты освободился?

– Хватит, – коротко ответил Джонни. – Если найдем свободное купе, мне нужно будет переброситься с тобой парой слов, Эммануэль.

– На свадьбе был? – спросил старик, бросив на него хитрый взгляд. – Невеста – красавица! А мужа какого себе отхватила, а? Говорят, он миллионер из Канады. Да, повезло Питеру. Ему вообще фартит. Можно сказать, в рубашке родился.

Джонни промолчал. Когда поезд остановился, прямо перед ним оказалась дверь в купе первого класса, которое они и заняли, сначала зашел Джонни, потом – Лег.

– Если тебе не хватает денег… – начал Лег, когда они заняли места.

– Мне всего хватает, – резко прервал его Джонни. – Кроме хорошей компании. Теперь послушай меня, Эммануэль. – Поезд тронулся и стал медленно отъезжать от платформы. – Я даю тебе шанс.

Безмерное удивление Эммануэля Лега выглядело очень убедительно, но сейчас Джонни до этого не было никакого дела.

– Что-то я не понимаю тебя, Джонни, – произнес старик. – О каком таком шансе ты говоришь? Ты небось выпил там?

Джонни, который сидел напротив него, подался вперед и положил руку ему на колено.

– Эммануэль, – мягко произнес он. – Скажи своему мальчику, чтобы вернулся, и все закончится тихо. Не надо пялить на меня глаза – у меня нет времени валять с тобой дурака. Либо ты отзываешь Джеффа и сегодня же возвращаешь девушку домой, либо я иду и все рассказываю полиции. Все понятно?

– Я тебя понял, Джонни Грей, но что все это значит – для меня загадка. – Эммануэль Лег покачал головой. – О каком мальчике ты толкуешь? У меня только один мальчик, и сейчас он в колледже…

– Старый брехливый пес! Я толкую о Джеффе Леге, который сегодня женился на дочери Питера. Я знаю, что ты задумал, Эммануэль. Хочешь поквитаться с Питером? Дело твое, но сделай это каким-нибудь другим способом.

– Она за него вышла по своей воле, никто ее на веревке не тянул, – ответил старший мужчина. – Законом это не запрещено, верно, Джонни? Увидела и влюбилась в него. Что может лучше согреть стариковское сердце, как не парочка влюбленных молодых людей.

Если он хотел заговорить зубы своему попутчику, его ждало разочарование.

– А теперь он может по своей воле расторгнуть брак, – спокойно и уверенно произнес Джонни. – Послушай меня, Эммануэль Лег. Как только мы приедем в Лондон, ты сразу идешь в гостиницу «Чарлтон» и очень доходчиво объясняешь все своему сыну. Он – человек разумный и в точности выполнит твои указания…

– Твои указания, Джонни, – улыбаясь, поправил его Эммануэль, выделив интонацией первое слово. – А что случится, если я этого не сделаю?

– Я пойду в полицию, – ответил Джонни, и улыбка старика стала еще шире.

– Они поженились, друг мой, и ты не сможешь их развести. Ты можешь из гнедой лошади сделать вороную, но, каким бы ты ни был умником, миссис Лег в мисс Кейн тебе не превратить.

Джонни наклонился вперед.

– Но я могу сделать так, что остаток своей жизни мистер Джеффри Лег проведет в Дартмуре, – не предвещающим ничего хорошего голосом произнес он. – Это я и собираюсь сделать.

– В чем же его обвинят? – Эммануэль поднял брови. – Ну-ка, просвети нас насчет своего доноса, Грей.

– В том, что он и есть тот самый Великий Печатник, – сказал Джонни, и улыбка медленно сошла со стариковского лица. – Правительство потратило тысячи на его поиски, они задействовали лучших людей из секретной службы, чтобы выследить его, и я могу дать именно те сведения, которые им нужны. Я знаю, где он хранит свой товар, я знаю, где он его печатает, мне известны, самое меньшее, четверо из его агентов. Ты, наверное, думал, что тайна Джеффа известна только вам двоим, но ты ошибаешься, Эммануэль. Крейг тоже знает, что он – Великий Печатник. Он рассказал мне это сегодня за столом. Ему не хватает только улик, но этот пробел я берусь восполнить. Старик Ридер тоже знает… Ты считаешь его дураком, но он знает все. Мне достаточно сказать ему пару слов, чтобы он превратился в величайшего умника на свете.

Эммануэль Лег облизал пересохшие губы.

– Решил заделаться аферистом, Джонни? – как бы в шутку спросил он, только в голосе его не было слышно веселости. – А что, из тебя вышел бы отличный аферист. С виду ты настоящий джентльмен, да и разговаривать умеешь. Люди таким доверяют. Только я не из доверчивых, Джонни. Меня на пушку не возьмешь – я слишком стар, и опыта у меня слишком много…

– Никто не собирается брать тебя на пушку, – прервал его Джонни. – Твой мальчишка у меня вот где! – Он поднял руку и медленно сжал кулак.

Следующие пять минут Эммануэль Лег просидел, скрючившись, в углу купе, глядя на проносящиеся за окном пейзажи.

– Значит, Джонни, ты считаешь, что он в твоей власти, – наконец заговорил он, и голос его был спокоен. – Что ж, вижу, обманывать тебя нету смысла. Гравюры[33] – занятная штука. В Америке их называют «дутыми», ты знал? Знал, наверное, – ты же образованный. Но это отличные гравюры, Джонни. Лучшие в мире. Вот, посмотри сам… Что скажешь?

Его пальцы нырнули в кармашек жилета, откуда он достал маленький сложенный бумажный квадратик. Лег медленно развернул его и показал пятифунтовую банкноту. Он разгладил ее пальцами, и глаза старика за мощными линзами очков заблестели от гордости.

– Так что скажешь, Джонни?

День был солнечный и жаркий, в небе не было ни облака, но в купе неожиданно зажглись четыре электрических лампы. В свете солнца они были похожи на бледные призрачные огни, источающие странное тусклое сияние.

– Сейчас въедем в туннель, – сказал Эммануэль. – А их как раз лучше всего рассматривать при электрическом свете… Пощупай, Джонни! Настоящая бумага, даже банкиры не отличат…

С грохотом состав врезался в черноту туннеля. Эммануэль встал спиной к двери с купюрой в руках.

– В ней только один недостаток – водяной знак. Видишь, выдаю все тайны! Вот, посмотри.

Он поднял руки вверх и прижал бумажку к абажуру одной из ламп. Чтобы увидеть, Джонни пришлось встать у него за спиной и посмотреть ему через плечо. Поезд мчался через узкий туннель с почти оглушительным шумом.

– Посмотри на «F», – прокричал Эммануэль. – Видишь?.. В слове «Five»[34]. Она напечатана чуть светлее остальных букв.

Когда Джонни наклонился, чтобы рассмотреть получше, старик ударил его локтем, и в этот удар он вложил всю свою силу, весь вес своего тела. Застигнутый врасплох, Джон Грей отлетел к двери, почувствовал, что она поддается и попытался восстановить равновесие, но удар был слишком хорошо выверен. Дверь под его весом распахнулась, и он выпал в черную пустоту. Каким-то чудом ему удалось ухватиться за край окна. Несколько секунд он провисел на одной руке, раскачиваясь вместе с хлопающей дверью, а потом на его пальцы обрушился стиснутый кулак Лега. Джонни Грей сорвался и полетел вниз…


Глава VIII

Упав на песочную насыпь, он перекувыркнулся через голову и врезался в стену. Удар был такой силы, что его отшвырнуло обратно к поезду, и, если бы не застрявшая в какой-то нише рука, он непременно угодил бы под колеса. Руку ему чуть не вырвало, зато это спасло его от верной гибели. Джонни съехал по стене вниз, прикрывая лицо от мелких камешков, которые пулями летели в него, изрывая в клочья рукава…

Он остался жив. Поезд, выехав из туннеля, скрылся вдали. Джонни видел, как погасли его хвостовые фонари. Осторожно он пошевелил сначала одной ногой, затем второй, потом откатился к стене, лег на спину и замер. Сердце билось так, что, казалось, было готово разорвать грудь. Только сейчас шок, вызванный падением, начал отступать, и он почувствовал боль. Шок… Иногда люди умирают от шока. Сердце забилось еще быстрее. Он почувствовал ужасную тошноту и вдруг понял, что весь дрожит.

Сейчас правильнее всего было бы впрыснуть в вену раствор гуммиарабика (как ни странно, в голове у него было ясно). Джонни вспомнил, как в Дартмуре о таких случаях ему рассказывал тюремный лекарь.

Однако здесь взять гуммиарабик было негде… Через десять минут он приподнялся, оперся на локоть и с трудом сел. Перед глазами у него плыло, но голова не болела. Руки… Он осторожно ощупал их. Обе руки были все в ранах, но кости целы.

Дорожный рабочий, стоявший у выхода из туннеля, едва не лишился чувств от изумления, когда из темноты, прихрамывая, вышел грязный молодой человек в изодранной одежде.

– Я выпал из поезда, – сказал Джонни. – Не знаете, где тут можно взять такси?

Рабочий шел домой после смены, поэтому вызвался проводить его до нужного места. Джонни нетвердой походкой поднялся по склону железнодорожной насыпи и вместе со сгорающим от любопытства рабочим перешел через поле к дороге. Там на его счастье им повстречался едущий домой любитель скачек, возвращавшийся с Гатуикского ипподрома.

Сначала водитель с подозрением осмотрел израненного человека в изодранной одежде, который остановил его, но потом открыл дверь.

– Садитесь, – сказал он.

Но прежде чем сесть в машину, Джонни повернулся к железнодорожному рабочему.

– Вот вам пять фунтов, – негромко произнес он. – Два за помощь и три за то, чтобы вы держали язык за зубами. Я не хочу, чтобы об этом кто-нибудь узнал, понимаете? Дело в том, что я, похоже, хватил лишнего…

Джонни явно угадал с объяснением, потому что рабочий понимающе кивнул и сочувственно произнес:

– Выпили, значит? С кем не бывает! Можете на меня положиться…

Благодетель, который вез Джонни в Лондон, оказался неразговорчивым. Помимо высказанного вслух сожаления о том, что с ним не случилось чего-нибудь неожиданного до того, как он отправился на скачки, и своей полной уверенности в том, что все жокеи – продажные жулики, а результаты гонок все равно всегда подстраиваются заранее, он почти не тревожил разговорами своего пассажира, и пассажир был этому только рад.

У первой же стоянки такси, уже в Саттоне[35], они застряли в дорожном заторе, и Джонни решил выйти.

– Если хотите, я отвезу вас домой, – предложил мрачный добродей.

Джонни вежливо отказался.

– Моя фамилия Лоуфорд, – сказал водитель в неожиданном приступе откровенности. – Мне кажется, я вас уже где-то видел. Мы не могли встречаться на скачках?

– Сто лет там не был, – ответил Джонни.

– Вы ужасно похожи на одного парня, с которым я однажды встречался… вернее, меня с ним познакомили… Кажется, его звали Гей или Грей… Тот еще жулик. Его посадили.

– Спасибо за комплимент, – сказал Джонни. – Это был я! – И доселе молчаливый мистер Лоуфорд рассыпался в многословных извинениях.

Приключения молодого человека завершились поездкой на такси, которое он взял в Саттоне и на котором добрался до Куинс-гейт поздно вечером. Открывший дверь Паркер не стал ничего спрашивать.

– Я приготовил для вас новый костюм, сэр, – сказал он, заглянув чуть позже в кабинет, и это было единственное произнесенное им упоминание о жалком виде хозяина.

Лежа в горячей ванне, отогревая закоченевшие конечности, Джонни осмотрел свои раны. Все они были неглубокими и неопасными, но следовало признать, что сегодня он был на волосок от гибели и до сих пор еще не отделался от потрясения. Эммануэль хотел его убить. Но это как раз не удивило Джонни. Для людей такого склада, как Лег, это обычный способ решать свои проблемы. В Дартмуре он на таких насмотрелся. Они убивают спокойно. При этом их не охватывает безудержная ярость и они не впадают в безысходное отчаяние. Однажды он видел, как один из заключенных долго и придирчиво выбирал камень побольше и поострее, как выяснилось, для того чтобы сбросить его на голову человеку, работавшему в карьере внизу. К счастью, оказалось, что за его приготовлениями следил надзиратель, чей крик и спас намеченную жертву от смерти. У нападавшего было лишь одно объяснение своего поступка: человек, которого он хотел отправить на тот свет, чем-то оскорбил его.

В сердце у таких людей живет жестокий, безжалостный зверь. Джонни часто представлял его себе в виде жуткого создания с белесыми, лишенными век глазами и ровным разрезом рта. Он видел, как это существо смотрело на него с сотен искаженных лиц, он слышал его голос, видел, как его ненависть проявляется в поступках, о которых он не мог вспоминать без содрогания. Зверь этот прогрыз дыру и в его собственной душе.

Когда он вышел из ванной, его уже ждал массажист, вызванный заранее Паркером, и следующие полчаса Джонни пролежал, постанывая от приятной боли под умелыми руками целителя.

В вечерней газете, которую принес ему дворецкий, происшествие с его участием не упоминалось ни словом – Эммануэль вряд ли стал бы сообщать о «несчастном случае» даже для собственной безопасности, хотя старик вполне мог сочинить что-нибудь правдоподобное, чтобы объяснить случившееся и отвести от себя подозрение. Джонни сам придумал несколько таких «объяснений».

Освободившись из рук массажиста, Джонни надел халат и сел отдохнуть.

– Никто не приходил? – спросил он слугу.

– Приходил, сэр. Какой-то мистер Ридер.

Джонни нахмурился.

– Мистер Ридер? – переспросил он. – Что ему было нужно?

– Не знаю, сэр. Он просто спросил вас. Средних лет мужчина с печальным лицом, – принялся рассказывать Паркер. – Я сказал ему, что вас нет дома и, если что-то нужно, я передам вам, но он не стал ничего передавать.

Джонни ничего не сказал. По какой-то неведомой причине появление в его доме загадочного мистера Ридера взволновало его больше, чем воспоминания о пережитых за сегодняшний день опасностях, и даже больше, чем замужество Марни Кейн.


Глава IX

Пока ехали в Лондон, Марни едва ли обмолвилась хоть словом. Она забилась в угол лимузина и чувствовала себя так, словно расстояние, отделяющее ее от мужчины, за которого она только что вышла замуж, с каждой секундой становится все более неизмеримым. Раз или два она украдкой посмотрела на него, но он был до того погружен в свои мысли, что даже не заметил этого. И, судя по выражению, которое не сходило с его лица, мысли эти были не из приятных. Почти всю дорогу он грыз ногти и хмурил брови так, что между ними пролегла глубокая вертикальная складка.

Только когда тяжелая машина прогрохотала по одному из речных мостов, напряжение несколько спало. Он повернул голову и холодно посмотрел на девушку.

– Завтра мы едем за границу.

– Я думала, мы останемся в городе на неделю, Джефф, – сказала она чуть взволнованно. – Я сказала отцу…

– Какая разница, где жить? – грубо бросил он, и тогда она нашла в себе смелость задать ему вопрос, который не отпускал ее с самого начала этой отнюдь не веселой поездки.

– Джефф, что ты имел в виду сегодня утром на обратном пути из церкви? Ты испугал меня.

Джефф Лег негромко рассмеялся.

– Испугал? – Он посмотрел на нее с насмешливой улыбкой. – Если это самое страшное, что произойдет с тобой в этой жизни, считай себя счастливой!

– Но ты так изменился… – растерянно пробормотала она. – Я… Я ведь не хотела выходить за тебя… Мне казалось, что ты так хотел этого… И отец так переживал…

– Твой отец переживал о том, чтобы выдать тебя за человека из общества и с тугим кошельком, – произнес он, выделяя каждое слово. – Ты за такого и вышла, разве не так? Когда утром я сказал тебе, что твой отец теперь у меня вот где, – он красноречиво сжал кулак, – я, знаешь ли, не шутил. Надеюсь, тебе известно, что твой отец – преступник?

Прекрасное лицо девушки вспыхнуло и тут же снова побледнело.

– Как ты смеешь? – Голос ее задрожал от гнева. – Ты знаешь, что это не так. Знаешь!

Джеффри Лег устало прикрыл глаза.

– Тебя ждет множество открытий, моя девочка, – промолвил он. – Но лучше подождать, пока мы приедем в гостиницу.

Дальше ехали молча, пока автомобиль не остановился у навеса над входом в «Чарлтон», где Джефф снова превратился в улыбчивого, любезного джентльмена, каковым и оставался до тех пор, пока за ними не закрылась дверь их номера.

– Настало время объяснить тебе кое-что, – сказал он, бросив шляпу на диван. – Моя фамилия вовсе не Флойд. Меня зовут Джефф Лег. Мой отец полгода назад вышел из тюрьмы. Засадил его туда Питер Кейн.

Онемев от изумления и страха, она слушала, широко распахнув глаза.

– Питер Кейн – грабитель банков… Или был им пятнадцать лет назад, когда с моим отцом украл миллион долларов, а потом настучал на своего напарника.

– Настучал? – не поняла она.

– Твой отец предал моего, – терпеливо объяснил Джеффри. – Я удивлен, что Питер не ознакомил тебя с техническими терминами своего ремесла. Он настучал на моего отца, своего друга, и того приговорили к двадцати годам.

– Все это неправда! – негодующе вскричала девушка. – Ты это выдумываешь сейчас, на ходу. Мой отец работал торговым посредником. Он за всю свою жизнь не совершил ни одного нечестного поступка. Да если бы и совершил, он никогда бы не предал друга!

Ее ответ, похоже, рассмешил Лега.

– Торговым посредником? Между банками и барыгами, надо полагать? Отличная шутка! Давно таких не слыхал. Твой отец – вор. Джонни знает, что он вор. Крейг это знает. Каким образом, скажи пожалуйста, у честного посредника в друзьях оказался деловой? И не надо на меня так смотреть… Деловой – это сыщик. Нет, Питер явно не заботился о твоем образовании!

– Джонни знает?! – в отчаянии вскричала она. – Джонни знает, что мой отец… Я не верю. Все, что ты говоришь – ложь. Если это правда, зачем ты на мне женился?

Но тут неожиданно ей все сделалось понятно, и она, остолбенев от ужаса, уставилась на улыбающегося мужчину.

– Уразумела? Мы много лет ждали случая влезть ему в душу и дождались. Теперь, если хочешь, можешь рассказать ему. Вот телефон, звони. Расскажи ему, что я – Джефф Лег и что все его чудесные мечты о твоей счастливой и обеспеченной жизни вылетели в трубу. Звони! Расскажи, что ты вышла за меня только для того, чтобы угодить ему. Все равно ведь разобьешь его сердце, так не лучше ли это сделать прямо сейчас?

– Он убьет тебя! – задыхаясь, пролепетала она.

– Возможно. Подскажи ему эту идею, и мы заманим его в ловушку. За это и умереть не жалко. Вот только, думаю я, что не убьет он меня. Как только я увижу в его руках оружие, я пристрелю его, как собаку. Но ты об этом не думай, Марни. Звони, дорогая, звони.

Он протянул к ней руку, но в страхе и отвращении она отшатнулась.

– Вы все это спланировали… Это и есть ваша месть?

Он кивнул.

– И Джонни… Джонни ничего не знает об этом.

Марни заметила, как переменилось лицо мужчины. Его спокойная уверенность в себе исчезла.

– Знает! – Она грозным жестом указала на него пальцем. – Он знает!

– Знает и тем не менее отпустил тебя, милая моя, – сказал Джефф. – Он один из нас, а у нас не заведено стучать друг на друга. Один из нас, – повторил он уверенным голосом.

Девушка села и уткнулась лицом в ладони. Джеффри, глядя на нее, решил было, что она плачет, но, когда она подняла голову, глаза ее были сухи, и, что показалось ему еще более удивительным, в них больше не было страха.

– Джонни убьет тебя, – просто сказала она. – Он бы не отпустил меня… просто так… если бы знал. Было бы не разумно предположить, что он так поступил, тебе не кажется?

Теперь неуютно себя почувствовал сам Джефф Лег. Но смутила его не предполагаемая месть Джонни, а полнейшее спокойствие девушки. Она выглядела так, будто речь шла не об их судьбах, а о ком-то совершенно постороннем. На какой-то миг он даже растерялся. То, что сказала она, казалось таким здравым, таким логичным, что он непроизвольно обернулся, словно ожидал увидеть у себя за спиной Джонни Грея. Но вдруг Джефф осознал всю нелепость ситуации и нервно хохотнул.

– Джонни! – презрительно воскликнул он. – Чего ты от него ждешь? Да он ведь только из сушилки… Это значит тюрьма, иногда ее называют «ямой»… Вижу, тебе еще многому нужно будет научиться, прежде чем ты вольешься в семейное дело.

Он лениво подошел к девушке и взял ее за плечи.

– Итак, милая моя, – сказал он. – Выбирай, либо ты рассказываешь все Питеру и раскрываешь старику глаза, либо готовишься стойко и мужественно переносить невзгоды.

– Я позвоню отцу, – сказала Марни, вскакивая, но прежде чем она успела подбежать к телефону, он обхватил ее за талию и швырнул обратно в кресло.

– Никому ты не позвонишь, – прошипел он. – Нет у тебя никакого выбора, дорогая. Ты – миссис Лег, а я опустился до того, что женился на дочери старого грязного стукача. Поцелуй меня, Марни. У тебя до сих пор было не так много возможностей проявить свои чувства, я же в свою очередь не давил на тебя, боясь отпугнуть… Вот такой он галантный кавалер – Джефф Лег.

Неожиданно она оказалась в его объятиях и принялась отчаянно вырываться. Он попытался дотянуться губами до ее рта, но она уткнулась лицом ему в грудь. В конце концов, тряхнув ее изо всех сил, едва не вывихнув ей плечо, он отстранил ее от себя. Марни подняла на него глаза и, увидев перекошенное разгоряченное лицо, содрогнулась.

– Ты моя, Марни, – задыхаясь от ощущения власти, прохрипел он. – Я получил тебя честно… законно. Ты моя жена! Ты понимаешь это? Никто не может встать между тобой и мной.

Он рванул ее к себе, поймал бледное лицо руками и повернул вверх, чтобы смотреть ей в глаза. В этот миг отвращение и страх, должно быть, прибавили ей сил, потому что она вырвалась, бросилась к ближайшей двери, распахнула ее и тут же в изумлении отступила назад.

За дверью стояла высокая плотная женщина с ярко-рыжими волосами и широким добродушным лицом. Судя по ее одежде, она была одной из гостиничных горничных, а выговор выдал в ней уроженку Уэльса.

– Что вы здесь делаете?! – сердито вскричал Джефф. – Убирайтесь, черт бы вас подрал.

– Что за наглость! Кто дал вам право так разговаривать? Я – горничная и обслуживаю этот номер, понятно вам?

Марни, увидев шанс спастись, шмыгнула в комнату, захлопнула дверь и тут же закрыла ее на ключ.


Глава X

На миг от охватившей его ярости Джефф Лег не мог тронуться с места. Потом навалился всем телом на дверь, но та не поддалась. Тогда он схватил телефонную трубку, но, подумав, положил ее обратно. Скандал ему был не нужен. Меньше всего ему хотелось, чтобы все узнали, что он – Джеффри Лег, поэтому решил, что сейчас самое верное решение – пойти на компромисс.

– Марни, не глупи, выходи, – сказал он. – Я просто пошутил. Все это было нужно для того, чтобы испытать тебя.

Она не ответила. «Вероятно, в спальне есть телефон, – подумал он. – Неужто она осмелиться позвонить отцу?» Но тут он услышал, как за дверью открылась другая дверь. Значит, в спальне имелся выход в коридор. Джефф выбежал из номера и увидел дородную горничную, шагнувшую из спальни. Едва она оказалась в коридоре, дверь за ней захлопнулась.

– Я буду на вас жаловаться! – охваченный яростью, крикнул он. В эту секунду он был готов убить ее без сожаления, но его свирепый вид не произвел ровным счетом никакого воздействия на флегматичную валлийку.

– У меня от всех моих работодателей только самые лучшие рекомендации. Заходить в вашу спальню входит в мои обязанности, а вы прекратите грубить мне, иначе я вызову полицию!

Джеффри соображал быстро, поэтому молча дождался, пока женщина ушла, после чего поманил к себе человека, стоявшего в дальнем конце коридора, судя по всему, дежурившего на этаже посыльного.

– Спуститесь вниз и спросите управляющего, нельзя ли мне получить еще один набор ключей от моих комнат, – вежливо сказал он. – Жена хочет иметь свой комплект.

Он сунул в руку посыльного такую крупную купюру, что тот ошеломленно пролепетал:

– Конечно, сэр! Думаю, я все улажу, сэр!

– И, кстати, не одолжите ли на время общий ключ? – небрежно молвил Джефф.

– У меня нет общего ключа. Он есть только у управляющего, – ответил работник гостиницы. – Но я сию секунду принесу то, что вы просили.

Через несколько минут он вернулся в гостиную с извинениями: у управляющего не было запасных ключей.

Джефф, выпроводив посыльного из номера, запер за ним дверь. Потом подошел к двери в спальню.

– Марни! – позвал он, и на этот раз она ответила ему. – Будь благоразумной.

– Я сейчас очень благоразумна, – послышалось из-за двери.

– Выходи, давай поговорим.

– Спасибо, но я лучше останусь здесь.

Он помолчал.

– Если ты поедешь к отцу, я отправлюсь за тобой и убью его. Ты же сама понимаешь, Марни, что после того, что ты мне сказала, мне придется стрелять первым.

За дверью было тихо, и он догадался, что эти слова на нее подействовали.

– Подумай об этом, – предложил он. – Не торопись.

– И ты пообещаешь не трогать меня? – спросила она.

– Ну конечно! Я пообещаю тебе все что угодно, – сказал он, и это было истинной правдой. – Выходи, Марни, – масленым голосом повторил он. – Ты же не можешь там весь день просидеть. Тебе же и есть что-то надо.

– Женщина принесет мне обед, – тут же отозвалась она, и Джеффри прошептал проклятия в адрес ретивой горничной.

– Хорошо, поступай, как хочешь, – сказал он. – Но я тебе скажу вот что: если ты не выйдешь до вечера, в твоем счастливом семействе случится что-то очень неприятное.

Хоть Марни не ответила, он не сомневался, что она не станет пытаться связаться с отцом, по крайней мере, сегодня. А что будет потом, уже не имеет значения.

Он позвонил по телефону, но нужный ему человек еще не прибыл. Через четверть часа, когда он откупоривал вторую бутылку шампанского, зазвонил телефон, и из трубки раздался голос Эммануэля Лега.

– Она мне мешает, – негромко произнес он, выслушав рассказ о том, что произошло.

Услышав недовольство в голосе отца, Джефф поспешил оправдать собственную нерасторопность.

– Она все равно ведь рано или поздно все узнала бы.

– Дурак! – прорычал старик. – Что, не мог сдержаться?

– Тут тебе придется прикрыть меня, – торопливо забормотал Джефф. – Если она позвонит Питеру, будут неприятности. И Джонни…

– О Джонни не думай, – мрачным голосом произнес Эммануэль Лег. – Он нам не помешает.

Объяснять он не стал, а Джефф был слишком рад услышать в отцовском голосе уверенность, чтобы расспрашивать его о чем-то.

– Посмотри в замочную скважину, – посоветовал Эммануэль, – проверь, в замке ли ключ. Я пришлю тебе пару инструментов, и ты в два счета откроешь эту дверь. Только дождись ночи, когда она будет спать.

Через полчаса курьер доставил небольшой сверток. Джеффри, перерезав опечатанный шпагат, раскрыл маленькую продолговатую коробку и достал два странно изогнутых инструмента. Следующий час на двери между второй спальной и гостиной он тренировался открывать ключом, вставленным с противоположной стороны. Ближе к обеду он услышал голоса в комнате Марни и, подкравшись к двери, стал прислушиваться. Говорила валлийка, еще он услышал звон тарелок, ложек и вилок. Джефф улыбнулся. Как только он вернулся в кресло и взял газету, прозвенел телефонный звонок. Звонил администратор.

– К вам дама. Она просит вас спуститься, говорит, это очень важно.

– Что за дама? – нахмурился он.

– Мисс Лила.

– Лила? – он заколебался. – Попросите ее подняться, пожалуйста, – сказал он, положил трубку и закрыл дверь в комнату Марни тяжелой бархатной портьерой.

С первого взгляда на служанку Питера Кейна он понял, что она покинула Хоршем в спешке. Под легким плащом девушки виднелся белый форменный воротник.

– Что с тобой стряслось, Лила? – удивился Джеффри.

– Где Марни? – спросила она.

Он мотнул головой в сторону занавешенной двери.

– Ты ее запер?

– Точнее, она сама там заперлась, – ответил Джефф с кривой усмешкой.

Глаза женщины сузились.

– Ах, вот как, значит, да? – грубовато произнесла она. – А ты времени зря не терял, Джефф.

– Слушай, оставь эти глупости, – несдержанно произнес он. – Я рассказал ей, кто я, мы поссорились. Только и всего. Ладно, так что случилось?

– Питер Кейн уехал из Хоршема с пистолетом в кармане. Только и всего, – ответила она, и Джеффри побледнел.

– Сядь. Расскажи все подробно.

– Когда ты ушел, я поднялась в свою комнату, потому что мне стало плохо, – сказала она. – Знаешь, у меня ведь сердце не железное. Не было еще такой женщины, которая, видя, как мужчина уходит с другой…

– В другой раз об этом поговорим, я хочу знать, что конкретно произошло, – прервал ее Джефф.

– Уж позволь мне рассказывать так, как я считаю нужным, – ответила Лила.

– Ну хорошо, давай, – нетерпеливо произнес он.

– Я пробыла там недолго, а потом услышала Питера – его комната прямо под моей находится… Он разговаривал сам с собой. Не знаю, что меня заставило, беспокойство или любопытство, но я спустилась и стала подслушивать. Слов разобрать было нельзя, поэтому я чуть-чуть приоткрыла дверь. Он тогда только переоделся, и я, когда заглянула, увидела, как он вставил обойму в рукоятку своего браунинга и сунул его в карман пиджака. Тогда я побежала вниз, а через какое-то время спустился и он. И знаешь, Джефф, мне очень не понравилось его выражение. Он как будто посерел, сжался весь. А глаза… Ты бы видел его глаза. Если у человека бывает дьявольский взгляд, то именно такой взгляд был тогда у Питера Кейна. Я услышала, как он приказал приготовить машину, и спустилась на кухню (думала, он сразу уедет), но он задержался в доме еще где-то на полчаса.

– Чем он занимался?

– Что-то писал у себя в комнате. Не знаю, что – он всегда пользуется черной промокашкой. Наверное, он много чего написал – я знала, что на полке у него было полдюжины листов бумаги, а потом, когда он ушел, там не осталось ни одного. Но в корзине для бумаг было пусто и он ничего не жег, так что, выходит, он все с собой забрал. Я хотела позвонить тебе, но тебя тогда еще не было, поэтому решила приехать сама.

– Ты на чем ехала? Поездом или на машине?

– На такси. Ближайший поезд был почти через два часа.

– А обогнать Питера ты случайно не могла?

Она покачала головой.

– Нет, он же сам вел, и у него «спанц»! Сам знаешь, какая это скоростная машина.

Джефф задумчиво покусал ноготь и сказал:

– Что-то не нравится мне то, что Питер пистолет с собой захватил. Не по этой он части. Подожди-ка…

Он снова взялся за телефон, позвонил отцу и передал ему рассказ Лилы.

– Придется тебе прикрыть меня, – взволнованно добавил он в конце. – Питер все узнал.

В трубке долго не отвечали.

– Наверное, Джонни ему рассказал, – наконец раздался голос старика. – Не думал я, что он это сделает. Значит так, сиди в гостинице и не высовывайся. Я поставлю пару ребят у обоих входов, и если Питер сунет нос на Пэлл-Мэлл – мало ему не покажется.

Джефф медленно положил трубку и повернулся к девушке.

– Спасибо, Лила. Ты помогла мне. Сделала все, что могла.

– А вот от тебя этого не дождешься, – произнесла Лила. – Джефф, что теперь будет? Я пыталась тебя припереть к стенке, да разве ж тебя вразумишь? Ты мне что говорил? Это будет платонический брак, как те, которые потом в бракоразводных судах заканчиваются. Но, Джефф, я начинаю в этом сомневаться.

– Ты умная женщина, – холодным голосом произнес он. Какой-то миг она не могла понять всю важность этих слов.

– Я умная женщина? – повторила она. – Джефф, ты хочешь сказать, что…

– Я сам выбираю, как мне жить, – сказал Джеффри, удобно усаживаясь в большом кресле. – У меня есть милая женушка, и пока, Лила, наш с тобой небольшой роман закончен.

– Ты ведь это не серьезно? – неуверенно произнесла она. – Джефф, это шутка, да? Ты же говорил, что все, что тебе нужно, это часть денег Питера, и Эммануэль подтверждал это же. Говорил, что припугнет Питера, получит сорок тысяч и смотает удочки.

– А я тем временем получил девушку, – произнес Джеффри, положив ногу на ногу. – И не нужно это превращать в трагедию, Лила. Нам было хорошо, но жизнь – это движение и перемены.

Она встала и обожгла его полным ненависти взглядом.

– А то, что я полгода выполняла рабскую работу для тебя, Джеффри Лег, ничего не значит, да?! – с надрывом закричала она. – Грязный вор, ты обманул меня! Но учти, я буду не Лила, если не отомщу тебе!

– Ты и так не Лила, – сказал он, потянулся за сигарой и закурил. – И никогда ею не была. Тебя зовут Джейн… Если, конечно, ты говорила правду. Хорошо, Лила, будь разумным человеком. Я для тебя отложил пять сотен…

– Надеюсь, настоящими деньгами? – Ее губы искривились в презрительной усмешке. – Нет уж, мистер Джеффри Лег, не надейся, что тебе это так просто сойдет с рук. Ты врал мне с самого начала, так что или ты выполнишь то, что обещал, или…

– Только не говори, что собираешься настучать на меня, – сказал Джеффри и закрыл глаза, изображая испуг. – Все вы – стукачи. Как я устал от вас! Неужели ты думаешь, что я открыл бы тебе что-нибудь такое, о чем кому-то будет интересно узнать? Неужели считаешь, что я доверил тебе хотя бы одну действительно важную тайну? Нет, девочка моя, может, я и дурак, но не настолько. Тебе известно обо мне ровно столько, сколько известно полиции или Джонни Грею. И жене моей ты ничего не расскажешь, потому что и она все знает. Да и Питер знает… А знаешь, я даже удивлюсь, если завтра об этом не напишут в газетах.

Он достал бумажник, раскрыл, выдернул из толстой пачки купюр пять листков и бросил их на стол.

– Твоя капуста и au revoir, прекрасная дева, – сказал он.

Она медленно взяла деньги со стола, сложила и сунула в сумочку. Глаза ее горели огнем, но лицо оставалось бесцветным. Если бы она в бешенстве накинулась на него, он бы понял ее, вообще-то он даже приготовился к этому. Но она ничего не сказала, пока не взялась за ручку двери.

– Три человека хотят добраться до тебя, Джеффри Лег, – произнесла она замогильным тоном. – И кто-то из них это сделает. Ридер, Джонни или Питер… Но если у них не получится – жди встречи со мной!


Глава XI

На длинной спокойной улице в пригородном Брокли жил человек, который, судя по всему, не имел постоянной работы. Он был высок, тощ и несколько бледен. Надо сказать, что среди соседей он пользовался славой скрытного полуночника. Мало кто видел его днем, а самые любопытные, те, кому при помощи хитроумных словесных маневров удавалось вывести его молчаливую экономку на разговор о ее хозяине и задать вопрос о его занятиях, слышали в ответ лишь несколько скупых слов, да и те, надо признать, были далеки от истины. Полицейские, обходящие Брокли с ночным дозором, и первые прохожие порой видели его возвращающимся домой со стороны Лондона. Известно было, что звали его мистер Дж. Г. Ридер – ему приходили письма, на которых значилось это имя. В основном это были письма в больших голубых конвертах, заклеенных и скрепленных официальной печатью, из-за чего в почтовых кругах бытовало мнение, что он занимает какую-то правительственную должность.

Местные полицейские силы никогда не тревожили его. Он был одним из тех лиц, кого запрещалось беспокоить, и до случившегося в то утро явления Эммануэля Лега никто не помнил, чтобы к мистеру Ридеру когда-либо наведывались посетители.

Эммануэль вышел из тюрьмы в живущий повседневной, будничной жизнью мир, имея более правильное представление о системе ценностей, чем его сын. Он был слишком опытным преступником, чтобы питать иллюзии на какой-либо счет. Он прекрасно понимал, что рано или поздно рука закона дотянется до Джеффри, и тогда неприкосновенность, которой он до поры до времени наслаждался, исчезнет. Любая деятельность, выходящая за рамки закона, неминуемо заканчивается тюремным сроком. Умудренный годами Эммануэль принял решение пойти на самый смелый шаг за всю свою преступную карьеру. То, что он решился на это, нельзя было поставить в заслугу тем, кто отвечает за ведение правосудия, да и данью уважения усердной работе полиции это тоже не являлось.

Эммануэль «крючканул»[36] немало молодых и неопытных сыщиков, многие из которых с годами так и не поумнели. Искусство подкупа было ему знакомо в совершенстве. За всю свою долгую жизнь он встречал лишь трех-четырех человек, которые умели это делать лучше. Сотня там, сотня здесь значительно упрощает жизнь серьезного вора. Тысяча надежно защитит от внимания к его персоне, но, если уж вор оказался на виду, даже миллион не остановит неотвратимую поступь правосудия. Эммануэль был близок к раскрытию, но продолжал надеяться на лучшее.

Если то, что ему удалось разузнать, соответствовало действительности, полиция не сильно изменилась за прошедшее время – такой он сделал для себя вывод, но люди из секретной службы были для него областью еще не изведанной и малопонятной. Несмотря на огромные суммы, выделяемые правительством ежегодно на это нововведение, Эммануэль считал секретную службу выдумкой сочинителей сенсационных романов, и даже сейчас он был уверен, что деятельность мистера Ридера субсидируется из более-менее частных банковских ресурсов, а не из государственной казны.

Эммануэль решил действовать решительно. «Смелость города берет» была его любимой пословицей, и после того, как он обнаружил обиталище ночной птицы Ридера (а на это ушли месяцы), все остальное представлялось ему плевым делом. Он не сомневался, что сумеет найти нужный подход к мистеру Ридеру.

Открывшая дверь средних лет женщина встретила его не очень многообещающим сообщением:

– Мистер Ридер занят и не хочет никого принимать.

– Не могли бы вы передать ему, – произнес Эммануэль, примеряя самую обаятельную улыбку из своего арсенала и благожелательно поблескивая глазами из-за толстых стекол очков, – что мистер Лег из Девоншира хочет его видеть по очень важному деловому вопросу.

Она захлопнула перед ним дверь и заставила ждать так долго, что он уж было решил, что даже его имя и намек на семейное дело не возымели необходимого действия, но он ошибся. В конце концов дверь ему открыли, когда он вошел, закрыли и заперли на засов, после чего препроводили на второй этаж.

Дом, по-видимому, был добротным и уютным. Комната, в которую его ввели, была несколько пустовата и имела до определенной степени строгий, даже официальный вид, но все же, скорее, производила приятное впечатление благодаря отсутствию излишеств. За большим письменным столом спиной к камину сидел мужчина, которому он дал от пятидесяти до шестидесяти лет. Лицо у него было худое, выражение – печальное. Почти на самом кончике его носа сидело пенсне с большими круглыми стеклами. Волосы его имели довольно обычный рыжеватый, переходящий в сероватый оттенок, но уши большие и оттопыренные, производили такое впечатление, будто они отходят от головы под прямым углом. Эммануэлю хватило одного взгляда, чтобы заметить все это.

– Доброе утро, или, точнее, добрый день, мистер Лег, – сказал сидящий за столом человек. Он приподнялся и протянул холодную вялую руку. – Присаживайтесь, – устало добавил он. – Я обычно не принимаю посетителей, но мне ваше имя показалось знакомым. Где я мог его слышать?

Он чуть опустил голову и печально посмотрел на гостя поверх пенсне. Щедрая улыбка Эммануэля натолкнулась на гладкую поверхность его безразличия и срикошетила. Впервые старик почувствовал, что его щедрость будет напрасной тратой сил.

– У меня имеется кое-какая информация, которой я бы хотел поделиться с вами, мистер Ридер, – сказал он. – Я полагаю, вам известно, что я – один из тех несчастных, кто, став жертвой предательства, угодил за решетку?

– Ах да, конечно, – произнес слабым голосом мистер Ридер, не поднимая головы и продолжая испытующе смотреть бледно-голубыми глазами на гостя. – Конечно же, я вспомнил. Вы ограбили сейф. Точно. Лег… Лег… Кажется, и фамилию вашу припоминаю. Нет ли у вас сына?

– Есть. Самый лучший мальчишка в мире, – охотно откликнулся Эммануэль.

Мистер Ридер держал в руках телефонную трубку и с самого начала разговора протирал ее рукавом альпакового пиджака, что поначалу удивило, а потом стало раздражать гостя.

– Ему не случалось доставлять вам хлопот, мистер Лег?.. Вам чрезвычайно повезло, – вздохнул он. – В наши дни молодые люди так часто попадают в скверные истории.

Если кого Лег не хотел сейчас обсуждать, так это своего сына, поэтому он попытался как можно скорее увести разговор в сторону.

– Насколько я понимаю, мистер Ридер, вы выполняете специальную работу для правительства… Служите в полицейском отделе?

– Нет, не в полицейском, – пробубнил человек в пенсне. – Нет, нет, совершенно определенно не в полицейском. Я даже не знаком ни с одним полицейским. Я их часто вижу на улице, очень колоритные фигуры. В основном молодые люди, в расцвете сил. Какая чудесная штука – молодость, мистер Лег! Вы, наверное, очень гордитесь сыном?

– Он хороший мальчик, – сдержанно ответил Эммануэль, и мистер Ридер снова вздохнул.

– Дети требуют к себе столько внимания, стольких затрат, – сказал он, – что я иной раз думаю, не стоит ли мне порадоваться тому, что я не женат. Чем занимается ваш сын, мистер Лег?

– Экспортными поставками, – быстро ответил Эммануэль.

Хозяин дома поцокал языком и покачал головой. Эммануэль так и не понял, то ли он был впечатлен, то ли просто посочувствовал.

– В Дартмуре я, само собой, познакомился с множеством нехороших людей, – сказал добродетельный Эммануэль. – Честно сказать, эти люди были мне неприятны – я-то человек совершенно невинный и парился… сидел… был осужден по доносу человека, который меня просто-напросто оклеветал, хотя я сделал для него столько добра…

– Неблагодарность! – прервал его мистер Ридер, печально вздыхая. – Какая страшная вещь – неблагодарность. Ваш сын должен быть ужасно вам благодарен, за то что вы, его отец, так печетесь о нем, за то, что вы дали ему образование и воспитали из него честного, порядочного человека, невзирая на собственные прискорбные прегрешения!

– Послушайте, мистер Ридер, – Эммануэль решил, что настало время переходить к делу. – Я – человек простой и открытый, поэтому не стану юлить. Мне стало известно, что господа, на которых вы работаете, считают, что мой мальчик имеет какое-то отношение к печатанью «туфты»… э-э-э… фальшивых денег. Когда до меня дошли эти отвратительные слухи, мое сердце едва не остановилось. Я сказал себе: «Нужно идти прямиком к мистеру Ридеру и обсудить это с ним. Я знаю, он – мудрый и опытный человек, и он поймет мои отцовские чувства». Бывают такие люди, мистер Ридер, – он уперся в стол локтями, наклонился вперед и заговорил задушевным тоном: – Бывают такие люди, которые совершенно неспособны делать правильные выводы. Да вот буквально на днях кто-то сказал мне: «Мистер Ридер – банкрот. Его уже трижды вызывали в суд графства из-за долгов…»

– Временные трудности, – пробурчал мистер Ридер. – У кого не бывает таких… периодов безденежья. – Он стал полировать телефонную трубку еще энергичнее.

– Я не думаю, что вам очень хорошо платят. Прошу прощения за столь вольное предположение, но вы как человек, умудренный опытом, поймете меня. Я прекрасно знаю, каково это быть бедным. В моем кабинете бывали лучшие люди общества, – кабинет этот Эммануэль придумал только что, по наитию, – люди самого высокого положения, и если они говорили мне: «Мистер Лег, не одолжите ли мне пару тыщонок?», то я в таких случаях делал вот так.

Он засунул руку в карман, а когда вытащил, в ней был толстый валик из купюр, перевязанный резинкой. Он снял резинку и протянул пачку Ридеру.

На секунду мистер Дж. Г. Ридер позволил своему вниманию отвлечься от лица гостя и воззрился на деньжищи с тем же беспристрастным интересом, с которым до этого смотрел на Эммануэля. Затем осторожно взял верхнюю банкноту, пощупал ее, погладил, помял пальцами и быстро проверил водяные знаки.

– Настоящие деньги, – негромко произнес он и с большой неохотой передал купюру обратно.

– Если человек оказался на мели, – горячо продолжил Лег, – мне все равно, кто он или чем занимается. Я просто говорю ему: «Если тысяча или две тысячи помогут вам, они ваши».

– Ну и как? – спросил мистер Ридер.

– Что как? – не понял, Эммануэль, застигнутый врасплох.

– Помогли они ему?

– Э-э-э… Разумеется! – нашелся Лег. – Я это вот к чему веду. Джентльмен может находиться в отчаянном положении, но быть при этом самым платежеспособным человеком в мире. Для этого достаточно лишь знать, где взять пару тысяч, когда это нужно… Ведь подумайте, никаких скандалов, никаких явок в суд, которые могут не лучшим образом сказаться на его работе.

– Как это верно! Как верно! – Мистер Ридер, кажется, был глубоко тронут. – Я надеюсь, вы донесли этот мудрый завет своему дорогому сыну, мистер Лег? – поинтересовался он. – Как же все-таки ему повезло с отцом!

Эммануэль неслышно выругался.

– Две тысячи фунтов, – задумчиво произнес мистер Ридер. – Если бы вы сказали пять тысяч…

– Я говорю: пять тысяч, – с готовностью подхватил Эммануэль. – Я не собираюсь портить отношения с людьми из-за пустяков.

– Если бы вы сказали пять тысяч, – продолжил мистер Ридер, – я бы знал, что три тысячи из них фальшивые или, скажем, «дутые», потому что сегодня утром в банке «Сити энд Бирмингем» вы сняли со счета только две тысячи, сотенными купюрами серии GI с номерами от 19721 до 19740. Если я в чем-то ошибаюсь, исправьте меня. Конечно, у вас в вашем маленьком гостиничном номере могли быть припрятаны и другие настоящие деньги, мистер Лег, или ваш сынок мог передать вам три тысячи в качестве свадебного подарка… Я забыл, женихи ведь не дарят свадебных подарков, не так ли? Это им положено что-то дарить. Какой же я глупый! Уберите деньги, мистер Лег. В этой комнате сквозит, смотрите, еще разнесет ветром. Вы бываете в Хилли-филдс? Это чудесное место. Давайте как-нибудь в воскресенье съездим туда. Выпьем чаю, послушаем оркестр. Это очень недорогой и весьма приятный способ провести два часа свободного времени. А что касается тех повесток в суд… – он кашлянул и почесал нос длинным указательным пальцем. – Эти повестки были специально организованы для того, чтобы привести вас сюда. Мне так хотелось встретиться с вами, и я знал, что моя финансовая несостоятельность будет слишком лакомой наживкой, мимо которой вы не сможете пройти.

Эммануэль смотрел на него, как громом пораженный.

– Вы знакомы с человеком по фамилии Голден? Впрочем, он был еще до вас. Может быть, когда-нибудь слышали о нем? Это мой предшественник. Не думаю, что вы могли встречаться. Он любил повторять: «Хочешь поймать вора, помаши “билетом”». Купюры мы тогда называли «билетами». Всего доброго, мистер Лег. Дверь сами найдете.

Когда Лег встал, человек с печальным лицом опустил глаза и снова взялся за работу, которая была прервана появлением посетителя.

– Я только вот что хочу сказать, мистер Ридер… – начал Лег.

– Скажите это моей экономке, – устало произнес Ридер, не поднимая головы. – Она очень любит сказки. Думаю, понемногу впадает в детство. Всего доброго, мистер Лег.


Глава XII

Эммануэль Лег смог разобраться в своих впечатлениях, лишь когда был уже на полпути домой. Он вернулся в гостиницу в Блумсбери, где снимал номер, уже в семь часов. Писем ему не было, и никто к нему не приходил. Первым делом он подумал о том, обуздал ли Джефф свое нетерпение. Ему нужно все рассказать и предупредить. Джонни Грея, даже если он не погиб, а валяется искалеченный где-нибудь в больнице, можно не принимать в расчет. Питер Кейн, каким бы коварным и мстительным ни был, опасности не представлял. Теперь все его мысли занимал мистер Дж. Г. Ридер, скучливый государственный служащий со слабым голосом, который проявил поразительную осведомленность и что-то уж подозрительно часто упоминал о его сыне. Джеффри нужно убираться из страны, и сделать это как можно скорее, пока еще есть возможность. Если бы он не был таким дураком, он бы уехал еще вчера. Теперь это не так-то просто.

Питер в «Чарлтон» не явился, иначе человек, которого Лег отправил наблюдать за гостиницей, сообщил бы об этом. Если бы не тревожный разговор с Ридером, он бы больше переживал насчет Питера Кейна, поскольку знал, что Питер наиболее опасен, когда медлит.

В восемь часов вечера в гостиницу прибежал мальчишка с посланием для него. Конверт, на котором значилось «Э. Легу», был испачкан и весь в следах пальцев – видимо, прошел через многие руки. Эммануэль отнес письмо в свой номер и, прежде чем вскрыть конверт, запер дверь на ключ. Весточка была от человека, посвященного почти во все его тайны, от одного из смышленых, но малограмотных помощников Джеффа, который являлся правой рукой Великого Печатника и которому можно было всецело доверять.

Шесть страниц, исписанных убористым почерком, с массой ошибок и клякс, Эммануэль перечитал раз десять, и когда он наконец поднял глаза, в них отражался неподдельный панический страх.

«Джонни Грей выбрался из туннеля живым и здоровым и собирается стукануть Ридеру…» – таково было драматическое вступление, и дальше следовало еще много чего интересного…

Эммануэль знал один клуб в лондонском Вест-Энде, и его имя значилось среди его членов даже тогда, когда он не имел возможности посещать его. Клуб этот разительно отличался от подобных заведений тем, что занимал четвертый и пятый этажи здания, нижние этажи которого находились в распоряжении одного итальянского ресторатора. Как правило, владельцы весьма успешных ресторанов не сдают свои верхние этажи столь серьезным конкурентам, и необычное расположение двух этих заведений объяснялось тем, что здание полностью принадлежало владельцам клуба, а содержатель ресторана всего лишь временно снимал там помещение.

Надо сказать, что членов клуба «Хайлоу» вполне устраивало, что их владения располагались вдали от шумной улицы. Еще больше их устраивало то, что в доме не было ни одной лестницы, ведущей с нижних этажей на верхние. Чтобы попасть к себе, они входили в узкий коридорчик рядом с входом в ресторан. В конце этого хода находился маленький лифт, который поднимал их на четвертый этаж. Совет графства, смирившись с подобным архитектурным решением, настоял на том, чтобы в здании была устроена внешняя система пожарных лестниц, что было только на руку членам клуба. Кое-кто из последних предпочитал попадать на свою законную территорию именно по этим лестницам, и на этот случай окно клуба не запиралось ни днем, ни ночью.

На крыше здания имелась небольшая надстройка, которой члены «Хайлоу» не пользовались, в то время как еще одна часть дома, подвал, также принадлежала исключительно клубу, и ресторатор не имел к нему доступа, что его порядком раздражало, поскольку из-за этого винные запасы ему приходилось держать в небольшом сарайчике на задворках.

Когда Эммануэль Лег вышел из кабинки лифта в широкий коридор с мягким ковром на полу и гравюрами на строгих стенах, его почтительно приветствовал портье в ливрее, который сидел тут же за столиком. То, что к Эммануэлю Легу в «Хайлоу» относились с особенным уважением, было вполне объяснимо, ибо он состоял владельцем этого клуба, и все те годы, что он провел в тюрьме, управлял здесь его сын.

Портье, бывший профессиональный боксер огромного роста, сделал то, ради чего он здесь и находился: выбежал из-за столика и вытянулся перед хозяином.

– Есть кто-нибудь? – осведомился Лег.

Ливрейный назвал несколько имен.

– Покажите книгу записей, – приказал хозяин клуба, и слуга достал из-под крышки столика маленькую красную книжку. Эммануэль пролистал страницы.

Рука старика прошлась по списку и неожиданно замерла.

– Есть, – мягко произнес он, закрыл книгу и передал обратно.

– Вы кого-нибудь ожидаете, мистер Лег? – спросил портье.

– Нет, никого… Я просто думаю…

– Я слышал, сэр, мистер Джеффри сегодня женился? Все наши желают ему счастья.

Однако это была неправда. Никто не желал мистеру Джеффри Легу счастья, поскольку и он, и его отец были не в почете даже среди не слишком разборчивого общества «Хайлоу», и более того, как это ни странно, почти никто здесь не знал Джеффри в лицо.

– Спасибо, спасибо, – пробормотал погруженный в свои мысли Эммануэль.

– Будете обедать здесь, сэр?

– Нет-нет, я не буду обедать. Я заглянул на минуту, узнать, как дела. – Он вернулся в лифт, и портье с удовольствием провел взглядом опускающуюся кабинку.

Была половина девятого. На небе умирали последние лучи солнца, на улицах начали оживать фонари, когда Эммануэль широким шагом направился в сторону Шафтсбери-авеню.

По счастливой случайности он находился на углу одной из узких улочек именно в тот миг, когда заметил Питера Кейна. Он оказался к нему достаточно близко, чтобы увидеть под легким пальто на Питере вечерний костюм. Завернув за угол и скользнув в какую-то дверь, он подождал, пока его бывший сообщник пройдет мимо. Питер был задумчив. Он глядел себе под ноги, и в ту минуту его не интересовало ничто, кроме той громадной проблемы, которая полностью поглотила его разум.

Лег вышел из своего укрытия, вернулся к углу, выглянул и стал незаметно наблюдать за ним. Напротив клуба Питер остановился, постоял, задрав голову, а потом продолжил путь. Наблюдатель тихо рассмеялся. Этим вечером клуб не мог вызвать приятных воспоминаний у Питера Кейна, поскольку именно в «Хайлоу» он познакомился с «молодым офицером из Канады» и «спас его», как ему думалось, от опасного общества. Здесь Питер угодил в ловушку, потому что его знакомство с Джеффом Легом было заранее тщательно спланировано. Как-то вечером, зайдя в клуб, Питер увидел, как ему казалось, молодого симпатичного солдата в лапах банды карточных шулеров. Впоследствии «спасенный офицер» был ему очень признателен и наведался к Питеру при первой же возможности. Провести Питера оказалось на удивление просто. Насколько сложнее, думал Эммануэль, было бы Питеру провести его!

Он дождался, пока фигура растворилась в вечернем сумраке, и продолжил свой путь в сторону авеню. Комедия закончилась, и с новой силой дало о себе знать ощущение трагедии, отчаянное чувство страха, вызванное угрозой, нависшей над его сыном, крахом всех планов и самым страшным из того, что могло случиться: разоблачением Печатника. Этой ночью произойдет великая битва; в эту решающую ночь победа или поражение ожидает его. Ридер, Джонни, Питер Кейн – все они были против него, не догадываясь о том, что преследуют одну цель. Но в его руках находилась бесценная заложница: Марни Лег, ее тело и ее душа.

Едва он скрылся, как на ту же тихую улицу быстрым шагом вышел еще один человек, который тоже ему был знаком. На этот раз это оказалась женщина. Она свернула во вход в клуб и, невзирая на увещевания лифтера, настояла на том, чтобы ее отвезли наверх. Портье, услышав, как тренькнул звонок, сообщавший о приближении кабинки подъемника, поднялся, чтобы встретить гостя. Дверь лифта открылась.

– Где Эммануэль? – спросила женщина.

– Только что ушел, – ответил портье.

– Неправда, я бы его увидела, если бы он только что ушел.

Девушку явно переполняли чувства, и портье, отличный знаток женской натуры, моментально определил причину возбуждения посетительницы.

– Вижу, Лила, на свадьбе побывала сегодня? – тяжеловесно сострил он. – Послушай, к чему поднимать шум? Ты же знаешь, ты не должна приходить сюда. Мистер Лег приказал не пускать тебя, пока ты работаешь у Кейна.

– Где Эммануэль? – повторила она вопрос.

– Я же говорю, он только что отсюда вышел, – вспыльчиво прогремел бывший боксер. – Что ты за женщина такая? Ничему не веришь!

– Он пошел обратно в гостиницу?

– Наверняка туда и отправился. А теперь будь умницей, девочка, и проваливай отсюда поскорее. Сюда кто угодно может заявиться. Вчера вечером Джонни Грей заходил, а он ведь в друзьях с Питером.

– Джонни и так обо мне все знает! – нетерпеливо воскликнула она. – А от Питера я ушла.

Какое-то время она постояла у открытой двери лифта, а потом, когда портье готов уже был высказать свои лучшие соображения о том, почему ей нужно как можно быстрее уходить, шагнула в кабинку и поехала вниз.

«Хайлоу» был необычным клубом еще и потому, что в нем не было общей гостиной. Весь он состоял из четырнадцати отдельных комнат и большого элегантно меблированного игорного зала. Еда доставлялась из ресторана снизу по специальному служебному подъемнику в маленькую буфетную комнату. Члены клуба не ощущали клубной атмосферы в лучшем смысле этого слова. Среди них были как мужчины, так и женщины, но основной причиной существования «Хайлоу» было то, что здесь безопасно и не без удовольствия могли встречаться люди одного круга, к тому же он предоставлял необходимое уединение для расправы над теми невинными душами, которых брали в оборот его более сноровистые члены. Насколько хорошо хранились его тайны, свидетельствует тот факт, что Питер Кейн, состоявший в клубе двадцать лет, не подозревал, что его бывший компаньон и подельник имел самое непосредственное отношение к руководству этим заведением. Не говоря уж о том, что ему никто и словом не обмолвился о том, что во время вынужденного отсутствия Эммануэля клубом управлял его сын.

Питер был нечастым гостем «Хайлоу», а в тот раз, когда он повстречал здесь мнимого майора Флойда, его туда заманили, хоть он об этом и не догадывался.

До половины десятого у портье не было свободной минуты. Постоянно прибывали небольшие компании, он отмечал прибывших в журнале, а потом… Он посмотрел на часы.

– Без двадцати пяти десять, – пробормотал портье и нажал на кнопку звонка. Из-за угла коридора вышел официант. – Бутылку вина в тринадцатый номер.

Официант удивленно поднял брови.

– В тринадцатый номер? – переспросил он так, будто не поверил своим ушам.

– Ты прекрасно слышал, – произнес портье.


Джеффри обедал в одиночестве. В своем положении он не видел ничего смешного. У него начался медовый месяц, а он с женой обедал в разных комнатах, к тому же их разделяла запертая дверь. Но ничего, он мог и подождать.

Он снова потренировался на двери второй спальни поворачивать ключ тонкими щипцами. На этот раз это ему удалось сделать с первого раза и без особых усилий. Чувствуя прилив сил, он положил инструмент в карман. Из другой комнаты донесся звук убираемой посуды, а потом он услышал, как закрылась дверь в коридор и в замке повернулся ключ. Он закурил четвертую за вечер сигару, вышел на балкон и окинул бесстрастным взглядом запруженные улицы. Сейчас было время театра. Машина за машиной подкатывали к «Хеймаркету»[37], длинная очередь у входа на дешевые места, которую он видел раньше, исчезла. Ресторан, расположенный напротив, сверкал огнями, на углу оркестр ветеранов исполнял увертюру из «Лоэнгрина».

Посмотрев вниз, Джеффри заметил одного из «сторожевых», которых отец поставил сюда для его защиты, и улыбнулся. Выходит, Питер ничего не знает, иначе он бы уже давно был здесь. А Джонни?.. Эммануэль говорил очень уверенно о том, что Джонни можно не бояться, и по всему выходило, что он прав. И все же, если бы Питер знал, что могло задержать его?

Он вернулся в комнату, посмотрел на дверь запертой спальни, подошел к ней и тихо позвал:

– Марни!

Ответа не последовало. Тогда он постучал.

– Марни, ответь. Я хочу поговорить с тобой, можешь не открывать дверь. Мне нужно кое-что спросить у тебя.

Из-за двери по-прежнему не доносилось ни звука. Он подергал за ручку, дверь была заперта.

– Марни, ты там? – чуть громче спросил он, но она не ответила.

Он достал из кармана щипцы, всунул узкие губки в замочную скважину, ухватился за бородку ключа и повернул. Распахнув дверь, он ворвался в комнату.

В спальне никого не было. Пусто было и в большой ванной. Он ринулся к двери в коридор. Она была заперта, заперта снаружи. От страха на его лице выступил пот. Джеффри выбежал в гостиную, оттуда в коридор, и первым, кого он увидел, оказался посыльный.

– Мадам, сэр? Да, она вышла не так давно.

– Как вышла? Болван, куда она пошла? – набросился на него Джефф.

– Не знаю, сэр. Просто вышла. Я видел, как она шла по коридору.

Джефф схватил шляпу и стремглав бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Управляющий сообщил, что девушки он не видел, а у двери в гостинице никто не дежурит. Не думая об опасности, он выбежал на улицу, посмотрел по сторонам, увидел «сторожевого» и подозвал его.

– Через эту дверь она не выходила. Есть еще одна, на Пэлл-Мэлл, – подсказал охранник. – Там Джимми Лоу дежурит.

Однако и второй охранник не видел, чтобы Марни выходила из гостиницы. Тогда Джефф вернулся к управляющему.

– Других выходов нет, сэр. Разве что она спустилась через черный ход.

– Это та чертова горничная! Из Уэльса, – прорычал Джеффри. – Кто она? Ее можно позвать?

– Ее смена закончилась днем, сэр, – сказал управляющий. – Может быть, я чем-то могу помочь вам? Вероятно, леди просто вышла погулять. Она знает Лондон?

Джефф не стал терять времени на объяснения. Он взбежал по лестнице и наскоро осмотрел свой номер. Дорожный несессер, который, он это точно знал, был в ее спальне, исчез. Тут внимание его привлек клочок бумаги на полу. Это была вырванная из записной книжки страничка с несколькими строчками текста. Когда он прочитал записку, лицо его просветлело. Очень осторожно он сложил измятый листок и положил его в карман. Потом вернулся в гостиную, опустился в большое кресло и долго просидел, не шевелясь, глубоко засунув руки в карманы брюк и вытянув перед собой ноги, только легкая улыбка то и дело появлялась у него на лице.

Когда в комнате стало почти совсем темно, он встал.

– Комната тринадцать, – промолвил он. – Что ж, сегодня тринадцатую комнату ожидает несколько сюрпризов.


Глава XIII

Никогда еще Паркеру, слуге Джонни Грея, не приходилось переживать такого потрясения, такой трагедии, как в ту минуту, когда он достал из шкафа парадный костюм своего хозяина. Когда Джонни с длинным черным эбонитовым мундштуком в зубах неспешно вошел в свою спальню, он увидел слугу совершенно раздавленным.

– Пряжка вашего белого парадного жилета каким-то загадочным образом исчезла, – замогильным голосом промолвил Паркер. – Мне ужасно жаль, сэр, потому что это ваш единственный белый выходной жилет.

– Улыбнитесь, Паркер, – сказал Джонни. – Смотрите на мир веселее. Ленты можно завязать за спиной. Можете даже сшить их на мне. Вы умеете управляться с иголкой и ниткой? Или предпочитаете вязать?

– В свое время моим шитьем восхищались, – не без гордости произнес Паркер. – Мне кажется, вы дали превосходный совет, сэр! Так жилет даже будет лучше сидеть. Особенно на джентльмене с вашей фигурой.

– Паркер, – произнес Джонни, начиная неторопливо переодеваться. – Вам когда-нибудь приходилось убивать человека?

– Нет, сэр, – с серьезным видом ответил слуга. – Однажды в молодости я переехал кошку… Когда-то я был превосходным велосипедистом.

– Но людей вы не убивали, верно? И более того, у вас никогда не возникало желания кого-нибудь убить, так?

– Да, сэр. Насколько я помню, никогда. – Прежде чем ответить, Паркер на несколько секунд задумался, словно прикидывая в уме, не мог ли он о чем-нибудь забыть.

– Это очень приятное ощущение, Паркер. Здесь есть задний карман?.. – спросил он, шаря рукой по брюкам. – Ага, есть.

– И очень плохо, что есть, – с горечью в голосе произнес слуга. – Очень плохо! В последнее время джентльмены завели привычку носить в задних карманах брюк портсигары, не думая о том, что из-за этого оттопыривается фалда фрака. В этом отношении выгодно отличается смокинг… «Таксидо», как назвал его один господин из Америки, хотя я, признаться, не понимаю, почему костюм для обедов должен называться в честь шотландского города.

– Таксидо находится в Дикси[38], – улыбнувшись, уточнил Джонни. – А Дикси – это американская Атлантида. Не беспокойтесь о моих фалдах, я не собираюсь носить в кармане портсигар.

– Что-либо более крупное будет, конечно же, выглядеть еще хуже, сэр, – произнес Паркер, и Джонни не стал продолжать этот разговор.

– Сходите за такси, – приказал он.

Вернувшись, Паркер застал хозяина полностью одетым.

– Вам понадобится трость, сэр. Сейчас джентльмены носят их и с фраками. Прошу прощения, сэр, но, прежде чем вы уйдете, я хотел бы с вами кое о чем поговорить… Это не дает мне покоя уже несколько дней.

Джонни, направившийся было к двери, остановился и обернулся.

– Что-нибудь серьезное? – спросил он, внимательно посмотрев на слугу.

– Мне бы не хотелось вам об этом говорить, сэр, но я разговаривал со знающими людьми, и они со мной согласны, что сейчас шелковые шляпы французского фасона уже не носят. В театральных кругах еще можно встретить…

Джонни поднял руку ладонью вперед.

– Паркер, давайте не будем обсуждать мою убогость. До этого я даже не знал, что моя шляпа французского фасона. – Он взял шляпу и оценивающе осмотрел ее. – У нее фасон намного лучше, чем у той, что я носил неделю назад, поверьте мне, Паркер!

– Разумеется, я вам верю, сэр, – согласился Паркер и отвернулся.

Джонни отпустил такси на Шафтсбери-авеню и пошел к клубу пешком. Было уже совсем темно. Пробило половину десятого, когда он вышел на Пиккадилли.

Следует отметить, что для членов клуба «Хайлоу» было предметом особой гордости то, что никто не имел права подъезжать к клубу на машине. Само его существование было неизвестно лондонским таксистам. Таково было правило, и все члены клуба старательно придерживались его. А соблюдать правила они умели, поскольку их нарушение не влекло за собой исключение из клуба, но порой заканчивалось проломленной головой.

Немного не дойдя до клуба, он заметил человека, который переходил улицу. Узнать Джеффа Лега было несложно. В планы Джонни не входило встречаться с ним сейчас, поэтому он развернулся и пошел в обратном направлении, чтобы не получилось так, что им пришлось бы подниматься в лифте вместе.

Джефф Лег торопился. Ему казалось, что лифт ползет невыносимо медленно. Как только кабинка остановилась на четвертом этаже, он торопливо вышел в коридор и подошел к портье.

– Нет, сэр, никто не приходил. Если они придут, я их сразу же к вам направлю. Где вас можно будет найти? Простите, на вас комната не заказана, а ваш личный номер занят. Мы не часто пускаем туда кого-нибудь, но сегодня у нас не осталось свободных мест, и мистер Лег не возражал, так что я решил…

– Я тоже не возражаю, – сказал Джефф. – Насчет этого не волнуйтесь. Покажите книгу.

Снова была явлена книга в красной обложке. Джефф нашел нужную страницу, прошелся по ней глазами и кивнул.

– Отлично, – сказал он. – Так, расскажите еще раз, кто здесь сейчас.

– Мистер Джордж Керлу с друзьями в номере три, мистер Боб Олбатт с теми двумя девицами, которых он обхаживает, они в четвертом…

И так он продолжал, пока не дошел до номера 13.

– Достаточно. Я сам знаю про тринадцатый номер, – процедил Джефф Лег. – Насчет меня не беспокойтесь.

Ступая твердым шагом по мягкому ковру, он двинулся по коридору, уверенно повернул за угол, прошел еще немного и остановился перед лакированной дверью, на которой золотом было выведено «13». Открыв дверь, он вошел. На накрытом красной скатертью столе стояли бутылка вина и два бокала.

Комната была сравнительно небольшой. Из мебели здесь находились диван, четыре стула, большое кресло, к стене прислонился небольшой буфет. Комната утопала в свете: на стенах сверкали четыре бра, посередине, прямо над столом, сияла матированными лампами большая люстра с абажуром. Дверь за собой Джеффри оставил немного приоткрытой. Для того что он задумал, здесь было слишком много света. Сначала он выключил настенные светильники, потом отключил все лампы в люстре, оставив гореть лишь одну. После этого он сел спиной к двери и устремил взгляд на пустой камин.

Вскоре он услышал гудение лифта и улыбнулся.

Джонни Грей подошел к столику портье и приветливо кивнул.

– Добрый вечер, капитан, – с широкой улыбкой приветствовал его портье. – Рад снова вас видеть, сэр. Меня тут не было вчера, когда вы заходили. Надеюсь, отдых в деревне вам не сильно испортили?

– За границей, дружище, за границей, – укоризненно пробормотал посетитель, и портье усмехнулся. – Что публика, все та же?

– Да, сэр.

– Если деловые нагрянут, уходить как обычно, по пожарной лестнице? Или все деловые у вас уже на крючке?

– Эти господа нам не сильно жизнь портят, сэр, – ответил портье. – Кое-кто из них к нам частенько пообедать захаживает. Наш клуб – очень удобное место. Не думаю, что кому-нибудь будет на руку нас прикрыть.

– Мне тоже так кажется, – согласился Джонни. – И кто из деловых у вас бывал?

– Да вот, мистер Крейг захаживает… Еще этот Ридер как-то наведался. Пришел и просто заказал столик. Можете себе представить, сэр? Просто пришел, пообедал, ни с кем не поговорил и ушел. Сдается мне, у него здесь, – он многозначительно постучал себя пальцем по лбу, – не все в порядке. Никогда еще я не видел таких деловых…

– Я не уверен, что он – следователь, – с безразличным видом сказал Джонни. – Судя по тому, что я слышал, он не имеет никакого отношения к полиции.

– Так он частный сыщик? – разочарованно произнес портье.

– Не совсем частный, – улыбнулся посетитель. – Впрочем, это не важно. Он не побеспокоит ни вас, ни ваших уважаемых членов. Сейчас есть кто-нибудь?

Портье оглянулся по сторонам и заговорщическим шепотом значительно произнес:

– Здесь один известный вам господин.

Джонни рассмеялся.

– Интересный бы это был клуб, если бы здесь не нашлось никого из моих знакомых. Не беспокойтесь, я найду себе уголок…

* * *

Джефф посмотрел на часы: без четверти десять. Он поднял глаза на горящую лампу, взглянул на себя в зеркале на буфете и остался доволен.

Он в комнате № 13! И Марни – его жена! От этой мысли кровь бросилась ему в лицо и вздула толстые вены на висках. Она заплатит за это! Он помог старику так же, как помог бы ему в любом другом деле, но только сейчас он понял, какая роль на самом деле отведена ему. «Спускай ее с небес на землю», – сказал Эммануэль, и он послушался его. Но что касается Джонни Грея…

Лакированная дверь осторожно поползла в сторону, и в комнату просунулась рука, сжимающая браунинг. Он услышал легкий скрип, но не повернулся. А потом…

Бах!

Пистолет выстрелил всего один раз. Джефф почувствовал боль, резкую, нестерпимую боль, согнулся пополам и упал на колени. Дважды он попытался встать, затем со стоном повалился вперед и рухнул бесформенной грудой на пол, головой в пустой камин.


Глава XIV

Двери и стены отдельных номеров были почти звуконепроницаемы. Выстрела никто не услышал, лишь в коридоре портье поднял голову, прислушиваясь.

– Что это? – спросил он дожидавшегося лифтера.

– Я ничего не слышал, – коротко ответил тот. – Кто-то хлопнул дверью.

– Наверное, – сказал портье и вернулся к журналу. Он записывал имена посетителей, побывавших в тот день в клубе (бесценная информация для заведений подобного рода), и записи свои он делал карандашом – предосторожность не менее необходимая, поскольку иногда члены клуба настаивали на немедленном уничтожении подобной улики.

В комнате № 13 царила тишина. Прозрачное сизое облачко висело, медленно рассеиваясь, под потолком. Дверь открылась несколько шире, пропустив Джонни Грея, который держал правую руку в кармане плаща.

Он медленно прошел по комнате к тому месту, где лежало скрючившееся тело, наклонился и повернул его на спину. Быстро окинув его взглядом, он обыскал карманы застреленного. Нашел сложенную бумажку, достал, поднес к свету, прочитал и нахмурился. Сунув записку в свой карман, вышел из комнаты, аккуратно прикрыл за собой дверь и направился обратно к главному коридору.

– Решили не задерживаться, капитан? – увидев его, удивленно спросил портье.

– Да. Не нашел никого из знакомых. Просто удивительно, до чего быстро в клубе члены меняются.

Дежурный был слишком хорошо вышколен, чтобы задавать лишние вопросы.

– Простите, капитан, – он подошел к Джонни, наклонился и негромко произнес: – У вас на рукаве кровь.

Он вытащил носовой платок и вытер пятно, после чего заглянул в глаза молодому человеку.

– Что-то случилось, капитан?

– Ничего серьезного, – сказал Джонни. – Всего доброго.

– Всего доброго, сэр, – ответил портье.

Он постоял у своего столика, наблюдая тяжелым взглядом, как закрывается стеклянная дверь лифта, услышал, как лязгнули железные воротца внизу, дождался, пока кабинка снова поднялась, и сказал лифтеру:

– Побудь здесь и не отвечай на звонки, пока я не вернусь.

Он торопливо прошел по главному коридору, свернул за угол, подбежал к двери с номером 13 и постучал. Ответа не последовало. Тогда он повернул ручку и заглянул. Одного взгляда ему хватило, чтобы все понять. Тихо закрыв дверь, он поспешил обратно к своему столу и схватил телефонную трубку.

Прежде чем вызвать номер, он сказал изумленному лифтеру:

– Пройди по всем комнатам и скажи, что у нас произошло убийство. Выводи всех.

Он все еще сжимал в потной руке телефонную трубку, когда последний испуганный посетитель кое-как впихнулся в кабину лифта.

– Клуб «Хайлоу» на проводе. Это Чарингкросская больница?.. Пришлите «скорую»… Да, Бобурн-стрит, тридцать восемь… Произошел несчастный случай.

Он нажал на рычажок и тут же вызвал другой номер.

– Клуб «Хайлоу». Это полицейский участок?.. Говорит портье из клуба «Хайлоу», сэр. Один из наших членов застрелился…

Повесив трубку, он посмотрел на испуганного лифтера, который к этому времени уже успел снова подняться на четвертый этаж.

– Бенни, запомни, – сказал он, – капитана Грея сегодня здесь не было. Ты понял? Капитана – Грея – сегодня – здесь – не было.

Снова была открыта книга записей. Портье взял карандаш и на той строчке, где должно было стоять имя Джонни Грея, написал: «Мистер Уильям Браун из Торонто».


Глава XV

Когда прибыла полиция, в клубе не осталось ни одного посетителя. А одновременно с каретой «скорой помощи» на месте происшествия оказался и старший полицейский инспектор Крейг, который случайно находился рядом (заходил к кому-то в гости неподалеку). После беглого осмотра жертвы врач «скорой» сказал:

– Он еще жив, хотя до больницы может не дотянуть.

– Это самоубийство?

Врач покачал головой.

– Самоубийцы, как правило, не стреляют себе под правую лопатку. Это не так-то легко сделать, можете сами попробовать. Думаю, в него выстрелили из открытой двери.

Он наскоро перевязал рану, и Джеффри унесли в лифт. В коридоре внизу ждали носилки, на которые его уложили, накрыв одеялом, и вынесли на улицу, где уже начала собираться толпа.

– Значится, убийство, или попытка убийства, – постановил Крейг. – И кто-то спровадил посетителей. Вы! – окликнул он портье. – Стивенс, кажется? Покажите-ка книгу записей.

Инспектор провел пальцем по списку и остановился на комнате № 13.

– Мистер Уильям Браун из Торонто. Что это за мистер Браун?

– Не знаю, сэр. Он заказал номер по телефону, я его даже не видел.

– Понятно. А ваш старый выход по пожарной лестнице еще как, работает? – насмешливо поинтересовался Крейг. – Кто-нибудь еще был здесь? Кто этот раненый? Что-то мне его лицо знакомо.

– Майор Флойд, сэр.

– Кто? – встрепенулся инспектор. – Это невозможно! Майор Флойд ведь… Ах да! Верно. – Он вспомнил Флойда, с которым сидел в тот день за одним столом… Счастливый новобрачный. – Что он здесь делал? – спросил сыщик. – Рассказывайте, Стивенс, если не хотите нажить себе крупных неприятностей.

– Я уже рассказал все, что знаю, сэр, – набычился Стивенс. – Это был майор Флойд. – И тут на него что-то нашло. – Хотите знать кто это? Это Джефф Лег. Флойд – его ненастоящее имя.

– Кто? – Крейгу не раз случалось испытывать изумление, но так сильно он не удивлялся уже очень давно. – Джефф Лег? Сын старика Лега?

Стивенс кивнул.

– Об этом никто не знает, только пара наших, – сказал он. – Джефф предпочитает работать в тени.

Офицер медленно кивнул.

– Я никогда его не видел, – признался он. – О том, что у Лега есть сын, я знал, но не думал, что он при делах. Мне казалось, он молодой еще, мальчик.

– Как же, мальчик! Такому мальчику палец в рот не клади… – сказал Стивенс.

Крейг сел и подпер голову руками.

– Нужно будет сообщить миссис Флойд. Боже правый, это же дочь Питера Кейна! Выходит, Питер не знал, что отдает ее за сына Лега?

– Не знаю, знал или не знал, – сказал Стивенс, – только я знаю точно: он бы скорее выдал ее за самого дьявола, чем за сынка Эммануэля Лега… Я это… вроде как настучал немного, – извиняющимся тоном произнес он. – Но вы все равно бы узнали – Эммануэль сам рассказал бы вам, как только узнал бы, что случилось.

– Ну-ка, отойдем, – сказал Крейг, взял портье под руку, вывел из коридора, где их слышали другие офицеры, и зашел в одну из комнат с неубранным столом посередине – доказательство того, что сидевшие за ним посетители покинули это место в спешке. – Что вам известно об этой истории?

– Не много, мистер Крейг, но я знаю, что они давно что-то замышляли против Питера Кейна. А потом однажды вечером заманили Питера и разыграли сцену, будто Джефф – сосунок, а ребята его обрабатывают. Питер до этого Джеффа не видел ни разу… Вообще-то я и сам тогда не знал, что это Джефф. Слышать-то я о нем слышал, только, как и все, не видел ни разу. Короче говоря, задурили они Питеру голову капитально. Тот увел парнишку с собой. На Джеффе тогда была форма канадского офицера, ну и наверняка он что-то наплел ему. Видать, в папашу сынок уродился! Вот так он познакомился с Кейнами и стал бывать у них. Когда я услышал про свадьбу, решил, что Питер уже все знает. Я и представить не мог, что они могли такое с ним сотворить.

– Питер не знал, – медленно произнес Крейг. – Где девушка?

– Не могу сказать. Где-то в Лондоне.

– В «Чарлтоне», – кивнул офицер. – А теперь, Стивенс, расскажите, кто такой мистер Браун из Торонто. Это имя написано не вашим обычным почерком. Так пишет человек, который очень напуган. Другими словами, вы написали это, когда нашли тело.

Стивенс молчал.

– Вы видели его, когда он уходил. Кто это был?

– Умереть мне на этом… – начал Стивенс.

– Умрете на другом, через пару месяцев, как соучастник, – зловещим голосом сказал сыщик. – Если будете и дальше покрывать убийцу, я вам это обещаю. Кто мистер Браун?

Стивенс долго боролся с собой. Наконец не выдержал:

– Джонни сегодня был здесь вечером, – охрипшим голосом произнес он. – Джонни Грей.

Крейг удивленно присвистнул.

Тут раздался стук в дверь. Заглянул один из офицеров, за указаниями.

– Внизу женщина, – сообщил он. – И, по-моему, того, не в себе маленько. Кажется, вы ее знаете, сэр.

– Уж не Лила ли?! – удивленно воскликнул Стивенс.

– Она. Провести наверх?

– Ведите, – кивнул Крейг. – Ведите прямо сюда.

Через какую-то минуту она вошла в комнату: глаза безумно мечутся из стороны в сторону, прическа разметалась, руки трясутся.

– Он что, умер? – сбивчиво затараторила она. – О Господи, ну скажите же, он умер? Я вижу по вашему лицу… Умер! О Джефф, Джефф!..

– Присядьте-ка, – Крейг вежливо подвинул ей стул. – Он не мертвее нас с вами. Спросите Стивенса. Джефф прекрасно себя чувствует. Всего лишь небольшая рана, не о чем волноваться, моя дорогая. Но что привело вас сюда? Вам что-то известно?

Но она, похоже, не слушала его.

– Он мертв, – причитала девушка. – Господи Боже! Это я, я убила его! Я увидела его и пошла следом…

– Стивенс, дайте ей вина.

Портье налил в стакан белого вина из одной из многочисленных бутылок на столе и поднес ей к самым губам.

– Так, Лила, давайте разбираться, – перешел на деловой тон сыщик. – Джефф жив, можете мне поверить, но почему вы так о нем печетесь?

– Он для меня – все, – стуча зубами, пробормотала она. Ее всю трясло. – Три года назад мы поженились. Нет, мне нельзя… – вдруг закричала она точно в новом приступе безумия.

– Ну же, Лила, говорите правду, – строго сказал Крейг. – Все равно за двоеженство мы его не посадим.

– Мы поженились три года назад, – тяжело дыша, стала рассказывать она. – И жили неплохо. Это его отец придумал, чтобы он женился на этой девушке. Мне пообещали тысячу. Он пристроил меня в Хоршем наблюдать за ней и перехватывать ее письма к Джонни. Но мне не пришлось этого делать – она и так ему не писала. Мне не нравилась эта затея с женитьбой, но он дал слово, что все это нужно только для того, чтобы заполучить деньги Питера, а я поверила ему! А сегодня он рассказал мне правду, когда я сказала, что собираюсь настучать… И почему я этого не сделала?.. Боже, почему? Он ведь умер, да? Я знаю, умер, умер!..

– Да не умер, говорю же вам! – В голосе Крейга зазвучало раздражение. – Хотя лучше б умер – был бы повод вас поздравить. Ранен он, ничего страшного.

– Кто стрелял в него?

– Как раз это я и хочу выяснить, – сказал Крейг. – Может быть, вы?

– Я?! – Достаточно было увидеть выражение ужаса, появившееся на ее лице, чтобы понять ответ. – Нет, это не я. Я не знала, что он был здесь или приходил сюда. Я думала, он в гостинице, пока не увидела его. Хотя чувствовала, чувствовала, что сегодня он придет сюда, и весь вечер ждала. Потом я увидела Питера и спряталась от него.

– Питера? Он что, в клуб заходил?

Она покачала головой.

– Не знаю. Он просто шел куда-то. Я решила, что в «Хайлоу» – куда же еще ему было идти по этой улице?.. Я видела его два раза.

Крейг повернулся к портье и впился в него подозрительным взглядом.

– Питер был тут? Мистера Брауна из Монреаля я что-то не видел в списке, – с сарказмом в голосе сказал он.

– Не было его тут. Я уже и не помню, когда в последний раз видел Питера, – твердо произнес портье. – Это правда! Передайте от меня лифтеру, что я разрешаю ему рассказать все, что он знает, и если он скажет, что Питер был здесь сегодня, можете меня повесить.

Крейг надолго задумался.

– Питер знает короткий путь? – наконец заговорил он.

– Вы про пожарную лестницу? Да, знает. Но сейчас члены клуба ею не пользуются. Им скрывать нечего.

Крейг вышел из комнаты, прошел дальше по коридору и остановился у номера 13. Прямо напротив двери находилось окно, и оно было широко раскрыто. Под ним виднелась решетка пожарной лестницы. Он шагнул из окна и посмотрел вниз, на темный двор, куда уходили железные ступеньки. Там горел уличный фонарь, и в его свете он разглядел большие тяжелые ворота, с отдельной дверью на одной из створок, которые вели на улицу. Дверь была открыта, но это могло объясняться присутствием во дворе двух полицейских в форме, которых он распознал по свету их фонарей. Крейг влез обратно в коридор и вернулся к Стивенсу.

– Сегодня кто-то мог воспользоваться пожарной лестницей, хотя точно сказать нельзя, – сообщил он. – Во сколько пришел Грей? Кто пришел первым?

– Джефф первым пришел. Минут за пять до Грея.

– Что было потом?

– Я немного поболтал с капитаном Греем, – сказал портье после секундного замешательства. – В коридоре он свернул за угол…

– Туда же, куда и Джефф до него?

Портье кивнул.

– Примерно через минуту… даже, наверное, раньше я услышал какой-то звук (решил, дверью кто-то хлопнул) и сказал об этом лифтеру.

– А потом?

– Ну, потом прошло минут пять, и капитан Грей вышел. Сказал, что, может, еще зайдет попозже.

– На одежде капитана Грея не было каких-нибудь следов борьбы?

– Нет, сэр. Я уверен, никакой борьбы не было.

– Я так и думал, – кивнул Крейг. – У Джеффа Лега не было шансов.

После этих слов плечи девушки, которая лежала на диване, уткнувшись лицом в ладони, содрогнулись, она издала всхлип, который привлек к ней внимание сыщика.

– Она раньше бывала здесь?

– Да, приходила как-то, но я выставил ее… Эммануэль велел ее не пускать.

Крейг что-то черкнул в записной книжке, с хлопком закрыл ее и спрятал в карман.

– Надеюсь, Стивенс, вы понимаете, что я вас не арестовываю, но вы не имеете права скрываться. На сегодня клуб вы закроете и никого сюда не пускать. Я оставлю здесь пару своих людей.

– Пиво я запру на замок, – повеселел Стивенс.

– И не надо шутить. Если мы прикроем этот клуб, вы потеряете работу, – пригрозил инспектор и добавил: – И если уж после сегодняшнего они его не закроют, то они его не закроют никогда.

Он отвел в сторону помощника.

– Боюсь, Джонни сегодня несладко придется, – сказал он. – Пошлите за ним пару ребят. Он живет в «Альберт-мэншнз». Я поеду, сообщу девушке, и кому-то придется сказать Питеру… Надеюсь, Питеру об этом пока ничего не известно, – мрачно добавил он.


Глава XVI

Когда Крейг прибыл в «Чарлтон», его ожидал сюрприз. Ему рассказали, что миссис Флойд ушла, и никто не знал куда. Ее супруг через какое-то время последовал за ней и тоже пока не возвращался. Кто-то звонил ей по телефону, но не представился.

– Почему ее супруг не вернулся, я знаю, – сказал Крейг. – Но, может быть, вы хотя бы догадываетесь, куда могла направиться леди?

– Нет, – услышал он однозначный ответ.

– А отец ее не заходил? – спросил инспектор.

Его информант заколебался.

– Да, сэр. После того как она исчезла, он поднимался на ее этаж… Кстати, как раз в ту минуту, когда майор Флойд был здесь и справлялся насчет своей супруги. Дежурный по этажу узнал его, но он не видел, ни как он пришел, ни как ушел.

Наведавшись в дом в Хоршеме, Крейг не узнал ничего нового. Там ему лишь сказали, что Питера нет дома. Барни, с которым он разговаривал, о девушке ничего известно не было, и вообще только сейчас, со слов инспектора, он узнал, что что-то случилось. Но впереди его ждало еще одно неутешительное известие. Офицер, посланный им за Джонни, вернулся с сообщением о том, что птичка упорхнула. По словам слуги, его хозяин вернулся, в спешке переоделся и, прихватив небольшой чемодан, исчез в неизвестном направлении.

Когда чуть позже позвонили в больницу, выяснилось, что Джефф жив, но все еще без сознания. Пулю извлекли, и надежда на выздоровление сохранялась. Недавно зашел его отец, он был в таком волнении и ярости, что с ним едва не случился нервный припадок.

– Если он окончательно не свихнется к утру, я буду очень удивлен, – добавил хирург. – Я хочу оставить его пока здесь. Дам немного бромида, пусть успокоится.

– Лучше отравите его, – предложил Крейг и повесил трубку.

Когда старый сыщик уже собирался уходить домой, от хоршемской полиции, которой он поручил наблюдать за домом Питера, пришла телефонограмма.

«Мистер Кейн и его дочь прибыли в отдельных автомобилях в четверть первого, с разницей в несколько минут», – говорилось в сообщении.

Крейг решил не терять времени и снова ехать в Хоршем. Ночь была лунная, дороги почти пусты, поэтому быстрая полицейская машина доставила его на место менее чем за час. В маленьком кабинете Питера горел свет, и его хозяин сам спустился к двери, услышав шуршание колес.

– Кто там? – спросил он, когда Крейг шел к дому по темной подъездной дорожке. Услышав голос сыщика, он вышел из дома и направился навстречу. – Что случилось, Крейг? Что-то срочное?

– Джеффа подстрелили. Я, полагаю, вы знаете, кто такой Джефф?

– Знаю, к сожалению, – прямо ответил Питер Кейн. – Подстрелили? Как? Где?

– Сегодня вечером, между без четверти десять и десятью. В клубе «Хайлоу».

– Заходите. Только девочке моей не говорите… Она сегодня и так уже натерпелась. Мне на Джеффа наплевать. Лучше ему умереть и умереть быстро, потому что, если он попадется мне в руки…

Предложение он не закончил, и сыщик подцепил его под локоть.

– Послушайте, Питер, вы бы полегче с этим делом. Не надо болтать лишнего, вы ведь тоже под подозрением, старина. Вас видели рядом с клубом.

– Да, меня видели рядом с клубом, – кивнул Питер. – Я дожидался там… Был там по делу. Я съездил в «Чарлтон», но дочери там не оказалось… Думаю, вам об этом рассказывали. А потом направился в «Хайлоу» и увидел там эту чертовку Лилу… Она, кстати, одна из любовниц Джеффа, верно?

– Точнее говоря, – спокойным голосом произнес сыщик, – она его жена.

Питер Кейн резко остановился.

– Жена? – пробормотал он, а потом: – Слава тебе, Господи! Слава тебе, Господи! Я прощаю ей все. Хоть она и настоящий дикарь… насколько это дано женщине, но не я ей судья. Мне их отношения всегда казались отвратительными. Но, слава Богу, что она его жена, Крейг!.. Но кто подстрелил эту сволочь?

– Точно не знаю. Думаю брать Джонни.

В это время они уже были в прихожей, и Питер Кейн внезапно обернулся и глазами, полными удивления и испуга уставился на сыщика.

– Джонни? – протянул он. – Вы понимаете, что говорите, Крейг? Вы что, с ума сошли? Джонни не делал этого. Джонни там и близко не было…

– Джонни был там. И более того, Джонни был в той комнате, когда в Джеффа стреляли, или сразу после того. Лифтер напряг память и рассказал, что знает. Рассказал не много, но достаточно, чтобы засадить Джонни, если этот парень умрет.

– Джонни… – ошарашенно прошептал Питер.

– Скажу честно, Питер. Я подумал, это вы, – Крейг не спускал с мертвенно-бледного лица бывшего вора пытливого взгляда, – когда услышал, что вы были там и узнали, что этот парень вас обманывал. Что вы там делали?

– Я не могу вам этого сказать… Пока что, – подумав, ответил хозяин дома. Если бы Джонни там был, я бы его увидел. Но я заметил там эту девчонку, Лилу, и испугался, что она узнает меня. Вообще-то, я тогда подумал, что она все-таки узнала меня, поэтому пошел на Шафтсбери-авеню, я знаю там один паб. Мне это не понравилось… то, что меня заметили. Но, если надо, я могу доказать, что пробыл в том пабе до десяти. Ох, Джонни, Джонни…

Мужчины разговаривали в прихожей, но тут послышались быстрые шаги, и в дверях появилась Марни.

– Кто там? Джонни, ты?.. А, это вы, мистер Крейг. Что-нибудь случилось? – Она встревоженно перевела взгляд с одного лица на другое. – Что-то с Джонни?

– Нет, с Джонни ничего не случилось, – успокаивающим тоном произнес Крейг и покосился на Питера. – Вы должны это знать, Марни… – сказал он. – Я могу называть вас Марни?.. Ведь я знаю вас с тех пор, как вам было пять… В Джеффа Лега стреляли.

Он подумал, что она сейчас лишится чувств, и бросился к ней, чтобы подхватить, но усилием воли девушка заставила себя устоять на ногах.

– В Джеффа стреляли? – потрясенно переспросила она. – Кто в него стрелял?

– Я не знаю. Мы как раз хотим это выяснить. Думаю, вы сможете помочь нам? Почему вы ушли из гостиницы? Джонни был с вами?

Она покачала головой.

– Я не видела Джонни, – сказала она. – Но я обязана ему… всем. В гостинице была женщина, – она боязливо покосилась на отца. – Я думаю, она – воровка, из тех, кто в гостиницах промышляют… Высокая валлийка.

– Валлийка? – быстро спросил Крейг. – Как ее зовут?

– Миссис Гвенда Джоунс. Джонни был знаком с ней. Он позвонил ей и попросил присмотреть за мной, пока сам ко мне не приедет. Она вывела меня из гостиницы, и мы по лестнице герцога Йоркского спустились на Малл. А потом случилось что-то странное… Я как раз рассказывала папе, когда вы пришли. Миссис Джоунс, она очень крупная женщина с…

– Я ее знаю. Дальше! – нетерпеливо воскликнул Крейг.

– Так вот, она исчезла. Нет, не то чтобы она как сквозь землю провалилась, – вымученно улыбнулась она, – и не ушла, не попрощавшись. Она просто сказала мне: «Теперь я должна покинуть вас, дорогуша. Не хочу, чтобы он меня с вами видел». Я оглянулась посмотреть, кого она так испугалась, но увидела вокруг только обычных безобидных прохожих. А когда повернулась обратно, миссис Джоунс уже бежала вверх по ступенькам, и звать ее я не решилась. Я почувствовала, что оказалась в ужасно глупом положении и… и растерялась, не зная, что делать дальше, но тут ко мне подошел мужчина. Мужчина средних лет с ужасно печальным лицом. Я тебе об этом рассказала, папа?

Он кивнул.

– Он снял шляпу (волосы у него оказались почти седые) и спросил: «Ваша фамилия Кейн?» Новую фамилию я ему не называла, – чуть вздрогнув, добавила она. – «Вы позволите проводить вас в безопасное место, мисс Кейн? – сказал он. – Не думаю, что вам следует показываться с этой худышкой». Я не знала, что делать, мне было так страшно, и я так обрадовалась, что хоть кто-то будет рядом со мной и сможет меня защитить, что, когда он остановил такси, я села без колебаний. Он оказался таким милым, мистер Крейг. Разговаривал только о погоде да о курицах. По-моему, всю дорогу до Луишема[39] мы только о курах и говорили.

– До Луишема? Вы уверены?

– Да, мы поехали куда-то в тот район. Что там еще есть?

– Нью-кросс? Брокли?.. – начал подсказывать Крейг.

– Вот-вот, Брокли. Брокли-роуд – я видела табличку на углу дома. Он пригласил меня к себе домой, и там нас встретила пожилая женщина, очень приятная и заботливая. Он сказал, что это его экономка.

– О чем же он говорил? – взволнованно спросил Крейг и впился в нее взглядом.

– О курах, – значительным голосом произнесла она. – Вы знаете, куры какой породы несут лучшие яйца? Наверняка не знаете. Знаете, какая порода лучше всего подходит для разведения в Англии, а какая – в Америке? А какие породы самые неприхотливые в содержании? А я теперь знаю. Но тогда меня интересовало, что он собирается со мной делать, и я попыталась спросить его, но он неизменно возвращал разговор к инкубаторам, кормам и объему пространства, необходимому наседке в сравнении с обычной курицей. Ничего более странного и фантастического со мной не происходило. Сейчас мне все это кажется похожим на какой-то волшебный сон сказочной Алисы! А потом, в десять часов, за мной приехала машина. «Я отправляю вас домой», – сказал он.

– Кстати, он все это время провел рядом с вами? – уточнил Крейг.

Она покачала головой.

– Нет, какое-то время со мной была его экономка. Она о курах и слова не сказала, только вязала какой-то огромный и бесформенный джемпер да фыркала презрительно. Фыркала, когда он звонил. Я знаю, что это он звонил, потому что слышала из трубки его голос.

– Он сам вас отвез?

– Нет, он просто посадил меня в машину и сказал, что мне нечего бояться. Я приехала за несколько минут до папы.

Сыщик нервно и немного недоуменно почесал подбородок.

– Чрезвычайно любопытно, – сказал он. – «Худышку» я знаю, но этот куровод-любитель для меня загадка. Вы случайно не услышали его имени?

Она покачала головой.

– А номер его дома не заметили?

– Заметила, – не стала скрывать она. – Только он очень просил меня забыть его, и я его забыла. – Потом, посерьезнев, девушка произнесла: – А мой… мой…

– Твой никто, – не дал ей договорить Питер. – Этот проходимец, оказывается, уже был женат. На Лиле. Наверное, у меня действительно что-то с головой, как я мог не догадаться, что эту женщину специально подослали в мой дом? Ведь ни одна девушка ее склада не согласилась бы работать с таким жалованьем. Кстати, Барни всегда к ней с подозрением относился.

– Вы Джонни видели? – спросила Марни у Крейга.

– Нет, но хочу повидаться с ним в скором времени, – осторожно ответил тот.

И тут ее озарило.

– Неужели вы думаете, что это Джонни в него стрелял?

– Конечно же, это не он, – громко произнес Питер. – Что за странная идея! Но пойми, дорогая, мистер Крейг обязан проверять все, даже самые немыслимые версии. Вы ведь сегодня даже не заходили к Джонни, верно, Крейг?

Глаза мужчин встретились, и Питер застонал.

– Какой дурак! Какой дурак! – сдавленным голосом произнес он и взялся за голову. – Боже, какой дурак!

– Отец, но Джонни не делал этого! Это неправда, мистер Крейг. Джонни не мог застрелить человека. Кто-нибудь его видел? Как в него стреляли?

– В спину.

– Тогда это был не Джонни! – воскликнула она. – Он никогда не стал бы стрелять в спину!

– Я думаю, юная леди, – чуть улыбнувшись, сказал Крейг, – ложитесь-ка вы лучше в свою постельку и баиньки. У вас сегодня был чертовски трудный день, прошу прощения за грубость. Питер, проявите отцовскую строгость. Что это? – Он повернул голову и прислушался.

– Барни, – пояснил Питер. – У него ужасная привычка ходить в тапочках. Его шарканье, наверное, за милю слышно. Похоже, он пошел кому-то открывать дверь. Может, это кто-то из ваших людей явился, Крейг? Или он понес что-то выпить вашему водителю. Барни очень любит водителей. Для него они – воплощение технического гения.

Девушка уже немного успокоилась.

– Я и правда должна благодарить Господа, что все это осталось позади, но этого действительно не может быть, – тихо заговорила она. – Мистер Крейг, произошла ошибка, я уверена в этом. Джонни не способен на такое страшное преступление. Это был кто-то другой… Кто-нибудь из дружков Джеффри Лега, кто-нибудь, кто ненавидел его. Он однажды сказал мне, что очень много людей его ненавидят, но я подумала, что он шутит. Ведь он казался мне тогда таким милым, таким внимательным… Папа, я, наверное, потеряла разум, когда решилась пойти на это, даже ради того, чтобы ты был счастлив.

Питер Кейн кивнул.

– Если ты сумасшедшая, то я – преступник, девочка моя, – сказал он. – Во всем мире есть только один мужчина, который был…

Тут медленно отворилась дверь, и в комнату просунулась физиономия Барни.

– К вам тут Джонни… – неуверенно сказал он и раскрыл дверь шире.

В коридоре стоял Джонни Грей. Увидев Крейга, он удивленно повел бровью.


Глава XVII

В следующий миг девушка бросилась к нему. Она прижалась к Джонни и разрыдалась. Плечи ее конвульсивно задергались, руки обвили его шею, она прижалась лицом к его щеке.

Крейг, с некоторой опаской наблюдая за этой сценой, размышлял. Не может быть, чтобы Джонни случайно угодил в сеть. Барни наверняка предупредил его, что он находится в доме. Что удивило Крейга больше всего, так это то, что Джонни все еще был во фраке. Он подошел к Джонни и аккуратно отстранил от него девушку.

– Покажи правую манжету рубашки, Джонни, – сказал Крейг.

Не произнеся ни слова, Грей поднял руку, и инспектор тщательнейшим образом осмотрел безупречно чистый рукав. Никаких следов крови на нем не было.

– Либо кто-то водит меня за нос, либо ты, Джонни, – чрезвычайно умный парень. Позволь-ка мне взглянуть на твой второй рукав.

Осмотр левого рукава также ничего не дал.

– Ты разве не заходил сегодня вечером домой переодеться?

– Нет, я даже не приближался к своей квартире, – ответил Джонни.

Крейг был озадачен.

– Но твой слуга сказал, что ты пришел, переоделся, взял чемодан и ушел.

– Значит, он сегодня пил, – спокойно ответил молодой человек. – Я все это время занимался очень необычным для себя делом – ужинал с офицером полиции, который отправил меня на каникулы в Девоншир.

Крейг в изумлении отступил.

– С инспектором Флаэрти? – спросил он.

Джонни кивнул.

– С милейшим инспектором Флаэрти. Мы обменивались мнениями о наших общих знакомых.

– А кто заходил в твою квартиру? – ошарашенно спросил Крейг.

– Мой двойник. Я всегда настаивал на том, что у меня есть двойник, – совершенно невозмутимо ответил Джонни.

Все смотрели на него в полнейшем изумлении. В сердце Марни вкралась безумная надежда.

– Джонни, – сказала она, – этот… двойник и есть тот человек, который совершил преступление, за которое тебя судили?

К ее огорчению, он покачал головой.

– Нет, это меня арестовали и отправили в Дартмур. Мой двойник избежал этих неприятностей, и я не могу его в этом упрекнуть.

– Но не хочешь ли ты сказать, что он обманул твоего слугу?

– Очевидно, – произнес Джонни, снова поворачиваясь к сыщику, который задал этот вопрос.

– Как человек я тебе, конечно, верю, Джонни.

Джонни усмехнулся.

– Мне нравится такое определение. А как официальному лицу вам, стало быть, требуются доказательства. Что ж, нет ничего проще. Если вы отвезете меня обратно к Флаэрти, он подтвердит все, что я рассказал.

Вскоре, проявив такт, Питер и сыщик дали Джонни возможность попрощаться с девушкой наедине.

– Я ничего не понимаю… Вы когда-нибудь раньше об этом слышали, Питер?

– О том, что у Джонни есть двойник? Нет, если мне не изменяет память, никогда.

– Может быть, он все это придумал, чтобы успокоить девушку? Но ведь он действительно все еще во фраке, хотя слуга его совершенно точно говорил, что на нем был серый твидовый костюм. Рукава у него чистые, никаких следов крови, но я ни на секунду не сомневаюсь, что Стивенс не стал бы оговаривать Джонни. Он любит этого парня. Нет, Джонни, конечно, мог сочинить такую сказку ради Марни, но ведь его слова легко проверить. Вы позволите от вас позвонить, Питер? – неожиданно спросил он. – У меня есть номер Флаэрти.

Самое большое потрясение этого дня ожидало инспектора, когда из телефонной трубки раздался заспанный голос, принадлежащий, вне всякого сомнения, Флаэрти.

– Это Крейг говорит. Флаэрти, с кем вы сегодня ужинали?

– Вы что, звоните мне среди ночи, – раздраженно проворчал ирландец, – чтобы выяснить, с кем я ужинал?

– Это важно, Флаэрти. Мне нужно это знать.

– С Джонни, конечно… С Джонни Греем. Я сам пригласил его на ужин.

– Во сколько он от вас ушел?

– Кажется, ближе к одиннадцати, – прозвучало в трубке. – Нет, после одиннадцати.

– И он был с вами все время? Не отлучался хотя бы на пятнадцать минут?

– Даже на пятнадцать секунд. Мы просто разговорились…

Крейг повесил трубку и повернулся к Питеру, качая головой.

– Ну, Джонни, любое другое алиби тебя не спасло бы от виселицы! Но Флаэрти – самый честный человек в Скотленд-Ярде…

Однако то, что произошло потом, когда Джонни под утро вернулся в свою квартиру, давало повод усомниться в подобной характеристике инспектора Флаэрти.

– Больше никто не приходил?

– Нет, сэр, – ответил Паркер.

– Что вы сделали с рубашкой, которую я снял?

– Отрезал манжеты и сжег их, сэр. И сделал это с огромным удовольствием, потому что манжеты с закругленными углами уже несколько вышли из моды, если можно выразиться. Сейчас они смотрятся немного… Как бы это сказать?.. Театрально.

– А остальная часть рубашки?

– Остальная часть рубашки, – почтительно произнес Паркер, – на мне. Сейчас довольно тепло, чтобы носить две рубашки, но я не нашел другого способа избавиться от нее, сэр. Приготовить ванну?

Джонни кивнул.

– Простите за любопытство, сэр, но удалось ли вам убедить джентльмена, к которому вы ездили, подтвердить ваши слова?

– Флаэрти? Конечно. Он многим мне обязан. Спокойной ночи, Паркер.

– Спокойной ночи, сэр. Надеюсь, вас ждет крепкий сон. Э-э-э… Вы позволите вынуть из вашего кармана этот пистолет, сэр? Он портит силуэт ваших брюк. Благодарю вас, сэр.

Он осторожно взял двумя пальцами браунинг и положил его на письменный стол Джонни.

– Вы не возражаете, если я встану немного позже обычного, сэр? – сказал он. – Перед сном я бы хотел почистить это оружие.


Глава XVIII

Джефф Лег сидел, откинувшись на спинку длинного плетеного кресла, посреди лужайки, растянувшейся до самого края утеса. Перед ним расстилались лазурные воды Английского канала[40] и еще более изумительное своей чистой синевой небо. Протянув руку, он взял со стоящего рядом столика стакан, сделал глоток, скривился и раздраженно выкрикнул имя.

На его зов торопливо подбежала Лила.

– Убери эту дрянь и принеси виски с содовой, – сказал он.

– Доктор сказал, тебе нельзя ничего, кроме лимонного сока. Джефф, доктора нужно слушаться, – заискивающим голосом ответила она.

– Ну, дай только мне встать, я тебе твою глупую башку в два счета откручу, – огрызнулся он. – Делай то, что я говорю. Где отец?

– Пошел в деревню отправлять письма.

Подумав, Джефф сказал:

– Если явится этот деловой, скажешь ему, что мне плохо, и я не могу с ним говорить.

– Кто? Крейг?

– Да, этот грязный, лживый и продажный фараон! – прорычал он. – Джонни уже давно в сушилке бы отдыхал, если б не крючканул Крейга. Голову даю на отсечение, он сунул ему не меньше тысячи.

Она подвинула к нему маленький стульчик и села.

– Я не думаю, что Джонни в тебя стрелял, – сказала она. – Твой отец считает, это Питер. Там ведь потом нашли открытое окно. Он мог залезть через пожарную лестницу… Он об этом ходе знал.

Джефф что-то недовольно пробубнил себе под нос, и она благоразумно замолчала.

– Где Марни? Вернулась к отцу?

Лила кивнула.

– Кто ему рассказал, что мы с тобой женаты?

– Не знаю, Джефф, – ответила она.

– Лжешь! Это ты ему рассказала. Больше никто не мог знать. Если меня за эту женитьбу посадят, я тебя убью, Лила. Ты уже второй раз настучала на меня.

– Я не понимала, что говорю. Я сходила с ума от волнения.

– Жаль, что не свихнулась окончательно, – язвительно бросил он. – Дело не в женщине… Мне на нее наплевать. Дело в старике и его старой ссоре, и пусть он сам с этим разбирается. Тут поставлено под удар другое, вот что меня волнует больше всего. Если там все не работает как по маслу, вся работа стопорится, а если моя работа застопорится, на меня начнет обращать внимание больше людей, чем мне бы того хотелось. Ты про это хоть не разболтала, я надеюсь?

– Нет, Джефф. Я про это ничего не знала.

– Видно, поэтому и не разболтала, – процедил он и бросил на нее неприязненный взгляд.

Девушка повернулась к нему лицом.

– Слушай, Джефф Лег. Я – терпеливая женщина, но терпение мое не безгранично. Пока ты нездоров, я буду терпеть твое брюзжание, но мир изменился, пойми это, Джефф. Я не из тех, кто верит в истории про всяких там Биллов Сайксов и Нэнси[41]. Я не собираюсь терпеть унижения до конца своих дней. А если ты попытаешься меня хоть пальцем тронуть, я сама тебе голову проломлю. Хоть это и не по-женски, зато умно. Я никогда не верила в равность полов, но ни одна девушка не слабее мужчины, если первой успеет схватить кочергу.

Джефф принял мудрое решение: он сменил тему.

– Они, понятное дело, обыскали весь клуб сверху донизу?

– Да.

– И наверх заглянули?

– Наверное. Стивенс говорил, они перерыли там все.

Джефф зарычал.

– Умные! – сказал он. – Хорошо, наверное, быть умным. А это еще кто? – он сердито посмотрел на странную фигуру, которая приближалась к ним по лужайке, по-видимому, со стороны калитки.

Лила встала и направилась навстречу сутуловатому незнакомцу, который, увидев ее, остановился, снял шляпу и неловко улыбнулся.

– Извините за вторжение, – сказал он. – Чудесное место, не правда ли? Если не ошибаюсь, это дом приходского священника Деллси? Я когда-то был знаком с ним. Изумительный человек. Вы, видимо, арендовали у него этот дом, да?

Со смешанным чувством удивления и раздражения Лила грубовато ответила:

– Да,