Марджери Аллингем - Только не дворецкий [Золотой век британского детектива]

Только не дворецкий [Золотой век британского детектива] 29M, 667 с. (пер. Хесед) (Антология детектива-2012)   (скачать) - Марджери Аллингем - Джозефина Белл - Эдмунд Бентли - Энтони Беркли - Николас Блейк - Лесли Чартерис - Эдвард Дансейни



Памяти Степана Поберовского


ОБ ЭТОЙ КНИГЕ

ЭТА КНИГА — логическое продолжение антологии «Не только Холмс»[1], в которой были собраны рассказы современников Конан Дойла. Так называемый Золотой век британского детектива — это главным образом период между двумя мировыми войнами, хотя провести строгие хронологические границы не удается. Так, в книгу включены несколько рассказов из выпусков газеты «Ивнинг стандард» 1950 года, поскольку их написали люди, принадлежавшие Золотому веку и продолжавшие следовать его канонам.

Принципы отбора рассказов несколько отличаются от тех, которыми мы руководствовались в предыдущей книге. Во-первых, пришлось отказаться от мысли объединить под одной обложкой британский и американский детектив — после Первой мировой войны их пути разошлись, и, чтобы рассказать о развитии жанра на другой стороне Атлантики, требуется отдельная книжка (над которой мы уже начали работать).

Во-вторых, в этом сборнике нет «фигуры умолчания» — никак нельзя было назвать книгу «Не только Пуаро» и исключить из нее рассказы Агаты Кристи, ведь Пуаро никогда не был главным сыщиком эпохи в том смысле, в каком им был Шерлок Холмс. На этот раз мы не избегали известных имен, иначе пришлось бы обойтись без Г. К. Честертона (первого председателя Детективного клуба) и без Дороти Л. Сэйерс с ее блистательным сыщиком лордом Питером Уимзи. Тем не менее большинство авторов незнакомы русскому читателю, и большинство рассказов переводятся на русский язык впервые, а некоторые знаменитости предстают в неожиданном качестве — например, А. А. Милн, создатель «Винни-Пуха». Нам хотелось показать писателей Золотого века в их единстве и взаимодействии, потому что именно так они жили и работали: основали Детективный клуб, публиковали книги в соавторстве, бесконечно ссылались друг на друга, пародировали друг друга и писали друг о друге критические эссе.

В-третьих, помимо глоссария в картинках, в конце книги дан более развернутый комментарий (тоже иллюстрированный), рассказывающий о различных сторонах жизни Англии между двумя мировыми войнами. Это была удивительная эпоха: эпоха джаза и кинематографа, радио и автомобилей; эпоха, когда женщины получили право голоса, мужчины устали воевать, а король отрекся от престола ради любви. И еще это время романтической ностальгии по безвозвратно утраченному. Именно поэтому дворецкий — символ и осколок «доброй старой Англии» — должен оставаться вне подозрений.

Все рассказы, выходившие в иллюстрированных журналах, воспроизводятся с оригинальными иллюстрациями. К остальным — изданным в книгах или журналах без картинок — подобраны рисунки соответствующего периода. В конце книги приведен список иллюстраций с указанием имен художников, а также список литературы, которой мы пользовались при создании антологии.

Каждый переводчик написал биографическое эссе о своем писателе, и мы приложили немало усилий для того, чтобы читатель увидел лица авторов. Удивительным образом это оказалось очень непросто — многие изображения авторов Золотого века отсутствуют даже в самых авторитетных справочниках и энциклопедиях. Переводчики показали себя неплохими следопытами, и потому лишь один писатель остался без портрета.

На этот раз в книге нет послесловия, которое рассказало бы о том, как на самом деле работала британская полиция в межвоенные годы. Ушел из жизни человек, который мог бы его написать, — наш друг и «волшебный помощник» Степан Поберовский (он участвовал в предыдущей антологии под псевдонимом Светозар Чернов). Мы не пытались найти ему замену, поскольку он совершенно незаменим.

Остается напомнить, что «мы» — это переводческий семинар, работающий на филологическом факультете МГУ. На этот раз в создании книги участвовало двадцать три человека, включая двух преподавателей. Мы получили большое удовольствие — надеемся, что и вы не будете разочарованы.


СЛОВА БЛАГОДАРНОСТИ

СОСТАВЛЕНИЕ комментированной антологии сродни детективному расследованию. Как положено сыщикам, мы искали следы и бесконечно расспрашивали (а то и допрашивали) множество самых разных людей о самых неожиданных вещах. Пришло время поблагодарить их всех за терпение, эрудицию и отзывчивость.

Каким образом чек, который герой выписал героине и отдал ей в руки, через несколько дней вдруг оказался в его кармане? Мы никогда бы не узнали этого, если бы не Брайан Холл, директор британской компании «Аминекс ПЛС».

Что за странное помещение служило «телефонной комнатой», в которой обнаружили труп? Ответ на этот вопрос нам дал автор популярных книг по архитектуре Тревор Йорк. Он также любезно предоставил для глоссария несколько своих рисунков. Еще несколько архитектурных рисунков сделала специально для нас Наталья Мещерякова.

Не найдя нигде сведений о точной дате и месте публикации рассказа Сирила Хэйра «Загадочная смерь Эми Робсарт», мы обратились к сыну писателя, Чарльзу Гордону Кларку. И он не только сообщил нам, где и когда был опубликован рассказ, но и описал обстоятельства его создания.

Сын писателя Генри Уэйда подполковник Эдвард Обри-Флетчер, при содействии Сары Роберты Обри-Флетчер, любезно предоставил нам портрет отца. Фотографию Люси Беатрис Мэллесон (она же — Энтони Гилберт) разыскал для нас ее племянник Джон Мэллесон, а фотографию Джозефины Белл — исследовательница ее творчества Б. Дж. Ран. Джон Карран, расшифровавший дневники и тетради Агаты Кристи, подсказал, где искать портрет Г. Уорнера Аллена. Изображения всех этих писателей невозможно было найти в других источниках.

Особую благодарность хочется выразить сэру Эдварду Казалету, сыну Элеоноры Казалет (в девичестве Вудхауз), и Британскому обществу Вудхауза. В ходе обширной переписки он помог нам с точностью установить авторство рассказа «Дознание» — насколько нам известно, этот рассказ, написанный под псевдонимом Лоэль Йео, атрибутирован впервые.

Информационный редактор издательства «Харпер Коллинз» Элизабет Уилсон с азартом помогала нам в нашей розыскной деятельности и дала множество ценных советов.

Мы также обращались с вопросами к автору замечательного блога писателю Мартину Эдвардсу и к автору лучшего сайта о детективе математику Майку Гросту.

Исследовательская работа, необходимая для создания антологии, не могла бы состояться без обращения к фондам нескольких крупных библиотек и без содействия их сотрудников. Это Бодлеанская библиотека Оксфордского университета, Британская национальная библиотека, Библиотека иностранной литературы им. Рудомино и библиотека Бергенского университета, сотрудники которой по просьбе переводчика заказали все книги с упоминанием Роберта Юстаса — таким образом удалось написать биографическую справку об этом загадочном авторе и даже найти его изображение, хоть и не слишком удовлетворительное.

Поскольку многие из писателей, включенные в этот сборник, учились и преподавали в Оксфорде, мы консультировались с архивариусами и смотрителями библиотек Оксфордского университета — Сомервиль-колледжа, Мертон-колледжа и Бэйлиол-колледжа, а также с нашими оксфордскими друзьями Антониной Калининой, Георгием Кантором, Оливером Реди.

При редактировании ряда рассказов нам помогали носители языка — Натали Корбетт, Эндрю Роуз и Нэнси Грисперд, — прояснявшие различные нюансы, недоступные иностранцу. Елена Балкина чемоданами возила нам из Америки нужные книги.

Работая над книгой несколько лет, воображаешь ее в мельчайших подробностях, и очень важно найти единомышленников, способных воплотить мечту в жизнь. Нам посчастливилось сотрудничать с издательской командой Варвары Горностаевой: Ириной Кузнецовой, Ириной Гачечиладзе, Гаянэ Арутюнян, Инной Заявлиной и другими сотрудниками издательства Corpus, а также с замечательными художниками Андреем Бондаренко и Дмитрием Черногаевым. Мы бесконечно благодарны им всем за талант и любовь к своему делу.

Если мы забыли упомянуть кого-нибудь из наших многочисленных помощников и доброжелателей, мы просим у них прощения.

Все ошибки, которые могли быть допущены в этой книге, остаются всецело на нашей совести.



ЗОЛОТОЙ ВЕК БРИТАНСКОГО ДЕТЕКТИВА


ПЕРВЫЕ ЛАСТОЧКИ

Нет, я не Байрон, я другой,

Еще неведомый избранник

М. Ю. Лермонтов

Обычно под Золотым веком британского детектива подразумевают период между двумя мировыми войнами. (Часто говорят об «английском» детективе, но это несправедливо, ведь среди авторов были валлийцы, шотландцы и ирландцы, а Найо Марш и вовсе жила в Новой Зеландии.) Исследователи спорят о хронологических рамках — закончился ли Золотой век с началом Второй мировой войны или еще продолжался во второй половине сороковых? Начался ли в двадцатых или чуть раньше? Но эти вопросы не имеют решающего значения. Золотой век скорее литературное течение, чем временной отрезок, а еще точнее — творчество компании единомышленников, хотя это творчество, несомненно, плоть от плоти своей эпохи.

В чем исследователи удивительно единодушны, так это в том, что ранним предвестником Золотого века стал роман Эдмунда Клерихью Бентли «Последнее дело Трента», опубликованный в 1913 году сначала в Америке, а потом в Англии. Бентли — журналист, оксфордский выпускник — задумал свой детективный опус не вполне всерьез, скорее как некую пародию на популярный жанр. Он не собирался писать продолжений и оттого дал роману такое категоричное название (слишком поспешно, как выяснилось: Тренту суждено было вновь появиться еще в одном романе и целой серии рассказов). В Америке, впрочем, роман вышел под интригующим заглавием «Леди в черном».



В книге воспоминаний «В те далекие дни» Э. К. Бентли подробно описывает появление на свет своего героя, объясняя, что ему хотелось создать совсем нового сыщика, не похожего на Шерлока Холмса и вереницу вдохновленных им персонажей. Восхищаясь со школьных лет рассказами о великом сыщике, Бентли тем не менее всегда досадовал на неправдоподобие его характера. Образованный викторианец, не знающий, что Земля вращается вокруг Солнца, никогда не читавший Карлейля, стреляющий из пистолета в гостиной и употребляющий кокаин в качестве лекарства от скуки, — нет, все-таки это чересчур. Кроме того, Бентли огорчала непоколебимая серьезность самого Холмса и его имитаторов.

Нужно сказать, что в самом намерении придумать сыщика, не похожего на Холмса, не было ничего нового — все, кто писал детективы начиная с девяностых годов XIX века, занимались исключительно этим. Бентли просто пошел дальше других, замахнувшись на непогрешимость героя. Трент находит разгадку преступления, но эта разгадка оказывается ошибочной. Более того, он позволяет себе влюбиться во вдову убитого и позже женится на ней. Уязвимость сыщика застала читателя врасплох, но гораздо больше поражал сам тон повествования — легкий, чуть насмешливый, замешенный на самоиронии. Именно эта небрежная, ироничная интонация станет визитной карточкой Золотого века.



Роман «Последнее дело Трента» Бентли посвятил своему школьному другу — Г. К. Честертону[2]. Честертон к тому времени уже имел устойчивую «детективную» репутацию: сборник «Неведение отца Брауна», в котором появляется низенький священник с младенчески-голубыми глазами, вышел в 1911 году.

Г. К. Честертон занимает промежуточную позицию в истории детектива — он стоит особняком вместе со своим героем, чья невинность кажется поистине детской, а проницательность граничит с цинизмом (благонравная старая дева мисс Марпл, созданная Агатой Кристи, несомненно, многим обязана отцу Брауну). И конечно же он тоже старался сделать своего героя как можно более непохожим на Холмса.


Однако предвестником «нового детектива» считается именно Бентли, и не в последнюю очередь потому, что «Последнее дело Трента» — это роман, в то время как все наиболее яркие произведения дойловского канона — рассказы и новеллы. Послевоенное развитие жанра пошло по «романному пути» — исследователи объясняют это целым рядом социальных, экономических и технических причин. Прежде всего, подешевело производство книг, и они стали доступны более широким слоям публики. Кроме того, появилось множество библиотек, передвижных и абонементных — в газетных киосках «У. Г. Смит», в аптеках сети «Бутс» и других магазинах. Послевоенная эмансипация и облегчение бытовых условий привели к тому, что у женщин образовалось больше свободного времени, и именно они стали главными потребителями романов — как любовных, так и детективных.

В начале двадцатых годов один за другим появляются несколько детективов, сразу завоевавших широкую популярность: «Таинственное происшествие в Стайлз» Агаты Кристи (1920), в котором читатель впервые знакомится с Пуаро, «Бочонок» Фримена Уиллса Крофтса (1920) и «Тайна Красного Дома» А. А. Милна (1922). Романная форма была быстро подхвачена другими авторами. Конечно, рассказ никуда не делся — журналы по-прежнему печатали детективы и, как правило, неплохо платили авторам. Иногда рассказ впоследствии перерабатывался в роман и выходил отдельной книгой[3].

Все новое, как известно, — хорошо забытое старое. Написав детективный роман с любовным интересом и ошибающимся сыщиком, Э. К. Бентли вернулся к истокам английского детектива — в «Последнем деле Трента» явственно слышатся отголоски «Лунного камня» Уилки Коллинза. Детектив вообще многим обязан «роману с загадкой», столь популярному в XIX веке, но не меньше он обязан и приключенческому роману — увлечение Фенимором Купером с его пионерами и следопытами не прошло даром ни для Конан Дойла, ни для его современников. От приключенческого направления отпочковался триллер, все больше тяготевший к простой схеме, закрепленной в сотнях рассказов из журналов для мальчиков: сильный, храбрый, никогда не сомневающийся герой борется с мировым злом.

Дороти Сэйерс считала, что сам основатель жанра Эдгар По привел детектив на это распутье: романтически-приключенческий путь, намеченный «Золотым жуком», вел в одну сторону, интеллектуально-логический, как в «Тайне Мари Роже», — в другую. Конан Дойл мастерски удерживал равновесие, но уже к концу Первой мировой войны детективная литература окончательно разделилась на «триллер» и «чистый детектив». И это разделение сыграло большую роль в формировании канона Золотого века.


ФОРМУЛА ДЕТЕКТИВА

«Да» и «нет» не говорите,

Черное и белое не берите.

Детская игра

К бесчисленным заслугам Конан Дойла нужно прибавить еще одну: благодаря ему детектив полюбили интеллектуалы. Их, разумеется, притягивала главным образом «логическая» сторона — красота изобретательно составленной задачи, простота и неожиданность решения, игра ума.

Полюбив детектив, интеллектуалы стали не только пробовать свои силы в сочинении криминальных головоломок, но и выступать в качестве критиков и законодателей жанра. Честертон в статье 1928 года «О детективных романах» жалуется, что критики, как правило, ничего не понимают в детективе и даже не пытаются серьезно разобраться в его устройстве. Почему существуют учебники, объясняющие, как писать сонет, и не существует учебников, объясняющих, как писать детектив? — возмущается Честертон.

Справедливости ради надо сказать, что к моменту написания статьи уже было опубликовано эссе Р. Остина Фримена «Искусство детективного рассказа» (1924), эссе самого Честертона «Как пишется детективный рассказ» (1925), вступление американца Э. М. Ронга к сборнику «Преступление и расследование» (1926) и американца У. X. Райта к «Великим детективам» (1927). Райт (писавший детективы под псевдонимом Ван Дайн) сформулировал также двадцать правил написания детектива, которые были удивительно созвучны десяти правилам Рональда Нокса (изложенным в предисловии к сборнику «Лучший детективный рассказ») — оба свода правил были опубликованы в 1928 году. В том же году появилось и предисловие Дороти Сэйерс к составленной ею антологии «Собрание детективов», где подробно излагалась история жанра и анализировалась его структура.

Практики жанра решительно прибирали к рукам теорию и первым делом стремились оградить себя от какой бы то ни было ассоциации с триллером.



Предположим, я отправлюсь в ночной клуб, и там эффектная женщина с зелеными глазами, проходя мимо меня, обронит платок, а когда я галантно нагнусь, чтобы его поднять, прошепчет мне в ухо: «Ради бога, держитесь подальше от дома 568 по Кромвель-гарденс!» — иронизирует Рональд Нокс. — <…> Такое начало не возбуждает любопытства, это не загадка, а просто вранье. Люди никогда не говорят мне ничего подобного, а если и говорили бы, то мне бы и в голову не пришло отправиться на Кромвель-гарденс, 568.

Подобная завязка, добавляет Нокс, неизбежно означает, что в злодеях не будет ничего человеческого, герой и героиня будут вести себя как полные идиоты, а загадки, появившиеся в начале, не будут объяснены в конце, потому что к тому времени и писатель и читатель забудут о них начисто.

Мастера жанра не упускали случая подчеркнуть, что элементы чистой загадки и логического расследования встречаются во многих шедеврах мировой литературы — у Эзопа, Шекспира, в «Тысяче и одной ночи» и т. д. — и что сам детектив тоже может быть подлинным произведением искусства. «По крайней мере в одном отношении детектив имеет преимущество перед другими романными формами, — писала Дороти Сэйерс. — Он обладает прямо-таки аристотелевским совершенством, имея четко выраженные начало, середину и концовку»[4].

Не ограничиваясь описанием, иные из авторов перешли к предписаниям. Центральной метафорой детектива с самого начала была игра: если Эдгар По сравнивает разгадывание преступлений с шахматами, шашками и вистом, то Рональд Нокс упоминает кроссворды и крикет (спортивную игру, близкую сердцу англичанина). И если честное единоборство между сыщиком и преступником определяется доказательным правосудием, то честная игра между автором и читателем тоже требует свода законов.



Десять правил, которые устанавливает Рональд Нокс, призваны превратить детектив в чистое интеллектуальное состязание, избавленное от любых нежелательных, «низменных» примесей:

— преступник должен появляться достаточно рано в повествовании, и им не должен оказаться персонаж, за чьими мыслями позволено следить читателю (явный камень в огород Агаты Кристи с ее скандальным романом «Убийство Роджера Экройда»);

— запрещены любые проявления сверхъестественного;

— не допускается более одного потайного хода или тайной комнаты (тут следует мягкий упрек Милну за подземный ход в «Тайне Красного Дома»);

— нельзя использовать неизвестные науке яды и любые другие элементы, которые потребовали бы длинных объяснений в конце (на этом месте он поминает Остина Фримена и его доктора Торндайка с неизбежной научной лекцией, прилагающейся к расследованию);

— в детективе не должны действовать китайцы;

— сыщику не должен помогать счастливый случай или интуиция;

— сам сыщик не должен совершать преступление;

— сыщик должен немедленно предъявлять читателю все улики;

— глуповатый друг сыщика, «доктор Ватсон», не должен скрывать от читателя своих мыслей, причем его интеллект должен быть чуть-чуть — но только чуть-чуть! — ниже интеллекта среднего читателя;

— читатель должен быть надлежащим образом подготовлен к появлению братьев-близнецов, двойников и виртуозов перевоплощения, если уж без них никак нельзя обойтись (здесь Нокс хвалит Бентли за ненавязчивое упоминание сценических успехов одного из героев, который впоследствии имитирует голос жертвы в «Последнем деле Трента»).

Как уже было сказано, все эти правила Нокс формулирует в предисловии к сборнику рассказов и в своем рвении заходит настолько далеко, что сообщает читателю, в каком месте каждого рассказа следует прерваться и попытаться самому отгадать загадку. Этот интерактивный прием, ставящий читателя на одно игровое поле с автором, окончательно превращает детектив в одну из настольных игр, которые были столь популярны в то время.

Конечно, Нокс не мог не опасаться, что «формульный» детектив исчерпает себя, истощив запас приемов. Те же опасения высказывает и Дороти Сэйерс — читатель становится все более изощренным, сетует она, его все труднее обвести вокруг пальца, он уже наизусть выучил повадки и фокусы каждого автора:

Он знает, что если Остин Фримен утопил кого-то в пруду, полном улиток, в этих улитках будет нечто важное, связанное с особенностями данной местности; он знает, что если персонаж Уиллса Крофтса обладает железным алиби, то в нем рано или поздно найдутся прорехи; он знает, что если отец Нокс бросает тень подозрения на католика, тот окажется невиновным.

Так, обсуждая литературные тонкости и подтрунивая друг над другом, писатели оттачивали детективную формулу. Теперь они играли уже не только с читателем, но и друг с другом. Игра становилась все увлекательней и все серьезней.


ДЕТЕКТИВНЫЙ КЛУБ

И я спросил его: «Это кровь?» —

«Чернила!» — ответил он.

А. Галич

Детективный клуб (Detection Club) стал первым и самым престижным объединением авторов, работающих в детективном жанре. Однако создан он был главным образом для того, чтобы раз в месяц собраться приятной компанией, вкусно поесть и пригласить каких-нибудь интересных гостей, вроде криминалиста или судьи.

Инициатором создания этой удивительной организации стал Энтони Беркли. В 1928 году он обратился к нескольким писателям с предложением собираться время от времени за обедом и обсуждать свое ремесло. После нескольких весьма приятных встреч было решено придать предприятию более основательный характер. В эту затею деятельно включилась Дороти Сэйерс, сразу же ставшая душой клуба. Еще в студенческие годы в Оксфорде она, по воспоминаниям современниц, вечно бегала по лестницам с чайником, устраивая очередную «вечеринку с какао», а также основала Общество взаимного восхищения, где студентки читали друг другу свои стихи. Кроме того, Дороти играла в любительских спектаклях и обожала эпатировать публику — именно благодаря ей ритуал инициации обрел свою красочную эксцентричность и театральность.



Современники вспоминают, как на одно из собраний клуба, проходивших в общем обеденном зале, Дороти Сэйерс явилась в костюме для игры в регби, а на груди у нее красовались огромные часы. Во время обеда обсуждали известного дирижера; мисс Сэйерс объявила, что он дирижирует, словно пьяная мельница, — и тут же, вскочив, принялась размахивать руками, чтобы наглядно продемонстрировать, как именно. Тяжелые часы прыгали на ее обширной груди. Зрелище это совершенно парализовало посетителей ресторана.

Детективный клуб ни в коей мере не ставил себе целью стать профсоюзом.

Напротив, это был узкий круг избранных, компания друзей и единомышленников. В начале своего существования клуб объединял около трех десятков писателей, к началу Второй мировой войны в него вступили еще человек десять.


С самого начала члены клуба приняли два важных решения: во-первых, членские взносы будут чисто номинальными и, во-вторых, у клуба должно быть свое помещение. На первый взгляд эти решения могли показаться взаимоисключающими, однако выход был найден: писатели стали публиковать коллективные опусы и на вырученные деньги содержали штаб-квартиру на Джеррард-стрит, 31, с библиотекой и коллекцией гравюр. На время войны клуб был распущен, а после возобновил свою деятельность, переехав на новое место.

Клуб взял на вооружение десять правил Рональда Нокса, несколько переработав и сократив их; в новом варианте запрещалось делать убийцами слуг и вводить «любовный интерес».



Г. К. Честертон был первым председателем («правителем») клуба — в 1933 году он опубликовал в журнале «Стрэнд» что-то вроде манифеста, в котором разъяснял публике принципы и ритуалы этой «небольшой компании заговорщиков». Помимо «более высокой и идеальной цели развлечься», писал Честертон, клуб имеет целью сделать два утверждения:

(1) Детективная история — это история, и она подчиняется тем же законам повествования, что и любовная история, волшебная история и любая другая литературная форма, и (2) писатель, сочиняющий детективную историю, — это писатель, который имеет обычные писательские обязательства перед Богом и людьми — как если бы он сочинял эпос или трагедии.

Говоря о критериях отбора авторов, Честертон не упускает случая пнуть самого знаменитого автора триллеров: «Не думаю, чтобы клуб мог ужиться с той колоссальной международной популярностью, какой обладает, к примеру, Эдгар Уоллес. Я говорю это не потому, что его произведения — бестселлеры, а потому, что они — массовая продукция. Мы все получаем удовольствие от его изобретательных сюжетов, однако подобный тип сюжета непременно приводит к той неловкости, какую мы склонны испытывать при появлении Вездесущего Китайца или Лиги алых скорпионов».

Клуб строго придерживался этого формального ограничения: принимались только авторы «чистого детектива» — ни в коем случае не триллера и не шпионского романа. Попасть в Детективный клуб было непросто, но писатель, удостоившийся этой чести, тут же оказывался в числе мастеров жанра. Для вступления требовалась рекомендация двух членов клуба («поручителей») и согласие всех остальных. Ежемесячные собрания проходили обычно в неформальной обстановке, в каком-нибудь ресторанчике в Сохо, однако обряд инициации обставлялся гораздо более торжественно — новых членов принимали в клуб на ежегодном банкете в знаменитом «Кафе-Рояль» на Риджент-стрит (до обеда, чтобы никто не забыл своей роли).

Сохранилось несколько подробных описаний ритуала инициации. Новичок должен был принести клятву (текст которой был написан Дороти Сэйерс), положив руку на череп с горящей внутри свечой. Череп хранился в клубе и носил имя Эрик[5].

Церемония начиналась с того, что президент спрашивал зловещим голосом: «Что означают эти огни и это напоминание о нашей бренности?» (кивок в сторону Эрика). Секретарь в ответ на это представлял двух кандидатов. Каждого из них спрашивали, тверд ли он в своем желании вступить в клуб. «Да, таково мое желание», — отвечал кандидат.

Затем кандидат клялся чтить королевский английский, не скрывать от читателя важных улик, проявлять умеренность в использовании гангстерских банд, лучей смерти, привидений, загадочных китайцев и неизвестных науке ядов, а также обещал, что его сыщик будет заниматься истинным сыском, а не полагаться на Божественное Откровение, Женскую Интуицию и Фокусы-Покусы.

(Честертон с особым удовлетворением отмечает твердую позицию клуба в вопросе о китайцах. «Авторы сенсационных романов заставляют китайцев делать за европейцев всю грязную работу», — пишет он, называя это одной из самых беззастенчивых форм эксплуатации китайского труда. Как нетрудно догадаться, жестокие и коварные китайские злодеи были непременной принадлежностью триллера.)

В конце кандидат клялся святым для себя предметом или именем, что будет исполнять данные обещания, сохранять верность клубу и ни при каких обстоятельствах, включая опьянение, не выдаст сюжеты и секреты, услышанные от коллег во время заседаний клуба.

Церемония завершалась словами правителя:

Такой-то и такой-то, ты законно избран членом Детективного клуба, но если ты нарушишь свою священную клятву, да будут другие авторы предугадывать твои сюжеты, да будут надувать тебя издатели, а незнакомцы подавать на тебя иск за клевету; и пусть страницы твоих книг кишат опечатками, а продажи их бесконечно падают. Аминь.

И все хором повторяли: «Аминь».

Люси Беатрис Мэллесон, больше известная под мужским псевдонимом Энтони Гилберт, получила приглашение в клуб, подписанное Дороти Сэйерс, в котором подробно объяснялись цели и правила клуба.

Цели меня совершенно не интересовали, — замечает Мэллесон. — Весь снобизм, имеющийся в моем организме, возрадовался при мысли о том, что я встану на одну доску с Великими. А Детективный клуб был местом действительно элитарным. Энтони Беркли основал его несколькими годами ранее, чтобы собрать аристократию детективного мира. Условия приема были очень жесткими: популярность не имела значения, продажи не имели значения. Ни при каких условиях туда бы не приняли автора триллеров. Если бы Эдгар Уоллес и Сидни Хорлер пришли к воротам с полными карманами золота, им пришлось бы уйти ни с чем. Не то чтобы я была без ума от аристократов, но приятно раз в жизни почувствовать себя одной из них.

Люси никогда до того не видела Дороти Сэйерс, но хорошо помнила ее послевоенный сборник стихов и поэтому представляла себе томную тонкую деву поэтической внешности. Однако когда она прибыла в отель на Нортумберленд-авеню[6], где должен был проходить торжественный обед, ее встретила величавая дама весьма внушительных размеров, в черном платье и пенсне. Среди присутствующих было много знаменитостей, обед был великолепен, но самое большое впечатление на Люси произвел «необычный порядок инициации»:

Вряд ли когда-либо мистер Честертон выглядел более величественно, чем в этой роли. Гигантская фигура в черной мантии торжественно вплыла в холл, освещенный лишь факелами, остальная процессия медленно обтекала его. По бокам шагали факелоносцы, позади шел Джон Род с Эриком. Поручители стояли по обе стороны от трепещущих кандидатов <…> Мистер Честертон задавал вопросы голосом, как будто исходящим из бездны; мисс Сэйерс отвечала голосом, от которого задрожали бы и ангелы. Мой поручитель яростно зашептал: «Ну-ка склони голову! Ты всего лишь неофитка!»

Это была удивительная церемония; я чувствовала себя так, будто иду к алтарю в камере смертника. Мое платье было единственным ярким пятном во всем шествии. Позднее мне сообщили, что следовало надеть черное — видимо, чтобы не нарушать атмосферу мрачного застенка. Увы, мое единственное платье было зеленым.

Во время церемонии вокруг черепа стояли диковинные фигуры — Смотритель Обнаженного Клинка, Смотритель Тупого Предмета, Смотритель Отравленного Фиала (с соответствующими атрибутами в руках); по окончании церемонии Сэйерс стреляла из револьвера — самого настоящего! — а все остальные должны были вопить во всю мощь своих легких (для руководства этим процессом назначался специальный Распорядитель-кричальщик).



Позднее для Честертона было специально сшито красное атласное одеяние (через много лет Агате Кристи довелось надеть его, чтобы провести обряд в качестве правителя). Должность председателя была пожизненной — Э. К. Бентли сменил на этом посту Честертона в 1937 году, в 1949 году председателем стала Дороти Сэйерс, после нее в 1957-м — Агата Кристи (поставив условие, что не будет выступать публично). Таким образом, до 1976 года клубом правили писатели Золотого века, бывшие среди первых его основателей.

Найо Марш присутствовала на церемонии посвящения Бентли в президенты клуба. Члены клуба собрались в отдельном обеденном зале отеля «Гровнер-хаус», главный констебль Суррея был приглашен в качестве основного выступающего.

Дверь в дальнем конце отворилась медленно (как всегда открываются двери в детективных романах). На пороге появилась мисс Дороти Сэйерс в академической мантии, освещенная единственной свечой. Она поднялась на трибуну. Представьте мой испуг, когда я заметила, что она прячет в складках мантии большой автоматический револьвер. <…> Затем появилась мрачная процессия со свечами и орудиями убийства — там был Смотритель Тупого Предмета — с устрашающей дубинкой, Смотритель Обнаженного Клинка — кажется, это был кинжал, Смотритель Отравленного Фиала, а последним следовал Джон Род с ухмыляющимся черепом на черной подушке. И среди этой толпы, с несколько напряженным выражением лица — что неудивительно! — стоял бедный мистер Бентли. Он принес клятву, после чего, без всякого предупреждения, в гостиной отеля «Гровнер-хаус», в и часов летнего вечера, мисс Сэйерс разрядила свой шестизарядный револьвер.


ЛЮДИ, КОТОРЫЕ ИГРАЛИ В ИГРЫ

Узок круг этих революционеров, страшно далеки они от народа.

В. И. Ленин

Кто же были все эти люди, так самозабвенно валявшие дурака в самых респектабельных ресторанах Лондона?

Биографии авторов, составивших цвет Золотого века и вдохнувших новую жизнь в детективный жанр, грешат некоторым однообразием. Родители их, как на подбор, люди просвещенные — священники, врачи, юристы, писатели, аристократы.

Большинство из них окончили ту или иную престижную школу (Итон, Харроу, Рагби, Чартерхаус и так далее). Почти все получили университетское образование — главным образом в Оксфорде (Беркли, Бентли, Аллен, Джепсон, Викерс, Коул, Нокс, Уэйд, Блейк, Хэйр, Винзер) или в Кембридже (Милн, Чартерис, Томас). Это относится и к писательницам — Дороти Сэйерс была среди первых женщин, получивших оксфордскую ученую степень, Маргарет Коул окончила первый женский колледж Кембриджа — Гиртон (но степени так и не получила, поскольку Кембридж начал присуждать женщинам ученые степени только после Второй мировой войны). Джозефина Белл училась на врача в Кембридже и в Лондоне, Марджери Аллингем заканчивала школу в Кембридже и Политехнический университет, Найо Марш — колледж в Новой Зеландии. Единственное исключение составляет Агата Кристи, которая не получила вообще никакого формального образования, хотя и ее семья принадлежала к верхушке среднего класса, отличалась любовью к чтению и водила литературные знакомства.

Многие семьи обеднели после войны, и почти всем нашим авторам в молодости приходилось тяжело зарабатывать свой хлеб. Многие из них доблестно воевали — кто в Первую мировую, кто во Вторую; были и такие, кто успел на обе.

У Агаты Кристи в одном из ее легкомысленных приключенческих романов есть такой эпизод: с молодой аристократкой заговаривает безработный бродяга, однако она немедленно чувствует к нему доверие и пытается деликатно сформулировать некий вопрос. Незнакомец понимает ее с полуслова и говорит с некоторым смущением: «Да, вы правы. Итон и Оксфорд». Это не преувеличение — любой англичанин без труда узнает университетский выговор, а «школьный галстук» видно за версту, даже если он хранится в самом дальнем углу шкафа.

Если бы писатели Золотого века не создали «компанию заговорщиков», они все равно сталкивались бы в лондонских клубах и университетских обществах, в издательствах и в гостях у общих друзей. Да и не все создатели «чистых детективов» входили в клуб. Но все они принадлежали к одному кругу, говорили на одном языке, были связаны тысячью невидимых нитей. Можно потянуть наугад за любую — и тут же начнет разматываться клубок…

Например, Э. К. Бентли работал в газете «Дейли телеграф» вместе с Г. К. Бейли, написал роман «Собственное дело Трента» в соавторстве с Г. Уорнером Алленом и, как уже было сказано, с детских лет дружил с Г. К. Честертоном.

Честертон и Бентли вместе учились в школе Св. Павла в Лондоне и пронесли школьную дружбу через всю жизнь. Бентли с нежностью пишет о друге: «Г. К. Ч., когда я познакомился с ним, был необычайно высоким, долговязым мальчиком с серьезным, задумчивым выражением лица, которое неожиданно легко преображалось в счастливый смех. Он по природе своей был самым счастливым юношей — а позже мужчиной — из всех, кого я знал» Их сотворчество тоже началось с детства: в шестнадцать лет Бентли придумал новый стихотворный жанр, который позже был назван клерихью по его среднему имени. Это были своеобразные стихотворные биографии великих людей, причем четверостишия имели строгие формальные ограничения[7]. Честертон пришел в восторг и не только включился в игру, но и проиллюстрировал несколько стишков — через много лет вышел небольшой сборник «Биографии для начинающих» с клерихью Бентли и иллюстрациями Честертона.



Позднее вышел и второй сборник, где были рисунки сына Э. К. Бентли, Николаса (он был художником и тоже пробовал себя в детективном жанре). Эту книгу Бентли посвятил доктору Аллингтону, тогдашнему директору Итона. Тот отозвался благодарственным письмом:

Не могу передать Вам, как глубоко я был растроган, увидев посвящение на Вашей прекрасной книге. Мне не оказывали такой чести с тех пор, как отец Нокс, тогда еще ученик Итона, посвятил мне свой первый, и, как мне кажется, лучший, сборник стихов. Вероятно, я должен добавить, что второй его сборник посвящен Деве Марии.

Так протягивается следующая ниточка, ведущая к отцу Рональду Ноксу, уже знакомому нам по десяти правилам детектива. Нокс был католическим священником, а также блестящим ученым и преподавателем. Он с детства увлекался разного рода играми: писал шуточные стихи на греческом и латыни, использовал в преподавании всевозможные загадки и головоломки, сочинял пародии. Но более всего он известен своим переводом латинской Библии св. Иеронима. Когда умер Честертон, отец Рональд Нокс читал проповедь на погребальной службе в Вестминстерском соборе.

Можно разматывать дальше этот клубок: от Нокса к Честертону (католическая вера, религиозные трактаты), от них обоих — к Дороти Сэйерс (религиозные трактаты, литературный перевод — мисс Сэйерс много лет посвятила переводу «Божественной комедии» Данте), от Сэйерс — к Сирилу Хэйру (Хэйр — в миру судья Гордон Кларк — читал отрывок из Откровения Иоанна Богослова на ее похоронах в том же соборе, где отпевали Честертона).

Однако остановимся на этом — пересечения между авторами Золотого века столь многочисленны, что нет никакой возможности их распутать. Они пронизали собой и их литературное творчество, сказались в постоянном взаимном цитировании и удивительных формах соавторства.

История литературы знает много случаев, когда книгу писали два человека, но роман, написанный четырнадцатью соавторами, встречается нечасто. Тем не менее именно так был написан «Плавающий адмирал» (1931) — каждый участник писал одну главу, следуя тем уликам и намекам, которые оставил предыдущий автор. При этом, с одной стороны, каждый следующий участник не знал, к чему ведут улики предшественника, и придумывал им собственное применение. С другой стороны, каждый должен был приложить к своей главе предполагаемую разгадку — чтобы не было соблазна осложнять жизнь коллегам загадками без ответа. Получалось что-то вроде игры в чепуху, однако результат вышел на удивление связным.

Корни у этого начинания были самые что ни на есть прагматические — как мы помним, члены клуба решили, что взносы будут чисто номинальные, и клуб, таким образом, зарабатывал на свое содержание коллективными произведениями. Скоро представился удобный случай — в 1930 году государственное радио Великобритании Би-би-си предложило авторам Детективного клуба по очереди читать в эфире главы нового детектива, каждая из которых публиковалась в журнале «Слушатель» (The Listener) через неделю после трансляции. Так появились детективы под названием «Сенсация» и «За ширмой» — их главы по очереди придумывали Дороти Сэйерс, Агата Кристи, Э. К. Бентли, Энтони Беркли и другие.



В следующем коллективном сочинении «Спроси полисмена» (1932) один писатель придумал название, другой — завязку с убийством, а еще четверо представили свои версии расследования, одновременно пародируя друг друга. Примечательно, что Сэйерс и Беркли в этой книге поменялись сыщиками.

В книге «Шестеро против Скотленд-Ярда» каждый из участников описывает идеальное преступление, а настоящий инспектор Скотленд-Ярда, суперинтендант Корниш, объясняет, почему эти преступления вовсе не идеальные и как полиция бы в два счета раскрыла каждое из них. Надо сказать, объяснения инспектора далеко не всегда звучат убедительно — очень вероятно, что обратись мастера жанра к практике, им удалось бы выйти сухими из воды.

Наконец, в сборнике «Анатомия убийства» (1936) знаменитые авторы детективов пытаются разгадать реальные преступления прошлого, так и оставшиеся нераскрытыми.

Манера пародировать друг друга проникла и в индивидуальное творчество членов клуба: если на рубеже веков все пародировали только Конан Дойла, то у писателей Золотого века диапазон оказался гораздо шире. Скажем, Агата Кристи в серии рассказов «Партнеры по преступлению» заставляет своих героев расследовать преступления поочередно в манере доктора Торндайка, отца Брауна, Реджи Фортуна и так далее. А Бентли, сочинив довольно безжалостную пародию на оксфордский роман Сэйерс, делает лорда Питера героем клерихью.


НОВЫЕ СЫЩИКИ

Питер Уимзи, титулом горд,

Выглядит глупо, даром что лорд.

Но он настоящий гений

В распутывании преступлений.

Э. К. Бентли

Детективный жанр появился тогда, когда на сцену вышел новый герой — сыщик. Изменившийся образ сыщика означал начало новой детективной эпохи. В своем эссе «Как написать детектив» Энтони Беркли комментирует новые веяния моды:

Конечно, первейший признан действительно великого сыщика — его непохожесть на всех остальных; человек с обыкновенной наружностью должен оставить всякую надежду стать настоящим детективом. Он также должен иметь несколько странных привычек и выражать эмоции при помощи диковинных ужимок. Настоящие детективы не выражают эмоции обычным образом. Они на это просто не способны. Несколько лет назад в моде был сыщик с ястребиным взором и чеканным профилем, весь — мозг, практически никакого тела, который и во сне оставался сыщиком и никем более — благо он всегда выглядел именно так. Теперь все это изменилось.

Если вы хотите, чтобы вашу книгу напечатали, то ваш сыщик должен быть похож на что угодно, только не на сыщика. Он должен быть необъятным толстяком с пустым взглядом холодных рыбьих глаз, с флегматичными, умеренно приятными манерами. Конечно, все будут над ним потешаться и недоумевать, с чего это он возомнил себя детективом; так что читатель, который прекрасно знает, чем все кончится, сможет преисполниться восхитительным чувством — чувством собственного превосходства. Читатели это обожают.



Золотой век сохранил и преумножил эксцентричность сыщика, но при этом позволил ему быть смешным и человечным. В отличие от рациональной головы Холмса, хранящей лишь полезные ему сведения, голова нового сыщика забита массой ненужных знаний — включая стихи и спряжения латинских глаголов. Странным образом он умудряется извлекать пользу из классического образования. Новый сыщик — интеллектуал и сибарит, знает толк в вине и изысканных блюдах; он более чувствителен и уязвим, чем его аскетичные предшественники.

Многие исследователи считают, что в этих переменах повинны женщины. Нельзя сказать, что женщин-писательниц стало больше, их и прежде было немало. Однако в детективе Золотого века женщины вышли на первый план — Кристи, Сэйерс, Аллингем, Марш гораздо лучше известны сегодня, чем их современники-мужчины. Кажется, что это по их капризу сыщики изнежились и утратили былую суровость. Но это не так — мужчины-писатели одного за другим создавали раздумчивых, чудаковатых, привередливых толстяков с гуманитарным (в крайнем случае медицинским) образованием.

Давайте мельком глянем на некоторых сыщиков, которые предстают перед нами на странице этой книги.



Уже знакомый нам Филипп Трент — художник с университетским образованием, знает латынь (что не раз приходится очень кстати в его расследованиях), разгадывает загадки под настроение.



Реджи Фортун явился своему автору, Генри Бейли, в самые мрачные дни войны; про него известно, что он окончил престижную школу Чартерхаус и Оксфордский университет; что по профессии он врач и помогает полиции в качестве консультанта; знает латынь и древнегреческий (что помогает ему раскрывать преступления).

Инспектор Пул, детище Генри Уэйда, окончил Оксфорд, но работает в полиции; латынь пригождается и ему.



Отец Браун — низенький священник с голубыми глазами, крайне негероической внешности. Безусловно, получил неплохое образование. Надо ли говорить, что он знает латынь?

Все это — творенья мужчин. А теперь — персонажи, придуманные женщинами.



Лорд Питер Уимзи (сыщик Дороти Сэйерс) — аристократ, престижная школа, Оксфорд, сыплет цитатами (часто — на латыни). Сыщик-любитель.



Альберт Кэмпион (герой Марджери Аллингем) — неясное аристократическое родство, Оксфорд (латынь!), сыщик-любитель.

Родерик Аллейн (придуманный Найо Марш) — из хорошей семьи, университетское образование (классические языки, само собой), профессиональный полицейский.



Эркюль Пуаро — маленький, упитанный, нелепо одетый и к тому же иностранец. Сыплет французскими междометиями, но неплохо знает английскую классику.


Нет, сыщиков, придуманных мужчинами, никак не отличить от сыщиков, придуманных женщинами. И еще они мучительно нам напоминают — кого? Престижная школа, университет, невозмутимо-ироничный тон…

Среднестатистический автор детектива глядится в зеркало и видит среднестатистического сыщика. Конечно, это зеркало ему льстит — но как же иначе?



У некоторых сыщиков были вполне конкретные прототипы: например, сэр Генри Мерривейл Картера Диксона списан с Черчилля, а другой его сыщик, доктор Фелл, — с Честертона. Сыщик Уорнера Аллена, виноторговец мистер Клерихью, являет собой гибрид своего создателя и своего тезки, Эдмунда Клерихью Бентли. (Аллен был знатоком вин, и большинство его книг посвящены именно этому предмету.) Сыщик поэта-лауреата Сесила Дэй-Льюиса, писавшего под псевдонимом Николас Блейк, внешне напоминает его лучшего друга, поэта У. Х. Одена. (Оден чрезвычайно серьезно относился к детективному жанру и даже посвятил ему обстоятельное эссе, в начале которого признается, что детектив для него — своего рода наркотик.)



Конан Дойл умолял «не путать творца и творение», но следующее поколение авторов, по всей видимости, не имело ничего против такой путаницы.

Но, пожалуй, самое поразительное в биографиях новых сыщиков — это их жены. Да-да, у большинства из них есть жены! Причем жены эти вовсе не сидят на кухне, а добиваются успеха на самых невероятных поприщах — они писательницы (леди Уимзи), художницы (миссис Аллейн), путешественницы (миссис Стрэнджуэйз) и даже авиаинженеры (миссис Кэмпион)! А уж если жена все-таки домохозяйка, то она по крайней мере водит машину и помогает мужу разгадывать загадки. Правда, Пуаро и отец Браун одиноки, но и они чувствуют себя с женщинами вполне уютно, на равных. И это, наверное, самое смелое и важное нарушение стереотипа.

Тем более странно, что Золотой век породил так мало гениальных сыщиц. Нужно признать, что несколько наиболее значительных представительниц этой редкой породы по разным причинам не попали в наш сборник. Прежде всего это, конечно, мисс Марпл, проницательная старая дева, которая разгадывает все загадки, находя аналогии в жизни родной деревушки, Сент-Мэри-Мид. Интересно, что отец Рональд Нокс, включив в свою антологию один из ранних рассказов о мисс Марпл, не опознал в ней сыскного гения — он написал, что у мисс Кристи разгадку находит «самый недалекий участник обсуждения» просто потому, что ему знакомы некоторые «технические детали». Другой яркий персонаж — миссис Брэдли, придуманная Глэдис Митчелл, детектив и врач-психиатр (в более поздних детективах она становится Кавалерственной Дамой Британской империи). Миссис Брэдли во всем противоположна консервативной и благовоспитанной мисс Марпл — эта несколько брутальная пожилая дама внешне напоминает птеродактиля, она — феминистка до мозга костей с крайне эксцентричным нравом и сомнительным прошлым. Увы, появляется она главным образом в романах (немногочисленные рассказы, где действует миссис Брэдли, отличаются крайней невразумительностью). В романах Дороти Сэйерс есть целое женское сыскное агентство во главе с достойной мисс Климпсон. Приставив нескольких старых дев к сыскному делу, лорд Питер надеется решить проблему «лишних женщин» — эта тема после войны была довольно болезненной.

Интересно, что те немногочисленные сыщицы, которые появляются на страницах детектива Золотого века, — немолодые дамы с солидным жизненным опытом. Как заметил Джон Диксон Карр, «спокойная пожилая незамужняя дама давно уже рассталась с манией убийства, чтобы стать детективом». Совершенно исчезают со сцены юные прекрасные леди, возглавляющие какой-нибудь таинственный женский отдел Скотленд-Ярда, над которыми так ядовито насмехалась Дороти Сэйерс:

Непонятно, почему эти очаровательнейшие создания в свои двадцать с небольшим шутя распутывают сложнейшие загадки, в то время как детективам-мужчинам приходится ждать своего звездного часа до тридцати-сорока лет. Откуда черпают они необходимые знания? Во всяком случае, не из собственного житейского опыта, ибо тут они чисты, как свежевыпавший снег. Надо полагать, все дело в интуиции.


СТО СПОСОБОВ УБИЙСТВА

Это мое собственное изобретение!

Льюис Кэрролл. «Алиса в Зазеркалье»

И все-таки далеко не все сыщики Золотого века — интеллектуалы в пенсне или пожилые дамы. Родившиеся в Викторианскую эпоху поджанры «научного» и «полицейского» детектива, призванные поучительно и увлекательно знакомить читателя с достижениями науки и тонкостями полицейской работы, продолжали развиваться и между войнами. Правда, именно эти направления подвергались критике членов Детективного клуба — как мы помним, Нокс протестовал против длинных научных объяснений, а Милн писал, что с печалью осознает свою детективную никчемность, когда читает, что «пятно крови, упомянутое на стр. 87, оказывается не просто красными чернилами, но чернилами III группы, а пятно красных чернил со стр. 123 — кровью, причем кровью, произведенной до 1882 года».

«Научный» детектив и впрямь несколько отодвинулся в тень. То и дело кто-нибудь из писателей поддавался соблазну построить сюжет на каком-нибудь малоизвестном научном факте (довольно типичный пример такого построения — рассказ «Голубая улика»), но эти попытки остаются скорее эпизодическими. Послевоенное поколение не находило уже в науке той успокоительной надежности, которую видели в ней викторианцы.

Были, однако, весьма уважаемые мастера жанра, которые работали в реалистичной и чрезвычайно скрупулезной манере. Как правило, их герои — профессиональные полицейские без всякого Итона и Оксфорда, без кулинарных капризов и «диковинных ужимок». Они расследуют преступления, сличая расписания поездов, уточняя показания барометра, простукивая стенки и половицы. Джулиан Саймонз в своей хрестоматийной книге «Кровавое убийство» уничижительно прозвал их «канительщиками». К их числу относится в первую очередь Фримен Уиллс Крофтс, который бесконечно пишет про поезда, подробнейшим образом описывая их устройство, а также чета экономистов Коулов. Интересно, что именно они полнее всех воплотили в жизнь мечту о «чистой» детективной головоломке. Ибо что же может быть чище, чем расчет времени движения поезда по минутам и секундам?

В целом же детектив Золотого века не слишком внимателен к деталям полицейской рутины, не слишком достоверен в описаниях вскрытий и осмотра мест преступления. Это особенно бросается в глаза по сравнению с современными требованиями детективного реализма — после Второй мировой войны стали придавать гораздо больше значения точности такого рода. Ф. Д. Джеймс, наследница великих «королев» детектива, жалуется, что современному автору не сходит рук то, что сходило его предшественникам, — читатель стал более требовательным и знающим, он уже вряд ли поверит, что деревенский врач проводит вскрытие прямо на кухонном столе, после чего может рассказать о совершенном убийстве во всех деталях, с точностью, не снившейся и сегодняшним патологоанатомам. Зато, добавляет она, методы убийства были поистине изобретательными — «в тридцатые недостаточно было убить жертву, ее нужно было убить загадочным, изощренным, невиданным способом».

И в самом деле, главный вопрос в детективе Золотого века не столько «кто убил», сколько «как убили». Дороти Сэйерс жизнерадостно делится секретами ремесла:

Вот краткий перечень удобных способов совершения убийства: отравленные зубные пломбы, отравленные почтовые марки, кисточки для бритья, зараженные ужасными микробами, отравленные вареные яйца (блестящая находка!), отравляющий газ, кошка с отравленными когтями, нож, брошенный через потолок, укол отравленной сосулькой, отравленные матрасы, смертельный удар током из телефонной трубки, укус чумной крысы, зараженные тифом вши, закапанный в уши расплавленный свинец (куда более действенный, чем колдовское зелье из склянки), инъекция воздуха в артерию, взрыв гигантского «Принца Руперта»[8], умение напугать до смерти, повешение вниз головой, замораживание в жидком кислороде, стреляющие иголками шприцы, выставление на мороз в бессознательном состоянии, пистолеты, спрятанные в фотоаппаратах, термометр, который приводит в действие взрывное устройство, когда температура в комнате поднимается до определенного уровня, и так далее.

Джон Диксон Карр (он же — Картер Диксон) включает в один из романов довольно длинную и обстоятельную лекцию доктора Фелла об убийстве в герметично закрытой комнате, перечисляя все возможные способы и варианты. Как и в перечислении Сэйерс, способы убийства не кажутся особенно практичными или хотя бы правдоподобными. Однако доктор Фелл отвергает подобные упреки как нелепые — «ведь наша любовь к детективам в большой мере основана как раз на любви к неправдоподобному».

Плутовской детектив оказался созвучен легкомысленному и слегка циничному духу эпохи — неотразимая Фиделити Доув, созданная Роем Викерсом, и загадочный преступник Святой, придуманный Лесли Чартерисом, вполне органично вписались в новый канон.

Пришлась ко двору и судебная драма — несколько театральный дух Золотого века проникал и в торжественные залы уголовного суда. Состязательное правосудие во многом опиралось на риторику и актерское мастерство — в конце концов, задача барристера[9] заключалась прежде всего в том, чтобы убедить в своей правоте присяжных. Громкие процессы привлекали внимание журналистов и читающей публики, красноречивых адвокатов знали в лицо, каждое судебное заседание, куда допускалась публика, становилось своего рода представлением. И конечно, многие яркие сцены в классическом детективе — сцены суда, с драматическими паузами, сенсационными показаниями и непременным замешательством судьи.

Отточилась форма «герметичного детектива», когда убийство совершается в загородном доме, на корабле или в отеле. Узкий круг респектабельных подозреваемых, которые все как один имели мотив и возможность для совершения преступления; ложные улики, ведущие по очереди к каждому из героев; дворецкий что-то скрывает, но, разумеется, невиновен.

Не было утеряно и главное открытие детективного жанра — «производственность», интерес к профессиональной кухне. Это поле несколько расширилось — теперь читатель детектива все чаще мог наблюдать не только ежедневный труд полицейского или врача, но и работу рекламного агентства, театра, съемочной группы или даже банка.

Появилось у Золотого века и собственное изобретение — университетский детектив. Изобретение это было очень удачным и получило бурное развитие в дальнейшей истории жанра — сегодня Оксфорд для многих в первую очередь город инспектора Морса[10].

Тут сошлось все: и замкнутый, монастырский мир колледжа с его неприступными стенами и темными галереями, и ограниченный набор подозреваемых — не просто респектабельных, но еще и в мантиях, и множество деталей повседневной жизни, вызывающих острое — и не всегда доброжелательное — любопытство публики. И, что немаловажно, большинство авторов Золотого века действительно знали этот мир изнутри и могли убедительно писать о его непостижимых ритуалах, правилах и чудачествах.

С конца двадцатых годов университетские детективы идут косяком: «Шаги на шлюзе» Рональда Нокса (1928), «Оксфордские убийства» Адама Брума (1929), «Оксфордская трагедия» Джона Мастермена (1933), «Смерть в доме ректора» Майкла Иннеса (1936), «Отрубите ей голову!» супругов Коулов (1938) и др. Самым сенсационным из них оказался роман Дороти Сэйерс с непереводимым названием Gaudy Night (1935) — слово Gaudy означает встречу выпускников оксфордского колледжа (причем только оксфордского, и никакого другого), кроме того, это словосочетание можно перевести как «бурная ночь». Роман этот оказался дважды скандальным: во-первых, это детектив без убийства, во-вторых, действие происходит в женском колледже, а женские колледжи даже в тридцатые годы воспринимались как нечто не совсем нормальное.



Идея явно носилась в воздухе — даже в этой книге читателю встретятся три «оксфордских» детектива и один рассказ, где разгадка преступления зависела от знания оксфордских реалий. И где бы еще сыщику так пригодилась латынь?


ДЕТЕКТИВ, ЛИТЕРАТУРА, ЖИЗНЬ

Принципы надо нарушать, а то какое от них удовольствие.

Э. М. Ремарк. «Три товарища»

Детектив Золотого века не раз становился мишенью беспощадной критики. Его упрекали в неправдоподобии, в искусственности, в снобизме, в оторванности от жизни и литературной несостоятельности. Иные из этих стрел летят мимо, никого не задевая, иные попадают в цель.

Авторы Золотого века с самого начала задали себе непростую задачу — остаться в рамках четкой и логичной игровой структуры, но не впасть в бездушный автоматизм кроссворда. Впустить в свое творчество живых людей, колоритный диалог, острые наблюдения — но не допустить излишней серьезности или сентиментальности. Они тщательно выбирали свое место в литературе, отмежевываясь не только от низкопробного триллера, но и от высоколобого модерна. Джеймс Джойс, Дэвид Г. Лоуренс, Вирджиния Вульф вызывали у них не больше доверия, чем Эдгар Уоллес. Они не упускали возможность поиздеваться над глубинами психоанализа и над теми, кто, как выразился Нокс, «пытается писать стихи без метра и рифмы, романы без сюжета, прозу без смысла». Нельзя написать детектив в стиле Гертруды Стайн, говорит он дальше, и в этом утверждении чувствуется некоторое превосходство.

Мастерам детектива был близок по духу кружок писателей, работавших в жанре фэнтези, — Дж. Р. Р. Толкиен, К. С. Льюис, Чарльз Уильямс[11] и другие. Эти писатели тоже объединились в своего рода творческий союз под названием «инклинги», они еженедельно собирались в оксфордском пабе «Орел и дитя», более известном среди местных как «Детка и птичка», и читали друг другу свои произведения. («Только не про чертовых эльфов!» — стонали слушатели, когда Толкиен начинал неумолимо читать очередную главу.)

Созвучен детективу Золотого века и Ивлин Во с его абсурдистским изображением «золотой молодежи» и ностальгическими воспоминаниями об Оксфорде. (Ивлин Во был близким другом, душеприказчиком и биографом Рональда Нокса.)



Но главным литературным кумиром детективных авторов был П. Г. Вудхауз, один из самых популярных писателей того времени, придумавший безупречного дворецкого Дживса и глуповатого аристократа Берти Вустера. Его влияние сказывается во всем — в изображении самой английской на свете Англии с загородными поместьями и взбалмошными тетушками, в легкости тона, в чуть горчащей ностальгии. Сын А. А. Милна, Кристофер Робин Милн, вспоминает, что отец никогда не читал ему детских книг — только Вудхауза. И конечно, лорд Питер Уимзи с верным Бантером и Альберт Кэмпион с не менее верным Лаггом — откровенное подражание мастеру. Энтони Беркли даже написал пародию, изображающую рассказ Конан Дойла, написанный в стиле Вудхауза, — там появляется гибридный персонаж Берти Ватсон.

Вудхауз, в свою очередь, любил детективы и сам пробовал их писать, но неизменно скатывался в водевиль. Его мечту осуществила за него обожаемая приемная дочь, Леонора Вудхауз, опубликовав в «Стрэнде» классический детективный рассказ под загадочным псевдонимом.

Упрекать в неправдоподобии детектив так же смешно, как сетовать на нереалистичность Бильбо Бэггинса[12] или Дживса. Доктор Фелл (сыщик Карра) так прямо и говорит: «Мы сами находимся в детективном романе и не морочим голову читателю, делая вид, будто это не так».

Однако детективу присуща достоверность иного рода — безудержная фантазия заземляется точностью бытовой детали, географическими подробностями (вплоть до карт и схем), двустраничным описанием рождественского меню. Мир детектива зачастую убедительнее любой реальности.



Законы интеллектуальной игры во многом облегчали авторам художественную задачу (как это всегда бывает со строгими формами, будь то сонет или акростих), но они накладывали и ограничения, которые очень скоро стали мешать наиболее одаренным писателям. К счастью, многие из них догадались, что запреты можно не соблюдать. Нетрудно было бы составить сборник — по одному детективу на каждое нарушенное правило. В этой книге, хотя мы и не ставили перед собой такой цели, читателю встретятся и длинные научные объяснения, и любовный интерес, и рассказ от лица преступника, и даже даже впрочем, увидите сами.

Пожалуй, с особым азартом правила нарушала Агата Кристи — меньше всего она заботилась о том, чтобы читатель имел равные шансы с Пуаро в деле установления преступника. Да и кому нужны равные шансы? Откуда возьмется тогда неожиданная развязка? Нет, детектив не должен уподобляться фокуснику-недоучке — читателю положено ахнуть, застыть в недоумении, а потом досадливо и восторженно размышлять, как это его в очередной раз обвели вокруг пальца.

Тем не менее Агата Кристи всегда оставалась в рамках игрового поля — если ей хотелось написать что-то действительно серьезное «про жизнь и про любовь», она делала это под псевдонимом Мэри Вестмакотт. Дороти Сэйерс рискнула пойти дальше — ее последние истории о лорде Питере в гораздо больше степени «романы нравов», поиски ответов на болезненный и актуальный для нее самой вопрос: может ли женщина совмещать жизнь ума с жизнью сердца (она сама в этом не очень преуспела, однако своей героине Гарриет Вэйн подарила более счастливую судьбу). При этом ее романы все дальше уходили от детектива в собственном смысле слова.

Значит ли это, что детектив обречен на легковесность? Что искрометная игра не коснулась болевых точек эпохи? В конце концов, что знали о настоящей жизни все эти доны в мантиях, игроки в бисер, обитатели башен из слоновой кости?

Джулиан Саймонз неодобрительно замечает, что в романном мире Агаты Кристи не было Всеобщей стачки 1926 года (он вообще редко что-нибудь одобряет). Этот технически точный упрек оставляет острое ощущение несправедливости. Почему? Может быть, понять это нам поможет другой исследователь детектива, Говард Хайкрафт, который в книге «Убийство для удовольствия» приводит удивительный факт: за несколько месяцев до начала Второй мировой войны фашистское правительство Италии запретило распространять книги двух английских авторов: Агаты Кристи и Эдгара Уоллеса. Детективы были запрещены и в нацистской Германии. Э. К. Бентли пишет в своих мемуарах, что русский перевод «Последнего дела Трента» не удалось опубликовать в России по цензурным соображениям. Не странно ли, что именно оторванный от реальности детектив стоял костью в горле у диктаторов?

В 1940 году, когда Гитлер бомбил Лондон, жители города вынуждены были постоянно прятаться под землей. В бомбоубежищах стали формироваться библиотеки. Что же читали люди, чья жизнь ежеминутно подвергалась опасности? Да, вы угадали. Они читали детективы. Детективы, в которых царили логика и порядок, закон и состязательное правосудие. Детективы, в которых, как в стихотворении Руперта Брука — молодого поэта, погибшего на фронтах Первой мировой, — церковные часы показывали без десяти три и еще оставался мед к чаю. Детективы не просто позволяли уйти от страшной реальности — они напоминали людям, кто они такие.

Замечательная переводчица Лилианна Лунгина вспоминает, что одна из ее подруг выжила в тюрьме и в лагере, потому что умела «рассказывать романы»[13]. Ничто не ценилось в заключении так, как хорошая история. И неслучайно, конечно, новый расцвет детектива пришелся на «длинный уикэнд» — перерыв между двумя мировыми войнами. Детектив расцвел именно потому, что была и страшная война, на которой погиб цвет английской молодежи, и безработица, и Всеобщая стачка 1926 года. И предгрозовые тридцатые, когда жизнь стала легче, но каждый чувствовал, как сгущаются тучи новой войны. И усталый, трезвый стоицизм, с которым англичане встретили новую войну, — в те дни их девизом стала фраза «Работаем как обычно» (Business as usual). И неслучайно тогда же был джаз, золотая молодежь и самозабвенное увлечение американским кинематографом. Своевольные, коротко стриженные девушки, которые отслужили войну сестрами милосердия и которых не так-то просто было теперь загнать в прежние рамки. Слуги, воевавшие бок о бок со своими хозяевами, и служанки, привыкшие к вольной фабричной жизни. Разорившиеся благородные семейства, вернувшиеся с войны солдаты, не знающие, куда себя деть в мирной жизни. Мир перевернулся, земля качнулась под ногами — оставалось только танцевать. Детектив с его жизнерадостным цинизмом легко подхватил джазовую мелодию времени.

Искусственность? Снобизм? Бегство от реальности? Дороти Сэйерс, ютясь в съемной комнатке, поселяет лорда Питера в просторной квартире на Пикадилли. Генри Бейли в грязи окопов выдумывает оригинала и гурмана Реджи Фортуна. Агата Кристи, стоя в мрачной послевоенной очереди на автобусной остановке, радуется, что где-то есть автомобили, блеск и роскошь: «Всегда приятно волнует мысль, что кому-то улыбнулась удача, что кто-то живет в достатке и носит драгоценности. Кому нужен тусклый мир, где нет ни богатых, ни знатных, ни красивых, ни талантливых?»

Звонит к обеду гонг, зеленеют английские холмы, сыщик сыплет цитатами, невозмутимый дворецкий подает херес в библиотеку. И мы — как многие до нас — погружаемся в уютный и легкомысленный мир британского детектива, черпая в нем мужество, юмор и здравый смысл.

Александра Борисенко



ТОЛЬКО НЕ ДВОРЕЦКИЙ


Дж. С. Флетчер

Перевод и вступление Дарьи Горяниной



КАК-ТО РАЗ один из детективов Джозефа Флетчера — «Убийство в Среднем Темпле» — попался двадцать восьмому президенту США, Томасу Вудро Вильсону, восстанавливавшему свои силы после нервного срыва. Президенту так понравилась эта книга, что он назвал ее лучшим детективом, который ему приходилось читать. Можно себе представить, как подскочили продажи книг Флетчера. Между прочим, Вудро Вильсон был единственным президентом США, имевшим докторскую степень, так что он знал толк в литературе.

У Джозефа Флетчера было две страсти — детективы и история его родного Йоркшира, но хотя обе и кормили его при жизни, посмертной славы они ему не обеспечили. Всего он написал почти две с половиной сотни произведений, среди которых детективные рассказы и романы, работы по истории Йоркшира и даже несколько рассказов на йоркширском диалекте английского языка. Он был одним из ведущих авторов Золотого века — умение закручивать сюжет, внимание к деталям и легкость пера, усвоенная во время работы в прессе, помогли ему заслужить любовь читателей. Несмотря на столь богатое литературное наследие, после смерти Флетчера не осталось никаких его личных текстов — ни писем, ни дневников.



Джозеф Смит Флетчер родился 7 февраля 1863 года в Галифаксе. Он рано осиротел — его отец, священник, умер, когда сыну было всего восемь месяцев от роду, — и его воспитала бабушка. После учебы в школе Силкоатс в Уэйкфилде он изучал право, но юристом так и не стал. В 20 лет юношу приняли на должность редактора отдела в одну из лондонских газет. Параллельно он писал книги и статьи по истории Йоркшира, а с 1914 года полностью посвятил себя детективу. Как и Конан Дойл, Флетчер всегда говорил, что история для него — любовь, а детективы — средство заработка. Однако убийства и кражи оказались ничуть не менее плодотворной темой, чем загадки истории: всего за двадцать лет Флетчер написал около ста детективных романов и рассказов. Порой на написание книги у него уходило всего несколько недель.

Флетчер был женат на ирландской писательнице Розамонде Лэнгбридж. Скончался он в 1935 году в возрасте 72 лет.


РАССКАЗ «Показания судьи» очень характерен для творчества Флетчера. Его действие происходит в Лондоне — любимом городе писателя, куда он помещал персонажей большинства своих произведений. Этот рассказ не является детективным в полном смысле слова — речь идет о преступлении, но мы следим не за расследованием, а за судебным разбирательством: как мы помним, Флетчер изучал право и собирался стать барристером, так что он писал о судопроизводстве с полным знанием дела.

Сам себя Флетчер характеризовал так: «Я обычный человек, который умеет рассказывать истории и хорошо делает свою работу, а многие современные писатели и этого не умеют».

© Д. Горянина, перевод на русский язык и вступление, 2011



Дж. С. Флетчер
Показания судьи

С того момента как Дикинсон арестовал Гэмбла по обвинению в краже со взломом, он никак не мог отделаться от неприятного предчувствия. Все прошло без шума: Гэмбла арестовали в районе Мэйда-Вэйл, когда он в одиночестве выходил из таверны «Гордость Лондона». Если прохожие что-то и заметили, то только то, что двое хорошо одетых мужчин подошли к третьему хорошо одетому мужчине, обменялись с ним несколькими словами, после чего все трое, словно лучшие друзья, ушли вместе. Но Дикинсону не давали покоя последние слова Гэмбла.

— Вы дали маху, старина, — сказал Гэмбл. — Можете не сомневаться. Вскоре вы в этом убедитесь. А покамест…

А покамест Гэмблу, разумеется, ничего не оставалось, кроме как проследовать в компании двух детективов до ближайшего участка и оказаться под стражей. Гэмбла обвинили в том, что в ночь на 21 ноября он преступным образом проник в дом Мартина Филиппа Тиррела, располагающийся на Авеню-роуд, Сент-Джонс-Вуд, и похитил оттуда ряд ценных предметов. На это Гэмбл еще раз покачал головой и со смешком сказал:

— На этот раз — мимо, приятель. Не я это был. Так что давайте завязывать с этим делом.

Напарника Дикинсона это озадачило, он уставился на прославленного Гэмбла с неподдельным любопытством.

— На что ты рассчитываешь? — спросил он дружелюбно. — Алиби?

— Что-то вроде того, старина, — отвечал Гэмбл. — На этот раз никому не добиться обвинительного заключения против вашего покорного. — Он повернулся и с ухмылкой взглянул на Дикинсона. — Считаете себя большим умником? А зря!

Что бы там ни думали другие, Дикинсон не сомневался в своем уме. Он знал также,! что отдал расследованию этого дела много сил. Оно оказалось в его руках с самого начала, и он распутывал его с тем терпением и усердием, которые обеспечили ему высокое положение в Департаменте уголовных расследований. На первый взгляд случай казался совершенно обычным. Из окруженного садом особняка мистера Тиррела однажды ночью были похищены драгоценности и столовое серебро. Взломщик проделал свою работу аккуратно и бесшумно и покинул дом, не разбудив никого из обитателей. Но он оставил след, а вернее — два следа, которые указывали на его личность. На буфете стоял графин с виски, стаканы и кувшин с водой. Взломщик не удержался от искушения. Он выпил, оставив четкие отпечатки пальцев и на стакане, из которого пил, и на кувшине, из которого наливал воду. Дикинсон был хорошо знаком со сливками криминального общества. Он провел много часов за изучением отпечатков пальцев и, увидев эти, сразу же сказал себе: Джек Гэмбл!

Джек Гэмбл тоже вполне заслужил свою репутацию. Этот ловкий малый неплохо зарабатывал своими талантами. В свободное от взломов и краж время он занимался другими темными делишками, главным образом связанными с лошадьми, — порой оставаясь в рамках закона, порой переступая их. Как бы то ни было, он частенько попадался и как раз незадолго до своего ареста у «Гордости Лондона» вышел на свободу, отбыв срок. Терпеливый Дикинсон не упускал его из вида и, разглядев отпечатки, уже не сомневался, что вскоре Гэмбл вновь попадет в его руки. Он тщательно сравнил эти отпечатки с теми, что хранились в картотеке, а затем провел небольшое секретное расследование, выясняя, чем Гэмбл был занят в ночь ограбления. Обнаружив, что тот отсутствовал дома с десяти вечера до шести утра, Дикинсон приступил к делу. Он был одним из самых убежденных сторонников дактилоскопии и заражал своей верой других.

Упрятав Гэмбла под замок, Дикинсон был, однако, смущен его бодрым настроем. Он продолжал навещать его. Он присутствовал и когда Гэмбл предстал перед магистратом, который, хотя и не был безоглядно предан дактилоскопии, все же нашел улики достаточно убедительными, чтобы передать дело в суд. Дикинсон спустился в камеры полицейского суда[14], где Гэмбл ожидал отправки в следственную тюрьму[15] — там ему предстояло пребывать до следующего рассмотрения его дела в Центральном уголовном суде[16]. Гэмбл приятельски кивнул полицейскому.

— Думаете, все чертовски хорошо идет? Так нет же! — заявил он. — Еще получите от ворот поворот, уж попомните мои слова! Кстати, когда представление? На следующей неделе? Вам, мистер Дикинсон, случаем, не известно ли, кто будет в кресле-то сидеть?

Дикинсон верил в необходимость ровного и даже добродушного обращения с преступниками: в беседах с ними он усвоил тон снисходительного учителя.

— Твой случай скорее всего будет разбирать судья Степлтон, — дружелюбно ответил он. — Алиби, на которое ты постоянно намекаешь, должно быть чертовски убедительным. Что это тебя так насмешило?

Гэмбл посмеивался, словно ему пришла в голову в высшей степени забавная мысль.

Но прежде чем он ответил, непреклонные стражи увели его и вместе с другими подследственными джентльменами препроводили к распахнутым дверцам «черной марии»[17]. Гэмбл удалился, не переставая хихикать.

— Увидимся, мистер Дикинсон! — сказал он, уходя. — Встретимся в суде на следующей неделе! Вас ждет хорошенький сюрприз.

Это еще более усилило подозрения Дикинсона. Во время предварительного слушания Гэмбл держался странно — дерзко и высокомерно. Он даже не потрудился нанять ловкого адвоката, не раз защищавшего его перед судом и однажды уже вернувшего его друзьям и родственникам. Насмешливо улыбаясь, он выслушал показания касательно отпечатков пальцев и представленные доказательства его отсутствия дома в ночь ограбления. Когда Гэмбла спросили, что он имеет сказать по этому поводу, он ответил, что скажет все, что надо, в нужном месте и в нужное время — «и ни о чем не смолчу, вот увидите». В общем, он был так уверен в себе, что Дикинсон даже стал сомневаться в своей правоте. Но он полагался на теорию, гласившую, что двух одинаковых отпечатков пальцев не существует, и был абсолютно уверен, что отпечатки, найденные на стакане и кувшине мистера Тиррела, принадлежали Джеку Гэмблу.

Когда Джек Гэмбл предстал перед судьей Степлтоном в Центральном уголовном суде, против него были Только показания экспертов и косвенные улики. В действительности же, как показалось по крайней мере одному из присутствующих, перед судом предстал не Гэмбл, а теория дактилоскопии. В течение часа или двух искомые отпечатки пальцев передавались между судейским креслом, скамьей присяжных и адвокатским столом. Еще пару часов эксперты высказывали свои мнения, со знанием дела опираясь на теоретические и практические выкладки таких авторитетов, как Бертильон, Гершель, Гальтон и Генри[18]. А Гэмбл сидел на скамье подсудимых, — предполагая, что рассмотрение дела может затянуться, ему любезно разрешили присесть, — и следил за происходящим со скучающе-насмешливым видом.

Он снова заявил о своей невиновности и снова отказался от того, чтобы кто-либо выступал в суде от его имени. Однако он весьма живо спросил, может ли он давать показания от своего собственного имени и может ли вызвать свидетеля, и, услышав, что это возможно — о чем он был прекрасно осведомлен. — улыбнулся и насмешливо подмигнул сержанту уголовной полиции Дикинсону.

Изложение обвинения наконец закончилось. Каждый специалист подтвердил под присягой, что отпечатки пальцев на собственности мистера Тиррела были, по их экспертному мнению, идентичны отпечаткам пальцев заключенного, хранящимся в картотеке. Были приведены доказательства того, что на протяжении тех часов, когда было совершено ограбление, Гэмбла не было дома.

Доказательства были, пожалуй, не слишком убедительными: украденные вещи не были найдены и ни единого предмета из них не обнаружили в квартире обвиняемого. Не было и свидетельств о том, что в соответствующий период времени он продавал какие-либо ценные предметы. Но, хотя в суде об этом и не говорили в открытую, уважая строгие принципы британского правосудия, рассматривающего дело исключительно по существу, все, включая судью и теоретически несведущих присяжных, знали, что Гэмбл был таким же специалистом в своей сфере, как дактилоскописты — в своей. Все присутствовавшие в суде полагали, что его осудят и вновь отправят на каторжные работы.

Все, кроме Дикинсона. Дав показания, он уселся в углу и угрюмо и подозрительно наблюдал оттуда за человеком на скамье подсудимых.

Дикинсону не нравилось, как держался Гэмбл. Он выглядел слишком безразличным, слишком скучающим, слишком высокомерным. Он напоминал Дикинсону игрока, у которого на руках все тузы и еще кое-что припрятано в рукаве.

Когда Гамбла вызвали и он с улыбкой направился к трибуне для дачи свидетельских показаний, Дикинсон ощутил легкую тошноту; ему хотелось изобличить Гэмбла, но он чувствовал, что тот собирается положить конец происходящему здесь. Но как?

Гэмбл принес присягу столь благочестиво, как будто всю жизнь только тем и занимался, что проводил религиозные обряды. Возможно, он действительно ощутил торжественность момента. В любом случае перед судьей, наблюдавшим за ним с любопытством, он предстал с необычайно благочестивым выражением лица.

— Милорд, раз у меня нет адвоката, могу я рассказать все сам? — обратился Гэмбл к судье. — Я дал присягу, милорд.

— Конечно, рассказывайте как можете, — ответил его светлость. — Вы отдаете себе отчет, что сторона обвинения имеет право задавать вам вопросы на основе услышанного?

— Вполне отдаю, милорд, — с готовностью ответил Гэмбл и улыбнулся сидящим перед ним барристерам. — Я готов ответить на все вопросы любого из этих джентльменов — или на ваши, милорд, — которые могут прийти к ним в голову — или к вам, милорд.

Он сделал паузу и улыбнулся двенадцати присяжным, раскрывшим рты от изумления.



— Что ж, милорд и господа присяжные, что я имею сказать по поводу этого обвинения, так это то, что у меня есть алиби! Я собираюсь доказать это алиби, а когда я его докажу, то ожидаю, что меня отпустят, и никак иначе. Отпечатки, не отпечатки — в ночь ограбления я не подходил к Сент-Джонс-Вуд ближе, чем на шесть миль. А почему? Да потому, что был кое-где еще!

Гэмбл не раз участвовал в заседаниях уголовного суда как главный герой или же как заинтересованный зритель и прекрасно отдавал себе отчет в важности драматической паузы, каковую он и сделал, наклоняясь к барьеру трибуны и спокойно, торжествующе улыбаясь. Внезапно он выпрямился и заговорил, загибая короткие и толстые пальцы.

— Начнем, джентльмены, — произнес он. — Меня обвиняют в том что двадцать первого ноября я якобы вломился в тот дом на Авеню-роуд в Сент-Джонс-Вуд, и случилось это, по свидетельствам, между десятью вечера двадцатого ноября и шестью утра. Джентльмены, с десяти часов вечера двадцатого ноября и по половину шестого следующего утра я был в Уимблдоне.

Последнее слово Гэмбл произнес театральным шепотом, и судья вздрогнул и устремил на него пристальный взгляд.

— Где, говорите, вы были? — спросил он, нагибаясь в сторону обвиняемого.

— В Уимблдоне, где изволит проживать ваша светлость, — с готовностью пояснил Гэмбл.

Судья снова вздрогнул и нахмурился. Он в самом деле проживал в Уимблдоне, в довольно старом доме, стоящем на общинных землях[19], и, судя по всему, его не слишком обрадовало сообщение о том, что мистер Джон Гэмбл побывал в этой респектабельной округе.

— Продолжайте, — сказал он резко. — Вы говорили — что был в Уимблдоне милорд, — ответил Гэмбл, улыбнувшись Дикинсону, сидевшему в углу. — Некоторое время в Уимблдоне, а некоторое — в Уимблдон-Коммон[20]. И, джентльмены, — продолжил он, драматически поворачиваясь к ложе присяжных, — что же я там делал? Джентльмены, я здесь, чтобы говорить всю правду, только правду, и ничего, кроме правды, так что буду говорить начистоту. Я был там с незаконным намерением, которое мне так и не удалось осуществить.

Гэмбл неожиданно умолк, делая очередную эффектную паузу, чтобы аудитория могла осмыслить услышанное. Внезапно он указал пальцем на председателя присяжных, толстого мужчину с глазами навыкате, и продолжил свою речь:

— Заметьте! Я собираюсь оговорить себя, чтобы очиститься от данного обвинения. Не буду отрицать, это было бы бессмысленно, я уже попадал в подобные неприятности. И последствия одной из них сказывались на мне вплоть до прошлого октября. И я себе сказал: все, завязываю, оно того не стоит. Но где-то семнадцатого или восемнадцатого ноября — в дате не уверен — мы встретились с одним товарищем, который знает, что я мастак в своем ремесле, на улице Лонг-Акр — одно дельце у меня там было с лошадьми. Ну он мне и говорит, доверительно так, мол, Джек, мальчик мой, ежели тебе нужна работенка на одного, то будь я проклят, ежели я тебе не собираюсь сейчас кое-что присоветовать. А я его спрашиваю, что это за работа, потому что я сейчас работы не ищу, но, дескать, ежели это что несложное, то можно. А он и отвечает, что, мол, это дельце можно обстряпать, даже стоя на голове. И спрашивает меня, знаю ли я, что он живет в Уимблдоне. Конечно, говорю, знаю. Ну вот, говорит он, а в Уимблдон-Коммон есть один милый домик, в котором живет старикан, с которым я мог встречаться по рабочим вопросам. То есть, значит, господин судья Степлтон.

Господин судья Степлтон, который к этому моменту уже несколько минут беспокойно ерзал, повернул к Гэмблу свое изрядно покрасневшее лицо.

— Я надеюсь, вы не вздумали шутить с судом, обвиняемый? — спросил он с кислой миной. — В существующих обстоятельствах вы можете рассчитывать на некоторое снисхождение, но…

— Это все святая правда, милорд, — успокаивающе ответил Гэмбл. — Ваша светлость все поймет через минуту — мне никак иначе все не рассказать, милорд. Так вот, — продолжил он, и судья, придав своему лицу выражение кротости, наклонился вперед. — Так вот, джентльмены, вот что мне рассказал мой товарищ — я бы не хотел называть его имя или адрес или вызывать его сюда, если на то не будет особой необходимости. Он сказал, что господин судья Степлтон из тех ребят, что не закрывают ставни на ночь, и что он не раз проходил мимо окна его столовой, когда там горел свет, и видел, как подкрепляется его светлость. И буфет там, говорит он, просто ломится от золотых и серебряных кубков и тарелок и всего такого прочего. Я так понимаю, говорит он, что в молодости его светлость был вроде как атлетом и наполучал кучу призов, а потом еще больше на-выигрывал в стипль-чезе[21]. В общем, говорит он, в этом буфете куча всякого добра, ради которого стоило бы нанести старику визит.

Что ж, джентльмены, природа есть природа, и я это слышу и думаю: ежели подъехать в Уимблдон-Коммон и, так сказать, произвести разведку, вреда же не будет, так ведь? И вот в девять вечера двадцатого ноября — обратите внимание на дату, джентльмены! — я отправился в Уимблдон и встретился там со своим товарищем, и мы прогулялись рядом с домом вашей светлости.

Гэмбл внезапно повернулся к судье. Все присутствующие в зале сделали то же самое. Было очевидно, что Степлтон не столько раздражен, как озадачен. Его взгляд был одновременно испытующим и полным любопытства. Мгновение казалось, что он хочет что-то сказать, но вместо этого он сделал обвиняемому знак продолжать. Гэмбл улыбнулся и продолжил свой рассказ.

— Так вот, джентльмены, тогда мой товарищ — достойный джентльмен! — сказал, что дом его светлости стоит недалеко от дороги со стороны общинных земель. Окна его столовой выходят на дорогу. И, как и говорил мой товарищ, ставни не были закрыты, и мы видели все, что происходит внутри. Теперь я прошу особого внимания его светлости к моим словам. Комната была вся освещена электричеством, в большом камине горел славный огонь. В глубине комнаты стоял буфет черного дуба, весь набитый золотой и серебряной посудой — подносы, кубки, вазы и тому подобное, и все это дивно сверкало на свету. Трое человек сидели в креслах перед огнем. Возможно, его светлость сочтет нужным обратить внимание на их описание. Одним из них был сам его светлость, в вечерней одежде, — его описывать мне нет нужды. Второй была леди — супруга его светлости, как я понял, — она сидела и вязала и напомнила мне мою матушку, джентльмены, уж так она мирно выглядела. А третий Степлтон слегка подался вперед в сторону обвиняемого и нетерпеливо ожидал следующих его слов. Прежде чем продолжать, Гэмбл бросил на него быстрый взгляд.

— Третий, — сказал он, — был высокий благообразный старый джентльмен, иностранец, похоже, с острой белой бородкой и вощеными усами. Он сидел между ними и курил большую сигару. Он тоже был одет по-вечернему, а на шее у него была повязана красная ленточка с какой-то звездой или медалью. Очень мирно они выглядели со своими сигарами и стаканами.

Степлтон, непонимающе взглянув на барристеров, снова выпрямился и, погрузив руку куда-то во внутренний карман, скрытый в складках мантии, вытащил записную книжку. Гэмбл умолк, но кивок судейского парика побудил его продолжить.

— Ну так вот, джентльмены, — произнес он, одобрительно оглядывая толстого председателя. — Мы с моим товарищем увидели все это и пошли себе пропустить по паре стаканчиков, а потом направились к нему домой и поужинали. А потом он спросил меня, что я думаю об этой работе — дело, мол, плевое, особенно для джентльмена с моими способностями. Может быть, говорю я, но мне бы хотелось еще разок прогуляться по окрестностям, когда все стихнет. Просто чтобы освоиться. А он говорит, что, во всяком случае, ни кошек, ни собак дома нет. Его светлость, мол, их терпеть не может. Как по мне, кошки значения не имеют — мне не раз приходилось работать в присутствии пары кошек, и они вроде бы даже с интересом за мной наблюдали. Но собаки — это, конечно, другое дело. Так ты уверен, спрашиваю, что там нет собак? Ни единой, говорит. Вот лошадей его светлость любит, а собаки ему нипочем не нужны. Ну отлично, говорю. Тогда давай-ка, говорю, посидим еще, а после полуночи я схожу на разведку.



Не то чтобы, говорю, я собирался работать прямо сегодня, но на двери и окна взглянуть надо. Так что мы еще промочили глотки, поговорили о том о сем, и в половину первого я пошел обратно, прошел тем удобным лесочком, чтобы взглянуть на дом его светлости в темноте.

Тем временем судья Степлтон сверился с какими-то записями в своей книжечке и захлопнул ее. Теперь он сидел, оперевшись подбородком на руку, испытующе смотрел на Гэмбла, и видно было: все, что он слышит, его изрядно развлекает. Так он и наблюдал за тем, как обвиняемый с готовностью излагает свою историю, а тот продолжил свое чистосердечное повествование, словно бы подмигнув присяжным.

— Итак, джентльмены, — и он перегнулся через трибуну, словно желая поверить некую тайну всем присутствующим в суде, — вы видите, что я с вами честен, раз уж сам выдаю себя! Ведь когда я вошел в сад его светлости, я очутился там, где мне не следовало бы находиться, и к тому же с намерением совершить тяжкое преступление. Правда, я не собирался совершать его прямо тогда, может, через пару вечеров. Я просто хотел оглядеться. Ну я и огляделся — со всеми предосторожностями. Я взглянул на двери и окна — спереди, сзади и с боков дома. Выяснил, что там нет никаких чертовых собак, и пошел осторожно взглянуть на окна в столовую, где в буфете были расставлены тарелки. И пока я, тихо как мышонок, сидел там, в комнате внезапно вспыхнул свет, и вошел его светлость, держа в руке свечу из спальни. И чтобы доказать вам и ему, что я его видел, я скажу, что на нем была пижама в розовую и белую полоску, а горло его было замотано белой шалью. И как, спрашивается, уважаемые джентльмены и ваша светлость, я мог бы это все увидеть, если бы меня там не было?

За этим последовала еще одна драматическая пауза, во время которой Гэмбл спокойно и пренебрежительно взглянул на Дикинсона. В гробовой тишине он продолжил:

— И более того, джентльмены! Секундой позже пришел второй джентльмен. Тот самый, с острой бородкой и вощеными усами. На нем был ярко-красный халат с черным поясом. У него тоже в руках была свеча, и я понял, что их обоих разбудило нечто, о чем я не имел ни малейшего понятия, так как сам я не издавал ни звука и всего лишь смотрел в окно. Они немножко поговорили друг с другом, затем его светлость ушел в залу и тут же вернулся в большом пальто и с фонарем. И тогда, джентльмены, я свалил оттуда, выбрался из сада и укрылся между деревьями на другой стороне дороги. Минуты через две пришел полисмен, и я услышал, как его светлость обращается нему с порога, и пошел себе оттуда через общинные земли и домой к моему товарищу. Там я сидел, пока не начали ходить рабочие поезда[22], после чего уехал в Лондон. И вот он я, и я вопрошаю всех присутствующих: как я мог побывать этой ночью на Авеню-роуд, если я был в Уимблдоне, во многих милях оттуда? И я прошу его светлость, как джентльмена, подтвердить мои слова, поскольку он может их подтвердить!

Внимание присутствующих в суде переключилось с обвиняемого на судью. Каждый взгляд был устремлен на господина судью Степлтона. Он медленно выпрямился и взглянул поверх очков сначала на Гэмбла, а затем — на обвинителя.

— Это, безусловно, весьма знаменательное утверждение со стороны подсудимого, — начал он. — Я в весьма любопытном положении. Меня просят одновременно выступить в роли свидетеля и судьи. Если бы это дело разбирал один из моих коллег, обвиняемый, видимо, представил бы ту же позицию защиты и вызвал бы меня в качестве своего свидетеля. Я в некотором затруднении, но тем не менее я подтверждаю, что сказанное обвиняемым является правдой. В самом деле, я всю жизнь питаю некоторое предубеждение — признаю, это довольно глупо — против использования ставень и занавесок. Правда и то, что в буфете у меня хранится изрядное количество золотой и серебряной посуды, и по вечерам, если комната освещена, все это, вероятно, можно разглядеть с дороги. В данном случае я не придаю большого значения этим подробностям — заключенный мог выяснить их в любое время. Но, — и его светлость взял свою маленькую книжечку, — не могу не подтвердить, что упомянутые события действительно произошли в моем доме в ночь с двадцатого на двадцать первое ноября и в точности так, как описал их обвиняемый. В тот вечер у меня ужинал и ночевал старый друг, месье Поль Лавонье, знаменитый французский ученый. Выглядел он именно так, как рассказал заключенный, — на нем был воротничок и богато украшенная звезда. Примерно в час ночи мне действительно послышался какой-то звук в саду, и я спустился в столовую, будучи одетым именно так, как описал обвиняемый. Вместе со мной спустился месье Лавонье, одетый в полном соответствии с описанием. Я действительно набросил пальто, зажег фонарь, который храню в холле, открыл парадную дверь и позвал проходящего мимо констебля. Тот осмотрел сад и не увидел ничего подозрительного. И по правде сказать, — продолжал его светлость с понимающей и веселой улыбкой, — я не думаю, чтобы человек, той ночью ставший свидетелем описанных событий в моем доме в Уимблдон-Коммон, мог в то же время совершить ограбление на севере Лондона. Возможно, он покинул Уимблдон сразу после того, как его спугнули в моем доме, в час ночи или около того, и направился на Авеню-роуд. Но как вы помните, господа присяжные, согласно показаниям мистера Тиррела, он лег в два часа ночи и проспал всего два часа, так как ему надо было успеть на поезд, отправляющийся с вокзала Кингс-Кросс. Таким образом, ограбление произошло между двумя и четырьмя часами ночи. В этот промежуток нет ни одного поезда из Уимблдона в город, и представляется невероятным, что обвиняемый мог бы до четырех утра преодолеть многомильный путь от моего дома, где он определенно был около половины второго, до Авеню-роуд. В данный момент я неофициально подтверждаю показания обвиняемого — в этой исключительной ситуации у меня нет другого выхода. Таким образом, обвинение базируется исключительно на отпечатках пальцев, и по этому вопросу я выскажусь чуть позже.

Судья взглянул на обвинителя:

— Есть ли у вас вопросы?

— Да, ваша светлость, — ответил ошеломленный барристер и повернулся к Гэмблу: — Почему вы не рассказали все это раньше?

— Потому что хотел рассказать все здесь, — парировал Гэмбл.

— Знали ли вы, что это дело будет разбирать его светлость?

— Нет, пока Дикинсон мне не сказал, когда меня передали суду, — ответил Гэмбл, указывая на детектива.

— Вы собирались вызвать его светлость в качестве свидетеля?

— А вы как думаете! — ухмыльнулся Гэмбл. — Еще бы.

— Почему вы не вызвали сюда вашего товарища из Уимблдона?

— Что? — воскликнул Гэмбл. — Выдать его за то, что он предложил мне работу? Нет уж, он весьма уважаемый человек, у него там магазинчик.

— Вы могли бы и не указывать, что этот уважаемый владелец магазина предложил вам работу! Вы могли бы вызвать его, чтобы он подтвердил, что большую часть ночи вы провели с ним в Уимблдоне, без объяснения причин. Чем еще вы можете доказать, что были в Уимблдоне?

Гэмбл, усмехнувшись, полез в карман своего жилета. После усиленных поисков где-то за подкладкой он выудил бумажку и передал ее судье.

— Вот! — произнес он. — Билет из Уимблдона до Ватерлоо. Контролеры его не забрали, а я не выбросил. Взгляните-ка на дату.

После некоторой консультации между судьей и стороной обвинения его светлость снял очки, неторопливо повернулся к присяжным и завел беседу об отпечатках пальцев. А Дикинсон тем временем хмурился и толкал своего коллегу, сидящего рядом, — он знал, что господин судья Степлтон весьма скептически относится к данной теории, не раз язвительно отзывался о ее приверженцах. Нетрудно было предположить, чем все закончится. Присяжные огласили вердикт «невиновен», и Гэмбл сошел со скамьи подсудимых свободным человеком. Он нашел Дикинсона и широко ухмыльнулся.

— Что я вам говорил, господин Умник? — Он скорчил рожу детективу. — Говорил я вам, что в этот раз вы сели в лужу?

— Умник здесь ты, — ответил Дикинсон. — Ты обвел вокруг пальца меня и всех остальных. Я бы не отказался дать тебе пятерку, чтобы узнать, как все было на самом деле.

Но Гэмбл лишь скорчил очередную рожу и отправился за вожделенной выпивкой.

Дикинсон был уверен, что Гэмбл каким-то образом одурачил суд и на самом деле именно он — виновник случившегося на Авеню-роуд. Но как Гэмблу удалось все это провернуть, он не понимал. Еще какое-то время детектив приглядывал за ним, и каждый раз при встрече Гэмбл насмешливо подмигивал ему. Гэмбл радовался не произошедшему эпизоду, а тому, что он завязал и Дикинсон теперь не сможет к нему прицепиться. Как бы пристально Дикинсон ни наблюдал за Гэмблом, ему не удавалось выяснить ничего нового.

Внезапно Гэмбл исчез с горизонта. Его не видели в обычных местах, он пропал бесследно. Когда с момента его исчезновения прошло уже некоторое время, до Дикинсона дошли первые сведения о нем, исходившие от одного из тех странных людей, что кружат между преступниками и их ловцами и, не принадлежа ни к одному из этих кругов, не обладают даже и той честью, что существует в воровском обществе. Этот человек, беседуя с Дикинсоном, внезапно свернул на интересовавший его предмет.

— В последнее время не слышали о Джеке Гэмбле, так ведь? — спросил он. — И не услышите. Он начал с чистого листа и свалил в Австралию с товарищем, лошадьми торговать. Все по-честному.

— Вот и все, — заметил Дикинсон.

— Вот и все, — подтвердил его собеседник и рассмеялся, как будто от удовольствия. — Хорошо он вас провел с этим дельцем с Авеню-роуд, а? Были, конечно, люди, которые знали, как все произошло, — я, например. Раз уж теперь старина Джек на другой стороне Земли, я вам, пожалуй, расскажу все по секрету. Дело было так. Когда Джек вернулся с последней отсидки, они с одним парнем стали приглядываться, чего бы такого грабануть. Одним из вариантов был дом на Авеню-роуд, другим — дом судьи в Уимблдон-Коммон. Они договорились, что возьмут их одновременно. Джек был на Авеню-роуд, другой направился в Уимблдон, и у него там ничего не вышло. Это с ним произошло все то, о чем Джек говорил в суде! На следующий день он все подробно рассказал Джеку, дал ему тот билет, и они сговорились, что если одного из них возьмут за дело на Авеню-роуд, он использует Уимблдон как алиби. Взяли Джека, и он рассказал все, что было с тем парнем, как будто это произошло с ним — память-то у него хорошая. Все просто, да, мистер Дикинсон?

Мистер Дикинсон сухо ответил, что всегда полагал Джека Гэмбла умным малым, и отправился к господину судье Степлтону, чтобы пополнить копилку знаний этого ученого джентльмена.


Рой Викерс

Перевод и вступление Барисби Алборова



УИЛЬЯМ Эдвард Викерс (известный также как Рой Викерс, Дэвид Дарэм, Сефтон Кайл и Джон Спенсер) — весьма загадочная фигура. Подробности его бурной, полной приключений и авантюр жизни затерялись на страницах истории. Неизвестна даже точная дата его рождения — с уверенностью можно только сказать, что появился он на свет не раньше 1888 года, а умер в 1965-м. Он окончил школу Чартерхаус — одну из девяти старейших и самых престижных школ Англии, после чего несколько лет провел в колледже Брэйзноус в Оксфорде. Колледж этот славился своими выпускниками, людьми во всех отношениях исключительными и выдающимися. Рой Викерс, однако, к их числу не принадлежал. Так и не получив степени, он бросил Оксфорд и перебрался в Лондон, где и начал свою писательскую карьеру. В это же время он женился и предпринял еще одну попытку получить юридическое образование — история умалчивает, увенчалась ли эта затея успехом или нет; известно лишь, что Викерс не проработал адвокатом ни одного дня.



Не стоит, однако, полагать, что причиной этой неудачи было безделье или недостаток трудолюбия — наоборот, во всем были виноваты бьющая через край энергия и неукротимый писательский энтузиазм. В ранние годы, еще не добившись известности, Викерс подрабатывал коммивояжером, журналистом, редактором и литературным негром; последняя карьера, впрочем, не задалась из-за бросающейся в глаза яркой оригинальности его произведений. При таком многообразии литературной деятельности времени на юриспруденцию у него просто не оставалось. Кроме того, эта деятельность приносила ему неплохие деньги.

Избрав стезю судебного журналиста, Викерс продал в различные журналы и газеты сотни статей и очерков. Переход к художественной литературе был неизбежен — свой первый рассказ Викерс опубликовал в 1913-м, а первый роман — тремя годами позже. Стартовой площадкой ему послужил «Новел мэгэзин», в котором он подрабатывал редактором; а всего за десятилетия вдохновенной безостановочной работы Викерс написал шестьдесят семь детективных романов и как минимум восемьдесят четыре детективных рассказа.

Среди других авторов его выделяли стройность повествования, тонкий юмор и мечтательная романтичность. Страницы его произведений пестрели гениальными преступниками, грандиозными аферами и проницательными, обаятельными героями, пылко бросающимися на выручку невинным красавицам, которые зачастую оказывались не такими уж и невинными. Викерс был мастером интриги и умелым писателем, его рассказы высоко ценились любителями жанра.


САМЫЙ известный цикл Викерса — «Департамент тупиковых дел». В центре повествования — специальный отдел Скотленд-Ярда, занимающийся старыми нераскрытыми делами, на которые другие инспекторы когда-то в отчаянии махнули рукой. И жертвы и убийцы изображены так живо и правдоподобно, что читатель поневоле начинает сопереживать героям. Поскольку в рассказах цикла фигурируют представители почти всех социальных прослоек Англии, из них, словно мозаику, можно собрать необычайно полную картину жизни англичан того времени. Именно серьезные, сложные рассказы «Департамента тупиковых дел» принесли Викерсу всемирную славу и признание. Однако задолго до них из-под его пера вышел другой, замечательно легкомысленный и авантюрный цикл — «Похождения Фиделити Доув», который Викерс писал под псевдонимом Дэвид Дарэм. Главная героиня цикла — юная мисс Фиделити Доув, прелестная и дьявольски коварная воровка, прославившаяся невероятными аферами, абсолютной неуловимостью и безупречными манерами. Перед вами — один из шестнадцати рассказов цикла.

© Б. Алборов, перевод на русский язык и вступление, 2011


РОИ ВИКЕРС
Из предисловия к сборнику «Похождения фиделити Доув»

Сегодня, оглядываясь назад, цивилизация понимает, скольким обязана она необыкновенной и удивительной личности, заключенной в хрупкой оболочке мисс Фиделити Доув. В тяжелые послевоенные годы изможденное, иссушенное налогами человечество завороженно следило за ее подвигами на страницах утренних газет, а потом отправлялось на работу, веря, что дух романтики и рыцарства все еще жив.

Те немногие, кто был способен побороть неодолимую силу ее задумчивого очарования, не раз заявляли, что за детской невинностью голубых глаз мисс Доув скрывается коварный, расчетливый, одержимый алчностью ум. Они утверждали, что она увлекла на путь порока и преступления дюжину порядочных и талантливых мужчин, которые никогда не изменили бы своим принципам и убеждениям, если бы их рассудок не помутился от любви к ней. А более всего осуждали ее за напускное пуританство.

Но было ли оно напускным? Каждый волен сам ответить себе на этот вопрос. Стоит, однако, признать, что какое-то величие не могло не быть свойственно женщине, сумевшей так поговорить с инспектором уголовного отдела о его матери, что тот не сумел сдержать слез; женщине, чье рыцарское благородство было публично засвидетельствовано главным комиссаром Скотленд-Ярда; женщине, нажившей своими аферами состояние настолько баснословное, что она с легкостью отмахнулась от гонорара в пятьдесят тысяч фунтов, предложенных великой актрисой мисс Мэри Пикфорд за то, чтобы Фиделити выступила в качестве ее дублерши.


Образцовая подделка

Фиделити Доув — единственный в истории человек, который может похвастаться тем, что украл (коль скоро мы обязаны использовать столь грубое слово) целую деревню. Кражей этой она нечаянно подарила нашим правоведам изумительный с точки зрения юриспруденции прецедент.

Похищенная деревня называлась Своллоусбат. Если в последние годы вы приезжали туда, чтобы насладиться красотой поросших густым лесом холмов, изумрудных пастбищ, прелестных старосветских коттеджей и волшебной долины, через которую, сорвавшись водопадом с невысокой горы, весело бежит река, — знайте, что, не укради Фиделити все кругом: леса, холмы, реку, деревню и луга, — вы любовались бы лесопилкой и каменоломней.

Загородная резиденция мисс Доув находилась — и находится — в Своллоусбате. Ей принадлежат семь акров земли и дом, выстроенный по образу фермерских домиков эпохи Тюдоров[23]. Когда Фиделити его приобрела, это и был настоящий тюдоровский дом, однако…

Дело было так.

Фиделити, уставшая от городской суеты, сбежала на недельку в Своллоусбат. С собой она пригласила лишь свою пожилую тетушку. Все четыре мили пути от станции тетушка дремала, а Фиделити любовалась милыми сердцу лесами и полями. Ее машина остановилась у подлинной тюдоровской двери Фермерского дома, и Фиделити нежно помогла старушке выбраться наружу. И тут она заметила тени на лицах слуг и поняла: что-то не так. Из их бессвязных объяснений стало ясно, что над Своллоусбатом нависла беда.

Фиделити отдохнула, приняла ванну и, переодевшись в скромное серое платье, подобрала к нему подходящую шляпку. Затем она отправилась в деревню, которая, как вы знаете, состоит из дюжины коттеджей и двух весьма милых гостиниц, построенных архитекторами не только знавшими свою работу, но и любившими Своллоусбат.

Повстречавшаяся ей миссис Джорман была вся в слезах.

— Вы разве не слыхали, мисс? Все этот мистер Стрэнек. Он и леса, и долину, и гостиницы, и всю деревню прямо так и скупил на корню у бедняжки его светлости. И теперь нам велено в три месяца отсюда убраться, гостиницы закрывают…

— Моя милая, горе застит вам глаза. Беда не так страшна, как кажется. — Прекрасные фиалковые глаза Фиделити светились сопереживанием. — Он не может выгнать вас из ваших домов.

— Человек его светлости нам так и сказал, но он может, еще как, — сказала миссис Джорман. — Всех мужчин, у кого есть дом, он нанял в каменоломню за Инчфилдом и выдал там каждому по коттеджу, которые специально для этого и построил, так что нам всем придется уехать. Неужели вы, мисс, ничего не слышали? Ведь если Джордж все понял правильно, мистер Стрэнек хочет через ваши земли пустить железную дорогу.

— Боюсь, Джордж тоже ослеплен горем, — произнесла Фиделити. — Я не арендую землю у его светлости — она, как и дом, принадлежит мне. И никакой железной дороги, обещаю вам, миссис Джорман, на ней не будет.

— Ох, как вы меня успокоили, мисс, — посветлела миссис Джорман. — А ведь я ему говорила, Джорджу, говорила: ты только подожди, вот приедет мисс Доув! Боже правый, да вот же он! То есть не Джордж, а…

Мимо них проехала желтая спортивная машина. За рулем сидел шофер в желтой ливрее — миссис Джорман приниженно поклонилась, а Фиделити пристально взглянула на пассажира из-под полей шляпки. Машина покатила дальше и через полмили свернула на дорогу, ведущую к дому Фиделити.

— Миссис Джорман, он едет повидаться со мной. До свидания. Я не подведу вас — и Своллоусбат.

Машина мистера Стрэнека медленно выезжала из ворот, когда Фиделити подошла к дому. Перевесившись через борт, он окинул оценивающим взглядом стройную фигурку в сером.

— Не подскажешь, где тут мисс Доув?

— Конечно, сэр. — Фиделити присела в реверансе.

— Ну так где она? Давай говори, я не слышу.

— Я здесь, сэр, — кротко ответила Фиделити.

— Что-что? Это ты? То есть — прошу прощения, мисс. — Мистер Стрэнек сорвал шляпу и выскочил из машины. — Я надеялся повидаться с вами, мисс Доув. Как вы, посмею предположить, уже слышали, Своллоусбат теперь принадлежит мне. Поэтому я и пришел с вами поговорить — и вам, смею сказать, от этого разговора кое-что перепадет.

— Мне? Перепадет? — изумленно произнесла Фиделити. — Вы очень щедры, мистер Стрэнек. Не откажетесь ли зайти в мое скромное жилище?

Мистер Стрэнек зашел в дом. Он настолько мало знал о деревянных панелях, резьбе, апостольских ложках и веджвудском фарфоре[24], что продолжал считать Фиделити простодушной дочерью почившего фермера.

— Пустая болтовня мне не по нраву, мисс Доув, — объяснил он. — Все кругом я уже купил, за исключением вашей земли. А теперь и вашу землю хочу купить. Признаю это без лукавства. А теперь вы, наверное, затребуете за нее баснословную цену.

Фиделити всегда думала молниеносными вспышками. Судьбу мистера Стрэнека она решила еще на подъездной дорожке. Ее лицо приобрело выражение почти неземной невинности.

— Баснословную цену! — повторила она. — То есть больше, чем все это стоит на самом деле? Ах, я никогда бы так не поступила! Неужели вы могли подумать, что я потребую больше денег потому, что вы так честно признались в желании приобрести мою собственность?

На лице мистера Стрэнека появилось сначала озадаченное выражение, потом — подозрительное, а затем, после испытующего взгляда, — крайне довольное.

— Что ж, подобная порядочность делает вам честь, конечно, — пробормотал он. — Теперь, наверное, пора договориться о цене. Пять тысяч фунтов — и вы подписываете договор. Что скажете?

Именно за столько лорд Кэрронмер продал имение Фиделити — потому что знал, как хорошо она понимает Своллоусбат. Она могла легко удвоить сумму.

Шляпка Фиделити упала ей на спину. Золотые локоны сияли, словно ангельский нимб. Ее голос был звонок и нежен.

— Пять тысяч фунтов! Но это наверняка слишком много. Я не могу злоупотребить вашей щедростью, мистер Стрэнек. Вы специально предложили больше, потому что я женщина. Если моя земля действительно вам нужна, цена ей — три тысячи.

Мистер Стрэнек был почти испуган. Фиделити могла представить, как он щиплет себя, желая удостовериться, что все это не привиделось ему во сне. Спустя несколько секунд он взял себя в руки.

— Мисс Доув, вы — первая леди, да и вообще первый человек, если уж так подумать, кто не попытался злоупотребить моей добросердечностью. Договорились. Так что насчет владенной[25]? Могу я сегодня вечером прислать за ней своего стряпчего?

— Ах, пожалуйста, не надо! — взмолилась Фиделити. — Я так боюсь стряпчих! Это дело касается только меня и вас, мистер Стрэнек. Завтра вечером, если вы вновь приедете, я лично передам вам документы. Потом ваши стряпчие могут проделать все необходимое, а вы передадите мне оставшиеся бумаги на подпись.



Мистер Стрэнек согласился. Он бы согласился на что угодно. Фиделити понимала, что просить его до поры до времени хранить молчание об условиях сделки будет излишне. Вместо этого она рассказала о Своллоусбатской гильдии юных девиц, судьба которой необычайно ее занимала. Оказалось, что их салону не хватало пианино. Мистер Стрэнек достал чековую книжку, выписал Фиделити чек на пятьдесят фунтов и сказал себе, что никогда не видел подобных глаз.



Когда он уехал, Фиделити позвонила в Лондон и спустя полчаса говорила с Эпплби, ученым, быть может самым блистательным из тех блистательных людей, которые вверили ей свою жизнь и честь.

— Эпплби, мой друг, способны вы совершить чудо и пропустить свет через пергамент — так, чтобы он стал прозрачным, как папиросная бумага? Тогда приезжайте. И захватите с собой трех наших приятелей и те несимпатичные ломы и паяльные лампы, какие бывают у взломщиков. Приезжайте завтра в полночь в строжайшей тайне.

Следующим вечером, в половине десятого, мистер Стрэнек ушел от Фиделити с владенной на дом и семь акров земли. Ему предстояло составить договор и через три дня вернуться за подписью. Фиделити мягко выразила неприязнь к чрезмерной спешке.

В полночь, когда весь Своллоусбат спал, Эпплби прибыл с тремя подручными. Он привез с собой сложную конструкцию, напоминавшую раму, и чертежную доску, а также мощную электрическую лампу. Варли, Мейнс и Гарфилд были вооружены несимпатичными атрибутами профессиональных взломщиков.

Поприветствовав гостей, Фиделити раскрыла им тайные закоулки своего сердца.

На следующий день, оставшись дома в компании старой тетушки, она вновь позвонила в Лондон. На этот раз ей был нужен Скотленд-Ярд.

— Доброе утро, мистер Рейсон. Это Фиделити Доув. Не могли бы вы мне помочь?

На другом конце провода воцарилось потрясенное молчание.

— По-моему, мисс Доув, я только и делаю, что вам помогаю, — произнес Рейсон — человек достаточно большой, чтобы не бояться шутить над самим собой.

— Но на этот раз дело серьезное! — взмолилась Фиделити. — Я у себя в Своллоусбате. Прошлой ночью взломщики проникли в дом и вскрыли мой сейф. Я ничего не стала говорить местной полиции, потому что не питаю к ней особого доверия. Полисменов всего двое, и их подготовка…

— Я приеду, мисс Доув, — сказал Рейсон.

Его голос прозвучал весьма мрачно. Фиделити вздохнула и закрыла глаза, словно молилась.

Рейсон прибыл днем. Фиделити встретила его на станции и подвезла. В тот день она была хороша, как ангел, и Рейсон поневоле обратил на это внимание. По дороге к Фермерскому дому они говорили о погоде, посевах и пчелах.

— Не желаете ли выпить чаю перед тем, как приступить? — спросила Фиделити.

— Нет, благодарю, — ответил Рейсон, и Фиделити вновь вздохнула.

Она проводила его в кабинет, показала грубо вскрытый сейф, следы ботинок на приоконнике[26] и прочие неотъемлемые признаки кражи со взломом. Рейсон несколько секунд изучал детали. Потом он кивнул и усмехнулся.

— Позвольте заметить: вы немного перестарались, мисс Доув, — произнес он спокойно. — Десять лет назад истоптанный приоконник выглядел бы убедительно, но сегодня грабители научились заметать следы.

В пустой комнате не было никого, кроме них.

— Пожалуйста, не обижайтесь, мистер Рейсон, — умоляюще произнесла Фиделити, и голос ее был нежен, как пение птиц в серебристых сумерках.

— Я не обижаюсь, — не переставая улыбаться, ответил Рейсон. — Напротив, мне лестно, что вы не стали себя особенно утруждать. Вы понимали, что я распознаю инсценировку в любом случае. Долгие ночи, что я пролежал без сна, размышляя о ваших методах, кое-чему меня научили. Вы в точности знаете, как работает управление, и строите свои планы соответственно. Вы знаете, что служебные инструкции обязывают меня относиться к произошедшему как к ограблению. Это и дает вам преимущество. Мы не можем сражаться с вами на равных, разум против разума. Полицию связывают устав и доказательное право. А ведь сколько раз я думал, что вы у меня в руках! Это помогло мне кое-что понять — в том числе и поговорку о кувшине, который повадился по воду ходить.

— И что будет, если кувшин разобьется, мистер Рейсон? — Ее идеальный голос чуть подчеркнул эти слова.

Рейсон замялся. Его ответ прозвучал немного скованно:

— Об этом я не думаю, мисс Доув. Моя работа — его разбить.

— Быть может, все-таки чаю? — вновь предложила Фиделити. — Я угощу вас медом из моих ульев.

— Сначала формальности, — произнес Рейсон, а потом устало добавил: — У меня будут неприятности, если я не пройду по всему списку. Не могли бы вы перечислить, что пропало из сейфа?

— Два золотых подсвечника, владенная на дом и окружающую землю, алтарная пелена, сотканная триста лет назад в Мехелене — весьма дорогая даже по мирским меркам, — а также экземпляр первого издания «Пути паломника»[27] и два медальона с портретом моего дедушки.

Рейсон записал предметы с сардонической усмешкой на лице. Потом он принял предложение Фиделити выпить чаю. Они вновь поговорили о погоде, природе и приплоде. В Лондон он вернулся последним поездом.

— Мы тут же сообщим вам, когда что-нибудь узнаем, — произнес он официальным тоном на прощание.

— Я уверена, что вы уже напали на след, — прошептала Фиделити, и золотой локон упал ей на щеку.



Три дня спустя мистер Стрэнек подъехал к Фермерскому дому с готовым договором в кармане. Фиделити сказалась больной. На следующий день он приехал вновь, но не застал ее дома. Позже он позвонил. Фиделити радушно его приветствовала.

— Ах, простите меня! — мелодично произнесла она. — Однако, боюсь, сегодня я не смогу вас принять, так как пригласила на обед викария и мистера Кларджеса, моего поверенного. Не могли бы вы прислать мне договор и заехать за ним завтра?.. О да, конечно, понимаю. Я попрошу гостей заверить мою подпись.

Фиделити едва успела повесить трубку, как прибыл викарий. За столом разговор, разумеется, перешел на неотвратимую гибель Своллоусбата.

— Говорят, — произнес викарий уныло, — что он не может провернуть свою махинацию, не завладев вашей землей, мисс Доув. Насколько я понял, она нужна ему для постройки… эээ… железной дороги.

— Мистер Стрэнек действительно просил меня продать дом, — сказала Фиделити. — И я, конечно, ответила ему так, как ответил бы на моем месте каждый. Мне было больно его разочаровывать. Бедняжка был просто раздавлен, но тем не менее вел себя вежливо.

— Вся эта затея — настоящая катастрофа, — сказал поверенный. — Леса! Долина! — Ему не хватало слов.

— Давайте не будем горевать, пока не грянула беда, — попросила Фиделити. — Если это вас успокоит, мои друзья, скажу без сомнения: глубоко в душе я уверена, что напасть обойдет нас стороной и это прекрасное место останется нетронутым.

Викарий и поверенный, которые знали о Фиделити лишь то, что она молода, необычайно красива и любит Своллоусбат так же сильно, как и они, казалось, несколько утешились, однако продолжали размышлять о том, зачем Стрэнеку понадобилась железная дорога.

На следующий день в десять часов утра мистера Стрэнека проводили в кабинет Фермерского дома. На письменном столе времен королевы Анны лежал договор, передававший собственность Фиделити в его распоряжение.

— Доброе утро, мисс Доув. Вы закончили наше дельце? Очень любезно с вашей стороны. Дайте-ка гляну.

Мистер Стрэнек пробежал глазами по документу. Глаз у него был в этих делах наметанный. Подпись Фиделити Доув, засвидетельствованная викарием и поверенным, передавала в его имущество земли, которым на рынке цена была десять тысяч, а для него и все пятьдесят — и всего за жалкие три тысячи! Повезло же ему наткнуться на эту дурочку!

— Да, думаю, все верно. Осталось лишь получить от вас подтверждение оплаты. Деньги у меня с собой, в банкнотах.

— Я уже все подготовила, — сказала Фиделити, протянув ему расписку.

Стрэнек проверил и расписку, нашел ее подходяще составленной и достал бумажник.

— Раз, два, три, четыре по пять сотен — две тысячи — и еще одна тысяча. Итого — три тысячи. Сумма немаленькая, мисс Доув, но, не будь вы настоящей леди, мне пришлось бы заплатить сотен на пять больше.

— Ах, вы мне льстите, — скромно потупившись, произнесла Фиделити. — Я лишь пытаюсь жить честно и молюсь, чтобы мой пример вдохновил других людей.

— И я тоже, — отозвался мистер Стрэнек. — И я тоже. А, вот еще что. Вы, конечно, поняли из этого документика, — он помахал актом продажи, — что передали мне в немедленное владение, вместе с землей и домом, мебель и прочие пожитки. Так когда вы намереваетесь съезжать? Пару недель я вам дам, но ровно на пятнадцатый день мои люди начнут копать.

— Все уже подготовлено, — ответила Фиделити. — Я покину дом завтра.

К концу недели мистер Стрэнек вывез мебель. К концу месяца дом был взорван динамитом, а рабочие вовсю готовились прокладывать узкоколейку.

Примерно через месяц после того, как Фиделити покинула Своллоусбат с тремя тысячами фунтов мистера Стрэнека в своей глубокой серой сумке, она сидела в приемной своего адвоката, сэра Фрэнка Роутона, и горько плакала. Она плакала две или три минуты. Сэр Фрэнк уже собирался прибегнуть к нюхательной соли, когда Фиделити наконец смогла связно объясниться.

— Фермерский дом! — всхлипнула она. — Мой прекрасный домик в Своллоусбате!

— Да? — спросил сэр Фрэнк, пытаясь разглядеть, на самом ли деле влажны глаза Фиделити: ведь в прошлом его прекрасная клиентка не раз и не два давала ему поводы крепко задуматься. — Что случилось с вашим домом?

— Он разрушен! Его сровняли с землей! Мои милые лужайки разрыты и перекопаны!

Недоверие на лице сэра Фрэнка сменилось испугом. Он попытался выудить из нее подробности, но тщетно. Фиделити не могла — или не хотела — рассказать ничего больше, так ее переполняли чувства. Сэр Фрэнк проводил ее до машины и пообещал немедленно во всем разобраться. А раз уж сэр Фрэнк был адвокатом Фиделити, то, значит, свое дело он знал великолепно.

К ленчу он успел выяснить, что Фиделити продала все свое имущество мистеру Стрэнеку. Извинившись перед адвокатом Стрэнека за доставленное беспокойство, сэр Фрэнк задумался о том, как получилось, что Фиделити забыла упомянуть незначительный факт продажи ею Фермерского дома, всей мебели и пожитков, а также семи акров земли. Намереваясь это выяснить, он направился к телефону.

— Но это ложь! — всхлипнула она. — Я бы ни за что не стала продавать эту собственность. Я ее люблю — в той мере, в какой благочестивый человек может любить собственность.

Сэр Фрэнк издал неопределенный звук.

— Ах, я начинаю понимать! — воскликнула Фиделити. — Вы помните то ограбление? Владенная была среди украденного. Может быть, в этом все дело, как вы думаете?

Сэр Фрэнк так не думал.

— Человек, купивший вашу землю, практически миллионер, — пояснил он. — Он очень богат и не стал бы покупать собственность у кого ни попадя. Тем не менее я попытаюсь разобраться, в чем тут дело. Что-то здесь, несомненно, не так.

Сэр Фрэнк начал с самого очевидного. Адвокат мистера Стрэнека, весьма озадаченный таким оборотом дела, показал сэру Фрэнку договор и расписку Фиделити на три тысячи фунтов.

— Три тысячи фунтов! — вскричал сэр Фрэнк. — Она приобрела собственность за пять, а продать могла за десять в любой день. Это смехотворно…

— Это вне моей компетенции, — ответил адвокат. — Сделку провел мистер Стрэнек лично, от меня потребовалось лишь составить документ. Насколько эта сделка, хм, этична — не моего ума дело. С точки зрения закона она была проведена безупречно. Деньги, насколько я понимаю, были выплачены в банкнотах. Вне всякого сомнения, мой клиент располагает номерами — я их вам предоставлю. Мы выясним, разменяла ли мисс Доув банкноты, и это все решит.

Но это ничего не решило. Наоборот, все стало еще запутанней. Банк Фиделити слыхом не слыхивал ни о каких банкнотах. Номера были проверены и перепроверены в расчетных палатах. Никаких результатов.

— Что ж, подытожим, — сказал сэр Фрэнк адвокату мистера Стрэнека. — Моя клиентка утверждает, что ничего не знает о сделке. Иными словами, она заявляет, что ее подпись на документах — подделка. Позволите ли вы ей взглянуть на них? Могу ли я ее сюда привести?

Фиделити робко согласилась прийти. Когда она прибыла, прекрасная муза в сером и серебряном, мистер Стрэнек оказался тут как тут.

— Ах, мистер Стрэнек! — воскликнула она, завидев его. — Мне сказали, что это вы разрушили мой дом. Скажите мне, что это неправда! Я ни за что не поверю, что это были вы.

— Ни за что не какого вы же сами продали мне и дом и землю! Чем вы теперь недовольны? — бессвязно прорычал Стрэнек.

Фиделити повернулась к сэру Фрэнку и оперлась его руку.

— Я не понимаю, — запнувшись, произнесла она. — Он заявляет, что я продала ему землю. Он что, действительно в это верит?

Сэр Фрэнк потер подбородок. Адвокат мистера Стрэнека посоветовал своему клиенту сесть.

— Послушайте, вы, — произнес Стрэнек, снова обретя дар речи. — Мы дважды встречались у вас дома. Я могу это доказать.

— Но ведь я сама вас приглашала, — сказала Фиделити, — потому что вы заинтересовались нашей Гильдией юных девиц. В первый раз вы выписали нам щедрый чек на покупку пианино, а во второй…

— Да, и этот чек у меня в кармане[28], с вашей подписью на обороте! — выкрикнул Стрэнек. — И я сравнил ее с подписью на документе. Что вы на это скажете?!

Фиделити показали обе подписи. Несколько секунд она переводила взгляд с договора на чек, а потом повернулась к сэру Фрэнку.

— Что же мне делать? — всхлипнула она. — Я не могу сказать, что это подделка. Подпись просто неотличима от моей. Но я ничего не подписывала. Я никогда раньше не видела этот документ.

— Очень хорошо, мисс Доув. Значит, вы объявляете его подделкой? — спросил сэр Фрэнк.

— Боюсь, у меня нет иного выхода, — произнесла Фиделити дрожащим голосом. — Пожалуйста, уведите меня отсюда.

Дальнейшие события развивались быстро. Сперва графологи сфотографировали подписи, сделали по фотографиям слайды и изучили их на экране. Графологов было пятеро, и все они пришли к одному заключению. Подписи Фиделити на договоре и расписке были подделаны. Более того, как это часто бывает при подделке подписи, в обоих случаях подписи были подделаны с конца — злоумышленник начинал с «в» в «Доув».

Затем последовала еще одна встреча, на которой выступил банкир Фиделити. Он проверил чек на пятьдесят фунтов, выданный для покупки пианино, и заключил, что подпись была скопирована именно с него. Подтвердил он свою теорию, указав на едва заметную небрежность в написании «и» — там, где у Фиделити скользнуло перо. Небрежность была тщательно воспроизведена на других двух документах. Тем временем викарий Своллоусбата и поверенный были допрошены и показали, что никаких подписей не заверяли. Подтверждением этих показаний послужили их собственные подписи, которые оказались абсолютно не похожи на те, что стояли в договоре.



Более того, путем, неизвестным мистеру Стрэнеку и его адвокату и чуть менее неизвестным сэру Фрэнку Роутону, газеты каким-то образом прознали о каждой мелочи, касающейся дела, и превратили его в сенсацию. Газеты, конечно, весьма тщательно избегали любых обвинений — но факты говорили сами за себя. Открытое письмо мистера Стрэ-нека к прессе, в котором он заявлял, что заплатил мисс Доув три тысячи фунтов в банкнотах за собственность, стоившую в три раза больше, ничуть ему не помогло. Мистер Стрэнек даже не попытался объяснить, почему, как засвидетельствовал банк, мисс Доув так и не поместила на счет те банкноты, которые он якобы ей передал.

«Где пропавшие банкноты? — вопрошала „Ивнинг рекорд“, осмелевшая больше других газет. — Мистер Стрэнек предоставил прессе их номера, присовокупив к ним просьбу о помощи в розысках. Со своей стороны мы готовы предоставить мистеру Стрэнеку любую помощь, какая ему может понадобиться, — при условии, что кто-то из сотрудников редакции сможет обыскать его лондонский дом».

Угрожая засудить всех за клевету, мистер Стрэнек позволил сотруднику редакции «Ивнинг рекорд» обыскать его лондонский дом. Сотрудник редакции (не без помощи, стоит признать, анонимного телефонного звонка) нашел банкноты на три тысячи за плинтусом в столовой — номера совпали с опубликованными.

После того как эти факты были добавлены к заявлению Скотленд-Ярда о том, что из дома мисс Доув, помимо прочего, была похищена владенная, дело против мистера Стрэнека было готово: его обвиняли в хищении, вовлечении ничего не подозревающего адвоката в махинацию с договором и подделке подписей мисс Доув и двух свидетелей. Никто не верил, что он мог проявить интерес к Гильдии юных девиц, поэтому чек, выданный им на покупку пианино, воспринимался как предлог для получения подписи Фиделити.

После обнаружения банкнот сэру Фрэнку Роутону осторожно намекнули, что мистер Стрэнек, хотя и не признает заявления мисс Доув, готов обсудить вопрос возмещения ущерба, который, как она полагает, был причинен ей его действиями.

Фиделити опоздала на встречу, назначенную в конторе сэра Фрэнка. Когда она вошла, сэр Фрэнк, адвокат Стрэнека и инспектор Рейсон одновременно поднялись. Сам мистер Стрэнек остался сидеть.

Разговор начал адвокат мистера Стрэнека:

— Мадам, мой клиент полагает, что слух о вашем намерении подать в суд…

— Ха! — взорвался мистер Стрэнек. — Кончай болтать! Меня надула эта мошенница! Это я должен подавать на нее в суд!

Присутствующие запротестовали, но рык мистера Стрэнека заглушил их доводы:

— Думаете, я не понимаю, когда меня пытаются подставить?! Кто грабанул сейф?! Да вы сами, вы, мисс Доув, — спросите инспектора. Кто подделал подпись на договоре и расписке?! Вы сами — с чека, который обманом вынудили меня выписать какой-то дурацкой гильдии. Кто подбросил банкноты мне домой?! Один из ваших дружков-грабителей. Спросите инспектора!

— Подобные вопросы инспектору можно было бы задавать, мистер Стрэнек, — вставил слово сэр Фрэнк, — если бы он был свидетелем на суде по делу о заговоре мисс Доув.

— Молчать! Думаете, я сам не знаю? Думаете, она бы сюда заявилась, если бы не знала, что я у нее на крючке? Что в суде мне пришьют фальсификацию документов, грабеж и еще пару статеек? А против инспектора я ничего не имею, это он мне глаза и раскрыл — но в суде мне делать нечего. Придется просто сидеть и слушать, во что мне вся эта история обойдется.

Фиделити посмотрела глазами милосердного, всепрощающего ангела на человека, который хотел отнять у жителей Своллоусбата дома и уничтожить дивную красоту этого места в угоду своей алчности. Потом она промокнула уголки глаз кружевным платочком и надломленным голосом произнесла:

— Сэр Фрэнк, вы могли бы оградить меня от этих оскорблений. Зачем вы позволили мне сюда прийти? Но — ах! — как же мне больно за этого несчастного человека.

— Лицедейство! — завопил Стрэнек, а потом, когда Фиделити направилась к двери, торопливо добавил: — Что вы намерены делать, мисс Доув?

— Я ничего не могу поделать. Полиция и так уже здесь. — Она слегка кивнула Рейсону. — Я ничего не знаю о законе — но уверена, что никак не смогу отвести от вас руку Справедливости. Разве не так, сэр Фрэнк?

— Думаю, сэр Фрэнк поддержит меня, — произнес адвокат мистера Стрэнека, — если я скажу, что сейчас все дело зависит от вашего взгляда на происшедшее, мисс Доув. Если вы готовы принять заверения моего клиента, что он никоим образом не причастен к случившемуся — и очернен невероятным, но ужасным стечением обстоятельств…

— Но, мистер Уорн, — произнесла Фиделити пылко, — верит ли он сам, в глубине души, в то, что говорит?

Сэр Фрэнк обменялся взглядом с Рейсоном. Оба мужчины, пожав плечами, отвели глаза.

— Что ж, тогда вот что я скажу, — процедил Стрэнек. — Я всему виной. Я был небрежен. Я купил владенную у грабителей, уверивших меня, что ваша подпись подлинна. Мне стоило предпринять шаги и удостовериться, что это так, но я бездействовал. Я приказал снести ваш дом. Я искренне молю вас о прощении и прошу позволить возместить нанесенный ущерб.

Мистер Стрэнек говорил с ядовитой иронией — было ясно, что он не верит ни единому своему слову.

— Это меняет дело, не так ли, сэр Фрэнк? — спросила Фиделити. — Я не желаю быть причиной чужих страданий. Мы не должны отворачиваться от тех, кто искренне раскаялся.

— Мой клиент предлагает десять тысяч фунтов, — сказал адвокат.

— Это — примерная рыночная цена собственности, — отозвался сэр Фрэнк, успевший прийти в себя. — А как же моральный ущерб?

— Моральный ущерб, — произнесла Фиделити с видом кроткой доброжелательности, который показался Рейгану весьма знакомым. — Об этом я и не думала. Как можно возместить моральный ущерб от уничтожения красоты? Ах, от этого не откупиться простыми деньгами, мистер Стрэнек. Красоту можно компенсировать лишь красотой. Способны ли вы на это, мистер Стрэнек?

— О да, я способен. Я готов отдать вам весь Своллоусбат с потрохами — леса, дома, гостиницы и все остальное, если пожелаете! — ответил мистер Стрэнек, подчеркнув бездонность своей иронии невероятно громким хохотом.

— Да, это было бы настоящее раскаяние, — сказала Фиделити с одухотворенной улыбкой. — Я принимаю ваше предложение…

— Что?! Вы что, приняли это всерьез? — проревел мистер Стрэнек, подпрыгнув на стуле.

— Вы шутили на такую тему? — произнесла Фиделити.

Каждое ее слово прозвучало упреком.

— Разумеется, шутил — если это можно назвать шуткой! Неужели вы думаете, что я настолько глуп…

— Вы шутили, — вздохнула Фиделити. — У вас каменное сердце, мистер Стрэнек, а слова о раскаянии — коварная ложь. Я больше не в силах вам помочь. Инспектор Рейсон, исполните свой долг.

— Я опять пошутил, — слабым фальцетом произнес мистер Стрэнек. — То есть весь Своллоусбат — целиком — ваш.

— Я не понимаю вашего юмора, мистер Стрэнек, — сказала Фиделити. — Но не смею судить странности ближнего. Если вы искренни, сэр Фрэнк Роутон организует но-та-ри-аль-ную передачу прав, если это так называется.

— О да, так и называется, — простонал мистер Стрэнек.

Фиделити печально покачала головой, глядя на него, и покинула комнату.

Мистер Стрэнек расстегнул жилет. Рейсон, сэр Фрэнк и мистер Уорн смотрели на него с тревогой, но Стрэнек заговорил спокойно — быть может, даже благоговейно.

— Я снимаю перед этой женщиной шляпу, — сказал он. — Такая красота — простыми деньгами тут не откупишься. Простыми деньгами я заплатил тридцать пять тысяч за Своллоусбат. В простых деньгах те две гостиницы, которыми она теперь владеет, приносят годовой доход в восемь тысяч триста фунтов. Цена аренды…

Голос мистера Стрэнека печально задрожал и стих.


Г. К. Бейли

Перевод и вступление Лидии Хесед



ГЕНРИ БЕЙЛИ — невысокий господин в строгом костюме, хозяин небольшого дома в Северном Уэльсе, увлеченный садовод и страстный коллекционер почтовых открыток. В период между войнами он был главным детективным писателем Великобритании, затмевавшим признанных классиков жанра, таких как Агата Кристи и Дороти Сэйерс. Самые строгие критики тех лет — Эллери Куин и Говард Хэйкрафт — единодушно признавали его королем английского детектива. «Его рассказы действуют как удар током: вы находитесь в постоянном напряжении, и с каждым новым поворотом сюжета сквозь вас будто проходит электрический разряд», — так пишет о Бейли в 1940 году газета «Таймс».

Генри Кристофер Бейли родился в Лондоне в 1878 году. Как и многие члены английского Детективного клуба, он с отличием окончил Оксфорд (колледж Корпус-Кристи), после чего устроился корреспондентом в «Дейли телеграф», где проработал более сорока лет, часть из них — бок о бок со своим не менее известным современником Э. К. Бентли. Виртуозно совмещая написание ежедневных журнальных обзоров и детективных историй, Бейли прославился как один из самых плодовитых авторов своего времени: при жизни он опубликовал 107 рассказов и 29 романов, значительная часть которых была включена практически во все антологии английской прозы первой половины XX века.



В 1908 году Бейли женился на Лидии Гест, у них родились две дочери. Большую часть жизни семья прожила в Лондоне (лишь в поздние годы Бейли с женой смогли осуществить свою давнюю мечту — уехать в Северный Уэльс и жить на море).

Бейли-писатель начинал не с детективов, а с коротких очерков, которые он делал на фронте, будучи военным корреспондентом, однако именно истории о Реджи Фортуне принесли ему известность. В период с 1920 по 1940 год Бейли написал двенадцать сборников о похождениях своего героя, в каждый из которых вошло по пять-шесть рассказов. Кроме того, Бейли писал исторические романы.

Бейли успешно пополнил галерею детективных персонажей, подарив читателям Реджи Фортуна — искусного врача, знатока древностей, ученого с блестящей интуицией — и его антипода Джошуа Кланка — профессионального юриста, практичного и хваткого дельца и одновременно любителя церковного пения.

Начиная с «Чаепития у эрцгерцога», написанного в 1919 году, Реджи Фортун стал любимым персонажем читающей публики. Как и Шерлок Холмс, Реджи — сыщик-любитель, однако он охотно сотрудничает с полицией. Как и Джон Торндайк, персонаж Ричарда Фримана, он врач и ученый, не упускающий ни одной детали. Бейли наделил своего героя собственными чертами, передав ему любовь к садоводству, коллекционированию насекомых и интерес к редким книгам. И наконец, Реджи Фортун не лишен интуиции — любое запутанное расследование неизменно увенчивается неожиданным успехом.

«ДЛИННЫЙ курган», вошедший в третий сборник похождений Реджи «Злоключения мистера Фортуна», — один из лучших образцов творчества писателя. Действуя вопреки всякой логике, Реджинальд Фортун в очередной раз мастерски раскрывает преступление, еще раз подтверждая любимый принцип своего создателя: «Главное правило состоит в том, что правил не существует».

© Л. Хесед, перевод на русский язык и вступление, 2011



Г. К. Бейли
Длинный курган

Мистер Реджинальд Фортун вернулся из зоопарка в глубокой задумчивости. Его вызывали на дознание в связи со смертью лемура Зулейки — происшествием загадочным и печальным.

Он велел подавать чай, но вместо этого ему принесли визитную карточку. Некая мисс Изабелла Вудолл, не указавшая своего адреса, желала получить консультацию: она ждала уже полчаса. Мистер Фортун вздохнул и направился в приемную.

Когда он вошел, мисс Вудолл встала. Это оказалась крупная светловолосая женщина в простом темном платье; она была уже немолода, однако сумела сохранить неброскую красоту.

— Мистер Фортун? — произнесла она с приятной застенчивой улыбкой.

— Он самый. Вы, вероятно, не знали, но сейчас я не занимаюсь врачебной практикой.

— Но мне нужна вовсе не медицинская консультация. Я пришла к вам не как пациентка, мистер Фортун.

Я не больна по крайней мере, надеюсь. Я хочу посоветоваться с вами по поводу одной загадки.

— Нет-нет, мисс Вудолл, я не разгадываю загадки, разве что изредка помогаю полиции.

— В полиции и знать ничего не хотят, только смеются надо мной, — сказала она, комкая в руках платок. — Я так страшно волнуюсь, мистер Фортун, просто не знаю, что делать. — В ее больших глазах читался испуг. — Не могли бы вы выслушать меня?

Реджинальд Фортун решил, что мог бы: посетительница была миловидна. Он открыл дверь кабинета.

— Я секретарша мистера Ларкина, — объяснила она. — Мистер Джозеф Ларкин — вы, вероятно, слышали о нем?

— Антиквар? — пробормотал Реджи.

— Археолог, — сухо поправила его мисс Вудолл. — Это самый авторитетный в Англии специалист по каменному веку. Он живет в усадьбе Рестхарроу на окраинах Дорсетшира, на границе с заповедником Нью-Форест в округе Сток-Аббас. — Как она и ожидала, Реджи тут же сделал себе пометку. — Там я и работаю, но в последнее время моя жизнь стала невыносима. — Ее голос зазвенел. — Кажется, кто-то хочет от меня избавиться.

— Понятно. А теперь начнем с начала. Вы давно работаете у мистера Ларкина?

— Более полугода.

— И раньше жизнь не была невыносимой?

Она удивленно посмотрела на него.

— Что вы, конечно нет. Ничего подобного со мной до сих пор не происходило. Мистер Фортун, вы ведь не думаете, что это делает сам мистер Ларкин?

— Я еще не начал думать, — ответил Реджи. — Итак, вы тихо безбедно жили до тех пор, пока не стали секретаршей мистера Ларкина. Что же случилось потом?

— Сначала, пока мы жили в Лондоне, все было абсолютно спокойно. Весной мистер Ларкин уехал к себе в Сток-Аббас. Это чудесное место: вересковые поля в окружении холмов. Мистер Ларкин давно хотел заняться изучением доисторических памятников, которые сохранились в тех местах: там множество древних развалин и захоронений.

— Да-да, несколько длинных курганов.

Мисс Вудолл сжала руки и вся подалась вперед.

— Вот именно, мистер Фортун, — тихо, но с воодушевлением произнесла она. — Мистер Ларкин собирается раскопать курган в Сток-Аббасе. Вы ведь слышали об этом?

— Боюсь, что нет, — ответил с улыбкой Реджи. — До сих пор мистер Ларкин не привлекал моего внимания.

Мисс Вудолл откинулась на спинку стула.

— Да будьте же вы хоть чуточку серьезней! — в раздражении воскликнула она. — Вы говорите прямо как эти безмозглые полицейские, они только смеются надо мной, как над полоумной! Но ведь то, что происходит, — это ужасно, мистер Фортун!

— Может быть, вы расскажете, в чем дело? — в очередной раз предложил Реджи.

— Это трудно объяснить. — Мисс Вудолл отвела взгляд. Она оправила на груди платье и продолжила: — Понимаете, я не могу точно сказать, что происходит, но мне кажется, кто-то желает мне зла, кто-то хочет мне навредить. За мной следят, мистер Фортун, меня преследуют, куда бы я ни шла.

Реджи вздохнул. Такие жалобы часто приходится выслушивать терпеливым докторам и недоверчивым полицейским.

— Кто вас преследует? — устало спросил он.

— Не знаю, но я уверена, что кто-то за мной наблюдает! За мной все время следят!

— Зачем кому-то следить за вами, мисс Вудолл?

— Вот именно это я и хочу узнать! — Она вновь сорвалась на крик. — Он преследует меня, мистер Фортун. Я слышала его. Я видела его тень.

— Так вы уверены, что это мужчина? — заметил с улыбкой Реджи.

— Вы мне не верите? — Мисс Вудолл начала сердиться. — Это еще не все. Если я иду куда-нибудь одна, то непременно нахожу на дороге мертвых птиц и зверей.

— Неужели? — Реджи подался вперед.

Ей казалось, что он все еще смеется над ней.

— Да, именно так. Мне уже подбрасывали двух ворон, еще какую-то птицу, кажется сойку, и мертвую ласку. Это невыносимо! — произнесла она и вздрогнула.

— Повышенная смертность среди животных в Сток-Аббасе, — пробормотал Реджи. — От чего они умерли, мисс Вудолл?

— Господи, откуда я знаю? Они мне везде попадаются, совсем мертвые!

— Да, это очень интересно, — заметил Реджи.

— Мне страшно, мистер Фортун. Что все это значит?

— Я бы и сам хотел знать, — сказал Реджи и добавил: — Я займусь вашим делом, мисс Вудолл.

— Вы? Сами? Как же я вам благодарна! Если бы вы только смогли мне помочь! Я так хочу, чтобы все скорее прояснилось! — Она продолжала горячо его благодарить, одновременно роясь в сумочке. — Не знаю, сколько я вам должна, мистер Фортун.

— Нисколько, мисс Вудолл.

Отделавшись от нее, Реджи принялся искать в справочнике имя мистера Ларкина.

«Любопытно», — подумал он и вновь велел подавать чай.

На следующий день Реджи отправился на ленч в один из своих любимых клубов — туда, где знают толк в селедке. Там его заметил начальник Департамента уголовных расследований и подсел к нему за столик. Оба ценили простые радости жизни и потому немедленно углубились в дискуссию о том, следует ли мариновать селедку с гвоздикой или без.

— Реджинальд! — воскликнул наконец достопочтенный Сидней Ломас. — Я так увлекся нашей беседой, что совершенно забыл, о чем хотел с вами поговорить. Мне сегодня попалась редкая птица — некий Джозеф Ларкин, археолог. Он сказал, что…

— Он сказал, — прервал его Реджи, — что собирается раскапывать длинный курган в Сток-Аббасе, что какой-то враг научного прогресса ему в этом мешает, что его никто не любит и что непонятно, куда смотрит полиция? Я прав, сэр?

— Как вы догадались, Реджинальд? Что это: телепатия или подсказки с того света?

Реджи усмехнулся:

— «Краткий путеводитель по тому свету» под редакцией Реджинальда Фортуна. Нет, Ломас, друг мой. Никаких фокусов. Белокурая Изабелла поведала мне о своих страданиях.

— Это мисс Вудолл, секретарша? Так она у вас была? Старик ничего об этом не говорил.

— А белокурая Изабелла не говорила, что Джозеф пошел к вам.



Они переглянулись.

— Какое странное недоверие друг к другу, — заметил Ломас.

— Да, любопытно. Ну так что же рассказал вам Джозеф? За ним следят, если он идет куда-нибудь один? Ему подбрасывают на дорогу мертвых зверей и птиц?


— Нет, их приберегли для мисс Вудолл. Старика преследуют, и по ночам он слышит странные звуки. Он совершенно уверен, что они раздаются снаружи.

— Изабелла ничего не говорила про звуки, — пробормотал Реджи.

— Джозеф говорит, она их не слышала, а он не хочет ее волновать: она и так достаточно напугана. Кажется, он сходит с ума по своей секретарше — и в этом его беда. Что вы, кстати, о ней думаете?

— Ей страшно, хотя на трусиху она не похожа. Все это очень странно.

— А по-моему, все просто, — заявил в ответ Ломас, пожимая плечами. — Старик едет в эту глушь, чтобы раскопать старую могилу, местным жителям это не нравится, вот они и выдумывают всякие трюки, чтобы запугать его. По крайней мере, так думает тамошняя полиция. Я звонил туда сегодня.

— И полиция, конечно, не хочет идти против своих из-за двух чужаков.

— Их можно понять, — улыбнулся Ломас. — Боюсь, нам здесь делать нечего.

— Интересно все-таки, почему он пошел к вам, а она — ко мне?

— Друг мой! Они оба напуганы, хотят это друг от друга скрыть, и каждый ищет помощи в одиночку.

— Да, это очень похоже на правду. Вы что-нибудь знаете о них?

— Джозеф — человек со средствами. Изабелла пришла к нему полгода назад. По его словам, она настоящий знаток своего дела! У нее классическое образование! Для его работы это просто находка, одна на тысячу.

Реджи улыбнулся:

— Для его работы! Друг мой, нет у него никакой работы! Он просто сумасброд, хватается то за одно, то за другое. На что ему сдался именно этот длинный курган? Почему Изабелла так боится преследований? Она ведь вовсе не трусиха и не дура!

— Не понимаю, к чему вы клоните, Реджинальд, — сказал, нахмурившись, Ломас.

— Я сам не понимаю, и это меня беспокоит. Я хочу съездить завтра в Сток-Аббас. Со мной поедет Андервуд.

— Так что у вас все-таки на уме? — спросил Ломас.

— Все не так просто, как кажется.

На следующее утро Реджинальд заехал на своей машине за сержантом Андервудом и вместе с этим стражем порядка отправился в сторону Саутгемптона. Сержант Андервуд, похожий внешне на прилежного наивного студента, полулежал, откинувшись на сиденье, и наслаждался скоростью и гудением мощного мотора. Реджи изучал крупномасштабную топографическую карту. Они как раз подъезжали к Бэгшоту, когда Реджи отложил в сторону карту и спросил:

— Как вы думаете, мой мальчик, вам понравится эта работа?

— Мне нравится работать под вашим руководством, мистер Фортун. Однако я не совсем понимаю, что должен делать.

— Вы будете ловить бабочек. Вы — перспективный молодой энтомолог, который охотится за редкими видами в окрестностях Нью-Фореста. — Далее последовала импровизированная лекция об английских бабочках и мотыльках. — «Краткий курс энтомологии под редакцией Реджинальда Фортуна». Вопросы есть?

Сержант Андервуд вздохнул. Напряженная работа мысли отразилась на его безмятежном лице.

— Нет, сэр да, сэр Мистер Ломас говорил что-то о длинном кургане. Я не знаю толком, что такое длинный курган, но при чем здесь бабочки?

— Ни при чем. Длинный курган — это насыпь над древней могилой. Возрастом в несколько тысяч лет. — Реджи вновь открыл топографическую карту. — Вот наш длинный курган. Мистер Ларкин и мисс Вудолл, которые живут в этом доме, хотят раскопать его. И там творится что-то странное. Вы снимете комнату в какой-нибудь гостинице поблизости, но не слишком близко, будете следить за курганом, следить за ними, следить за всем, что движется, — и не забывайте ловить бабочек.

В Саутгемптоне Реджи купил сержанту полный набор для ловли бабочек и посадил его на поезд, предоставив ему самостоятельно добираться до Сток-Аббаса. Машина, проехав через зеленые луга Нью-Фореста, оказалась среди вересковых пустошей.

Был пасмурный день: воздух над полями казался сизым, темные волны вереска сливались с черной землей, лес вдалеке был бесцветным, а очертания меловых холмов на севере терялись в тумане. Мистер Фортун попросил остановить машину и осмотрелся. Серый дым поднимался из труб невидимых домов, укрывшихся в низине. Вокруг, насколько хватало взгляда, не было ни людей, ни жилья. Не было видно даже скота. Лишь летали мухи и бабочки, да еще слышались в тяжелом воздухе стрекот кузнечиков и жужжание пчел.

— Пустынно, правда, Сэм? — сказал мистер Фортун и вышел из машины.

— Да, не то что в Лондоне, — ответил шофер.

Мистер Фортун заметил тропу, которая шла сквозь вересковое поле. Идти по ней было тяжело: она была настолько вытоптана, что скорее напоминала глубокую канаву. Раньше по ней, видимо, часто ходили, но теперь она почти совсем заросла. Тропа вела мимо серой лачуги, скрытой в зарослях вереска: неподалеку от дома стоял на привязи лохматый ослик, а рядом копошились в песке несколько старых бойцовых петухов. Вересковая крыша местами прохудилась, обнажились деревянные прутья, маленькие окошки были не занавешены.

Тропа вела к крутому холму. Мистер Фортун, не будучи любителем пеших прогулок, тяжело вздохнул и начал подниматься наверх. На одном из склонов холма он заметил длинный глубокий след, похожий на шрам. Подойдя ближе, Реджи увидел двойной ров и старый крепостной вал. Он перелез через него и вышел на плоскую вершину холма. Отсюда начинался длинный курган Сток-Аббаса.

Ни мистер Джозеф Ларкин, ни кто-либо другой еще не вел здесь раскопки. Курган был сплошь покрыт вереском и можжевельником. Посеревший от времени дерн долгие годы никто не поднимал. Реджи смотрел на вересковую пустошь, простиравшуюся на тысячи миль до горизонта, и не видел ни души. Правда, ему удалось увидеть кролика, который бежал к своей норе. Реджи пошел в ту сторону и стал спускаться по склону. Неподалеку он увидел человека, который вязал из вереска небольшие веники и был настолько поглощен своим занятием, что не замечал ничего вокруг.

— Добрый день, — сказал мистер Фортун, остановившись. — Не подскажете, как называется место там, наверху?

Человек распрямил согнутую спину, поднял голову, казавшуюся слишком большой для его маленького тела, и Реджи увидел перед собой смуглое широкоскулое безбородое лицо. Взгляд у незнакомца был как у затравленного зверя.

— Не знаете, что это такое наверху? — вновь спросил Реджи.

— Драконий холм это, Драконий холм! — выкрикнул тот, схватил веники и нырнул в кусты. У него были широкие плечи и короткие ноги, однако бежал он с потрясающей скоростью.

Мистер Фортун поплелся обратно. Он сел в машину и поехал к мистеру Джозефу Ларкину, чей особняк, обсаженный кустами рододендронов, стоял вдали от деревни и напоминал плоскую коробку из красного кирпича. Мистера Ларкина не было дома. Впрочем, как и мисс Вудолл.

Безлико обставленная гостиная производила унылое впечатление. Здесь не было ни одной книги, кроме «Потерянного рая» с иллюстрациями Постава Доре. Мистер Фортун поежился и принялся было расхаживать по комнате, как вдруг заметил на письменном столе каталог букиниста.

Мистер Ларкин демонстрировал странный вкус в отношении книг. Он отмечал самые разные вещи. Среди прочего здесь был сборник чьих-то проповедей, детская книжка с картинками, «Бережливость» Смайлза[29], история авиации, а также кое-что из Исаака Уолтона[30]. Книги были помечены особым образом: одна из букв в названии была подчеркнута. Реджи задумался: подчеркнутые буквы образовывали сочетание SKUTHAI. Возможно, в каталоге были и еще такие же выделенные буквы. Тут с улицы послышались голоса, и Реджи положил каталог на место.

В комнату вошел круглолицый пожилой господин, сияя улыбкой.

— Мистер Реджинальд Фортун? Не думал, что буду иметь удовольствие…

— Вы обращались в Скотленд-Ярд, мистер Ларкин?

— Ах, вы от мистера Ломаса? Это очень, действительно очень любезно с вашей стороны! — Его розовощекое лицо еще шире расплылось в улыбке. — Идемте в кабинет, и я вам все расскажу.

Рассказывал он долго, однако ничего нового не сказал. Как раз на середине его монолога в комнату торопливо вошла мисс Вудолл.

— Мистер Фортун! Вы сами приехали к нам — вы так добры, — сказала она, пожимая руку Реджи и одновременно посылая улыбку Джозефу.

Улыбка пришлась очень кстати: мистер Ларкин явно был в замешательстве.

— Моя дорогая, разве вы знакомы с мистером Фортуной? — спросил он, нахмурившись.

— Я слышала, что он выдающийся специалист, и обратилась к нему по поводу этой невыносимой ситуации.

— Но, дитя мое, вы ничего мне об этом не сказали.

— Я не хотела беспокоить вас, мистер Ларкин, — ответила она и дотронулась до его плеча.

— Конечно, конечно. Однако вам не следовало этого делать, право же, дорогая. Предоставьте все мне.

— Вы так добры, — прощебетала она.

— Я уже все устроил, — проворковал в ответ мистер Ларкин. — Я начал с истоков, в нашем случае это мистер Сидней Ломас. А вот и наш эксперт. — Тут он лучезарно улыбнулся Реджи. — Теперь, полагаю, вы все знаете, мистер Фортун.

— Не совсем, — пробормотал Реджи. — Почему вас интересует именно этот курган, мистер Ларкин?

Мистер Ларкин принялся объяснять. Это тянулось очень долго. Реджи узнал, что финикийцы жили везде и придумали все еще до начала времен. Мистер Ларкин посвятил всю жизнь тому, чтобы это доказать. Его теорию подтверждали многие доисторические памятники в разных странах. Он приехал в Сток-Аббас для того, чтобы дописать свою великую книгу «Происхождение мира», и обнаружил великолепный курган буквально у себя на пороге. Мисс Вудолл очень удачно посоветовала ему…

— Мистер Ларкин, боюсь, что вовсе не я подала вам эту идею, — возразила она с улыбкой. — Я не такой специалист, чтобы давать советы.

— Ну что вы, моя дорогая, вы очень способная помощница. Мы решили, что, как только книга будет закончена, мы примемся за раскопки Драконьего холма, мистер Фортун!

— С этого и начались ваши проблемы, — пробурчал Реджи себе под нос. — У вас были какие-нибудь особые причины, чтобы поселиться в Сток-Аббасе?

Мистер Ларкин посмотрел на мисс Вудолл.

— Я я не знаю. Из всех домов, которые вы осматривали, этот показался вам наиболее подходящим, не так ли, дорогая?

— Да, самым подходящим. Видите ли, мистеру Ларкину для работы необходим покой.

— А здесь царит такая чудесная тишина, моя дорогая, — промурлыкал он ей в ответ, чем несколько смутил Реджи.

— Волшебная тишина!.. Если бы только мистер Фортун сумел положить конец этим безобразиям! Надеюсь, вы останетесь у нас, мистер Фортун?

Спать в Рестхарроу ложились рано. Около полуночи мистер Фортун, который только-только начал засыпать, проснулся от странного звука, похожего на завывание ветра во время урагана. Но никакого урагана не было. Он подошел к окну. Луна вышла из-за туч, но, кроме темных зарослей рододендрона, не было видно ничего. Раздался тихий стук в дверь — и в комнату вошел мистер Ларкин. В руках он держал зажженную свечу, которая освещала его бледное лицо.

— Этот звук, мистер Фортун, — сказал он, — что это может быть?

— Вот и мне интересно. Мисс Вудолл спит в другом крыле?

— Да. Не думаю, чтобы ей было слышно. Звук то появляется, то исчезает. То перестанет, то опять начнется — и так полчаса. Крайне неприятно. Что же это такое, мистер Фортун?

— Я бы и сам хотел знать, — пробормотал Реджи.

Они стояли и прислушивались, дрожа от холода, а когда наконец все затихло, Реджи с трудом уговорил мистера Ларкина вернуться к себе в комнату и лечь в постель.

Реджи встал рано. Он видел, как принесли почту и мистер Ларкин с мисс Вудолл уже ждали ее. Мистер Ларкин игриво отобрал у мисс Вудолл все письма и стал их перебирать, приговаривая: «Ведь я же должен следить за вашей перепиской, моя дорогая». Реджи показалось, что пожилой джентльмен очень ревниво относится к своей белокурой секретарше. Однако из всей почты ей был адресован только книжный каталог.

После завтрака оба закрылись в кабинете и погрузились в работу. Мистер Фортун отправился на прогулку и встретил по дороге сержанта Андервуда, который преследовал в поле бабочку-капустницу. Он ожесточенно размахивал сачком.

— Эта битва за вами! — произнес, улыбаясь, мистер Фортун. — Какой свирепый вид! Друг мой, не будьте так жестоки! Обойдемся без кровопролития!

Сержант Андервуд вытащил сачок из зарослей ежевики и вытер пот со лба.

— Да я никак не могу поймать этих тварей, — возразил он.

— Не важно. Видно, что вы увлечены работой! Приглядывайте вон за той лачугой там, в ущелье, я хочу знать, кто оттуда выйдет и что будет делать.

После ленча мистер Ларкин и мисс Вудолл решили отдохнуть от своих занятий. Он удалился к себе в спальню, а она решила посидеть в саду. Реджи вышел на улицу. На западной стороне Рестхарроу в изобилии росли липы и вязы, которые защищали дом от ветра. Реджи забрался на один из вязов так, чтобы полностью скрыться в листве. Он увидел, как мисс Вудолл покинула сад и направилась куда-то одна. Она свернула на тропинку, которая шла через вересковое поле. Реджи достал из кармана бинокль. Она остановилась, оглянулась вокруг и присела. Реджи видел только ее спину, однако он сумел разглядеть, что она склонилась над каким-то листком бумаги. Вдруг поблизости возникла чья-то черная фигура, неизвестный подошел к самой тропе, а затем бросился назад и нырнул обратно в кусты. Мисс Вудолл поднялась и пошла, постепенно ускоряя шаг. Реджинальд продолжал следить за ней в бинокль. Она шла в сторону деревни и вскоре исчезла из виду.

Реджи спустился на землю и пошел навстречу мисс Вудолл, которая уже возвращалась к дому.

— Вы гуляете одна? Смелый поступок!

— Вы так думаете? Знаете, что я нашла на дороге?

— Да, я видел: мертвого горностая.

— Это невыносимо! Что это может означать, мистер Фортун?

— Не стоит об этом беспокоиться, — ответил Реджи и пошел дальше. Он заметил порхающий над кустами сачок.

— Все это очень подозрительно, сэр, — заявил ему при встрече сержант Андервуд. — Из хижины вышел какой-то коротышка, с виду похожий на цыгана, и принялся бродить в этих кустах. Такое ощущение, будто он проверял ловушки, поставленные на зверя. Он забрал добычу и сел вязать веники. Когда женщина вышла из дома, он подбросил зверька на тропу и убежал. Очень подозрительно.

— Ничего особенного, — уныло ответил Реджи. — Впрочем, лучше разобраться с этим типом. Отправляйтесь-ка в гостиницу, друг мой, вам не помешает хорошенько подкрепиться и выспаться. Как только стемнеет, подходите к хижине — вы мне понадобитесь.

Вскоре после ужина Реджи, сказавшись усталым, отправился к себе в комнату. Он выкурил сигару, дождался, пока все лягут спать, надел пижаму и туфли на резиновой подошве и, стараясь действовать как можно незаметнее, вылез из окна. Он притаился в кустах рододендрона. Была тихая ясная ночь. Реджи мог видеть далеко перед собой, ему был слышен малейший шорох. Вдруг в абсолютной тишине за изгородью раздался звук, похожий одновременно на рев и свист. Мистер Фортун стал, как ему казалось, неслышно подкрадываться. Краем глаза он увидел невысокого человека, который крутил в руках веревку с каким-то грузом на конце. Внезапно звук стих, и человек сорвался с места. Мистер Фортун бросился в погоню, однако он никогда не был силен в беге. Незнакомец сразу оставил его далеко позади и вскоре исчез в зарослях. Реджи потрусил к хижине и, добравшись до нее, негромко свистнул.

Он обнаружил сержанта Андервуда, который подмял под себя сопротивляющегося коротышку.

— Я полицейский, ясно? — говорил Андервуд. — Поэтому веди себя смирно, не то пожалеешь.

Реджи осветил фонарем широкое смуглое лицо вязальщика веников и сделал Андервуду знак отпустить его.

— Ты доставил нам много хлопот, — печально произнес он. — Почему ты беспокоишь леди? Ей не больно-то нравятся дохлые горностаи.

— Не ихнее это место, — мрачно ответил тот. — Пусть к себе уходют.

— Да и пожилого джентльмена изводишь этими дикими звуками. Так дело не пойдет.

— Они тоже пусть совсем уходют.

Тут не ихнее все…

— Но они ведут себя очень тихо и не причиняют никому вреда…

— Тьфу! Очень даже причиняют, сударь. Они хотят копать Драконье логово! Негоже это, сударь!

— Но ведь ничего не случится, если они посмотрят, что там, в старом кургане.

— Ну, Джайлзу-то ничего не будет. Джайлз тут жил еще до них до всех, все наши жили здесь десять тысяч лет назад и еще раньше! Джайлз останется и тогда, когда их и след простынет. Никогда не суй нос в Драконье логово — там смерть, сударь.

— Разве на твоей памяти кто-нибудь от этого умер? — спросил Реджи.

— На моей памяти — нет, но смерть там живет, это точно. Скажите им, сударь, пусть уходют отсюда и ничего тут не трогают.

— Друг мой, они не причинят тебе никакого вреда. И ты не досаждай им’ Больше никаких шуток, Джайлз, иначе нам придется посадить тебя за решетку.

Коротышка обхватил руками колени и запричитал:

— Не трогайте бедного Джайлза! Мы с родичами тут всегда жили! Джайлз закон уважает!

— Вот именно, что не уважаешь — охотишься на этих двух бедолаг. За это тебе самое место в тюрьме — ты и так причинил массу неприятностей, и если подобное повторится, тебя запрут в маленькой тесной камере — и больше никаких прогулок.

— Нет, сударь, вы же не обидите бедного Джайлза!

— Не обижу, если ты будешь хорошо себя вести. Я все про тебя знаю. Если у господ из Рестхарроу вновь будут неприятности, Джайлз попадет за решетку.

Коротышка тяжело вздохнул:

— Драконье логово отомстит им за Джайлза.

— Не забудь, что я тебе сказал. Кстати, где та штука, которой ты так гудел?

В ответ коротышка ухмыльнулся и вытащил из кармана изогнутую деревяшку со шнуром на конце. Он стал крутить ею над головой, раздался звук, похожий на свист ветра во время бури.

Мистер Фортун так же, через окно, вернулся к себе в спальню и заснул сном праведника. На следующее утро он спустился к завтраку, когда хозяева уже вставали из-за стола.

— Прошу прощения! — сказал он. — Я провел беспокойную ночь.

В ответ мисс Вудолл выразила надежду на то, что его не потревожили.

— Не потревожили — заинтриговали.

Мистер Ларкин проявил крайнее любопытство: он предположил, что Реджи ходил куда-то ночью.

— Вы были ночью на вересковой пустоши? — Мисс Вудолл вздрогнула. — Я бы ни за что туда не пошла!

На это мистер Фортун заметил, принимаясь уже за третье по счету яйцо:

— А зачем вам туда идти? Впрочем, больше никто не будет вам досаждать. Мисс Вудолл, человек, который все это устраивал, впредь не будет вас беспокоить.

— Кто же это был? — спросила она с нетерпением…

— Да не важно. Всего лишь один из местных жителей, набитый суевериями. Он считал, что раскапывать старый курган опасно, и решил вас припугнуть. Однако я сам припугнул его так, что он быстро все понял. Я думаю, стоит его простить, он больше вас не потревожит. Можете смело забыть о нем и приступить к раскопкам.

— Это потрясающе, просто потрясающе! — тут же затрещал мистер Ларкин. — Как замечательно вы разгадали эту загадку! И как быстро! — Он продолжал рассыпаться в благодарностях.

— Вы уверены, мистер Фортун? — спросила мисс Вудолл.

— Вам нечего больше бояться, мисс.

— Чудесно! — произнесла она с улыбкой. — Вы не представляете себе, какое это облегчение!

Мистер Ларкин с головой погрузился в планы раскопок. По его словам, старик Уайт пообещал предоставить ему рабочих, пока не начался сбор урожая. Медлить нельзя — необходимо как можно скорее с ним увидеться. Почему бы не сегодня утром? Мистер Фортун, разумеется, останется понаблюдать за ходом раскопок — ведь это так интересно. Мистер Фортун покачал головой, но выразил надежду на то, что когда-нибудь ему позволят вернуться и посмотреть на находки.

— Мистер Фортун, я ловлю вас на слове! — воскликнул мистер Ларкин. — Мы будем ждать вас, не так ли, дорогая?

— Конечно, — отозвалась мисс Вудолл.

После завтрака они вдвоем отправились к старику Уайту — казалось, мистер Ларкин был не способен делать что-либо самостоятельно. Реджи остался дома дожидаться машины. Он расхаживал по кабинету. Все было тщательно убрано, все, кроме книг, было под замком.

«Какая предусмотрительность», — подумал Реджи и заглянул в мусорную корзину. В ней лежала скомканная брошюрка. Это был букинистический каталог. Реджи вытащил его из корзины и развернул. В названиях некоторых книг были подчеркнуты буквы. Реджи пробежался глазами по страницам и сумел прочесть: TAPHONOIGEIN. В тот же миг с улицы послышался гудок автомобиля. Реджи бросил каталог обратно в корзину и поспешил выйти из кабинета, как только зазвонил дверной колокольчик. Когда горничная пришла сообщить ему, что машина прибыла, Реджи уже сидел у себя в спальне и писал письмо.

Автомобиль Реджи, урча мотором, пронесся по вересковому полю, проехал мимо человека, который ловил бабочек, замедлил ход и остановился. Шофер вышел проверить шины на задних колесах. В это время его пассажир высунулся из окна и осмотрелся вокруг. Когда машина уехала, на дороге остался лист бумаги. Ловец бабочек вышел на дорогу и поднял письмо. Сидящий в машине пассажир оглянулся и произнес:

— Гони быстрее, Сэм.

Вечером того же дня к достопочтенному Сиднею Ломасу, чей рабочий день в Скотленд-Ярде уже подходил к концу, внезапно пожаловал мистер Фортун.

— Реджинальд, какая неожиданность! — произнес Ломас с явным недовольством. — Ваше дело закончено? Так скоро покинуть прекрасную Изабеллу!

— Я бы не отказался от чая, если можно, некрепкого, — ответил на это мистер Фортун. — Изабелла очень интересная женщина. Да и Джозеф примечательная личность. У них сейчас абсолютная идиллия.

— Вам удалось выяснить, в чем дело?

— Это затеял один из местных, этакое дитя природы. Очень занятный тип, чем-то похож на бушмена. Такие еще встречаются в глуши, его предки жили на этих полях сотни тысяч лет. Бедняга думал, что если кто-нибудь раскопает старый Драконий холм, то выпустит на свободу смерть. Видимо, это какое-то древнее поверье. Поэтому он принялся пугать Джозефа и Изабеллу знаками на дороге и своей палкой-завывалкой.

— Что это еще за палка-завывалка?

— Деревяшка наподобие бумеранга. К ней привязывают веревку и крутят над головой, от этого возникает ужасный шум. Многие дикари отпугивают ими чужаков и злых духов. Занятнейший реликт наш Джайлз. Мы поймали его с поличным и призвали к порядку. Тюрьма вызывает у него священный ужас, поэтому он пообещал вести себя хорошо. Теперь Джозеф и Изабелла смогут приступить к раскопкам.

В ответ Ломас с улыбкой заметил:

— Так это кто-то из местных валял дурака? Реджинальд, друг мой, мне выпало редкое счастье сказать вам: «Я же говорил!»

— Да, — ответил Реджи, допивая чай. — Скажите мне еще вот что, Ломас: почему они выбрали именно этот курган, ведь он даже не обозначен на карте, а кругом полно других отличных курганов Я думаю, тут дело в Джозефе и Изабелле. Я нашел у них в доме букинистический каталог. В нем были подчеркнуты буквы SKUTHAI. Возможно, было что-то еще, я не успел досмотреть до конца, вошел Джозеф, а потом каталог исчез.

— Мало ли кто делает пометки в каталоге, — заметил на это Ломас.

— Да, но не всегда из пометок можно составить слово.

— Слово?

— Ломас, друг мой, я думал, вы получили классическое образование. SKUTHAI по-гречески обозначает «скифы», а в Афинах полиция состояла из скифов.

— Но это невероятно!

— Сегодня я нашел в мусорной корзине еще один каталог. На этот раз были подчеркнуты буквы TAPHONOIGEIN. Возможно, опять же, их было больше. На самом деле здесь два слова: taphon oigein — открыть могилу. Один из них — то ли Джозеф, то ли Изабелла — ведет с кем-то секретную переписку по поводу раскопок. Но зачем?

— С чего вы взяли? — возразил Ломас. — Эти двое сделали все возможное, чтобы привлечь внимание полиции. Если один из них действительно задумал неладное, то это последнее, что они стали бы делать.

— Как раз этому есть дюжина объяснений, — устало ответил Реджи. — Во-первых, если произойдет что-нибудь подозрительное, вы наверняка скажете: «Эти люди здесь ни при чем, ведь они сами обратились к нам за помощью», — что вы мне сейчас и продемонстрировали. Во-вторых, предположим, что виновен кто-то один. Узнав, что другой обратился в полицию, он решил из соображений безопасности сделать то же самое. В-третьих, они были оба напуганы. Они решили, что кто-то слишком много знает, и захотели это проверить. Наконец, друг мой, все, что здесь творится, так или иначе связано с этим курганом, на котором оба буквально помешаны. Они хотят провести раскопки без лишнего шума.

— Очень оригинально, Реджинальд, и даже местами убедительно, — ответил, нахмурившись, Ломас. — Объясните мне, какая им выгода от этих раскопок, и я, пожалуй, начну вам верить.

— Совершенно никакой, это-то и интересно, — ответил Реджи.

— Мой дорогой друг! У вас слишком богатое воображение!

— Разумеется, нет. Я человек простой. Все необычное действует мне на нервы. Отсюда и моя скромная слава. Но воображение — мистер Ломас, как вы могли такое подумать?

— Ну-ну, там видно будет, — сказал, вставая, Ломас. — Если я обнаружу в песке чье-нибудь мертвое тело, дам вам знать.

— Отлично, — радостно ответил Реджи, не сдвинувшись с места. — Кстати, я оставил там Андервуда.

— Какого черта? — Ломас уставился на Реджи и сел обратно. — И что он там делает?

— Ловит бабочек. А попутно следит, куда ходят Джозеф с Изабеллой и не отправляют ли они по почте каталоги.

— Черт возьми, он не должен этим заниматься! Если вы хотите, чтобы их почта просматривалась, давайте обратимся к начальнику почтового отделения! Вам ли не знать этого, Фортун.

— Друг мой, я знаю. И сельскую почту тоже знаю. К чему эти отвратительные формальности?

— Не стоит шутить серьезными вещами.

— Вот именно, это я и пытаюсь вам доказать, — ответил с улыбкой мистер Фортун. — Наши голубки едут в богом забытое место, которое, кажется, привлекает их только тем, что его нет на карте. Джозеф мог писать свои дурацкие книги где угодно. Интересно, это Изабелла позвала туда Джозефа или Джозеф увез Изабеллу? Их показания расходятся. Джозеф влюблен, а Изабелла кокетничает. Он ревнует, а она — сама кротость. Пожив здесь некоторое время, они вдруг загораются идеей раскопать курган. Кругом полно курганов, но им подавай именно этот, на отшибе Сток-Аббаса. Далее выясняется, что они обмениваются с кем-то сведениями, настолько секретными, что их нельзя изложить в письме на простом английском языке. В одном сообщении было что-то о полиции, в другом — о том, что нужно раскопать курган. По-моему, дорогой мой, здесь затевается какое-то темное дело.

— Но это все слишком запутано, Фортун. Почему бы, черт возьми, им не писать письма? Но зачем по-гречески?

— Они здесь совершенно одни. Вместе разбирают почту и оба видят все письма, которые получает и отправляет другой. Однако на каталоги обычно мало кто обращает внимание. Если один из них не знает греческого, то подчеркнутые буквы так и останутся загадкой. Слово SKUTHAI ничего не сказало даже начальнику уголовного розыска.

— Так что это, по-вашему, за игра?

— Друг мой, — ответил с улыбкой мистер Фортун, — я начисто лишен воображения. Зато у вас в руках теперь оказались все факты. Точнее, почти все: я сделал несколько фотографий Джозефа и Изабеллы. — С этими словами он положил на стол свернутую пленку. — Увеличьте изображения лиц. Вдруг кто-нибудь из ваших ребят их знает? А теперь до свидания, Ломас! Я сегодня обедаю у своей племянницы — у той, которая замужем за артиллеристом. Она всегда такая бодрая и веселая, что утомляет.

За последующие две недели не произошло ровным счетом ничего. При каждой встрече с мистером Фортуном в клубе Ломас отпускал ехидные комментарии о пользе воображения и о греческом языке. Потом Джозеф Ларкин написал мистеру Фортуну о том, что раскопки почти завершены, и настойчиво пригласил его приехать посмотреть на результаты. С этой вестью мистер Фортун позвонил Ломасу, но тот в ответ презрительно хмыкнул.

— Я поеду, — сказал на это мистер Фортун.

— Хорошо, раз вам время девать некуда, — послышалось из телефонной трубки.

Ответный звонок раздался три дня спустя, в тот самый момент, когда к дому мистера Фортуна подъехала машина, чтобы отвезти его в Сток-Аббас.

— Алло, Фортун? Вы уже собрались? Отлично! Приезжайте сюда.

С самого утра Ломас был в бешенстве.

— Опять какая-то чертовщина из Сток-Аббаса! — крикнул он и с раздражением посмотрел на Реджи. — Я, как последний дурак, поручил часть работы почтовым служащим — и вот, пожалуйста, их отчет. Букинистический каталог был отправлен в понедельник из Рестхарроу на имя некой мисс Джордж, которая проживает в Борнмуте по адресу Сэнд-стрит, 715. Были подчеркнуты буквы а, Ь, четыре раза е, д, h, два раза i, I, т, п, р, г, два раза s, t, и.

— Вы абсолютно правы! — заявил Реджи и зевнул.

— Что вы имеете в виду?

— Вы сказали «как последний дурак». Совершенно с вами согласен. Почему вы не поручили отчет Андервуду? Он бы отлично справился! Между прочим, я просил его записывать буквы в нужном порядке!

— Но черт возьми, мы же не можем просматривать чужую почту!

— Друг мой, вы слишком хороши для этого мира! — Реджи взял ручку и лист бумаги — Повторите-ка еще раз: а, Ь — он записал ABEEEEGHIILMNPRSSTU, затем закурил сигару и задумался.

— От таких добродетельных людей, как вы, одни неприятности Вот, пожалуйста: PRESBUS GAMEIN THELEI. Очень интересно. Это кое-что проясняет.

— Что вся эта чертовщина означает?

— И чему вас только учили в школе, Ломас? Это значит «старик хочет жениться». Так я и думал. Я же говорил, что все факты у вас в руках. Помните, Джозеф говорил, что Изабелла получила классическое образование. Не то что вы, Ломас. Это она пишет сообщения. Она поймала Джозефа на крючок. Теперь все ясно. Передайте своим драгоценным почтовым служащим, чтобы они впредь соблюдали порядок следования букв. Я не собираюсь в угоду вашей совести заниматься расшифровкой криптограмм. И отправьте кого-нибудь попроворнее к этой мисс Джордж, которая живет в доме 715 на Сэнд-стрит. Я уезжаю в Сток-Аббас. Они раскопали курган. Кстати, что там со снимками?

— Мы их увеличили. Никто не знает этих людей.

— Полиции они неизвестны? Ну-ну. Сделайте фотографию мисс Джордж. Желаю удачи, Ломас.

Вечером того же дня мистер Фортун стоял вместе с Джозефом и Изабеллой на Драконьем холме.

Шестеро рабочих, сверкая улыбками, отдыхали, опершись на лопаты. Высокая насыпь кургана исчезла. Остались только отвалы серого песка и среди них кромлех[31] — сооружение из четырех камней, три из которых стояли вертикально и поддерживали плоский четвертый. Под этим камнем, словно под столом, лежал скелет. Реджи опустился на колени и взял в руки череп.

— Подлинная древность, — произнес он со вздохом облегчения.

— Он похож на обезьяну, — заметила мисс Вудолл и вздрогнула.

— Я бы не сказал, — возразил Реджи.

— Я убежден, что он был финикийцем, — заявил мистер Ларкин.

— О господи, только не это! — воскликнул Реджи. Его совершенно не интересовала теория мистера Ларкина о том, что все старое непременно должно быть финикийским. Своей вытянутой головой, широкими скулами и коротким крепким туловищем обитатель кургана в свое время, должно быть, напоминал скорее Джайлза, жившего в лачуге среди холмов. Возможно, это его предок: пять тысяч лет назад род вязальщика веников владел этими местами. Мистер Ларкин тем не менее продолжал рассказывать о финикийцах.

— Да, да, это очень интересно, — пробормотал устало Реджи и поднялся с колен.

— Бедняжка, — произнесла мисс Вудолл, глядя на покойника, — ему, наверное, так одиноко.

— Дорогая, какие забавные мысли живут в вашей головке, — ласково ответил мистер Ларкин.

Они отправились обратно в Рестхарроу, и по дороге мистер Ларкин принялся вновь доказывать, что это скелет финикийца, что подобная находка — особая радость и что он передаст скелет в дар Британскому музею. И Реджи скучал.

Это состояние длилось все время, что он жил в Рестхарроу. Когда мистер Ларкин не рассказывал о финикийцах и (что было еще хуже) не зачитывал вслух отрывки из своей новой книги «Происхождение мира», он ухаживал за мисс Вудолл. Эти ухаживания были слащавы до отвращения. Ничего таинственного с парочкой больше не происходило. Великая книга опубликована, курган — раскопан. Мистер Ларкин собирался написать об этом небольшую брошюру, а затем закопать курган, жениться на мисс Вудолл и увезти ее в Южную Африку, чтобы там найти многочисленные следы финикийцев. Реджи пожелал им счастья и, как только приличия позволили, уехал обратно в Лондон.

Два дня спустя к мистеру Фортуну заглянул Ломас и обнаружил его в спальне за завтраком, что было крайней редкостью и говорило о дурном настроении.

— Друг мой, вы нездоровы?

— Да, я очень болен. Уходите, не хочу на вас смотреть. У вас такой радостный вид, что мне тошно.

— Появилось еще одно сообщение. TUCHEAPELTHE.

— Не бубните, произнесите по буквам, — сказал с раздражением мистер Фортун. — A, TUCHE APELTHE. Два слова. «Фортуна ушла». Очень польщен, что она это отметила.

Ломас улыбнулся.

— То есть Изабелла хотела сообщить мисс Джордж, что мистер Фортун уехал. Занятно. Кстати, Реджинальд, мы узнали кое-что о мисс Джордж. Оказывается, это вовсе не женщина. Это мужчина средних лет, который называет себя Джорджем Реймондом. И живет он вовсе не в доме 715 на Сэнд-стрит. Там находится маленький магазинчик, куда приходят письма до востребования. Джордж Реймонд снимает дом на другом конце города, он живет очень тихо. Мои люди предполагают, что он американец.

— Фортуна ушла, — пробормотал Реджи. — Возможно, Фортуне стоило остаться. Хотя нет, если бы я остался, в доме по-прежнему ничего бы не происходило. Интересно, произойдет ли теперь?

— Как, вы бросаете дело? — произнес сквозь смех Ломас.

— Нет, конечно нет. Просто я не уверен, что мы сможем добраться до этой парочки. Джозеф и Изабелла поженятся и уедут в Южную Африку.

Ломаса это заявление позабавило.

— Как, и это все? Мой бедный Реджинальд! Вот и вся тайна мистера Фортуна: флердоранж и свадебный торт — только и всего!

— Да, и мисс Джордж в роли шафера. Я надеюсь, ваши люди хорошо следят за мисс Джордж?

— Он пока ведет себя тихо. Мы не упускаем его из виду. Кроме того, у нас есть его фотографии. Никто пока его не узнал, но мы увеличим снимок и посмотрим.

— Хорошо, не спускайте с него глаз!

— Конечно, будьте уверены Кстати, вас пригласили на свадьбу, Реджинальд? Вы должны послать какой-нибудь подарок.

Как утверждает Ломас, после этих слов Реджи буквально зарычал от злости.

Прошло две недели. Реджи получил гневное письмо от мистера Ларкина, в котором тот ругал Британский музей, отказавшийся принять в дар найденный скелет. Рассерженный Джозеф собирался закопать скелет обратно в курган и опубликовать статью о предубеждениях, царящих в официальных кругах относительно его работы. Он также сообщал Реджинальду, что немедленно уезжает в Южную Африку, поскольку там, несомненно, сохранились бесспорные доказательства его теории о происхождении всех мировых цивилизаций от финикийской. В конце письма следовали уверения в дружбе и наилучшие пожелания. Мистер Фортун нервно заерзал на стуле.

— И они жили долго и счастливо — произнес он. — С наилучшими пожеланиями, дорогая Изабелла.

Реджи позвонил Ломасу и спросил, как поживает мисс Джордж.

— Спасибо за вопрос, но боюсь, мне нечем вас порадовать, — ответил тот. — Джордж живет тихо, как старая дева Простите, что вы сказали?

— Я сказал: «Проклятье!»

Вечером того же дня пришло письмо от сержанта Андервуда. Он жаловался на то, что в Сток-Аббасе больше нечего делать. Курган закапывают. Прислуга уезжает из Рестхарроу. Мистер Ларкин и мисс Вудолл собираются завтра сочетаться светским браком и послезавтра отплывают из Саутгемптона. Мистер Фортун провел бессонную ночь.

На следующее утро, когда он сидел в библиотеке одного из наискучнейших клубов, изнывая от беспокойства, раздался звонок из Скотленд-Ярда. Ломас совещался с суперинтендантом Беллом. Чеканя каждое слово, Ломас сообщил:

— Они упустили Джорджа Реймонда, Фортун. Сегодня утром он выехал с чемоданом из Борнмута в Саутгемптон. Он оставил чемодан в камере хранения и зашел в большой магазин — с тех пор его никто не видел. Когда наши люди поняли, что он исчез, они вернулись на станцию. Его чемодана уже не было.

— Ах вот как, — сказал на это мистер Фортун. — И это при том, что вы там были и следили за ним, — произнес он с улыбкой.

— Что же теперь делать?

— Проследите, чтобы Джордж Реймонд не отплыл на одном из кораблей в Кейптаун.

— Уже сделано. Что-нибудь еще?

— Дайте мне расписание поездов, — велел мистер Фортун, — я поеду обратно к длинному кургану.

— Боже милосердный! — воскликнул Ломас.

Когда сумерки спустились на вересковую пустошь, мистер Фортун и суперинтендант Белл остановили нанятую машину в миле от Сток-Аббаса и стали пробираться в темноте через поле. Когда они подошли к живой изгороди вокруг Рестхарроу, из зарослей можжевельника прямо за ними послышался тихий голос:

— Я получил вашу телеграмму, сэр. Все в порядке. Они поженились сегодня утром, сейчас оба в доме. Прислуга уехала, здесь больше никого.

Реджи присел рядом с сержантом Андервудом.

— А посторонние здесь не появлялись?

— Кажется, я видел, как кто-то направлялся в сторону кургана, это было совсем недавно.

— Проберитесь туда тихонько. И не показывайтесь.

Сержант Андервуд растворился в ночной темноте. Белл и Реджи заняли свои наблюдательные посты и принялись ждать. Звезды постепенно бледнели на темном небосклоне. Двери Рестхарроу приоткрылись, выпустив полоску света. Послышались голоса.



— Прекрасная ночь! — воскликнул мистер Ларкин.

— Самая прекрасная из всех ночей! — ответила миссис Ларкин. Они вышли на улицу.

— Пойдем к нашему дорогому старому кургану, — предложила она. — Я всегда буду любить его, ведь именно благодаря ему мы вместе, правда, милый?

— Дитя мое, — проворковал мистер Ларкин, — какие чудесные мысли живут в твоей головке!

Они отправились в путь рука об руку.

Следом за ними на почтительном расстоянии шли Реджи и суперинтендант Белл. Дойдя до склона холма, который казался белым в тумане, миссис Ларкин остановилась и сказала:

— Замечательное место! Как же здесь хорошо! Я думаю, старый финикиец был счастлив, не правда ли, Джозеф, милый?

Тут из-за спины милого Джозефа показался какой-то мужчина и что-то прижал к его лицу. Не было ни борьбы, ни шума. Джозеф пошатнулся, послышался шорох песка под ногами — и через несколько мгновений Джозеф уже лежал на спине, а возле него на коленях стояла Изабелла. Другой мужчина отошел в сторону, и раздался стук лопаты. И тут на неизвестного набросился сержант Андервуд. Оба повалились на землю. Белл бросился наверх, чтобы схватить миссис Ларкин, которая кинулась на помощь своему подельнику, однако Андервуд уже надел на него наручники.

Реджи не спеша подошел к мистеру Ларкину и снял с его лица кусок ваты.

— Миссис Ларкин, как зовут вашего друга, который принес хлороформ? — вежливо спросил он.

— Вы дьявол, — прошипела она. — Джордж, ни слова.

— О да, я знаю, что это Джордж, — произнес мистер Фортун и направил фонарь на мужчину.

Сержант Андервуд ахнул. Он уставился на человека в наручниках, а затем перевел взгляд на лежавшего на земле мистера Ларкина.

— Господи, которого из них я поймал, сэр? — Человек, который стоял перед ним, был точно такого же роста и телосложения, как мистер Ларкин, тоже седоволосый, гладко выбритый и в такой же темной одежде.

— Да, неплохая маскировка. Это было необходимо, не так ли, миссис Ларкин? А сейчас не лучше ли доставить настоящего мистера Ларкина в больницу?

Он свистнул, посветил фонарем в темноту — и к холму подъехала машина, в которую тут же отнесли мистера Ларкина. Реджи уехал вместе с ним. Миссис Ларкин и Джордж, скованные одними наручниками рука об руку, прошли не одну милю до полицейского участка.

Спрятавшись в зарослях вереска, коротышка наблюдал за ними с холма.

— Старый Дракон прибрал ее, — сказал он и заковылял к своей лачуге.

На следующее утро суперинтендант Белл зашел в одну из гостиниц Уимборна выпить кофе и встретил там мистера Фортуна, который наслаждался запеченным лососем.

— У вас была беспокойная ночь, — посочувствовал Белл.

— Да, бедняга Джозеф пережил большое потрясение. И духовно и физически. Вы только представьте! Какой удар для мужа, когда собственная жена пытается убить его в брачную ночь! Вот и верь после этого людям!

— Людям! Да они два сапога пара, она и ее приятель Джордж. Полагаю, они хотели закопать несчастного Ларкина живьем.

— Да-да, тогда бы ему точно не поздоровилось.

— Еще бы! Как вы думаете, что у этого Джорджа было с собой?

— Конечно, хлороформ. Полагаю, что пистолет. Возможно, серная кислота.

— Абсолютно точно! — воскликнул суперинтендант Белл, с восхищением глядя на Реджи. — Удивительно, насколько хорошо вы знаете людей, мистер Фортун!

Мистер Фортун улыбнулся и передал Беллу тарелку с нектаринами.

— Я знал, что они все продумали. В этом и была их слабость. Слишком много предосторожностей. Но план был великолепный. Готовая могила, мягкая почва, лопата под рукой; усыпить старика хлороформом, облить серной кислотой и зарыть. В течение ближайшего столетия никто в этот курган не полезет. А если полезут, найдут внутри неизвестный труп. Никто не пропал. Вряд ли кто-нибудь признает в убитом мистера Ларкина, который, как известно, в добром здравии отплыл в Южную Африку. Джордж с Изабеллой жили бы под именами мистера и миссис Ларкин и тратили бы состояние Джозефа. Если бы она не так тщательно готовила ему могилу и меньше обращала внимание на Джайлза, если бы они не перемудрили с этими сообщениями, у них бы все получилось. Бедный старина Джозеф! Он совершенно подавлен. Он думает, что Изабелла никогда не любила его по-настоящему. И все же бедняга не хочет давать показания против нее.

— Неудивительно, — сказал Белл. — На суде он будет выглядеть круглым дураком.

— Да, может быть, он не слишком умен, зато душа у него добрая, Белл.

Послышался оживленный шум. В зал вприпрыжку вбежал Ломас, а следом за ним вошел солидный мужчина с лицом римского императора.

— Реджинальд, друг мой, примите самые искренние поздравления, — хихикнул Ломас. — Все случилось так, как вы и говорили. Блестяще распутанное дело! Познакомьтесь, это мистер Бингэм Джексон из американской полиции.

— Приятно познакомиться, сэр, — заявил покровительственным тоном мистер Бингэм Джексон. — Вы хорошо поработали. Мы давно охотились за этой парочкой, но никак не могли их поймать.

— Когда мистер Джексон увидел фотографии Джорджа и Изабеллы, которые вы сделали, он потребовал шампанского, — сказал Ломас.

— Я так и думал, что кто-нибудь должен их знать, — ответил на это мистер Фортун. — В преступном мире они не новички.

— Совершенно верно, сэр, — внушительно кивнул мистер Джексон, — не новички. Изабелла и Джордж Штульц — граждане Америки с громкой репутацией. Мы очень рады тому, что сможем увезти их обратно. В Филадельфии они совершили убийство миссис Стэнтон Джонсон и украли ее коллекцию старинных ювелирных украшений. В тот раз это были морфий и подвал. Одно из наших самых громких преступлений.

— По сравнению с ней наш Джозеф легко отделался, — с удовольствием отметил мистер Фортун. — Вы потребуете их экстрадиции?

— Разумеется. В отличие от вас мы вовремя не вмешались — и они успели совершить убийство на нашей территории. Вы же все время держали их на прицеле. Я хочу сказать, мистер Фортун, что я восхищен вашей работой. У вас настоящее чутье.

— Да, неприятные люди, — задумчиво ответил Реджи. — А необычные и неприятные люди действуют мне на нервы.

— Какие чувствительные нервы! — заметил мистер Джексон.



Эдгар Джепсон и Роберт Юстас

Перевод Татьяны Русситы и Александра Бердичевского, вступление Александра Бердичевского



РОБЕРТ Юстас (настоящее имя Юстас Роберт Бартон) долго считался загадочной фигурой. Известно о нем было мало, а известное — противоречиво. Во многих источниках неверно указываются его настоящее имя или годы жизни[32]. Такая путаница неслучайна. Во-первых, британских писателей, работавших под псевдонимом Роберт Юстас, было два. Во-вторых, «наш» Юстас работал почти всегда в соавторстве, выполняя главным образом обязанности научно-медицинского консультанта, то есть был фигурой второго плана. В-третьих, он сам тщательно оберегал свое инкогнито и этим затруднил работу биографам.

Юстас Роберт Бартон родился в 1868 году в семье врача Альфреда Бауэра Бартона. Юстас тоже учился на врача и в 1897 году в Университетском колледже Лондона получил право использовать при фамилии аббревиатуры М. R. С. S. и L. R. С. R, которые в то время означали начальную медицинскую квалификацию. На этом Юстас, в отличие от своего отца, остановился и заветных буковок М. D. (доктор медицины) не получил.

С 1903 года Юстас жил и работал в Португалии, а в 1914-м вернулся в Англию. Во время Первой мировой войны он служил капитаном Королевского военно-медицинского корпуса и потом, видимо, гордясь этим, часто указывал в документах свое воинское звание. За «ценные услуги во время войны» Юстас получил награду тогдашнего Королевства сербов, хорватов и словенцев — орден Святого Саввы.

После войны он жил в Англии, много переезжая и работая ассистентом в разных психиатрических больницах (обычно замещая постоянных сотрудников) до самой своей смерти в 1943 году в Ньюпорте. Женат Юстас не был.

Литературная карьера Юстаса началась с сотрудничества с Л. Т. Мид в 1898 году (подробнее об этом можно прочесть в антологии «Не только Холмс»). В 1904 году вышла книга Юстаса и Гертруды Уорден, а в 1907-м — единственная книга, написанная им в одиночку. За период с 1925-го по 1936 год Юстас написал четыре рассказа в сотрудничестве с Эдгаром Джепсоном, а в 1928-м познакомился с самым знаменитым своим соавтором: Дороти Сэйерс обратилась к нему за разрешением включить несколько его рассказов в антологию, которую она составляла, а затем предложила вместе написать книгу. Так появился роман «Приобщено к делу». Единственной известной фотографией писателя мы обязаны именно этому роману: снятая в рекламных целях, она показывает, как Юстас и Сэйерс занимаются приготовлением яда для убийства. Юстас, верный своему амплуа загадочного соавтора, стоит спиной.



ЭДГАР Альфред Джепсон был милосерднее к будущим биографам и даже оставил двухтомные мемуары. Основным автором текста «Чайного листа» является, конечно, именно он. Он учился в Бэйлиол-колледже в Оксфорде. У него было трое детей от первого брака, двое из которых тоже занимались литературным творчеством. Внучка Джепсона Фэй Уэлдон стала известной писательницей — в автобиографии она пишет, что в возрасте 69 лет Эдгар развелся с женой, так как от него забеременела любовница. В войне Джепсон не участвовал, но вместе с поэтом Уолтером де ла Мэром был призван на службу в Министерство питания, где редактировал труд «Поваренная книга „Выиграй войну“» и придумал лозунг «Ешь меньше хлеба!».

Несмотря на эти достижения, более известен Джепсон все же беллетристикой (нередко в соавторстве): многочисленными произведениями в детективном и приключенческом жанрах, а также в жанрах мистики и фэнтези. Джепсон переводил с французского, в частности переработал пьесу Мориса Леблана про Арсена Люпена в роман, занимался литературной критикой и был редактором нескольких журналов. Он часто писал под псевдонимом Р. Эдисон Пэйдж (R. Edison Page). Кажется, нигде не отмечается, что это анаграмма имени Edgar Jepson.

И Джепсон и Юстас стали членами Детективного клуба в 1930 году, в год его официального основания.

© А. Бердичевский, вступление, 2011.

© А. Бердичевский, T. Руссита, перевод на русский язык, 2011



Эдгар Джепсон и Роберт Юстас
Чайный лист

Артур Келстерн и Хью Уиллоутон встретились в турецких банях на Дьюкстрит в Сент-Джеймсе и через год с небольшим в этих же банях и расстались. Оба отличались дурным характером: Келстерн был сварлив, а Уиллоутон злобен. Трудно сказать, кто из них был хуже, и когда я вдруг заметил, что они спелись, то давал этой прекрасной дружбе сроку месяца три. Она продолжалась около года.

Причиной их ссоры стала дочь Келстерна Руфь. Уиллоутон влюбился в нее, она — в него, и они обручились. Полгода спустя, несмотря на то что они явно очень любили друг друга, помолвка была расторгнута. Никаких объяснений не последовало. Я предполагал, что Уиллоутон продемонстрировал Руфи свой дьявольский характер и получил по заслугам.

Посмотреть на эту Руфь, так она вовсе и не Келстерн. Как это часто бывает у членов старых линкольнширских семейств — потомков викингов и спутников Кнуда[33], все Келстерны похожи друг на друга: светловолосые, белокожие, с ясными голубыми глазами и выраженной горбинкой на носу. Но Руфь пошла в мать: смуглая, с прямым носом, темно-карими глазами — про такие часто говорят «цвета расплавленной меди», каштановыми волосами и такими манящими губами, каких я никогда не видел. Она была горда, независима, отважна и, скажу прямо, с норовом. Без этого она бы не смогла жить с такой старой сварливой скотиной, как Келстерн. Отца Руфь, кстати, обожала, невзирая на то что тот все время ее третировал; надо сказать, старик тоже ее любил. Вероятно, только ее во всем мире он и любил. Келстерн был специалистом по внедрению научных открытий в производство, а она работала в его лаборатории. Платил ей пять сотен в год, так что, видимо, она необычайно хорошо знала свое дело.

Расторжение помолвки Келстерн воспринял очень тяжело. Он счел, что это Уиллоутон бросил его дочь. Руфи тоже было нелегко: ее румянец утратил часть своей теплоты, губы сжались в тонкую линию и уже не манили так сильно. Характер Уиллоутона еще больше испортился: он стал похож на медведя, страдающего постоянными мигренями. Я пытался поговорить и с ним и с Руфью, надеясь их примирить. Мне, мягко говоря, дали отпор. Уиллоутон обругал меня, а Руфь вспылила и велела не лезть в чужие дела. Несмотря на это, я остался в уверенности, что они тоскуют друг без друга и были бы счастливы воссоединиться, если бы не их идиотское самолюбие.

Келстерн изо всех сил настраивал Руфь против Уиллоутона. Однажды я сказал старику — не мое было дело, но я чихать хотел на его вспыльчивость, — что вмешиваться глупо и что гораздо правильнее оставить их в покое. Келстерн, конечно, взбесился. Он обозвал Уиллоутона грязным кобелем и подлым мерзавцем, и это еще самые нежные из эпитетов, которые он использовал. Тут-то я и подумал, что история с расторжением помолвки гораздо серьезнее, чем мне казалось.

Я укрепился в своих подозрениях, глядя, как Келстерн из кожи вон лезет, чтобы напакостить Уиллоутону. В своих клубах — «Атенеуме», «Девоншире» и «Сэвиле» — он с поразительной изобретательностью сводил любой разговор к обсуждению Уиллоутона и объявлял его негодяем и подлейшим из мерзавцев. Эффект от этого был гораздо меньше, чем того желал Келстерн: мало кто из инженеров знал свое дело, как Уиллоутон, а настоящему специалисту трудно навредить. Люди в нем нуждаются. Но, конечно, какой-то ущерб Уиллоутону был нанесен, и тот понимал, кому он должен быть за это благодарен. Двое моих знакомых по-дружески намекали Уиллоутону, что говорится за его спиной. Характер его от этого не улучшился.

Специалист по строительству железобетонных зданий, которые сейчас возводят по всему Лондону, он был так же известен в своей области, как Келстерн в своей. Они походили друг на друга не только умом и вздорностью, мне кажется, что они и мыслили во многом одинаково. Во всяком случае, оба твердо решили не менять привычного жизненного уклада из-за расторжения этой помолвки.



Оба имели привычку посещать турецкие бани на Дьюк-стрит в четыре пополудни каждый второй и четвертый вторник месяца, и оба остались ей верны. Хотя в эти вторники они неизбежно сталкивались, ни один не перенес своего прихода и на двадцать минут — а ведь это позволило бы им разминуться и увидеть друг друга лишь мельком. Они продолжали париться, как и прежде, одновременно. Толстокожие, скажете вы? Еще какие. Ни один не притворялся, что не видит другого, оба бросали друг на друга злобные взгляды — и занимались этим большую часть времени. Я знаю, о чем говорю: иногда я и сам в это время бывал там.

В последний раз они встретились в этих банях примерно через три месяца после разрыва помолвки, чтобы расстаться навеки.

Келстерн уже около шести недель выглядел больным: лицо его посерело и осунулось, он похудел. Во второй вторник октября он появился в бане ровно в четыре и принес, как обычно, полный термос изысканного китайского чая. Если бы он счел, что пропотел недостаточно, то выпил бы его в кальдарии[34], а в противном случае — после бани. Уиллоутон прибыл минуты на две позже. Келстерн закончил раздеваться и зашел в баню за пару минут до Уиллоутона. Тепидарий они покинули почти одновременно: Келстерн пошел в кальдарий где-то на минуту позже Уиллоутона. Перед этим он послал за термосом, который оставил в раздевалке, чтобы взять его с собой.

Так случилось, что в кальдарии Келстерн и Уиллоутон оказались в одиночестве. Не прошло и двух минут, как четыре человека в тепидарии услышали их ругань. Келстерн, среди прочего, назвал Уиллоутона грязным кобелем и подлым мерзавцем и заявил, что он еще до него доберется. Уиллоутон дважды послал его к черту. Келстерн продолжал сыпать оскорблениями, и вскоре Уиллоутон рявкнул: «Да заткнитесь вы, старый кретин! А не то хуже будет!»

Келстерн не заткнулся. Примерно через две минуты Уиллоутон вышел из кальдария, нахмурившись, прошел через тепидарий в массажную и отдал себя в руки одного из массажистов. Пару минут спустя некто Хелстон прошел в кальдарий и громко закричал. Келстерн лежал назвничь на залитой кровью лавке, кровь все еще текла из раны в его груди.

Поднялся переполох. Вызвали полицию: Уиллоутона арестовали.

Он, конечно, вышел из себя и стал яростно поносить полицейских, доказывая, что не имеет никакого отношения к убийству. Это не способствовало доверию к его словам.

Осмотрев тело и помещение, инспектор пришел к выводу, что Келстерн был заколот в тот момент, когда пил чай. Термос валялся на полу перед ним; немного чая, видимо, разлилось, так как около горлышка лежало несколько чайных листьев: наверное, горничная небрежно процедила чай, наполняя термос. Все выглядело так, как будто убийца воспользовался чайной церемонией Келстерна, чтобы заколоть его, пока термос закрывает ему обзор и не дает возможности увидеть угрозу.

Случай представлялся бы элементарным, если бы не отсутствие орудия убийства. Уиллоутон легко мог бы пронести его в баню в полотенце, которым он оборачивался. Но как он от него избавился? Куда спрятал? Турецкая баня — не то место, где можно что-либо спрятать. Она и так пустее пустого, а он вдобавок находился в самой пустой ее части. Полиция обшарила каждый угол, хотя смысла в этом было немного: Уиллоутон вышел из кальдария, прошел через тепидарий в массажную и, когда Хелстон начал кричать об убийстве, бросился вместе с массажистами обратно в кальдарий и оставался там. Так как было понятно, что убийца именно он, посетители и банщики не спускали с него глаз. Все они клялись, что он все время был у них на виду и не ходил в раздевалку, да ему бы этого и не позволили.

Очевидно, Уиллоутон принес и унес оружие, спрятав его в складках полотенца. Полотенце он бросил около массажной скамьи, где полиция и нашла его нетронутым. Ни оружия под ним, ни следов крови на нем не обнаружили. Ладно кровь — Уиллоутон мог вытереть нож, или кинжал, или чем он там его заколол, о простыни на лавке Келстерна. Следов этого не было, но их могла скрыть кровь из раны. А вот исчезновение оружия немало озадачило полицию, а позже и публику.



Врачи, производившие вскрытие, заключили, что рана была нанесена острым, круглым в сечении предметом диаметром приблизительно три четверти дюйма. В тело он проник на три с небольшим дюйма; даже если предположить, что его рукоятка была не более четырех дюймов в длину, орудие представляется достаточно заметным и проглядеть его никак невозможно. Медики отыскали еще одно доказательство того, что Келстерн пил чай, когда его ударили. В ране, на глубине полутора дюймов, они нашли две половинки чайного листочка, который, видимо, упал Келстерну на грудь, а потом был разрублен клинком напополам и загнан внутрь. Кроме того, они обнаружили, что Келстерн был болен раком. Про это газеты не писали; я слышал это в «Девоншире».

Уиллоутон предстал перед судом магистрата[35], и, к удивлению большей части публики, не отказался защищаться[36]. Он прошел на свидетельскую трибуну и под присягой показал, что не трогал Келстерна, что не держал в руках ничего такого, чем его можно было бы тронуть, что никакого оружия в баню не приносил и поэтому никакого оружия там не прятал и, наконец, что никогда не видел оружия, похожего на то, которое описывали врачи. Дело передали в суд присяжных.

Газеты кричали об этом преступлении; оно было у всех на устах. Каждого волновал вопрос: где Уиллоутон спрятал орудие убийства? Люди слали в газеты свои предположения: одни считали, что он хитроумно оставил оружие где-нибудь на видном месте и поэтому его никто не заметил. Другие предполагали, что круглое и острое — это, наверное, толстый свинцовый карандаш; это точно карандаш, и поэтому полиция проглядела его при обыске. Однако полиция не проглядела карандаш, поскольку никаких карандашей там не было. Они прошерстили всю Англию — Уиллоутон много ездил, — чтобы найти человека, продавшего ему такое необычное и загадочное оружие. Они не нашли такого человека. Не нашли вообще никого, кто продавал бы что-нибудь подобное. Наконец, решили, что Келстерн был убит куском железного или стального прута, заточенным как карандаш.

Несмотря на то что только Уиллоутон мог убить Келстерна, мне не верилось, что он это сделал. То, что Келстерн изо всех сил старался навредить его профессиональной и общественной репутации, никак нельзя было считать серьезным мотивом. Уиллоутон был достаточно умен и понимал: те, кому он нужен для работы, не станут обращать внимание на сплетни, а общественное мнение заботило его очень мало. Кроме того, он запросто мог покалечить, а то и убить человека в приступе ярости, но не в его характере хладнокровно планировать убийство, а убийство Келстерна было спланировано образцово.

Ближе меня у Уиллоутона друзей не было, и я навестил его в тюрьме. Он был весьма тронут и благодарен.

Выяснилось, что больше к нему никто не приходил. Он казался подавленным и непривычно кротким. Возможно, он и в самом деле изменился. Он с готовностью и вполне естественным беспокойством обсудил со мной убийство, откровенно сказав, что не рассчитывает на то, что я в сложившихся условиях поверю в его невиновность, но что он действительно невиновен и — хоть убей — не знает, кто преступник. Я, однако, поверил: что-то в его словах и голосе совершенно убедило меня. Я сказал, что не сомневаюсь в том, что он не убивал Келстерна, и он посмотрел на меня недоверчиво, но, опять же, с благодарностью.



Руфь оплакивала отца, но опасное положение Уиллоутона несколько отвлекало ее от мыслей об утрате. Женщина может серьезно поссориться с мужчиной, не желая при этом увидеть его повешенным, а шансы Уиллоутона избежать виселицы были не так уж велики.

Но Руфь ни секунды не верила, что он убил ее отца.

— Нет, это совершенно невозможно, — твердо сказала она. — Если бы папа убил Хью, я бы это еще поняла. У него были причины — или, по крайней мере, он так считал. Но какой резон Хью убивать папу? Нелепо считать, что его беспокоили отчаянные папины попытки очернить его. Что за глупость? Множество людей пытаются таким образом напакостить ближним, но не особо преуспевают, Хью это прекрасно знает.

— Конечно не особо, и Хью не мог всерьез считать, что ваш отец сильно вредит ему, — сказал я. — Но вы забываете о его дьявольской вспыльчивости.

— Нет, я не забываю, — возразила она. — Он мог бы убить человека в гневе, бездумно. Но это убийство не было бездумным. Убийца, кем бы он ни был, продумал все досконально и пришел с оружием наготове.

Нельзя не признать, это звучало логично. Но кто же совершил убийство? Я напомнил ей, что полиция навела справки обо всех присутствовавших в бане: банщиках и посетителях, — но единственной формой общения, которая связывала Келстерна хоть с кем-то из них, был массаж.

— Или убийца один из них, или настоящий убийца мгновенно скрылся, или в чем-то тут загвоздка, — сказала Руфь, задумчиво нахмурившись.

— Я не понимаю, как кто-то мог остаться в бане незамеченным, — сказал я, — это абсолютно невозможно.

Ее вызвали в суд как свидетеля обвинения. Это казалось ненужным и даже странным, так как обвинителям ничего не стоило доказать плохие взаимоотношения Уиллоутона и Келстерна, не втягивая в это Руфь. Очевидно, они решили сделать все возможное, чтобы убедительно доказать мотив. Перспектива пройти на свидетельскую трибуну расстроила Руфь больше, чем я ожидал. Но если подумать, то это ведь было трудное для нее время.

В день суда я заехал за ней после завтрака, чтобы отвезти в Нью-Бейли. Она была бледна, выглядела невыспавшейся и, по всей видимости, изо всех сил сдерживала волнение. Не в ее характере было проявлять чувства.

Конечно, мы все время держали связь с поверенным Уиллоутона, Хэмли. Он занял для нас места сразу за собой. Он хотел сидеть рядом с Руфью, чтобы при необходимости проконсультироваться с ней: она, конечно, знала об отношениях ее отца с Уиллоутоном больше всех. Я точно рассчитал время нашего прибытия — присяжных как раз только привели к присяге. Разумеется, зал суда был полон женщин — расфуфыренных и надушенных — жен пэров, букмекеров и политиков.

Вошел судья, и с его приходом в зале повисло напряжение, характерное для дел об убийствах. Немного напоминает атмосферу палат, где лежат смертельно больные, только хуже.

К несчастью для Уиллоутона, судьей был Гарбульд. Вид он имел вульгарный, лицо — кирпичное, манеры — грубые, а репутацию — вешателя и вечного союзника обвинения.

Уиллоутон прошел на свое место. Он казался нездоровым и очень подавленным, но держался с достоинством и о своей невиновности заявил твердым голосом.

Грэйторекс, главный обвинитель, начал выступление. Судя по его речи, никаких новых фактов полиция не нашла.

После этого Хелстон рассказал, как он нашел тело, а потом он и трое других мужчин показали, что, будучи в тепидарии, нечаянно подслушали ссору Уиллоутона и Келстерна и что Уиллоутон вышел из кальдария в ярости. Один из свидетелей, суетливый пожилой джентльмен по фамилии Андервуд, заявил, что это была самая ожесточенная ссора, которую он когда-либо слышал. Никто из этих четверых не смог сказать ничего по поводу того, пронес ли Уиллоутон пропавшее оружие в складках полотенца, но все они были уверены, что в руках он ничего не держал.

Затем было заслушано медицинское заключение. При перекрестном допросе врачей, проводивших вскрытие, Хейзелдин, адвокат Уиллоутона, обратил внимание на то, что пропавшее оружие было внушительного размера, что его округлый клинок должен был быть больше полудюйма в диаметре и три-четыре дюйма в длину. Врачи придерживались мнения, что, для того чтобы вогнать клинок такой толщины в сердце, необходима как минимум четырехдюймовая рукоятка, иначе захват не будет достаточно надежным. Это мог быть кусок стального или железного прута, заточенный как карандаш. В любом случае это, безусловно, была крупная штука, не из тех, что можно легко спрятать или бесследно уничтожить в турецкой бане. Хейзелдину не удалось поколебать их утверждение насчет чайного листа: врачи настаивали, что он был разрублен пополам и вогнан в рану клинком пропавшего оружия и это ясно показывает, что убийца нанес смертельный удар, когда Келстерн пил чай.

Инспектора Брекетта, который вел дело, подвергли длительному перекрестному допросу о поиске пропавшего оружия. Инспектор ясно дал понять, что оружия не было нигде в бане: ни в тепидарии, ни в кальдарии, ни в массажной, ни в раздевалке, ни в конторе, ни в вестибюле. Он осушил бассейн, обследовал крыши, несмотря на практически полную уверенность в том, что люк над тепидарием в момент убийства был закрыт (над кальдарием люка вообще не было). Его спросили, мог ли гипотетический сообщник Уиллоутона унести орудие убийства, но инспектор отверг эту версию: ее он проверял очень тщательно.

Массажист сообщил, что Уиллоутон пришел к нему в сильном раздражении, он даже задумался, отчего бы это. Допрашивая его, Арбатнот, помощник Хейзелдина, убедительно показал, что если только Уиллоутон не умудрился спрятать оружие в пустом кальдарии, он должен был вынести его в полотенце. Арбатнот вытянул из массажиста твердое заявление, что он видел, как Уиллоутон положил полотенце около массажной скамьи, и что он побежал в кальдарий сразу за Уиллоутоном, вернулся один, оставив Уиллоутона там обсуждать преступление, и нашел полотенце лежащим точно в том же положении; ни оружия под ним, ни крови на нем не было.

Поскольку инспектор уже исключил возможность существования сообщника, который проник бы в помещение, забрал оружие из полотенца и выскользнул с ним из бани, то из показаний массажиста явственно следовало, что оружие вовсе не покидало кальдария.

Обвинение представило доказательства плохих отношений между Келстерном и Уиллоутоном. Три известных и влиятельных джентльмена рассказали присяжным о том, как Келстерн пытался очернить Уиллоутона в их глазах, и о порочащих Уиллоутона заявлениях, которые он делал. Один из них счел себя обязанным рассказать об этом Уиллоутону, и тот очень разозлился. При перекрестном допросе Арбатнот обратил внимание на тот факт, что ни одно клеветническое заявление Келстер-на не принималось всерьез, поскольку все его знали как в высшей степени вздорного человека.

Я заметил, что в конце допроса массажиста и при даче этих показаний Руфь беспокойно ерзала и все время поворачивалась ко входу, словно ждала кого-то. Как раз когда ее вызвали на свидетельскую трибуну, в зал вошел высокий сутулый седой человек лет шестидесяти, в руках он держал какой-то предмет в оберточной бумаге. Его лицо показалось мне знакомым, но я не мог понять откуда. Он поймал взгляд Руфи и кивнул ей. Она облегченно выдохнула, наклонилась и передала записку, которую держала в руке, поверенному Уиллоутона, указав ему на седобородого человека. После этого она тихо прошла на свидетельскую трибуну.

Хэмли прочитал послание, сразу же наклонился к Хейзелдину и что-то зашептал ему на ухо. По тону было слышно, что он взволнован. Хейзелдин прочитал записку и тоже заволновался. Хэмли соскользнул со своего места, подошел к седому мужчине, который так и стоял у входа, и повел с ним оживленную беседу.

Грэйторекс начал допрос Руфи, и я, естественно, переключился на них. Прокурор старался еще раз показать, в каких плохих отношениях состояли Келстерн и Уиллоутон. Он попросил Руфь рассказать присяжным о том, какие именно угрозы высказывал Келстерн. Затем — это просто поразительно, как мало полиции удается накопать в действительно важных расследованиях, — допрос принял любопытный оборот. Грэйторекс стал расспрашивать Руфь о ее собственных отношениях с Уиллоутоном, явно пытаясь показать, что они были не просто помолвлены, а находились в любовной связи.

Я тут же понял, к чему клонило обвинение. Оно пыталось воспользоваться инстинктивным стремлением британских присяжных и британских судей к защите нравственности: они всегда готовы повесить человека, обвиняемого в убийстве, за аморальные отношения с противоположным полом. Лучшего способа восстановить присяжных против Уиллоутона, чем доказать, что он соблазнил Руфь, обещая жениться, просто не существовало.

Конечно, Хейзелдин тут же вскочил с протестом, что, мол, эти вопросы не имеют отношения к делу и неприемлемы. И конечно же Гарбульд не поддержал его, не зря молодые адвокаты дали ему обидную кличку. Хейзелдин был великолепен. За ним числилось немало ссор с Гарбульдом, но эта перепалка превзошла их все. Гарбульд просто дурак, что ввязывается с ним в споры. Хейзелдин всегда одерживает верх, или, по крайней мере, так кажется. А значит, на его стороне и симпатии присяжных. Впрочем, Гарбульда на место судьи поставили не за мозги, а за политические заслуги. Он постановил, что вопросы вполне приемлемы, и сам задал Руфи парочку.

Тут Уиллоутон вышел из себя и заявил, что все это не имеет никакого отношения к делу и что это неслыханной безобразие. Голос у него зычный, и его не так-то просто заткнуть, если он не хочет затыкаться. Когда суду это наконец удалось, Гарбульд был лиловым от ярости. Было ясно, что теперь он сделает все возможное, чтобы повесить Уиллоутона. Но, посмотрев на присяжных, я подумал, что вспышка Уиллоутона скорее сыграла в его пользу и что протесты Хейзелдина все-таки пошатнули доверие к Гарбульду. Глядя на кисловатые лица прокуроров, я почувствовал, что обвинение в этом месте наломало дров.

Грэйторекс при поддержке Гарбульда продолжил задавать вопросы, и Руфь, скорее вызывающе, чем смущенно (вспыхнувший румянец сделал ее невероятно обаятельной), признала, что они с Уиллоутоном были любовниками. Не раз и не два, проводив ее домой с танцев или из театра, он оставался до утра. Одна из служанок шпионила за ними, так что обвинение располагало доказательствами.

Я боялся, что, несмотря на протесты Хейзелдина, тот факт, что Уиллоутон, выражаясь словами Грэйторекса, соблазнил Руфь, обещая на ней жениться, разозлит присяжных и приведет его на виселицу.

Тут Руфь, по-прежнему с горящими щеками, но вполне собранная, сказала:

— Из-за этого мой отец мог бы убить мистера Уиллоутона, но не наоборот.

Гарбульд обрушился на нее, как тонна кирпичей. Она, мол, находится здесь, чтобы отвечать на вопросы, а не делать праздные замечания, и так далее и тому подобное.

Затем фэйторекс подвел разговор к их размолвке и заметил, что инициатива принадлежала Уиллоутону, что, по сути, он бросил Руфь, предварительно скомпрометировав.

С этим она категорически не согласилась, заявив, что они поссорились и она разорвала помолвку сама. На этом она стояла твердо, хотя даже Гарбульд принял живое участие в споре и очень старался поколебать ее уверенность.

Тут в их перепалку вклинился подуспокоившийся было Уиллоутон:

— Что вы к ней пристали? Она говорит чистую правду.

Мало того что атмосфера в зале суда и так уже была накалена, так Уиллоутон еще и произнес эти слова чрезвычайно неприятным язвительным тоном.

Вновь Гарбульд сурово отчитал его, велел соблюдать тишину и сказал, что не даст устраивать из суда цыганский табор.

— С медведем в судейском кресле, — сказал Хейзелдин Арбатноту хорошо поставленным шепотом.

Несколько человек засмеялись, в том числе один присяжный. К моменту, когда Гарбульд закончил ему выговаривать, я сильно сомневался, что этот присяжный скажет «виновен», даже если он вдруг сам видел, как Уиллоутон заколол Келстерна.

Уиллоутон набросал записку, которую передали Хейзелдину.

Хейзелдин поднялся, чтобы допросить Руфь. Выглядел он спокойным и уверенным. Он вытянул из нее признание, что ее отец прекрасно относился к Уиллоутону вплоть до разрыва помолвки, что когда это произошло, то он со всей горячностью встал на сторону дочери, и что когда служанка донесла ему об их истинных отношениях, это уже не слишком усугубило его озлобленность.

Потом Хейзелдин спросил:

— Верно ли, что с момента разрыва помолвки подсудимый неоднократно умолял вас простить его и начать все сначала?

— Четыре раза, — ответила Руфь.

— И вы отказали ему?

— Да, — ответила Руфь. Она странно посмотрела на Уиллоутона и добавила: — Ему следовало дать урок.

— Просил ли он вас хотя бы заключить с ним формальный брак, обещая оставить вас сразу же у дверей церкви?

— Да.

— И вы отказались?

— Да, — ответила Руфь.

Гарбульд подался вперед и спросил пренеприятным тоном:

— И почему же вы отвергли возможность исправить свое постыдное поведение?

— Никакое оно не постыдное, — огрызнулась Руфь и бросила сердитый взгляд на судью. Затем она наивно добавила: — Я отказалась, потому что не было никакой спешки.

Он женился бы на мне в любой момент, если бы я передумала и захотела этого.

Возникла пауза. Мне казалось совершенно очевидным, что обвинение жестоко ошиблось, подняв вопрос об отношениях Руфи и Уиллоутона: было ясно, что он пытался защитить ее от любых нежелательных последствий их связи. Но присяжные — дело такое, с ними заранее никогда не знаешь.

Тут Хейзелдин перевел разговор в новое русло. Он спросил с сочувствием в голосе:

— Верно ли, что ваш отец был болен раком и очень страдал?

— У него начались сильнейшие боли, — с грустью сказала Руфь.

— Верно ли, что он составил завещание и привел в порядок все дела за несколько дней до смерти?

— За три дня, — сказала Руфь.

— Выражал ли он когда-нибудь намерение покончить жизнь самоубийством?

— Он говорил, что еще немного потерпит, а потом покончит со всем этим, — сказала Руфь. Помолчала и добавила: — Так он и сделал.

Можно было бы сказать, что зал вздрогнул. По-моему, каждый шевельнулся, и по помещению прокатился неясный шорох. Гарбульд откинулся в кресле, недоверчиво крякнул и уставился на Руфь.

— Сообщите, пожалуйста, суду, на каких основаниях вы это утверждаете, — сказал Хейзелдин.

Руфь подобралась, краска сошла с ее лица, она казалась очень уставшей. Она начала тихим ровным голосом:

— Я ни секунды не верила, что мистер Уиллоутон убил моего отца. Если бы отец убил мистера Уиллоутона, это был бы другой разговор.

Гарбульд наклонился к ней и прорычал, что суд интересуют не мнения и фантазии, а факты.

Не думаю, что Руфь слышала его; она продолжала тем же тихим голосом, последовательно излагая свои соображения:

— Конечно, я, как и все, ломала голову над орудием убийства: что это было и куда оно делось. Я не поверила, что это был заточенный кусок стали полдюйма в диаметре. Если надо убить человека и потом спрятать оружие, зачем брать такую большую штуку? Убить можно и шляпной булавкой, а спрятать ее гораздо легче. Однако больше всего меня озадачил чайный лист в ране. Остальные выпавшие из термоса чайные листья лежали на полу. Так мне сказал инспектор Брекетт. И я не могла поверить, что один из них прилип к груди отца именно там, где клинок проткнул кожу, и вошел, попав на его острие, в рану. Слишком много совпадений, чтобы я могла поверить в их случайность. Но понимала я не больше остальных.

Гарбульд вмешался и раздраженно потребовал перейти к фактам. Хейзелдин поднялся и попросил не перебивать свидетеля, сказав, что Руфь решила загадку, поставившую в тупик лучшие умы Англии, и что она имеет право рассказывать так, как считает нужным.

Опять казалось, что Руфь не слушает их, и, когда они замолчали, она продолжала все тем же тихим голосом:

— Конечно, я помнила слова отца «положить бы конец всему этому», но человек с такой раной уже не смог бы подняться, чтобы спрятать оружие. А позапрошлой ночью мне вдруг приснилось, что я вхожу в лабораторию и вижу на папином рабочем столе заостренный кусок стали.

— Уже и до снов дошли, — презрительно проворчал Гарбульд, снова откидываясь назад и складывая руки на животе.

— Я, конечно, не придала значения сну, — продолжала Руфь, — ведь я думала обо всем этом так долго и мысли эти были столь навязчивы, что в подобных снах не было ничего удивительного. Но после завтрака у меня вдруг возникло ощущение, что разгадка прячется в лаборатории, надо только ее найти. Я не придала значения и этому, но ощущение становилось все сильнее, и после обеда я пошла в лабораторию и начала поиски: тщательно перебрала все ящики и ничего не нашла; обошла помещение, рассматривая все предметы и заглядывая во все углы, пересмотрела все инструменты, колбы, пробирки и прочее. Потом я вышла на середину комнаты и очень внимательно огляделась. У стены возле двери лежал, ожидая отправки в утиль, пустой газовый баллон. Я перевернула его, чтобы посмотреть, что там был за газ. Этикетки на баллоне не было.

Она сделала паузу и обвела взглядом зал, словно бы прося особого внимания, а затем продолжила:

— Это очень странно, потому что все газовые баллоны должны быть подписаны: многие газы опасны. Я открыла вентиль, но ничего не произошло — баллон был пуст. Тогда я взяла журнал закупок и обнаружила, что за десять дней до смерти отец получил баллон углекислого газа и семь фунтов льда и потом получал по семь фунтов льда в день до самой смерти. Лед и углекислый газ навели меня на мысль. С02, двуокись углерода, замерзает уже при минус восьмидесяти по Цельсию. В баллоне она находится под давлением, в жидком состоянии. Выходя из баллона, она превращается в газ и расширяется, что вызывает резкое понижение температуры, и часть ее кристаллизуется, превращаясь в очень мелкий снег. И из этого снега, если его спрессовать, можно сделать очень твердый и прочный лед — его называют сухим льдом. Меня осенило, что папа мог собрать этот снег и, использовав подходящую форму, создать оружие, которое не только могло бы нанести такую рану, но и исчезнуть сразу после этого![37]



Руфь снова сделала паузу и оглядела зал. Количеству восхищенных лиц позавидовал бы любой рассказчик. Потом она продолжила: — Я поняла, что именно так отец и сделал. Я была в этом совершенно уверена. Из сухого льда можно сделать твердый и прочный кинжал, который быстро испарится в горячем воздухе кальдария и не оставит запаха, поскольку углекислый газ не пахнет. Так что оружие исчезнет. Это объясняет и чайный лист. Как только папа сделал ледяной клинок — может быть, за неделю до того, как он воспользовался им, может быть, лишь за день, — он поместил его в термос. Термос ведь предохраняет от нагрева так же, как от остывания. Но для пущей уверенности он еще и хранил термос во льду, пока не настал час воспользоваться клинком. Это единственное объяснение ситуации с чайным листом. Он налип на острие клинка еще в термосе и вместе с ним и вошел в рану!

Зал буквально вздохнул с облегчением.

Гарбульд недоверчиво спросил неприятным голосом:

— Почему же вы не пошли со своей фантастической теорией в полицию?

— Но из этого не вышло бы ничего хорошего, — быстро воскликнула она. — Что толку, что я знала это? Надо было убедить всех остальных, найти вещественные доказательства. Я начала искать, интуитивно чувствуя, W что они существуют. Больше всего я хотела найти литейную форму. И я нашла ее!

Эти слова она произнесла торжествующим голосом и улыбнулась Уиллоутону. Затем продолжила:

— По крайней мере, я нашла ее кусочки. В коробке, в которую мы выбрасывали всякий хлам, обрезки, сломанные инструменты и разбитые пробирки, я нашла несколько кусочков эбонита и сразу поняла, что это остатки формы. Я слепила из воска модель ледяного клинка и, обклеив ее кусочками эбонита, сложила форму, по крайней мере, большую ее часть — некоторые мелкие кусочки пропали. Я просидела почти всю ночь, но я нашла самую важную часть — заостренный кончик!

Она засунула руку в сумочку, достала из нее черный предмет примерно девяти дюймов в длину и трех четвертей дюйма в толщину и подняла так, чтобы все могли его рассмотреть.

Кто-то, не раздумывая, захлопал, и последовала буря аплодисментов, в которой потонул и голос секретаря, взывающего к порядку, и рев Гарбульд а.

Когда аплодисменты стихли, Хейзелдин, который всегда умеет поймать нужный момент, сказал:

— У меня нет больше вопросов к свидетелю, ваша честь, — и сел.

Это глубоко впечатлило меня и, думаю, присяжных тоже.

Побагровевший Гарбульд выпрямился и буквально зарычал на Руфь:

— И вы полагаете, присяжные поверят, что такой известный человек, как ваш отец, устроил из своей смерти подлую ловушку, чтобы повесить подсудимого?

Руфь посмотрела на него, пожала плечами и сказала:

— Ну да, папа был такой. И он, конечно же, искренне верил, что мистер Уиллоутон заслуживает казни.

Столь спокойное признание присущих человеку слабостей не ожидаешь услышать из уст молодой женщины. Тем не менее что-то в ее тоне и поведении заставляло поверить, что Келстерн не только «был такой», но и действовал в соответствии со своей природой.

Грэйторекс не стал еще раз допрашивать Руфь. Он о чем-то поговорил с Хейзелдином, и тот начал допрос свидетелей защиты. Хейзелдин, поднявшись, сказал, что не будет тратить время уважаемого суда и, ввиду того что мисс Келстерн разгадала загадку смерти своего отца, вызовет только одного свидетеля, профессора Мозли.

Седобородый сутулый человек, пришедший в суд с таким опозданием, прошел на свидетельскую трибуну. Неудивительно, что его лицо показалось мне знакомым: я видел его портрет в газетах добрый десяток раз.

Он по-прежнему держал в руках свой сверток.

В ответ на вопросы Хейзелдина он заявил, что вполне возможно и даже нетрудно сделать из двуокиси углерода оружие достаточно твердое, прочное и острое, для того чтобы нанести рану, подобную ране Келстерна. Сделать его можно так: свернуть кулек из куска замши и, держа этот кулек левой рукой, защищенной перчаткой, у горлышка баллона с жидкой двуокисью углерода, открыть вентиль правой рукой. Жидкость быстро испаряется, температура падает, и часть двуокиси углерода вскоре достигает температуры замерзания, минус восьмидесяти градусов по Цельсию. При этом она кристаллизуется на замше и образует налет снега из СО2. Затем следует закрыть вентиль, соскрести снег в эбонитовую форму требуемой толщины и трамбовать его эбонитовым пестиком до изготовления орудия необходимой твердости. Мозли также добавил, что разумно держать форму на льду во время заполнения и утрамбовки, а затем поместить орудие в термос и хранить там до нужного момента.

— И вы изготовили такое орудие? — спросил Хейзелдин.

— Да, — ответил профессор, разрывая бечевку на своем свертке. — Когда мисс Келстерн вытащила меня из постели сегодня в половине восьмого утра, чтобы рассказать о своих открытиях, я сразу понял, что она нашла разгадку смерти своего отца, которая изрядно занимала меня. Я быстро позавтракал и приступил к работе, чтобы сделать такое орудие самому и тем убедить суд. Вот оно.

Он вытащил из оберточной бумаги термос, отвинтил крышку, перевернул его и подставил руку в перчатке. На нее упал белый стержень длиной дюймов восемь. Он поднял его и показал присяжным.

— Сухой лед прочнее и тверже других известных видов льда, и я не сомневаюсь, что мистер Келстерн убил себя подобным орудием, только заостренным. У меня не было подходящей эбонитовой формы, но та форма, которую сложила мисс Келстерн, годится для создания клинка. Без сомнения, ее изготовили по специальному заказу мистера Келстерна, скорее всего это сделали господа Хокинс и Спендер.

Он бросил стержень обратно в термос и завинтил крышку.

Хейзелдин сел.

Заседатель, получивший выговор от Гарбульда, наклонился вперед и горячо что-то зашептал старшине присяжных. Встал Грэйторекс.

— Что касается кончика клинка, профессор Мозли, мог ли он при такой жаре оставаться острым достаточно долго? — спросил он.



— Я считаю, что да, — ответил профессор, — я думал об этом. Учитывая, что мистер Келстерн как ученый прекрасно знал, что именно надо делать, а как искусный мастер отличался ловкостью рук, он мог бы достать клинок из термоса и направить его куда следует, потратив на все чуть больше секунды — а может, и меньше. Он, я полагаю, взял оружие в левую руку и ударом правой руки по тупому концу вогнал его в грудь. Кроме того, если бы острие затупилось, чайный лист бы с него упал.

— Спасибо, — сказал Грэйторекс и повернулся к помощникам.



После короткого совещания он сказал:

— Мы предлагаем закрыть дело, ваша честь.

Старшина присяжных вскочил на ноги и воскликнул:

— И присяжные не хотят слушать далее, ваша честь. Мы совершенно уверены, что подсудимый не виновен.

Гарбульд задумался. Ему явно очень хотелось продолжать слушание, но тут он перехватил внимательный взгляд Хейзелдина и, по-моему, решил не дать тому возможности наговорить еще каких-нибудь гадостей.

Он нехотя задал вопрос присяжным по всей форме и, когда те вынесли вердикт «невиновен», освободил подсудимого.

Я покинул зал суда вместе с Руфью, и мы стали ждать Уиллоутона.

Вскоре он показался в дверях, остановился и передернул плечами. Потом увидел Руфь и подошел к ней. Они ничего не сказали друг другу. Она просто взяла его под руку, и они вышли из Нью-Бейли вместе.

Мы проводили их аплодисментами.


Агата Кристи

Перевод и вступление Александры Борисенко



В КОНЦЕ двадцатых годов, когда создавался Детективный клуб, никто не знал еще, что Агата Кристи затмит славой всех своих современников. Она могла показаться скорее белой вороной среди блестящих выпускников Оксфорда и Кембриджа — домохозяйка, не получившая никакого формального образования и написавшая свой первый детектив на пари (старшая сестра сказала: «А спорим, у тебя не получится»).

У Агаты Миллер было счастливое детство. Она жила в уютном доме у моря, в семье, где все любили друг друга. Дом был окружен садом, лужайками, теннисными кортами, в нем часто бывали гости, в том числе знаменитые — увы, о Генри Джеймсе Агата запомнила лишь то, что он требовал разломить для него пополам кусочек сахара.



К моменту, когда родилась Агата, ее мать успела разочароваться в образовании и решила, что до восьми лет ребенка не стоит даже учить буквам. Однако по няниному недосмотру девочка выучилась свободно читать уже к трем годам. Агата хорошо говорила по-французски, была музыкальна, хотела петь в опере, но голос оказался недостаточно сильным. Впрочем, о профессии речь не шла — девушке следовало думать о замужестве. После ранней смерти отца семья оказалась в стесненном положении, и на первый «сезон» мать вывезла Агату в Каир — там все было существенно дешевле, чем в Англии.

Юная Агата кружила головы многочисленным поклонникам, неоднократно получала предложения руки и сердца, разорвала две помолвки и, наконец, в 1914 году вышла замуж за молодого летчика Арчибальда Кристи. Шла Первая мировая война. После поспешной свадьбы муж отправился на фронт, а жена — в госпиталь, продолжать добровольную работу в качестве сестры милосердия. Впоследствии она стала помощником провизора, прониклась интересом к ядам и даже писала об этом стихи:

Таится опасность, внезапная смерть
В тех склянках зеленых и синих…

Арчибальд Кристи вернулся с войны целым и невредимым, у молодой четы родилась дочь Розалинда, трудный послевоенный быт постепенно налаживался. Они много переезжали — Агата Кристи всю жизнь обожала покупать и обставлять дома, — по ее собственным словам, это началось еще с кукольных домиков. В 1920 году, после шестилетних странствий по издательствам, вышел ее первый роман — «Таинственное происшествие в Стайлз». За ним последовали другие. Гонорары она получала небольшие и писательство воспринимала скорее как забаву. Впрочем, один из рассказов, напечатанных в журнале, принес ей довольно приличную сумму, и по совету Арчи она купила себе машину.

А потом вся эта размеренная жизнь сломалась. Умерла мать, Агата впала в тяжелую депрессию, Арчи объявил, что любит другую женщину. И Агата внезапно исчезла. Две недели вся страна искала известную писательницу, ее портреты не сходили с газетных передовиц, Арчи подозревали в убийстве. Она тем временем жила под чужим именем в отеле, ни от кого особенно не прячась. Более того, она написала письмо деверю, в котором предупредила об отъезде.



Но полицейский комиссар был так убежден в виновности мужа, что посчитал письмо подделкой. Словом, история получилась вполне в духе ее детективов.

Для Агаты, воспитанной в викторианском укладе, развод был жизненным крахом. Однако средство от тоски она выбрала довольно неожиданное — оставив дочь на попечение сестры, в одиночестве уехала на Восток. Там ей дали в провожатые молодого археолога Макса Маллоуэна. Макс был моложе Агаты на четырнадцать лет, и это, быть может, способствовало легкому товарищескому тону их отношений. Однако по возвращении в Англию Макс сделал ей предложение. «Вряд ли у викторианской девицы, восклицающей: „Мистер Симпкинс, это так неожиданно!“ — мог быть такой ошалевший вид, как у меня в тот момент».

Ни слава, ни финансовая независимость не поколебали ее убеждения, что, выбирая мужа, женщина выбирает себе образ жизни. «К счастью, я могу получать удовольствие от чего угодно», — писала она. Она полюбила долгие экспедиции, помогала на раскопках, археология проникла и в ее детективы. Потом была еще одна война, и она снова работала в провизорской и ждала мужа, служившего на Востоке.

Агата Кристи-Маллоуэн стала председателем Детективного клуба, Дамой Британской империи и почетным доктором Оксфордского университета. Ее книги переводили на сотни языков, ее пьесы не сходили со сцены. Умерла она в возрасте 86 лет.



В ЭТОЙ антологии творчество Агаты Кристи представлено двумя курортными историями: в одной действует знаменитый Эркюль Пуаро, в другой — безвестный молодой герой по имени Бонд. Джеймс Бонд.

© Agatha Christie Limited, a Chorion company. All rights reserved.

© А. Борисенко, перевод на русский язык и вступление, 2011


Агата Кристи
Изумруд раджи

Джеймс Бонд сосредоточенно изучал маленькую желтую книжечку. Ее обложку украшал волнующий вопрос: «Хотите увеличить свою зарплату на 300 фунтов в год?» Сама книжка стоила один шиллинг. Джеймс только что прочитал две страницы точных инструкций: смотреть начальнику в глаза, проявлять инициативу, излучать деловитость. Теперь он подошел к более тонким материям: «Всему свое время: иногда следует быть откровенным, иногда — сдержанным, — поучала желтая книжечка. — Сильная личность умеет держать язык за зубами». Джеймс закрыл книжку и устремил взгляд на голубой простор океана. В душу его закралось ужасное подозрение, что он — не сильная личность. Разве сильная личность стала бы все это терпеть? Нет, она бы взяла инициативу в свои руки.

В сотый раз за утро Джеймс принялся перебирать нанесенные ему обиды. Он здесь в отпуске. В отпуске. Ха-ха. Сардонический смех. Кто заставил его приехать на этот фешенебельный курорт, Кимптон-он-Си? Грэйс. Кто втянул его в непосильные расходы? Грэйс. А он с радостью согласился на ее план. Она притащила его сюда, и что же? Пока он обретается в богом забытом пансионе в полутора милях от океана, Грэйс, которая должна была жить в таком же пансиончике (но не в том же самом — в кругу Джеймса приличия соблюдались очень строго), самым возмутительным образом покинула его, чтобы поселиться ни много ни мало в отеле «Эспланада» прямо на набережной.

Там, видите ли, остановились ее друзья. Друзья! Джеймс снова сардонически рассмеялся. Он мысленно вернулся к трем годам неторопливого ухаживания за Грэйс. Как она радовалась, когда он впервые обратил на нее внимание! Тогда она еще не поднялась до заоблачных высот в шляпном салоне господ Бартлз на Хай-стрит. В те далекие дни Джеймс мог смотреть на нее свысока. Увы, теперь роли переменились. Грэйс стала «зарабатывать хорошие деньги» и задирать нос. Да-да, именно задирать нос. Джеймс смутно припомнил обрывок какого-то стихотворения, где гордячке советовали преклонить колени, поститься… и от сердца благодарить Творца за то, что любит вас честный человек[38].

Но что-то было незаметно, чтобы Грэйс постилась и благодарила Творца. После сытного завтрака в «Эспланаде» она не обращала ни малейшего внимания на честного человека и его любовь, а вместо этого выслушивала комплименты расфуфыренного кретина по имени Клод Сопуорт, не имевшего — Джеймс был в этом убежден — никакого представления о морали.

Джеймс топнул ногой и мрачно вперился в горизонт. Кимптон-он-Си! И чего его сюда понесло? Это был курорт для богатых и знаменитых — у моря красовались два больших отеля, а на нескольких милях вдоль берега расположились живописные бунгало, принадлежащие популярным актрисам, состоятельным евреям и английским аристократам из тех, кто женился на деньгах. Самое скромное меблированное бунгало сдавалось за двадцать пять гиней в неделю. Воображение отказывалось представить, сколько стоили самые шикарные. Как раз позади скамейки, на которой сидел Джеймс, располагался один из таких дворцов. Он принадлежал известному любителю рыбалки лорду Эдварду Кэмпиону, и в настоящее время здесь гостили высокопоставленные особы, включая раджу Марапутны, обладателя баснословных богатств. Джеймс читал о нем сегодня в местной газете: там перечислялись его владения в Индии, дворцы, коллекция драгоценных камней; особенно подробно говорилось об одном изумруде — «размером с голубиное яйцо», как восторженно утверждала газета. Джеймс вырос в городе и смутно представлял себе размер голубиного яйца, но эта фраза произвела на него впечатление.

— Был бы у меня такой изумруд, — сказал Джеймс, по-прежнему мрачно глядя в горизонт, — уж я бы ей показал.

Угроза получилась неясной, но ему полегчало. Сзади Джеймса окликнули смеющиеся голоса, он оглянулся и оказался лицом к лицу с Грэйс. С нею были Клара Сопуорт, Элис Сопуорт, Дороти Сопуорт и — увы! — Клод Сопуорт. Девушки шли рука об руку и хихикали.

— Таинственный незнакомец! — лукаво приветствовала его Грэйс.

— Угу, — согласился Джеймс.

Можно было найти и более красноречивый ответ. Трудно выразить всю силу своей личности в одном коротком слове. Он с сосредоточенной ненавистью оглядел Клода Сопуорта. Клод Сопуорт был одет с иголочки, почти как герой музыкальной комедии. Джеймс страстно желал, чтобы какой-нибудь приветливый приморский пес встал перепачканными в песке мокрыми лапами на белоснежные фланелевые брюки Клода. Его собственные фланелевые брюки были практичного серого цвета и видали лучшие дни.



— Какая красота-а, — протянула Клара, вдыхая морской воздух. — Прямо заряжает энергией!

Она хихикнула.

— Это озон, — ответила Элис Сопуорт. — Он действует тонизирующе. — И она тоже хихикнула.

Джеймс подумал: «Вот бы столкнуть их глупыми лбами. Чего они все время хихикают? Ведь ничего смешного не сказали».

Белоснежный Клод томно пробормотал:

— Пойдем окунемся, или это слишком утомительно?

Идея купания была принята с восторгом. Джеймс присоединился к компании. Он даже умудрился при помощи ловкого маневра немного отстать от остальных вместе с Грэйс.

— Послушай! — сказал он с обидой — Мы с тобой почти не видимся!

— Ну вот, сейчас мы все вместе, — отозвалась Грэйс, — и потом, ты можешь приходить и обедать с нами в отеле, во всяком случае…

Она с сомнением посмотрела на его ноги.

— Недостаточно франтоват для тебя, да? — запальчиво спросил Джеймс.

— Дорогой, я думаю, ты мог бы немного приодеться, — сказала Грэйс. — Здесь все ужасно нарядные. Посмотри на Клода Сопуорта.

— Уже посмотрел, — мрачно ответил Джеймс. — Никогда не видел мужчины, который выглядел бы таким законченным ослом.

Грэйс выпрямилась:

— Не стоит критиковать моих друзей, Джеймс, это невежливо. Он одет так же, как и все джентльмены в нашем отеле.

— Подумаешь! Знаешь, что я прочитал недавно в светской хронике? Что герцог… герцог… в общем, какой-то герцог, уже не помню какой, одевается хуже всех в Англии! Вот так.

— Ну что ж, — сказала Грэйс. — На то он и герцог.

— Ну, может, и я стану когда-нибудь герцогом, — сказал Джеймс. — Ну не герцогом, так пэром.

Он похлопал по желтой книжечке, лежащей в кармане, и стал перечислять ей английских пэров, которые начали жизнь куда более скромно, чем Джеймс Бонд.

Грэйс только хихикала:

— Не будь дурачком, Джеймс! Представляю себе: лорд Кимптон-он-Си!

Джеймс смотрел на нее со смесью ярости и отчаянья. Здешний воздух явно ударил ей в голову.

Берег Кимптона — длинная прямая полоса песчаного пляжа. По нему тянется ряд купален и палаток для переодевания[39]. В конце ряда особняком стоят шесть купален с внушительными табличками: «Только для гостей отеля „Эспланада“».

— Мы пришли, — весело сказала Грэйс. — Но, боюсь, тебе сюда нельзя. Тебе придется пойти вон туда, в общие раздевалки. Встретимся в море! Пока!

— Пока! — ответил Джеймс и отправился в указанном направлении.

Двенадцать ветхих палаток стояли у самого океана. Их охранял старый моряк с голубым бумажным рулоном в руках. Он принял от Джеймса мелкую монету, бросил ему полотенце, оторвал голубой билетик от своего рулона и указал куда-то себе за спину:

— В очередь.

Только тут Джеймс осознал, что у него есть конкуренты. Не одному ему пришла идея окунуться в море. Все палатки были заняты, и перед каждой стояла толпа решительно настроенных людей, с подозрением глядящих друг на друга. Джеймс присоединился к самой маленькой толпе и стал ждать. Вход в палатку раздвинулся, и оттуда показалась красивая, лишь слегка одетая молодая женщина. Она поправила купальную шапочку с видом человека, которому совершенно некуда спешить, прошествовала к кромке воды и с мечтательным видом уселась на песок.

— Нет, так дело не пойдет, — решил Джеймс и встал в хвост другой очереди.

В течение пяти минут в палатке ничего не происходило, потом полотно заходило ходуном и створки отворились, выпуская мать, отца и четверых детей. Учитывая скромный размер палатки, это явление казалось делом рук фокусника. В мгновение ока две женщины кинулись к палатке и каждая схватилась за одну из полотняных створок.

— Прошу прощения! — сказала первая, слегка задыхаясь.

— Нет, это я прошу прощения! — ответила другая, смерив ее убийственным взглядом.

— Я стояла здесь уже десять минут, когда вы пришли, — быстро заговорила первая.

— Я здесь уже больше четверти часа, все это подтвердят, — возразила вторая.

— Ну-ну, что за шум, — проворчал старый моряк, подходя поближе.

Обе женщины взволнованно затараторили. Когда они умолкли, моряк указал пальцем на вторую и коротко сказал:

— Ваша очередь.

И удалился, не слушая возмущенных протестов. Он не знал и знать не хотел, которая из этих дамочек пришла первой, но его решение, как пишут в газетах, «обжалованию не подлежало». Отчаявшийся Джеймс схватил моряка за руку:

— Послушайте!

— В чем дело, мистер?

— Как вы думаете, сколько мне придется ждать?

Старый моряк окинул толпу бесстрастным взглядом.

— Час-полтора, я бы сказал.

В этот момент Джеймс увидел Грэйс и девиц Сопуорт — они легко бежали по песку к морю.

— Черт! — сказал Джеймс сам себе. — Черт!

Потом снова потянул моряка за рукав:

— А есть здесь другие раздевалки?

Вон там стоят какие-то домики — они, кажется, свободны.

— Эти купальни, — с достоинством изрек старый мореход, — являются частной собственностью.

Произнеся эти суровые слова, он отошел. Джеймс с горечью осознал, что остался в дураках. Он отделился от ждущей толпы и яростно зашагал прочь по берегу. Всему есть предел! Как он ненавидит эти элегантные частные купальни! В этот момент либерал в нем раскалился докрасна и превратился в социалиста. Почему у богатых есть собственные раздевалки и они могут купаться когда захотят, не стоя в очереди?

— Эта система прогнила насквозь, — туманно произнес Джеймс. — Все не так.

С моря донеслись кокетливые повизгивания и плеск. Голос Грэйс! Ее восклицания заглушил дурацкий смех Клода Сопуорта.

— Проклятье! — пробормотал Джеймс, скрежеща зубами — он никогда раньше не пробовал скрежетать зубами, только читал об этом в книжках. Он остановился, яростно вертя тросточкой, и решительно повернулся спиной к морю. С сосредоточенной яростью разглядывал он надписи: «Орлиное гнездо», «Буэна виста»[40] и «Мон Дезир»[41]. Завсегдатаи Кимптона имели обычай называть свои купальни экзотическими именами. Первое из них, «Орлиное гнездо», смотрелось просто глупо. Второе, «Буэна виста», оказалась за пределами лингвистических познаний Джеймса. Однако его французского хватило для того, чтобы понять, как уместно звучит третье.

— Мон дезир! — повторил Джеймс. — Это уж точно.

И в этот момент он заметил, что хотя двери других двух купален плотно закрыты, дверь «Мон Дезира» чуть-чуть приотворена. Джеймс осторожно огляделся по сторонам. В этой части пляжа обосновались в основном матери семейств с детьми и они неусыпно приглядывали за своими чадами. Было всего десять утра — слишком рано для аристократов Кимптона.

«Небось валяются в постели, а лакей в напудренном парике подает им на подносе рябчиков с трюфелями. Никто из них не появится здесь раньше полудня», — подумал Джеймс.

Он снова посмотрел в сторону моря. С неизбежностью надоевшего лейтмотива раздался над морем игривый вскрик Грэйс. За ним последовало «ха-ха-ха» Клода Сопуорта.

— Вперед, — сквозь зубы пробормотал Джеймс.

Он открыл дверь «Мон Дезира» и вошел. На секунду он смутился, увидев висящую на крючках одежду, но тут же успокоился. Купальня была разделена на две части — в правой части с крючков свисали желтый женский свитер, потрепанная панама и пара пляжных сандалий; в левой висели поношенные серые фланелевые брюки, пуловер и зюйдвестка. Разделение полов было налицо. Джеймс торопливо вошел в мужскую половину и стремительно разделся. Через три минуты он был уже в море, фыркал и отплевывался с важным видом, демонстрируя чрезвычайно короткие заплывы настоящим стилем — голова под водой, руки колотят по воде.

— А вот и ты! — воскликнула Грэйс. — Я думала, ты никогда не придешь — там такие толпы.

— В самом деле? — переспросил Джеймс. Он с благодарностью вспомнил желтую книжечку. «Сильная личность умеет держать язык за зубами». К нему вернулось хорошее настроение. Вежливо, но твердо сказал он Клоду Сопуорту, который пытался научить Грэйс плавать кролем:

— Нет-нет, старина, не так. Ты все перепутал. Я сам ей покажу.

И так уверенно звучал его голос, что Клод пристыженно отступил. К сожалению, этот триумф продолжался недолго. Температура наших английских вод не позволяет купальщикам слишком долго оставаться на плаву. Грэйс и девицы Сопуорт уже посинели и стучали зубами. Они выбежали на берег, а Джеймс отправился в одинокий путь к купальне «Мон Дезир». Энергично растираясь полотенцем и пытаясь натянуть рубашку через голову, он не переставал хвалить себя — безусловно, он проявил инициативу.

И вдруг Джеймс замер, парализованный ужасом. Снаружи послышались женские голоса, совсем не похожие на голос Грэйс или девиц Сопуорт. В следующую секунду он осознал, что за дверью находятся законные владельцы «Мон Дезира». Может быть, если бы Джеймс был одет, он с достоинством дождался бы их появления и постарался объясниться. Однако в сложившихся обстоятельствах им овладела паника. Окна «Мон Дезира» были целомудренно завешены темно-зелеными шторами. Джеймс кинулся к двери и отчаянно схватился за ручку. Ее безуспешно пытались повернуть снаружи.

— Все-таки заперто! — произнес девичий голос. — А Мопс говорил, что открыто.

— Нет, это Поссум говорил.

— Поссум вконец спятил. Какая досада, придется идти домой за ключом!

Джеймс услышал удаляющиеся шаги и перевел дыхание. В спешке он натянул на себя остальную одежду. Через две минуты он уже беспечно шагал по пляжу с видом почти свирепой невинности. Через четверть часа к нему присоединилась Грэйс и Сопу-орты. Они приятно провели остаток утра, кидая камешки в море, рисуя на песке и слегка пикируясь. Потом Клод посмотрел на часы.

— Время обедать, — заметил он. — Пора возвращаться.

— Я зверски голодна, — заявила Элис Сопуорт.

Остальные девушки сказали, что тоже зверски голодны.

— Пойдешь с нами, Джеймс? — спросила Грэйс.

Наверное, Джеймс проявил излишнюю обидчивость. Но он решил счесть ее тон оскорбительным.

— Нет, если тебя не устраивает моя одежда, — сказал он с горечью. — Если ты такая привередливая, я лучше не пойду с вами.

Здесь Грэйс должна была бы ласково возразить, но морской воздух явно не пошел ей на пользу. Она просто сказала:

— Ладно, как хочешь, увидимся вечером.

Джеймс остался стоять, словно громом пораженный.

— Ну и ну! — произнес он вслед удаляющейся группке. — Ну и ну!

Он понуро побрел в город. В Кимптоне было всего два кафе — оба душные, шумные и переполненные. Опять все та же несправедливость, опять ему придется ждать своей очереди. Ждать пришлось даже дольше — только что подошедшая нахальная матрона уселась на освободившееся место прямо перед его носом. Наконец Джеймса посадили за маленький столик. Возле его левого уха три небрежно подстриженные молодые особы самозабвенно перевирали арии из итальянских опер. К счастью, Джеймс был равнодушен к музыке. Он бесстрастно изучал меню, засунув руки глубоко в карманы брюк. «Что бы я ни заказал, окажется, что это кончилось. Такойуж я человек», — думал он.

Его правая рука наткнулась на незнакомый предмет в глубине кармана. Предмет на ощупь был похож на гальку — крупный и гладкий.

— Зачем, интересно, я сунул в карман камень? — удивился Джеймс.

Он сжал его в руке. Подошла, официантка.

— Жареную камбалу с картофелем, пожалуйста, — сказал Джеймс.

— Камбала закончилась, — пробормотала официантка, задумчиво глядя в потолок.

— Тогда говядину под соусом карри, — сказал Джеймс.

— Говядина закончилась.

— Есть что-нибудь в этом идиотском меню, что не закончилось?! — рявкнул Джеймс.

На лице официантки отразилось страдание, ее серый указательный палец уперся в баранье рагу. Джеймс покорился неизбежности и заказал рагу. Все еще мысленно возмущаясь нравами местных кафе, он вытащил из кармана руку с зажатым в ней камнем. Разомкнув ладонь, он рассеянно взглянул на свою находку. И тут же забыл обо всех бедах. На его ладони лежал не морской камушек, а — в этом не было никакого сомнения — огромный зеленый изумруд. Джеймс в ужасе уставился на него. Нет, не может быть, наверное, просто кусок цветного стекла. Таких огромных изумрудов не бывает. И тут перед глазами Джеймса всплыли газетные строчки: «Раджа Марапутны… знаменитый изумруд размером с голубиное яйцо». Может быть, это тот самый изумруд? Официантка вернулась с бараньим рагу, и Джеймс судорожно сжал ладонь. Его бросало то в жар, то в холод. Что же теперь делать? Если это тот самый изумруд — но возможно ли это? Он снова разжал пальцы и украдкой взглянул на камень. Джеймс не очень разбирался в драгоценностях, но глубина и сияние камня убедили его, что это настоящий изумруд. Он положил локти на стол и вперил невидящий взор в баранье рагу, которое медленно застывало на блюде.

Нужно все обдумать. Если это изумруд раджи, то что с ним делать? Где-то в глубине сознания вспыхнуло слово «полиция». Если человек находит что-то ценное, он должен отнести это в полицию. Джеймс был воспитан на этой аксиоме.

Да — но как изумруд вообще попал в карман его штанов? Полиция ведь обязательно задаст этот вопрос. Очень щекотливый вопрос, на который у Джеймса пока не было ответа. Как изумруд мог попасть в его карман? Джеймс оглядел штанину и почувствовал смутное беспокойство. Он присмотрелся внимательней. Одну пару поношенных серых фланелевых брюк непросто отличить от другой, но интуитивно Джеймс понял, что это не его брюки. Он откинулся на стуле, потрясенный этим открытием. Теперь он догадался, что произошло: торопясь выбраться из купальни, он надел чужие брюки. Они висели на соседнем крючке. Да, понятно, это чужие брюки, но все равно — что делает в кармане изумруд, стоящий сотни и тысячи фунтов? Чем дольше он об этом думал, тем загадочней казалось его приключение. Можно, конечно, объяснить полиции…

Нет, положение определенно неловкое. Придется рассказать, как он вошел в чужую купальню. Конечно, это не очень серьезный проступок, но это с самого начала выставит его в дурном свете.

— Что-нибудь еще, сэр?

Официантка многозначительно смотрела на нетронутое баранье рагу. Джеймс торопливо положил немного рагу себе на тарелку, попросил счет, расплатился и вышел. Снаружи он в нерешительности остановился и вдруг увидал на другой стороне улицы афишную тумбу. Соседний городок, Харчестер, издавал свою собственную газету, и на тумбе было наклеено ее оглавление. Один из заголовков гласил: «Похищен изумруд раджи».

«О боже», — прошептал Джеймс и прислонился к колонне. Взяв себя в руки, он купил за пенни газету и немедленно нашел нужную статью — в местной газете было не так уж много сенсационных новостей. Огромными буквами на первой странице было выведено: «Беспрецедентное ограбление в доме лорда Эдварда Кэмпиона. Украден знаменитый изумруд. Раджа Марапутны безутешен». Факты были просты и немногочисленны. Накануне вечером лорд Кэмпион принимал нескольких друзей. Желая показать свой изумруд одной из дам, раджа пошел за камнем и обнаружил, что его нет на месте. Вызвали полицию. Пока что полиция не располагает никакими уликами. Газета выпала у Джеймса из рук. Оставалось абсолютно непонятно, как изумруд мог оказаться в кармане серых фланелевых брюк, но можно было не сомневаться, что его история покажется полиции весьма подозрительной. Что же теперь делать? Вот он стоит на главной улице Кимптона-он-Си, в кармане у него — краденый изумруд, который стоит полкоролевства, и вся полиция округа ищет этот самый изумруд. Было два возможных выхода. Первый: пойти в полицию и все рассказать. Надо признаться, этот выход чрезвычайно пугал Джеймса. Второй выход заключался в том, чтобы так или иначе избавиться от изумруда. Можно, например, запаковать его в аккуратную посылку и отправить радже. Джеймс покачал головой. Нет уж, он прочитал достаточно детективных историй, чтобы не сделать такой глупости. Тут же найдется какой-нибудь суперсыщик с лупой и уймой разных хитроумных приспособлений. Любой уважающий себя детектив, за полчаса изучив посылку, будет знать профессию, возраст, привычки и внешность отправителя. После этого выследить Джеймса — вопрос времени.

И тут Джеймсу пришел в голову восхитительно простой план. Сейчас обеденное время и пляж почти пуст. Можно вернуться в «Мон Дезир», повесить чужие брюки на место и надеть свои собственные. Он торопливо направился к морю.

Конечно, его немного мучила совесть. Изумруд следовало бы вернуть радже. Может быть, Джеймс и сам проведет небольшое расследование — разумеется, уже после того, как окажется в собственных штанах и повесит на место чужие. Приняв такое решение, он подошел к старому моряку, которого справедливо считал кладезем информации о Кимптоне.

— Простите пожалуйста, — вежливо осведомился Джеймс, — кажется, моему другу, мистеру Чарльзу Лэмптону, принадлежит одна из купален на этом пляже. Мне помнится, она называется «Мон Дезир».

Старый моряк внушительно сидел на своем стуле — трубка в зубах, взгляд обращен в морскую даль. Он слегка подвинул трубку и, не отрывая взгляда от горизонта, произнес:

— «Мон Дезир» принадлежит его светлости лорду Эдварду Кэмпиону, это всем известно. В жизни не слыхал о мистере Чарльзе Лэмптоне, он, видно, здесь недавно.

— Благодарю вас, — ответил Джеймс и удалился.



Полученная информация его озадачила. Не мог же раджа сам засунуть камень в карман и забыть о нем. Джеймс помотал головой — нет, эта теория не выдерживала никакой критики. Но тогда кто-то из гостей должен быть вором. Такое случалось порой в его любимых романах.

Однако это никак не меняло его планов. Все складывалось удачно. Берег, как он и надеялся, оказался практически безлюдным. Более того, дверь купальни «Мон Дезир» была по-прежнему приотворена. Проскользнуть внутрь было делом секунды. Джейм как раз снимал с крючка свои собственные брюки, когда сзади вдруг раздался голос заставивший его подпрыгнуть и развернуться.

— Вот ты и попался, дружок.

Джеймс вытаращил глаза и открыл рот. В двер ном проеме стоял незнакомец — элегантно одетый мужчина лет сорока, с настороженным, ястребиным лицом.

— Вот ты и попался, — повторил незнакомец.

— К-кто вы? — заикаясь, проговорил Джеймс.

— Детектив-инспектор Мерилиз, Скотленд-Ярд, — четко представился тот. — И я попрошу вас немедленно передать мне изумруд.

— И-изумруд? — Джеймс пытался выиграть время.

— Именно, — ответил инспектор Мерилиз.

Он говорил деловым, решительным тоном. Джеймс попытался взять себя в руки.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — сказал он, пытаясь держаться с достоинством.

— Нет, дружок, ты все прекрасно знаешь.

— Это ошибка, — сказал Джеймс. — Я могу объяснить, как это вышло…

На лице его собеседника появилось скучающее выражение.

— Все так говорят, — сухо заметил человек из Скотленд-Ярда. — Вероятно, ты подобрал камень, когда гулял по набережной, да? Что-то в этом роде.

Джеймс не мог не признать, что его объяснение и вправду было «в этом роде», но он все еще надеялся выиграть время.

— Откуда я знаю, что вы действительно из полиции? — спросил он слабым голосом.

Мерилиз на мгновенье распахнул полу пиджака, показывая металлическую бляху. Джеймс еще больше вытаращил глаза.

— Теперь ты сам видишь, — сказал незнакомец почти ласково, — во что ты вляпался. Я вижу, ты новичок. Первое дело?

Джеймс кивнул.

— Так я и думал. Ну, теперь, мой мальчик, давай-ка сюда изумруд. Или тебя обыскать?

Джеймс снова обрел голос.

— У меня… у меня его нет с собой, — сказал он наконец, лихорадочно размышляя.

— Оставил дома?

Джеймс кивнул.

— Ну что ж, — сказал детектив. — Пойдем вместе.

Он твердо взял Джеймса под руку.

— От меня не убежишь, — сказал он ласково. — Вместе пойдем к тебе, и ты отдашь мне камень.

Джеймс заговорил дрожащим голосом:

— А если я вам его отдам, вы меня отпустите?

Мерилиз по-видимому смутился.

— Мы знаем, как был украден изумруд, — сказал он, — и о леди, которая в этом замешана. И конечно, раджа захочет избежать огласки… Вы ведь знаете, какие обычаи у этих туземцев?

Джеймс, который ровным счетом ничего не знал об обычаях «этих туземцев», не считая того, что читал в газетах про одно нашумевшее дело, кивал головой с видом полного понимания.

— Это, конечно, против всех правил, — заключил детектив, — но, пожалуй, тебе это сойдет с рук.

Джеймс снова кивнул. Они прошли всю набережную и теперь сворачивали в город. Джеймс задавал направление; его спутник крепко держал его под руку.

Внезапно Джеймс заколебался и приостановился. Мерилиз зорко взглянул на него и рассмеялся. Они как раз проходили полицейский участок, и он заметил, что Джеймс кидает беспокойные взгляды в том направлении.

— Я же сказал, что дам тебе шанс, — добродушно сказал инспектор.

И тут события стали разворачиваться с неожиданной стремительностью. Джеймс испустил громкий вопль, вцепился в руку своего стража и принялся голосить:

— На помощь! Вор! Держите вора!

В мгновение ока их окружила толпа. Мерилиз пытался вырваться из цепкой хватки Джеймса.

— Этот человек залез ко мне в карман! — кричал Джеймс.

— Что ты мелешь, дурак? — вскричал Мерилиз.

К ним подошел констебль. Джеймса и мистера Мерилиза препроводили в участок, Джеймс повторил свою жалобу.

— Этот человек залез ко мне в карман! — взволнованно заявил он. — Мой кошелек у него в правом переднем кармане, вот там!

— Парень спятил, — пробормотал Мерилиз. — Посмотрите сами, инспектор.

Инспектор подал знак констеблю, который осторожно сунул руку в карман Мерилиза. Он вынул оттуда какой-то предмет и вскрикнул от изумления.

— О боже! — воскликнул инспектор, забыв про профессиональную сдержанность. — Это же изумруд раджи!

Мерилиз был потрясен больше остальных.

— Но это чудовищно! — выдохнул он. — Чудовищно. Этот человек подкинул мне изумруд, когда мы шли по набережной. Меня подставили!

Убежденность Мерилиза произвела впечатление на инспектора. Подозрение снова качнулось в сторону Джеймса. Он прошептал что-то на ухо констеблю, и тот вышел.

— Ну что ж, джентльмены, — сказал инспектор. — Давайте запишем ваши показания, по очереди.

— Конечно, — согласился Джеймс. — Я шел вдоль берега, встретил этого джентльмена, и он притворился, что мы знакомы. Я не мог его вспомнить, но не сказал ему этого из вежливости. Мы пошли вместе. Мне все это казалось подозрительным, а как раз когда мы проходили мимо полицейского участка, я почувствовал его руку в своем кармане. Я схватил его и позвал на помощь.

Инспектор перевел взгляд на Мерилиза:

— Ваша очередь, сэр.

Мерилиз, казалось, несколько смутился.

— Это почти правда, — сказал он. — Но не совсем. Это не я сказал, что мы знакомы, а он. Наверняка он пытался избавиться от изумруда и подбросил его в мой карман, пока мы беседовали.

Инспектор перестал записывать.

— Вот как, — сказал он бесстрастно. — Ну что ж, через минуту сюда придет джентльмен, который поможет нам разобраться в происшествии.

Мерилиз нахмурился.

— Я не могу ждать, — сказал он, доставая часы. — У меня назначена встреча. Не можете же вы в самом деле вообразить, инспектор, что я украл изумруд и разгуливал, держа его в кармане? Это просто смешно!

— Согласен, сэр, это маловероятно, — ответил инспектор. — Но вам придется подождать минут пять-десять, пока дело прояснится. А, вот и его светлость.

Высокий человек лет сорока вошел в комнату. На нем были поношенные брюки и старый свитер.

— Что случилось, инспектор? — спросил он. — Говорят, вы нашли изумруд? Великолепно, отличная работа. А это что за люди?

Его взгляд скользнул по лицу Джеймса и остановился на Мерилизе. Самоуверенность последнего стала съеживаться на глазах.

— Джонс! — воскликнул лорд Эдвард Кэмпион.

— Вы узнаете этого человека, лорд Эдвард? — быстро спросил инспектор.

— Разумеется, — сухо ответил лорд Эдвард. — Это мой камердинер, поступил на службу месяц назад. Сыщик из Лондона сразу его заподозрил, но ничего не нашел в его вещах.

— Изумруд был у него в кармане, — объявил инспектор. — Этот джентльмен его задержал. — Он указал на Джеймса.

— Спасибо, дорогой сэр, — сказал лорд Эдвард Кэмпион. — Значит, вы его выследили?

— Да, — сказал Джеймс. — Мне пришлось сказать, что он залез ко мне в карман, чтобы нас забрали в полицию.

— Великолепно, — сказал лорд Эдвард. — Просто великолепно. Вы должны со мной пообедать, если еще не обедали. Я знаю, сейчас поздно — уже почти два часа…

— Нет, — сказал Джеймс. — Нет, я не обедал, но…

— Ни слова, ни слова больше. Раджа захочет сам поблагодарить вас за то, что вы нашли его изумруд. Хотя я так и не понял, как вам это удалось.

Они вышли из полицейского участка и стояли на ступеньках.

— Вообще-то, — сказал Джеймс, — вам я хотел бы рассказать всю правду.

И он рассказал правду. Его светлость был чрезвычайно позабавлен.

— В жизни не слышал ничего более невероятного, — сказал он. — Теперь я все понимаю. Должно быть, Джонс кинулся в купальню сразу же после того, как стащил изумруд, зная, что полиция будет тщательно обыскивать дом. Никто бы не стал искать камень в кармане моих старых штанов, которые я иногда надеваю на рыбалку. Он мог забрать его оттуда когда угодно. Представляю, какое потрясение он испытал, когда оказалось, что изумруд исчез! А когда вы появились, он сразу понял, что камень у вас. Но я все-таки не понимаю, как вам удалось раскусить его, когда он изображал детектива!

«Сильная личность, — подумал Джеймс, — умеет держать язык за зубами».

Он загадочно улыбнулся, а пальцы его нащупали серебряный значок за отворотом пиджака. Значок малоизвестного клуба — «Клуба велочемпионов Мертон-парка». Удивительное совпадение, что у Джонса тоже оказался этот значок!

— Эй, Джеймс!

Он оглянулся. С другой стороны дороги ему махали Грэйс и сестры Сопуорт. Он сказал лорду Эдварду: «Одну минуту!» — и перешел дорогу.

— Мы идем в синематограф, — сказала Грэйс. — Хочешь с нами?

— Извини, — сказал Джеймс. — Я иду обедать с лордом Эдвардом Кэмпионом. Видишь — вот тот джентльмен в мешковатых брюках? Он хочет познакомить меня с раджой Марапутны.

Джеймс приподнял шляпу, повернулся и направился к лорду Эдварду.


АГАТА КРИСТИ
Пуаро и родосский треугольник


ГЛАВА 1

Эркюль Пуаро сидел на белом песке и смотрел на сверкающую синюю гладь. Одет он был, точно денди, в безукоризненно белый фланелевый костюм; голову его защищала широкополая соломенная шляпа. Он принадлежал к тому поколению, которое по старинке предпочитало тщательно укрываться от солнца. Сидевшая рядом с ним мисс Памела Лайелл исповедовала современные взгляды: ее загорелое тело было лишь чуть прикрыто одеждой. Мисс Лайелл не умолкала ни на секунду, если не считать коротких перерывов, когда она в очередной раз принималась намазываться маслянистой жидкостью из стоящей рядом бутылочки.

С другой стороны от мисс Памелы Лайелл расположилась ее задушевная подруга мисс Сара Блейк — она лежала лицом вниз на пляжном полотенце в яркую полоску. Загар мисс Сары Блейк был столь безупречен, что мисс Памела Лайелл то и дело кидала на нее сокрушенные взгляды.

— Я так неровно загораю, — пробормотала она с досадой. — Месье Пуаро, если вам не трудно, — вот тут под правой лопаткой, никак не могу сама дотянуться…

Месье Пуаро оказал любезность даме, после чего тщательно вытер масляную руку о носовой платок. Мисс Лайелл, которая больше всего любила наблюдать за окружающими и слушать собственный голос, продолжала говорить.

— Я была права насчет этой женщины, той, в платье от Шанель, — это действительно Валентайн Дэйкрес, вернее, Чантри. Я так и думала! Сразу ее узнала. Хороша, правда? Конечно, по ней все сходят с ума. И она принимает это как должное! А это уже полдела. А еще вчера приехала пара по фамилии Голд. Он — просто красавец.

— Молодожены? — приглушенно предположила лежащая на полотенце Сара.

Мисс Лайелл покачала головой с видом знатока:

— Нет, у нее недостаточно новая одежда. Невесту всегда узнаешь! Ведь правда, месье Пуаро, самое увлекательное занятие на свете — наблюдать за людьми? Сколько всего можно узнать, просто глядя на них!

— Не просто глядя, дорогая, — вкрадчиво заметила Сара. — Ты еще задаешь им кучу вопросов.

— Я и словом не обмолвилась с Голдами, — с достоинством возразила мисс Лайелл. — И вообще, я не понимаю, что дурного в том, чтобы интересоваться своими ближними. Человеческая натура — это так увлекательно! Правда, месье Пуаро?

На этот раз она сделала паузу, и ее собеседник смог ответить на вопрос. Не отрывая взгляда от синей глади, месье Пуаро произнес:

— Ça dépend[42].

Памела была потрясена:

— Но месье Пуаро! Разве есть на свете что-нибудь более интересное, более непредсказуемое, чем человек!

— Непредсказуемое? Не сказал бы.

— Ну как же! Только ты навесишь на кого-то ярлык — а он возьмет да и вытворит что-нибудь неожиданное!

Эркюль Пуаро покачал головой:

— Нет-нет, это неправда. Человек очень редко совершает поступок hors son caractère — не в своем характере. Люди страшно однообразны.

— Я с вами не согласна! — объявила мисс Лайелл.

И она помолчала целых полторы минуты, прежде, чем ринуться в бой.

— Я всегда смотрю на человека и тут же задаюсь вопросом: что он из себя представляет? Какие у него отношения с другими людьми? Что он думает, чувствует? Каждый человек — загадка!

— Едва ли, — сказал Эркюль Пуаро. — Природа постоянно повторяется. Даже море, — добавил он задумчиво, — куда более разнообразно, чем человек.

Сара повернула голову и спросила:

— Вам кажется, что люди все время идут по какой-то колее? Живут по стереотипу?

— Précisément[43], — сказал Пуаро и принялся чертить пальцем на песке.

— Что это вы рисуете? — с любопытством спросила Памела.

— Треугольник, — ответил Пуаро.

Но Памела уже отвлеклась.

— А вот и семейство Чантри, — сказала она.

По пляжу шла женщина — высокая, царственная, она знала, что приковывает к себе все взгляды. Миссис Чантри слегка кивнула, улыбнулась и присела на песок неподалеку. Алая с золотом шелковая накидка соскользнула с ее плеч, открывая белый купальный костюм.

Памела вздохнула:

— Какая фигура!

Но Пуаро смотрел на лицо — лицо женщины тридцати девяти лет, которая с шестнадцати славилась своей красотой. Он, как и остальные, был наслышан о Валентайн Чантри. Чем только не была она знаменита — невыносимыми капризами, несметными богатствами, огромными сапфирово-синими глазами, брачными и внебрачными эскападами. На ее счету было пять мужей и несметное множество любовников. Она успела побывать по очереди женой итальянского графа, американского стального магната, теннисиста и гонщика. Из этих четверых один только американец отдал богу душу, остальных она небрежно стряхнула в ходе бракоразводных процессов. Полгода назад она снова вышла замуж — на сей раз за капитана военно-морского флота. Сейчас капитан шел по пляжу следом за женой — молчаливый, смуглый, с тяжелым подбородком и угрюмой повадкой, он несколько напоминал гориллу.

Валентайн произнесла:

— Тони, котик, мой портсигар…

Он тут же подал ей сигарету, поднес огонь, помог опустить с плеч бретельки купального костюма. Она улеглась на солнце, раскинув руки. Он сидел рядом, словно дикий зверь, стерегущий добычу.

Памела сказала, благоразумно понизив голос:

— Они ужасно меня интригуют… В нем столько животной силы, он такой молчаливый и все время настороже. Я думаю, таким женщинам это должно нравиться. Все равно что входить в клетку к тигру! Любопытно, как долго это продлится. Они ей быстро надоедают, особенно в последнее время. Но когда она решит от него избавиться, он может показать зубы.

В этот момент на пляже появилась еще одна пара. Эти держались скорее застенчиво — они приехали только накануне. Мистер и миссис Дуглас Голд, как узнала Памела, изучив гостиничный журнал регистрации. Благодаря итальянским бюрократическим правилам Памела смогла ознакомиться с паспортными данными вновь прибывших — в журнале были указаны их полные имена и возраст. Мистеру Дугласу Камерону Голду был тридцать один год, а миссис Марджори Эмме Голд — тридцать пять.

Как уже было сказано, хобби мисс Лайелл заключалось в изучении себе подобных. В отличие от большинства англичан, она умела заговорить с незнакомцем, не выжидая добрых четыре дня, а то и целую неделю, прежде чем обменяться парой осторожных реплик о погоде. Отметив некоторую застенчивость и неуверенность в манере миссис Голд, она весело окликнула ее:

— Здравствуйте, правда, отличный денек?

Миссис Голд была хрупкой женщиной, напоминавшей мышку. Нельзя сказать, что она была нехороша собой — правильные черты, здоровый цвет лица. Но чувствовалась в ней какая-то робость, незначительность, которая заранее обрекала миссис Голд на пренебрежение окружающих. Муж ее, напротив, был чрезвычайно красив: очень светлые вьющиеся волосы, голубые глаза, широкие плечи, узкие бедра. Он казался скорее театральным героем-любовником, чем обычным человеком. Однако как только он открывал рот, это впечатление рассеивалось — выяснялось, что он прямолинеен, непритязателен и даже, пожалуй, немного глуповат.



Миссис Голд взглянула на Памелу с благодарностью и присела рядом с ней.

— Какой у вас красивый загар! Я чувствую себя бледной поганкой!

— Ужасно трудно ровно загореть! — сказала мисс Лайелл. И, немного помедлив, добавила: — Вы ведь только приехали, правда?

— Да, вчера вечером. Мы приплыли на корабле Vapo d’Italia.

— В первый раз на Родосе?

— Да. Здесь чудесно, правда?

Ее муж сказал:

— Жаль, что сюда так далеко добираться.

— Да, если б этот остров был поближе к Англии…

Тут раздался приглушенный полотенцем голос Сары:

— Да, но представьте, что бы тогда тут творилось. Люди лежали бы здесь друг на друге, как рыба на прилавке. Везде тела штабелями!

— Тоже правда, — согласился Дуглас Голд. — Только вот курс обмена сейчас — просто разорение!

— Да, все ужасно дорого!

Разговор пошел по обычной колее, беседу вряд ли можно было назвать блестящей. Неподалеку на берегу Валентайн Чантри пошевелилась и села, придерживая одной рукой на груди белый купальник. Она зевнула — широким и одновременно изящным кошачьим зевком. Оглядела пляж. Ее глаза скользнули по Марджори Голд и задумчиво остановились на белокурых кудрях Дугласа Голда. Она чувственно повела плечами и заговорила, возвысив голос чуть более необходимого:

— Тони, котик, какое божественное солнце! Я уверена, что в другой жизни была солнцепоклонницей! Как ты думаешь?

Ее муж проворчал в ответ что-то, что остальные не расслышали. Валентайн Чантри продолжала все тем же громким, томным голосом:

— Поправь немного полотенце, котик!

Она долго пристраивала на полотенце свое великолепное тело. Теперь Дуглас Голд смотрел на нее. В его глазах был неприкрытый интерес. Миссис Голд весело прощебетала, обращаясь к мисс Лайелл:

— Какая красивая женщина!

Памела, всегда готовая поделиться информацией, ответила негромко:

— Это Валентайн Чантри — ну, та, которая была Валентайн Дэйкрес, сногсшибательная, да? А он прямо с ума по ней сходит: не упускает из виду ни на минуту.

Миссис Голд еще раз посмотрела в сторону четы Чантри. Потом сказала:

— Море чудесное, такое синее. Надо окунуться — идем, Дуглас?

Он все еще смотрел на Валентайн Чантри и ответил не сразу. Потом рассеяно отозвался:

— Окунуться? Да, пожалуй, чуть погодя.

Марджори Голд встала и пошла к воде.

Валентайн Чантри повернулась на бок. Синий взгляд устремился на Дугласа Голда. Алый рот дрогнул в легкой улыбке.

У мистера Дугласа Голда покраснела шея. Валентайн Чантри сказала:

— Тони, котик, будь добр… Мне нужен крем для лица — в такой баночке, на зеркале. Забыла его захватить. Будь ангелом…

Капитан послушно поднялся и зашагал к отелю.

Марджори Голд плюхнулась в море и крикнула:

— Вода теплая, Дуглас! Иди сюда!

Памела Лайелл спросила:

— Вы идете купаться?

— Надо сначала как следует прогреться, — уклончиво ответил он.

Валентайн Чантри встрепенулась. Она на секунду подняла голову — как будто хотела окликнуть мужа, но он уже входил во двор отеля.

— Я всегда купаюсь перед уходом, — объяснил мистер Голд.

Миссис Чантри села и взяла в руки бутылочку с маслом для загара. Она явно испытывала какое-то затруднение — казалось, крышечка не поддается ее усилиям. Она заговорила, громко и капризно:

— О боже, никак не могу отвинтить эту штуку!

Она огляделась.

— Может быть…

Пуаро галантно поднялся на ноги, но Дуглас Голд был моложе и резвее, он тут же оказался подле нее.

— Давайте помогу!

— О, благодарю вас. — Снова этот томный, сладкий голос. — Вы так добры. Я никогда ничего не могу отвинтить — всегда кручу не в ту сторону. О, у вас получилось, спасибо!

Эркюль Пуаро улыбнулся про себя. Он встал и пошел прогуляться по берегу. Шел он не торопясь и, пройдя небольшое расстояние, повернул назад. На обратном пути к нему присоединилась вылезшая из моря миссис Голд. Она наплавалась, и ее лицо под крайне не идущей ей купальной шапочкой светилось восторгом. Она сказала, задыхаясь:

— Я так люблю море! Здесь так тепло и чудесно.

Видимо, страстная пловчиха, подумал Пуаро.



— Мы с Дугласом обожаем плавать, — продолжала миссис Голд. — Он может не вылезать из воды часами.

Пуаро через ее плечо взглянул туда, где заядлый купальщик мистер Дуглас Голд сидел на песке, беседуя с Валентайн Чантри. Его жена сказала:

— Не знаю, почему он не идет в воду…

В ее голосе звучало детское удивление. Пуаро задержал взгляд на Валентайн Чантри. Он подумал, что многие женщины, должно быть, говорили что-то похожее. Рядом с ним миссис Голд резко втянула воздух. И холодно произнесла:

— Мужчины, видимо, находят ее привлекательной. Но Дугласу не нравится такой тип женщин.

Эркюль Пуаро не ответил. Миссис Голд снова пошла в воду. Она удалялась от берега сильными, уверенными рывками. Было видно, как она любит воду. Пуаро направился к группе, сидящей на берегу. К ним успел присоединиться старый генерал Барнс, ветеран, любивший проводить время в компании молодежи. Он устроился между Памелой и Сарой и увлеченно обсуждал с Памелой разные скандалы, безбожно преувеличивая и смакуя детали. Капитан Чантри вернулся, выполнив поручение. Они с Голдом заняли позиции с двух сторон от Валентайн. Валентайн сидела между двумя мужчинами, очень прямо держа спину, и говорила — говорила легко и непринужденно, своим томным, сладким голосом, поворачивая голову то к одному, то к другому. Она как раз заканчивала рассказывать историю:

— …И знаете, что сказал этот дурачок? «Может, я и видел вас только минуту, но никогда не забуду, мэм». Помнишь, Тони? И между прочим, это было мило с его стороны. Мир вообще так прекрасен, так добр — во всяком случае, ко мне все всегда удивительно добры, уж не знаю почему. И я сказала Тони — помнишь, милый? — Тони, если ты хочешь поревновать меня иногда — самую капельку! — ревнуй к этому посыльному! Ведь он такая лапочка.

Наступила пауза, и Дуглас Голд сказал:

— Да, среди посыльных попадаются славные малые…

— Да, ведь он просто с ног сбился, чтобы мне услужить, и рад был до смерти, что я осталась довольна.

Дуглас Голд сказал:

— Ничего удивительного, любой был бы рад вам услужить.

Она вскричала в восторге:

— Как это мило! Тони, ты слышал?

Капитан Чантри что-то проворчал. Его жена вздохнула.

— Тони не из тех, кто говорит красивые слова. Правда, котик? — Ее рука с длинными красными ногтями прошлась по его темной шевелюре. Он мрачно покосился на жену. Она прошептала:

— Не знаю, как он меня терпит. Он ведь такой страшно умный — просто набит мозгами, а я все время говорю всякую чепуху, но он все мне прощает. Все прощают мне, что бы я ни сказала или ни сделала, — как сговорились меня баловать. Наверняка это очень вредно.

Капитан Чантри обратился к мистеру Голду:

— Это ваша супруга там в море?

— Да. Пойду-ка я к ней.

Валентайн прошептала:

— Здесь на солнце так волшебно. Не ходите пока в море! Тони, котик, я сегодня, пожалуй, не стану окунаться, первый день все-таки. Еще простужусь. Но ты, котик, пойди поплавай. Мистер… мистер Голд со мной побудет, пока ты купаешься.

— Нет, спасибо, — мрачно ответил Чантри, — Еще рано. Ваша жена вам, кажется, машет, Голд.

Валентайн сказала:

— Как хорошо плавает ваша жена! Она, наверное, из тех страшно практичных женщин, которые все делают хорошо. Я их боюсь — мне всегда кажется, что они меня презирают. Я-то все делаю плохо, совершенная недотепа, правда, котик?

Но капитан снова пробурчал что-то невразумительное. Его жена ласково продолжила:

— Ты слишком добр, чтобы признать это. Мужчины такие преданные, это мне в них и нравится! По-настоящему преданные, не то что женщины, и никогда не говорят гадости. Женщины бывают довольно злыми.

Сара Блейк повернулась на бок лицом к Пуаро и прошептала:

— Например, эти злые женщины могут предположить, что миссис Чантри не является совершенством во всех отношениях. Что за идиотка! Кажется, я в жизни не встречала женщины глупее, чем Валентайн Чантри. Только и делает, что нудит «Тони, котик!» и закатывает глаза. Не удивлюсь, если у нее вместо мозгов вата.

Пуаро приподнял бровь:

— Un peu sévère![44]

— Да-да, можете списать на женскую ревность. Но кое-что она все-таки умеет. Неужели она не пропускает ни одного мужчину? Ее муж готов метать громы и молнии.

Пшдя на море, Пуаро отметил:

— Миссис Голд хорошо плавает.

— Да, она, в отличие от нас, не боится промокнуть. Интересно, искупается ли хоть раз миссис Чантри?

— Она-то? Ни за что! — хрипло вступил в разговор генерал Барнс. — Никогда не рискнет смыть всю свою краску. Хотя кобылка хороша, ничего не скажешь — даром что зубы уже слегка стерлись.

— Она на вас смотрит, генерал, — сказала Сара лукаво. — И вы ошибаетесь насчет краски — нынче нам не страшны ни вода, ни поцелуи.

— Миссис Голд выходит, — объявила Памела.

— «Вышли мы собирать зверобой, собирать зверобой, собирать зверобой, — запела Сара, — а жена его уведет с собой, уведет с собой, уведет с собой».

Миссис Голд вышла на берег. У нее была прелестная фигурка, но практичная купальная шапочка явно не предназначалась для украшения хозяйки.

— Ты идешь, Дуглас? — нетерпеливо спросила она. — Вода очень теплая.

— Пожалуй.

Дуглас Голд вскочил на ноги. Валентайн Чантри взглянула на него с чарующей улыбкой.

— Au revoir[45], — сказала она.

Голд и его жена пошли прочь по берегу.

Как только они оказались вне пределов слышимости, Памела критически заметила:

— Не очень-то умно оттаскивать мужа от друтой женщины. Мужья не любят собственниц.

— Вы так много знаете о мужьях, мисс Памела, — сказал генерал Барнс.

— О чужих — да!

— Ага, в этом все дело.

— Но так можно выучить многое, чего не надо делать, генерал!

— Ну, во-первых, — сказала Сара, — не надо носить такую купальную шапочку.

— Очень практичная вещь, — заметил генерал. — И очень разумная, практичная женщина.

— Вы совершенно правы! — сказала Сара. — Но есть предел разумного даже для разумной женщины. Боюсь, что касается Валентайн Чантри, то ей трудно будет вести себя разумно.

Она повернула голову и произнесла взволнованным шепотом:

— Посмотрите на него! Он рвет и мечет. Думаю, он очень вспыльчив…

Капитан Чантри действительно самым неприятным образом скалился вслед удаляющейся паре.

Сара посмотрела на Пуаро.

— Ну? — спросила она. — И что вы об этом думаете?

Эркюль Пуаро ничего не ответил, только снова начертил пальцем на песке все туже фигуру — треугольник.

— Вечный треугольник, — задумчиво произнесла Сара. — Возможно, вы правы. Тогда в ближайшие недели нам предстоит волнующая драма.


ГЛАВА 2

Остров Родос разочаровал Эркюля Пуаро. Он приехал сюда в отпуск, чтобы отдохнуть. В первую очередь — отдохнуть от преступлений. Ему говорили, что в конце октября на Родосе никого не будет. Мирный, уединенный уголок. Это, в общем, так и оказалось — в отеле только и было народу, что супруги Чантри, Голды, Памела с Сарой, генерал и он сам — да еще две итальянские пары. Но в этом кругу отточенный ум Эркюля Пуаро угадывал неизбежный трагический оборот событий.

«Я просто помешался на преступлениях, — с упреком сказал себе Пуаро. — Это все несварение желудка! Мерещится бог знает что». Но он был обеспокоен. Спустившись утром на террасу, Пуаро обнаружил там миссис Голд, которая сидела за вышиванием. Подойдя к ней, он заметил, как мелькнул уголок быстро спрятанного батистового платочка. Глаза у миссис Голд были сухими, но подозрительно блестели. Держалась она, как показалось Пуаро, преувеличенно весело. Даже несколько наигранно: она с таким восторгом воскликнула «Доброе утро, месье Пуаро!», что уже одно это могло вызвать подозрения.

Вряд ли она так уж рада его видеть — в конце концов, они ведь почти не знакомы. Эркюль Пуаро был весьма тщеславен там, где речь шла о его профессии, но свою личную привлекательность оценивал более чем скромно.

— Доброе утро, мадам, — ответствовал он. — Еще одно прекрасное утро.

— Да, нам повезло. Нам с Дугласом всегда везет с погодой.

— В самом деле?

— Нам вообще везет. Вы знаете, месье Пуаро, когда смотришь вокруг и видишь столько бед, столько несчастливых людей, разводов и всякого такого, то понимаешь, что нужно благодарить судьбу за собственное счастье.

— Рад это слышать, мадам.

— Мы с Дугласом очень счастливы вместе. Мы женаты уже пять лет — вы знаете, в наше время это немало…

— Да, в иных случаях пять лет кажутся вечностью, мадам, — сухо сказал Пуаро.

— Но сейчас мы даже счастливее, чем вначале, — продолжала она. — Мы так идеально подходим друг другу.

— Это главное, несомненно.

— И потому мне так жаль людей, которые несчастливы.

— Вы имеете в виду…

— О, я говорила вообще, месье Пуаро.

— Понимаю, понимаю.

Миссис Голд выбрала шелковую нитку, посмотрела ее на свет, одобрила выбор и продолжала:

— Вот, например, миссис Чантри…

— Что же миссис Чантри?




— Мне кажется, она не очень хороший человек.

— Возможно.

— Я уверена, что не очень хороший. Но мне так ее жаль. Потому что, несмотря на ее внешность, и деньги, и все остальное, — пальцы миссис Голд дрожали, она никак не могла вдеть нитку в иголку, — она не из тех женщин, с которыми мужчины остаются надолго. Я думаю, она быстро им надоедает. Вам так не кажется?

— Я, бесспорно, не смог бы выдержать продолжительную беседу с миссис Чантри, — осторожно заметил Пуаро.

— Вот видите. Конечно, она привлекательна… — Миссис Голд заколебалась, губы ее дрожали, она сделала несколько неуверенных стежков. Даже менее проницательный собеседник, чем Эркюль Пуаро, заметил бы ее нервозность. Она продолжила бессвязно: — Мужчины как дети! Готовы поверить чему угодно…

Она склонилась над работой. Снова откуда-то появился батистовый лоскуток. Эркюль Пуаро решил сменить тему:

— Вы не плаваете сегодня утром? А месье ваш муж, он на пляже?

Миссис Голд подняла глаза, сморгнула и ответила все в той же ненатурально-радостной манере:

— Нет, сегодня я решила не плавать. Мы договаривались пойти посмотреть старый город. Но как-то разминулись — они ушли без меня.

Местоимение привлекло внимание Пуаро, но прежде чем он успел что-либо ответить, появился генерал Барнс. Он пришел с пляжа и уселся на террасе рядом с ними.

— Доброе утро, миссис Голд! Доброе утро, Пуаро. Я смотрю, вы оба сегодня дезертировали? Что-то мы нынче многих недосчитались: еще не было миссис Чантри и вашего мужа, миссис Голд.

— А капитан Чантри? — небрежно спросил Пуаро.

— О, он на пляже. Мисс Памела за ним присматривает. — Генерал усмехнулся. — Боюсь, ей приходится трудновато. Обычно такие сильные молчаливые мужчины встречаются только в книжках.

Марджори Голд поежилась.

— Я его побаиваюсь. Он иногда как посмотрит… Как будто может сделать что-то… ужасное.

— Проблемы с пищеварением, наверное, — жизнерадостно отозвался генерал. — Романтическая меланхолия и неуправляемый гнев почти всегда происходят от несварения желудка.

Марджори Голд вежливо улыбнулась.

— А где ваш благоверный? — спросил генерал.

Она ответила без промедления — веселым, естественным голосом:

— Дуглас? Они с миссис Чантри пошли в город. Кажется, собирались посмотреть замок.

— А, да, очень интересно — рыцари и все такое. Вы зря не пошли с ними, моя милая.

— Боюсь, я слишком поздно спустилась, — ответила миссис Голд.

Она внезапно поднялась и, невнятно извинившись, пошла в отель.

Генерал Барнс озабоченно покачал головой, глядя ей вслед.

— Приятная женщина! Стоит сотни таких раскрашенных гурий, как не будем говорить кто. Муж — просто дурак. Не понимает своего счастья.

Он снова покачал головой, поднялся и тоже пошел внутрь.

Сара Блейк как раз вернулась с пляжа и услышала последние слова генерала. Скорчив рожицу вслед удаляющемуся вояке, она передразнила его, усаживаясь в кресло:

— «Приятная женщина, приятная женщина»! Мужчины всегда одобряют серых мышек, но когда доходит до дела, крашеные гурии выигрывают вчистую. Печально, но такова жизнь.

— Мадемуазель! — резко сказал Пуаро. — Мне все это не нравится!

— Да? Мне тоже. Хотя, откровенно говоря, мне, пожалуй, это нравится. Как это ни ужасно, каждый в глубине души получает удовольствие от драм и неприятностей, которые случаются со знакомыми.

— Где капитан Чантри? — спросил Пуаро.

— На пляже — его там препарирует Памела. Уж она-то наслаждается от души! Эта процедура, правда, не улучшила его характер. Когда я пришла, он был похож на грозовую тучу. Можете мне поверить, нас ждут ураганы!

Пуаро пробормотал:

— Я тут кое-чего не понимаю…

— А что тут понимать? — возразила Сара. — Вопрос в том, что теперь будет.

Пуаро сокрушенно покачал головой:

— Да, мадемуазель, вы правы, будущее рождает тревогу.

— Какой у вас получился афоризм, — сказала Сара и направилась ко входу в отель.

В дверях она почти столкнулась с Дугласом Голдом. Молодой человек имел вид одновременно довольный и слегка виноватый. Он сказал:

— День добрый, месье Пуаро! — и добавил неловко: — Показывал миссис Чантри крепость госпитальеров. Марджори не захотела идти.

Пуаро слегка приподнял брови, но даже если он хотел сказать что-нибудь по этому поводу, то не успел, поскольку на террасу ворвалась миссис Чантри, восклицая своим томным голосом:

— Дуглас, розового джина[46]! Мне жизненно необходим розовый джин!

Дуглас Голд отправился за розовым джином. Валентайн опустилась в кресло рядом с Пуаро. Определенно, этим утром у нее было отличное настроение. Она увидела своего мужа и Памелу, входящих на террасу, и помахала рукой:

— Хорошо поплавал, котик? Какое божественное утро!

Капитан Чантри не ответил. Он взбежал по ступеням, молча прошел мимо жены и скрылся в баре. Его кулаки были сжаты, и сходство с гориллой проступило отчетливей обычного. Красивый рот Валентайн Чацтри приоткрылся, что придало ее лицу глуповатое выражение.

— Ой, — сказала она растерянно.

Памела Лайелл откровенно наслаждалась этой сценой. Пытаясь скрыть свои эмоции настолько, насколько это возможно для столь бесхитростного существа, она присела возле Валентайн Чантри и осведомилась:

— Приятно провели утро?

— Просто восхитительно! — начала Валентайн. — Мы…

Пуаро встал и неторопливо зашагал к бару. Он нашел там разгоряченного мистера Голда, который дожидался, пока ему подадут розовый джин. Молодой человек казался встревоженным и сердитым.

— Этот малый — прямо дикарь. — Он мотнул головой в сторону удаляющегося капитана Чантри.

— Возможно, — ответил Пуаро. — Вполне возможно. Но les femmes[47], они любят дикарей, не забывайте об этом.

Дуглас пробормотал:

— Не удивлюсь, если он дурно с ней обращается!

— Возможно, ей нравится и это.

Дуглас Голд озадаченно взглянул на Пуаро, взял розовый джин и вышел.

Эркюль Пуаро присел на табурет и заказал sirop de cassis. Пока он, вздыхая от удовольствия, цедил этот напиток, капитан Чантри вернулся в бар и один за другим выпил несколько стаканов розового джина. Потом сказал внезапно и яростно, скорее в пространство, нежели обращаясь к Пуаро:

— Если Валентайн думает, что избавится от меня, как от остальных идиотов, она ошибается! Я заполучил ее, и она будет со мной. Никому другому она не достанется — только через мой труп.

Он кинул на прилавок деньги, развернулся на каблуках и вышел.


ГЛАВА 3

Прошло три дня. Пуаро отправился на гору Ильи Пророка. Это была приятная поездка. Красивая дорога петляла среди золотисто-зеленых елей, поднимаясь все выше и выше и оставляя далеко внизу все вздорные людские склоки. Машина остановилась у ресторана. Пуаро вышел и направился в лес. Через некоторое время он вышел на площадку, которая показалась ему истинной вершиной мира: далеко внизу искрилось синее, сверкающее, глубокое море. Здесь наконец он мог насладиться покоем, подняться над заботами и суетой. Осторожно положив плащ на пенек, Пуаро присел.

«Несомненно, le bon Dieu[48] знает, что делает. Но как его угораздило создать некоторых смертных? Eh bien[49],здесь, по крайней мере, можно отдохнуть от всех этих треволнений», — так размышлял Пуаро. И вдруг, вздрогнув, поднял глаза. К нему спешила миниатюрная женщина в коричневом плаще и коричневой юбке. Это была Марджори Голд, на сей раз она оставила всякое притворство. Ее лицо было мокрым от слез. Отступать было некуда — она подошла уже совсем близко.

— Месье Пуаро, вы должны мне помочь! Я так несчастна, я не знаю, что мне делать! О, что же мне делать?

Она в отчаянии вцепилась в его рукав. Но вдруг отпрянула, испугавшись выражения его лица.

— Что? Что такое? — бессвязно спросила она.

— Вы хотите моего совета, мадам? Вы этого просите?

— Да, да, — запинаясь, произнесла она.

— Хорошо, вот мой совет. — Он говорил резко, сурово. — Немедленно уезжайте отсюда, пока не поздно.

— Что? — Она смотрела на него в изумлении.

— Вы меня слышали. Уезжайте с этого острова.

— Уехать? — Она словно окаменела.

— Именно так.

— Но почему?

— Это мой совет — если вам дорога жизнь.

Она содрогнулась:

— Что это значит? Вы меня пугаете.

— Да, — сказал Пуаро, — я этого и добиваюсь.

Она села и закрыла лицо руками.

— Но я не могу! Он не поедет! Дуглас не уедет со мной. Она его не отпустит. Она держит его в руках, она завладела им целиком — душой и телом, он не дает слова о ней сказать. Он сошел с ума — верит всему, что она ему внушает, якобы муж дурно с ней обращается, а она — невинная жертва и никто никогда ее не понимал. Он вообще больше не думает обо мне — я не считаюсь, я не существую. Он хочет, чтобы я вернула ему свободу, дала развод. Говорит, что она тоже разведется со своим мужем и они поженятся. Но я боюсь. Чантри так легко не сдастся. Вчера она показывала Дугласу синяки на руках — сказала, что это он. Дуглас чуть с ума не сошел — он такой рыцарь… О, я боюсь! Что будет? Скажите, что мне делать!

Эркюль Пуаро стоял, глядя поверх моря на линию гор, голубеющих вдали на азиатском берегу.

— Я уже сказал вам. Уезжайте с острова, пока не поздно.

Она покачала головой:

— Я не могу, не могу. Если Дуглас…

Пуаро вздохнул и пожал плечами.


ГЛАВА 4

Эркюль Пуаро и Памела Лайелл сидели на берегу. Она говорила с явным удовольствием:

— Треугольник все крепчает! Они вчера сидели по обе стороны от нее и прямо сверлили друг друга глазами! Чантри выпил лишнего и был очень груб с Дугласом Голдом. А Дуглас вел себя очень сдержанно, такой молодец. Валентайн, конечно, была на седьмом небе — мурлыкала, как тигрица-людоедка. Что будет дальше, как вы думаете?

Пуаро покачал головой:

— Я очень тревожусь.

— Да, конечно, мы все тревожимся, — лицемерно откликнулась мисс Лайелл. — Это все уже по вашей части — или вот-вот станет. Разве вы не можете что-нибудь сделать?

— Я сделал что мог.

Мисс Лайелл заинтересованно подалась вперед:

— И что же вы сделали?

— Посоветовал миссис Голд уехать с острова, пока не поздно.

— A-а, то есть вы думаете… — Она остановилась.

— Да, мадемуазель?

— Значит, вот что, по-вашему, должно случиться, — сказала она медленно. — Но нет, он не может сделать ничего такого. Он ведь очень приятный человек на самом деле. Это все та женщина… Не может быть, чтобы он… Чтобы он…

Она замолчала, а потом тихо спросила:

— Вы ведь думаете об убийстве?

— Кто-то безусловно думает об убийстве, мадемуазель. Это я могу сказать с уверенностью.

Памела содрогнулась.



— Я в это не верю, — объявила она.


ГЛАВА 5

Восстановить, что произошло в тот вечер, двадцать девятого октября, оказалось несложно. Сначала вспыхнула ссора между двумя мужчинами — Голдом и Чантри. Голос Чантри звучал громче и громче, так что его последние слова слышали четыре человека: кассир у стойки, управляющий, генерал Барнс и Памела Лайелл.

— Ты, мозгляк! Со мной этот номер не пройдет! Пока я жив, Валентайн останется моей женой, понял?

С этими словами он в ярости выскочил из отеля.

Это было до ужина. После ужина, однако, было достигнуто примирение (никто так и не узнал, как именно).

Валентайн пригласила Марджори Голд прокатиться на автомобиле при луне. Памела и Сара пошли с ними. Голд и Чантри играли в бильярд. После этого они присоединились к Пуаро и генералу Барнсу в гостиной. Чуть ли не впервые за все время Чантри улыбался и казался вполне умиротворенным.

— Хорошо провели время? — осведомился генерал.

— Мне за этим парнем не угнаться! Выбил сорок шесть подряд — где это видано?

Дуглас Голд скромно отмахнулся:

— Просто повезло. Честное слово. Что вы будете? Пойду поймаю официанта.

— Мне розовый джин, спасибо.

— Хорошо. Генерал?

— Спасибо, виски с содовой.

— Я тоже. А вы, месье Пуаро?

— Вы очень любезны. Я бы выпил sirop de cassis.

— Сироп чего?

— Sirop de cassis. Из черной смородины.

— А, ликер. Надеюсь, он здесь есть? Никогда о таком не слышал.

— Да, он здесь есть. Но это не ликер.

Дуглас Голд рассмеялся:

— Чудной у вас вкус! Но каждому — своя отрава. Пойду закажу.

Капитан Чантри сел. Не будучи по натуре особенно общительным человеком, он тем не менее явно старался проявить любезность.

— Удивительно, как привыкаешь обходится без новостей, — заметил он.

Генерал застонал:

— Да уж, не считать же новостями «Континентал дейли мейл» четырехдневной давности! Конечно, мне каждую неделю посылают «Таймс» и «Панч», но пока их дождешься…

— Интересно, не дойдет ли до парламентских выборов из-за этих палестинских дел[50].

— Они там наломали дров, — заявил генерал.

Дуглас Голд возвратился к столику в сопровождении официанта с напитками. Генерал как раз начинал рассказывать историю о своей службе в Индии в 1905 году. Два англичанина слушали его вежливо, но без особого интереса. Эркюль Пуаро цедил свой sirop de cassis.

Генерал добрался до кульминации рассказа, раздался дежурный смех. Затем в дверях появились дамы. Все они были оживленны, болтали и смеялись.

— Тони, котик, это просто божественно! — воскликнула Валентайн, опускаясь в кресло подле мужа. — Миссис Голд чудесно это придумала. Вы должны были поехать с нами!

— Кто хочет выпить? — спросил капитан Чантри, оглядывая компанию.

— Мне розовый джин, котик, — сказала Валентайн.

— Джин с имбирным пивом, — сказала Памела.

— Сайдкар[51], — сказала Сара.

— Отлично. — Чантри встал и подвинул нетронутый стакан розового джина жене. — Пей, я закажу себе другой. Что вам, миссис Голд?

Миссис Голд как раз отдавала плащ мужу. Она обернулась с улыбкой:

— Можно мне оранжад?

— Оранжад, отлично.

Он пошел к двери. Миссис Голд говорила:

— Это было прекрасно, Дуглас. Жаль, что ты не поехал.

— Мне тоже жаль. Ну в другой раз, ладно?

Они улыбнулись друг другу. Валентайн Чантри взяла стакан и залпом выпила розовый джин.

— О, как я об этом мечтала! — выдохнула она.

Дуглас Голд положил плащ Марджори на диванчик. Вернувшись к остальным, он резко спросил:

— В чем дело?

Валентайн Чантри откинулась на стуле. Губы ее посинели, рука схватилась за сердце.

— Мне… нехорошо… — Она пыталась вдохнуть и не могла.

Чантри вернулся, ускорил шаг:

— Вал, что с тобой?

— Я не знаю… Джин… Странный вкус…

— Розовый джин?

Чантри обернулся, лицо его исказилось. Он схватил за плечо Дугласа Голд а:

— Это был мой джин. Голд, что ты туда подмешал?

Дуглас Голд смотрел на искаженное лицо женщины. Он смертельно побледнел.

— Яне… Я ничего…

Валентайн Чантри обмякла на стуле. Генерал Барнс закричал:

— Доктора, скорее!

Через пять минут Валентайн Чантри была мертва.


ГЛАВА 6

На следующее утро никто не купался. Памела Лайелл, бледная, в простом темном платье, взяла под руку Эркюля Пуаро и завела его в маленький гостевой кабинет.

— Это ужасно! — сказала она. — Ужасно! Вы ведь говорили! Вы это предвидели! Убийство.

Он мрачно наклонил голову.

— О боже! — вскричала она и топнула ногой. — Вы должны были помешать этому! Сделать что-нибудь! Это можно было предотвратить!

— Как? — спросил Эркюль Пуаро.

Этот вопрос на секунду заставил ее замолчать.

— Разве вы не могли обратиться к кому-нибудь… в полицию?

— И сказать что? Что можно было сказать до… происшествия? Что кто-то в глубине души думает об убийстве? Уверяю вас, mon enfant[52], если один человек решает убить другого…

— Вы могли предупредить жертву! — настаивала Памела.

— Иногда предостережения напрасны, — ответствовал Эркюль Пуаро.

Памела медленно произнесла:

— Вы могли предупредить убийцу… Сказать ему, что вы знаете, что он задумал…

Пуаро согласно кивнул:

— Да, это более разумный план. Но даже в этом случае сталкиваешься с наихудшим пороком преступника.

— Что же это?

— Самонадеянность. Преступник всегда уверен, что преступление сойдет ему с рук.

— Но это абсурдно… Diyno! — воскликнула Памела. — Это преступление совершено по-детски, полиция сразу же арестовала Дугласа Голда.

— Да, — задумчиво кивнул Пуаро. — Дуглас Голд — весьма глупый молодой человек. Неправдоподобно глупый.

— Вот именно! Я слышала, что полиция нашла остатки яда… что это было?

— Строфантин. Он действует на сердце.

— И остатки яда нашли в кармане его вечернего костюма?

— Да.

— Какая глупость! — снова сказала Памела. — Наверное, он собирался выбросить яд, но его так потрясло, что он убил не того человека… Как бы это смотрелось на сцене — любовник подсыпал строфантин в стакан мужу, а жена выпила из этого стакана! Представьте себе этот ужасный момент, когда Дуглас Голд повернулся и понял, что убил женщину, которую любил. — Памела содрогнулась. — Этот ваш треугольник! Вечный треугольник… Кто мог подумать, что все так закончится?

— Я этого боялся, — пробормотал Пуаро.

Памела повернулась к нему:

— Вы предупредили миссис Голд. Но почему вы не предупредили его?

— Вы имеете в виду Дугласа Голда?

— Нет, я имею в виду капитана Чан-три. Вы могли сказать ему, что он в опасности, что его хотят устранить! Я не сомневаюсь — Дуглас Голд был уверен, что его покорная жена даст ему развод, она такая забитая и души в нем не чает. Но Чантри упрям как дьявол. Он бы ни за что не отпустил Валентайн.

Пуаро пожал плечами.

— Не было никакого смысла говорить с Чантри, — сказал он.

— Ну, может, и не было, — признала Памела. — Наверное, он бы сказал, что может за себя постоять, и послал бы вас к чертям. Но что-то надо было сделать!

— Я думал о том, чтобы уговорить Валентайн Чантри уехать с острова, — медленно произнес Пуаро, — но она бы никогда мне не поверила. Она была слишком глупа, чтобы переварить правду. Pauvre jemme[53], глупость убила ее.

— Не думаю, что ее отъезд что-то изменил бы, — сказала Памела. — Он просто поехал бы за ней следом.

— Он?

— Дуглас Голд.

— Вы думаете, Дуглас Голд поехал бы за ней? О нет, мадемуазель, вы ошибаетесь! Вы так и не поняли, что произошло. Если бы Валентайн Чантри уехала с острова, с нею бы уехал ее муж.

— Естественно, — озадаченно отозвалась Памела.

— И тогда преступление просто произошло бы в другом месте.

— Я вас не понимаю!

— Я говорю, что то же самое преступление просто произошло бы в другом месте — капитан Чантри убил бы свою жену где-нибудь еще.

Памела уставилась на него во все глаза:

— Вы что, хотите сказать, что капитан Чантри… Тони Чантри убил Валентайн?!

— Да. У вас на глазах! Дуглас Голд принес ему розовый джин. Стакан стоял перед ним. Потом вошли женщины, и мы все повернулись в их сторону — он держал строфантин наготове и высыпал его в джин, после чего галантно передал стакан жене, и она его выпила.

— Но пачку строфантина нашли в кармане у Дугласа Голда!

— Его было очень просто туда подбросить, пока мы все столпились вокруг умирающей женщины.

Прошло добрых две минуты, прежде чем Памела смогла переварить сказанное.

— Ноя ничего не понимаю! А как же треугольник — вы же сами говорили…

Эркюль Пуаро энергично закивал головой:

— Я говорил про треугольник, да! Но вы, вы сами представили себе совсем другой треугольник. Вас ввели в заблуждение умелой игрой! Вы думали — как вам и полагалось, — что оба они, и Тони Чантри и Дуглас Голд, влюблены в Валентайн Чантри. Вы думали — как вам и полагалось, — что Дуглас Голд, влюбившись в Валентайн Чантри (муж котрой ни за что не даст ей развода), в отчаянии решил подсыпать сердечного порошка в стакан капитана и, по роковой случайности, отравленный напиток выпила Валентайн. Все это — лишь иллюзия. На самом деле Чантри уже какое-то время хотел избавиться от жены, она надоела ему до смерти, я увидел это с первого взгляда. Он женился на ней из-за денег. И теперь хотел жениться на другой женщине — избавившись от Валентайн и оставив себе ее деньги. Оставалось только убийство.

— На другой женщине?

Пуаро сказал веско:

— Да-да, на маленькой Марджори Голд. Это безусловно был вечный треугольник! Но вы смотрели на него не с той стороны! Ни один из этих мужчин в грош не ставил Валентайн Чантри. Ее тщеславие и умелая режиссура Марджори Голд заставили всех думать, что оба мужчины влюблены в Валентайн. Очень умная женщина эта Марджори Голд и весьма привлекательная в своем духе — этакая кроткая мадонна. Я видел четырех преступниц такого типа. Миссис Адамс была отпущена за недостаточностью улик, хотя все знали, что она убила своего мужа. Мэри Паркер успела отделаться от тети, жениха и двух братьев прежде, чем проявила небрежность и была поймана. Потом была еще миссис Рауден, ее все-таки повесили. Миссис Лекрей чудом выкрутилась. Марджори Голд — женщина той же породы. Я сразу это увидел! Они созданы для преступления, как рыба для воды. И как все было спланировано! Скажите, что заставило вас думать, что Дуглас Голд влюблен в Валентайн Чантри? Если вы хорошенько подумаете, то поймете, что вы так решили из-за страданий его жены и ревности капитана. Теперь вы видите?

— Это ужасно! — воскликнула Памела.

— Они были ловкой парой, — сказал Пуаро с профессиональной отстраненностью. — Они придумали план: «познакомиться» здесь и разыграть свое представление. Эта Марджори Голд хладнокровнее самого дьявола. Она бы послала на виселицу своего несчастного дурака мужа без малейших угрызений совести.

— Но ведь его арестовали вчера вечером! — вскричала Памела.

— Да, но потом я сказал несколько слов полиции. Правда, я не видел своими глазами, как Чантри подсыпал строфантин в стакан. Как и все остальные, я смотрел на входящих дам. Но как только я понял, что Валентайн Чантри отравили, я уже не сводил глаз с ее мужа. И видел, как он сунул пакет строфантина в карман Дугласа Голда… Я — хороший свидетель, — добавил он непреклонным тоном. — Мое имя всем известно. Как только я все рассказал, полиция совсем по-другому взглянула на ситуацию.

— И что дальше? — выдохнула Памела.

— Eh bien, дальше они задали несколько вопросов капитану Чантри. Он пытался отпираться, но он не слишком умен, и они быстро его раскололи.

— Значит, Дуглас Голд на свободе?

— Да.

— А… Марджори Голд?

Лицо Пуаро приняло неумолимое выражение.

— Я предупреждал ее. Да, я предупреждал ее, там, на горе Ильи Пророка. Это был единственный шанс предотвратить преступление. Я дал ей понять, что подозреваю ее. Она поняла. Но посчитала себя умнее. Я советовал ей уехать с острова, если ей дорога жизнь. Но она предпочла остаться…


Дж. Д. Х. Коул и Маргарет Коул

Перевод и вступление Алины Курышевой



МАРГАРЕТ Изабель Коул, в девичестве Постгейт, родилась в Кембридже, окончила Гиртон-колледж Кембриджского университета и впоследствии работала в школе Св. Павла для девочек в Лондоне. Джордж Дуглас Ховард Коул тоже был родом из Кембриджа, но образование получил в Оксфорде. Еще до начала Первой мировой войны он увлекся идеями социализма, вступил в Фабианское общество[54], где и встретил свою будущую супругу. Коул, страстный участник социалистического движения, в вопросах личных был человеком более чем уравновешенным и предложение Маргарет сделал такими словами: «Что ж, наверное, это должно случиться». Но ее, по всей видимости, такое положение вещей полностью устраивало. Они поженились в 1918 году, а в 1925-м поселились в Оксфорде, где Коулу предложили место преподавателя экономики.



Как лектор он пользовался у студентов большим успехом, но Маргарет претил академически-закоснелый дух Оксфорда, она страдала вдали от столичной атмосферы, от живого обмена идеями. Ее супруг, поддавшись на уговоры, вновь приобрел жилье в Лондоне, куда пара стала часто наведываться и с тех пор постоянно оставалась в центре политической и общественной жизни, чему ни в коей мере не помешало рождение троих детей.

Британская интеллигенция в межвоенный период повально увлекалась детективными историями. Как-то раз, восстанавливая силы после пневмонии, обуреваемый скукой Джордж Дуглас Ховард решил развлечься и попробовать себя на литературном поприще. Его энтузиазм подогревала уверенность жены в том, что он вскоре бросит эту затею. Однако роман «Убийство Бруклинов» был закончен и опубликован в 1923 году. Над следующим произведением пара работала уже вместе, а в 1930-м оба стали членами Детективного клуба и даже приняли участие в написании коллективного опуса «Последнее плавание адмирала» совместно с Г. К. Честертоном, Агатой Кристи, Дороти Сэйерс и другими знаменитыми авторами.

Детективная проза четы Коул завоевала со временем широкую популярность. Этот успех вдохновил их на многочисленные эксперименты — как с художественными приемами, так и с персонажами. Коулы, приверженцы научного подхода, изобретали с каждым разом все более изощренные орудия убийства, но их произведения всегда оставались традиционными и даже предсказуемыми. Хитросплетения очередной истории были для них скорее отдушиной, забавой для ума, способом отвлечься от активной научной и общественной деятельности. Но даже в своих детективах эти вдохновенные теоретики социализма не забывали обличать капиталистическое общество и его влияние на человека; впрочем, живое чувство юмора всегда спасало авторов от излишней назидательности.


ПОСТОЯННЫМ героем Коулов стал суперинтендант Генри Уилсон. В каждой следующей книге он открывается читателю с новой стороны, развиваясь как личность и как профессионал. Суперинтендант ведет расследование и в рассказе «У телефона», который считается самым удачным у Коулов (в некоторых антологиях он печатался под другим названием — «Сова в окне»).

Последний роман Коулов так и остался недописанным — после войны супруги направили все силы на службу обществу. Джордж Дуглас Ховард Коул активно занимался политической деятельностью вплоть до самой своей смерти. В 1959 году он скончался от диабета. Маргарет, пока позволяло здоровье, продолжала дело мужа. В настоящее время его работы по политической теории вновь обретают популярность, однако детективное наследие Коулов сегодня по-прежнему известно только знатокам жанра.

© А. Курышева, перевод на русский язык и вступление, 2011


ДЖ. Д. X. КОУЛ И МАРГАРЕТ КОУЛ
У телефона

Об «Убийстве на Дауншир-Хилл» (как его прозвали в газетах) стало известно воскресным утром в половине десятого. Это был 1920 год, один из тех чудных майских дней, когда наш климат притворяется, что вот-вот наступит лето. Суперинтендант Нового Скотленд-Ярда Генри Уилсон шел по Дауншир-Хилл, в Хемпстеде, в компании своего друга, доктора Майкла Прендергаста. Дело происходило задолго до смерти миллионера Радлетта, которая прогремела по обе стороны Атлантики, когда Уилсон, неосмотрительно уличивший экс-министра внутренних дел в махинациях, вынужден был оставить службу и удалиться в «изгнание» частной практики. В те дни он все еще оставался сотрудником уголовной полиции, и его могли в любой момент вытащить из постели по делам государственной важности; поэтому он не без колебаний подчинился требованию сестры, у которой гостил, хотя бы один день не сидеть возле телефона. Как бы то ни было, утро выдалось чудесным, и Майкл Прендергаст, один из немногочисленных близких друзей Уилсона, приехавший накануне вечером, присоединился к просьбам. И теперь они, оба во фланелевых брюках и теннисных рубашках, шагали в сторону станции Северолондонской железной дороги, где собирались сесть на поезд до Ричмонда.



— Такое ощущение, словно мы за городом, — одобрительно сказал Прендергаст, окидывая взглядом деревья в палисадниках и молодую зелень парка Хемпстед-Хит, в который упиралась дорога. — У меня за окном всю ночь ухала сова.



— Они здесь часто летают вблизи домов, — ответил Уилсон, — но я никогда раньше не видел, чтобы они селились прямо в стенах.

— Я тоже. А что?

Вместо ответа Уилсон показал на увитую плющом стену домика, который едва виднелся ярдах в ста впереди сквозь заросли сирени и молодого каштана.

— Что-то промелькнуло там, в просвете меж ветвей: скрылось в плюще, показалось снова и пропало, — сказал он.

Прендергаст удивленно посмотрел на него:

— У тебя на редкость острое зрение. Я смотрел на сирень, но ничего такого не заметил. Но даже если и так, откуда ты знаешь, что это была сова, — с такого-то расстояния?

— Я не утверждаю, — сказал Уилсон. — Может, и не сова. Я не разглядел хорошенько. Но для другой птицы великовата. Смотри, кажется, кто-то еще ее заметил.

Они как раз подошли к увитому плющом дому: теперь его фасад открылся их взгляду. У ворот на тротуаре стоял человек и с огромным интересом разглядывал дом. Когда друзья подошли ближе, он посмотрел на них с сомнением, словно прикидывая, заговорить с ними или нет. Тогда Прендергаст, который всегда был не прочь поболтать, немедленно завязал разговор.

— Вы тоже видели сову? — спросил он.

— Сову? — повторил мужчина. — Совы не видал. Зато видал человека. — Он указал на дом. — Что ему там понадобилось, хотел бы я знать?

— Может быть, это его дом, — предположил Прендергаст.

— Как же! — сказал мужчина. — Тогда зачем он полез в окно, хотел бы я знать. Сначала так колотил в дверь, что мертвого разбудил бы. А потом заметил меня и говорит, мол, что-то там не так, говорит, не отвечают, вытащил нож и полез в окно. И зачем он в дверь колотил, если это его дом, и что там не так, хотел бы я знать.

И он с подозрением сплюнул.

Через мгновение на его вопрос был дан весьма красноречивый ответ. В доме послышались шаги. Парадная дверь, находившаяся в каких-нибудь двадцати ярдах от ворот, внезапно открылась, на улицу выглянул щуплый бледный мужчина с испуганным лицом и издал неожиданно мощный для своего телосложения вопль: «Убили!» Все трое вздрогнули, и немудрено — его, должно быть, услышали как минимум в Кемден-Тауне. Увидев их изумленные лица, человек у двери смутился и, подойдя к воротам, добавил уже значительно тише:

— Прошу вас, джентльмены, не могли бы вы привести полицию? Мистера Карльюка убили.

Затем он закрыл ворота и собрался вернуться к дому. Уилсон кивнул Прендергасту, и тот пошел по дорожке следом.

— Могу я чем-нибудь помочь? — спросил он любезно. — Я врач.

— Врач ему, бедняге, уже не поможет, — сказал щуплый мужчина. — Холодный, как рыба. Видно, давно помер. — Он остановился, взявшись за ручку входной двери. — Если пойдете за полицией, сэр, я с ним побуду. Не стоит дом без присмотра оставлять, а тут никого.

— Все в порядке. — К ним подошел Уилсон, который замешкался, разговаривая с человеком у ворот. — Я из Скотленд-Ярда, вот моя визитная карточка. — Он достал ее из портсигара, и Майкл бросил на него удивленный взгляд, не понимая, какую пользу он собирался извлечь из своей должности в Ричмонде. Незнакомец взял карточку осторожно, словно паука, и окинул ее владельца неодобрительным взглядом. Он, очевидно, подумал, что полисменам следовало бы одеваться в форму, а не разгуливать во фланелевых брюках.

— Я послал того джентльмена в полицейский участок на Росслин-Хилл с сообщением, — продолжал Уилсон. — Через несколько минут полиция будет здесь. Но, как вы правильно заметили, нельзя оставлять место преступления без присмотра. Если вы будете так добры показать мне, где находится тело, я начну предварительные процедуры, а мой друг попытается установить, как был убит несчастный. Вы уверены, что это было убийство, мистер?..

— Бартон, — представился щуплый человечек. — Эдвард Бартон. Точно убийство, сэр. Прямо в голову выстрелили бедняге. Мозги по всему полу. Сюда, сэр!

Кажется, его несколько оскорбило недоверие к поставленному им диагнозу.

— Ну-ну, посмотрим, — примирительно сказал Уилсон. — Где он?

— В комнатке с телефоном, — указал Бартон. — Справа от лестницы, за стеклянной дверью. Она не закрывается из-за его ноги. Я его не трогал, только убедился, что бедняга мертв.

Когда Уилсон открыл дверь темного тесного помещения, перед ними предстало не самое приятное зрелище, однако оно полностью оправдывало уверенность мистера Бартона в своем диагнозе. На полу, скорчившись, одной ногой на пороге, лежало тело крепкого мужчины пятидесяти-шестидесяти лет. Лежал он лицом к телефону, а пальцы были согнуты так, будто он умер, цепляясь за что-то, что потом выронил. Но причина смерти была ясна: лицо и голова были в нескольких местах прострелены, весь пол забрызган мозгами и кровью. Майкл Прендергаст прошел войну и считал, что привык иметь дело со смертью, но вид старика с размозженной головой в этой душной, затхлой каморке вызвал в нем чувства, которые, как ему казалось, он давно поборол, и пришлось одолеть приступ тошноты, прежде чем он решился переступить порог.

— Аккуратнее, Майкл, — предупредил Уилсон, и Прендергаст со стыдом и досадой заметил, что того, кажется, зрелище ничуть не выбило из колеи. — Не суетись больше, чем требуется, помочь ты уже не сможешь. Нам нужны улики. — Он недовольно оглядел кровавые следы, покрывавшие пол. — Вы сюда заходили, мистер Бартон?

— А как же? — оскорбился тот. — Вошел посмотреть, думал, что смогу помочь. А когда понял, что ему уже не поможешь, попытался найти револьвер или что-то такое. Если вдруг это он сам себя… если вдруг это было самоубийство.

— Включите свет, будьте добры, — раздался голос Прендергаста, склонившегося над телом. — В этой норе такая темень.

— Не включается, — отозвался Бартон. — Я пробовал, когда вошел.

Он, однако, послушно потянулся к старомодному фарфоровому выключателю, но Уилсон опередил его. Обернув руку носовым платком, он несколько раз попробовал выключатель, но безрезультатно.

— И вправду не работает, — заключил он. — Вероятно, лампочка перегорела. Майкл, придется тебе обойтись моим фонарем. Поторопись. Мы уже ничего не можем сделать для бедняги, кроме как найти его убийцу, и чем скорее, тем лучше.

Пока Прендергаст заканчивал осмотр, Уилсон неподвижно стоял в дверях, разглядывая тесную комнатушку так, словно пытался запомнить все, что в ней было: телефон, мирно стоящий на довольно высокой полке напротив двери, полку над ним с двумя-тремя старыми справочниками, суконную занавеску, спадавшую с телефонной полки до пола.

— Вы не знаете, что за этой занавеской? — спросил он Бартона.

— Ботинки, наверное, и всякий старый хлам, — ответил тот. — Мистер Карльюк обычно прятал за занавески все ненужное.

— Вы, значит, хорошо его знали?

— Да не особо, — ответил Бартон. — Так же, как и все, наверное. Не очень много у него друзей — нелюдимый он был старик.

Прендергаст выпрямился.

— Осмотрел как мог, — сказал он. — Бедняга, конечно, мертв, уже часов двенадцать. Вряд ли после выстрелов он прожил больше пары секунд.

— Стреляли с близкого расстояния? — спросил Уилсон.

— С очень близкого, не больше нескольких дюймов. И стреляли в него из широкоствольного ружья вроде мушкетона[55].

— Мушкетона? — воскликнули остальные двое.

— Да, или из чего-то подобного, картечью или пулями с наконечником из мягкого свинца. Зверская штука. Вот эти две я подобрал с пола, а еще несколько — у него в голове. В заряде, должно быть, их было несколько десятков.

— Да ну? — недоверчиво отозвался Бартон. — Зачем кому-то стрелять в беднягу Карльюка из мушкетона?

— Вот это нам и нужно выяснить, — отозвался Уилсон. — Мистер Бартон, вы знаете дом: где здесь можно сесть и поговорить?

Мужчина повел их в маленькую комнатку, которая, очевидно, служила чем-то вроде рабочего кабинета или утренней гостиной, и жестом пригласил Уилсона и его друга садиться. В ярком дневном свете Прендергаст с интересом принялся изучать Бартона, но не обнаружил ничего примечательного. На вид это был самый обычный представитель среднего класса, клерк или лавочник, примерно сорока пяти — пятидесяти лет, с лысиной, обрамленной седеющими рыжеватыми волосами, с рыжими клочковатыми усами и заурядными чертами лица. Казалось, он взволнован и расстроен даже сильнее, чем можно было бы ожидать, хотя, конечно, любому на его месте было бы не по себе. Однако при всем своем волнении на вопросы Уилсона он отвечал весьма четко.

— Как полностью звали мистера Карльюка? И расскажите, пожалуйста, как вы стали друзьями, — начал Уилсон.

— Гарольд Карльюк, — ответил Бартон. — Только мы были не совсем друзьями, я же вам сказал, скорее просто знакомыми. Познакомились мы на работе, от случая к случаю играли в шахматы, иногда прогуливались вместе.

— А где вы работаете?

— В хемпстедском филиале «Банка Столицы и графств». Мистер Карльюк — кассиром, а я — старшим служащим кассового отдела.

— У него есть родственники? Он был женат?

На второй вопрос Бартон ответил отрицательно. И родственники тоже вряд ли были. Однажды он упомянул своего племянника, кажется, довольно непутевого юнца, который доставил ему какие-то неприятности. Но на этом все. Мистер Карльюк был не такой человек, чтобы много говорить о своей семье, и его не особенно по-расспрашиваешь. О нем почти никто ничего не знал.

— Как так получилось, — спросил Уилсон, — что он в доме один? У него что, не было слуг?

Бартон сказал, что не было. С его слов получалось, что в мистере Карльюке было что-то от сварливой старой девы — он терпеть не мог, чтобы по дому сновали слуги. У него была приходящая прислуга — женщина, которая убиралась в доме и готовила ужин, пока он был на работе, и уходила прежде, чем он возвращался. По воскресеньям у нее был выходной.

— Не представляете, как у него портилось настроение, — добавил Бартон, — если он заставал ее вечером в доме.

— Быть может, он был болен? — подсказала Прендергасту его профессия. Но, кажется, дело было не в этом. Мистер Карльюк обладал отменным здоровьем, ни разу не брал больничного.

— У этой прислуги, наверное, был ключ? — спросил Уилсон.

— Наверное, да. Но она не бывает здесь по воскресеньям. К тому же, когда я пришел, дверь была закрыта на засов и цепочку.

— Вы имеете в виду парадный вход?

— Да, но задняя дверь тоже была заперта на засов.

— Вот как? — заинтересовался Уилсон. — Вы, значит, хорошо осмотрелись, прежде чем забить тревогу?

— Только на первом этаже. — Бартон облизал губы с несколько испуганным видом. — Для него я не мог ничего сделать. Так что решил посмотреть… нет ли кого в доме.

— И?

— Нет. — Бартон покачал головой. — Никого. Но осматривался я совсем недолго. Потом открыл дверь.

— Понятно, — сказал Уилсон. — А сами вы как сюда попали?

— Через вон то окно, — указал Бартон. Уилсон подошел к окну и осмотрел отодвинутую задвижку.

— Почему вы решили забраться внутрь?

— Мне никто не отвечал. Мы с Карльюком договорились пойти прогуляться. Я стучал, звонил, но меня никто не слышал. Назначенное время уже прошло, и я заволновался — мало ли, вдруг ему плохо. И залез в дом.

— Понятно. Когда вы видели его в последний раз?

— Вчера вечером.

— Во сколько?

— Примерно… часов в девять, — ответил Бартон, снова облизнув губы. Вид у него был весьма подавленный. Прендергаст вздрогнул от удивления, но потом, вспомнив, что представляет закон, взял себя в руки и постарался, как Уилсон, напустить на себя невозмутимый вид. Неудивительно, что щуплый человечек проявлял все признаки беспокойства. Он оказался в двусмысленном положении.

— Не могли бы вы рассказать подробней? — попросил Уилсон.

Мистер Бартон мог — и рассказал, при этом то и дело нервно поглядывая на Уилсона. Карльюк пригласил его на ранний ужин с чаем и партию в шахматы. Бартон ушел от него около девяти вечера, так как обещал забрать жену с вечеринки у друзей в Хендоне, но они с Карльюком договорились в воскресенье прогуляться на природе. Бартон пообещал зайти в девять часов утра; Карльюк проводил его до самого поворота на Уиллоу-роуд, где они и распрощались. Бартон отправился за женой, но они задержались на вечеринке и вернулись домой лишь около часу ночи. Понимая, что вернется домой поздно, он попытался позвонить Карльюку и перенести прогулку. Он позвонил два раза — один от друзей, другой — уже из дому, но не смог дозвониться.

— Я подумал, что он куда-нибудь ушел, — сказал Бартон. — Хоть это и показалось мне странным. Ведь когда мы прощались, он сказал, что сразу же ляжет спать. Он всегда рано ложился и рано вставал. Я позвонил еще раз, но трубку никто не брал, и я решил, что он, должно быть, спит. Потому и пришел сегодня так рано, как только смог, — я ведь думал, он будет ждать.

— Понятно, — снова сказал Уилсон. — Вы никого не встретили, когда мистер Карльюк вас провожал?

— Не то чтобы встретил, — очень нервно сказал Бартон. — Вечер выдался прекрасный, и на улице было много народу, но никого знакомого мы не видели. Единственное — пару минут простояли у входа в «Собаку и утку». В дверях стоял хозяин. Я его видел, и он тоже мог нас заметить. Они с Карльюком были хорошо знакомы. Послушайте, — внезапно выпалил он. — Я вижу, к чему вы клоните, вижу, к чему все идет! Если, проводив меня, Карльюк сразу вернулся домой, то я последний, кто видел его живым. Но он был жив и здоров, когда мы расстались, клянусь вам! — Бартон привстал в кресле и снова рухнул в него, с испугом глядя на собеседников.

— Ну что вы, что вы, — успокаивающе сказал Уилсон. — Я вовсе не пытаюсь подвести вас под подозрение, мистер Бартон. Но мы должны выяснить, что случилось, вы ведь понимаете. А теперь, если позволите, я осмотрю дом. Скоро здесь будет полиция. Я бы хотел, мистер Бартон, чтобы вы пошли с ними в участок и рассказали там все, что рассказали мне. — Он поднялся на ноги. — Кстати, Майкл, ты не нашел на теле следов борьбы?

— Никаких, — с готовностью отозвался Прендергаст. — Я бы сказал, его застрелили раньше, чем он понял, что происходит.

— Мне тоже так показалось, — кивнул Уилсон и исчез в коридоре.

Прендергасту было любопытно, как Скотленд-Ярд осматривает место преступления (до сих пор он не видел Уилсона в деле). Он с радостью последовал бы за ним, но с уважением относился к должности друга и предполагал, что, если бы его присутствие было уместно, его бы позвали. Так что он остался сидеть в тесном неуютном кабинете и терпеливо ждать, а мистер Бартон, скорчившись в кресле по другую сторону камина, беспокойно грыз ногти.

Ждать им пришлось недолго — меньше чем через три минуты на дорожке послышались тяжелые шаги, и в дверь громко и официально постучали. Бартон и Прендергаст вскочили на ноги, но Уилсон их опередил: выйдя в коридор, они услышали, как он кратко рассказывает о случившемся оробевшему сержанту.

— Ваш саквояж у констебля Рена, сэр, — объяснил сержант. — Я послал его на Фицджонс-авеню, как только получил ваше сообщение. Боже милосердный, сэр! — Они как раз дошли до двери комнатки с телефоном. — Что ж, бедняга мертв, никакого сомнения! Что это было, сэр? Выглядит прямо как заряд картечи.

— Доктор Прендергаст утверждает, что стреляли из мушкетона, — ответил Уилсон. — Но тело все равно лучше как можно скорее доставить в участок. «Скорая помощь» приехала? Прекрасно. Зовите людей, и пусть тело как можно скорее обследует судебный врач. Мистера Бартона тоже отведите в участок, запишите показания. Инспектор Кэтлинг с вами?

— Ждем с минуты на минуту, сэр, — ответил сержант. — Мы ему позвонили, и он будет к тому времени, как мои люди закончат.

— Хорошо. Тогда они могут приступать. А вы останьтесь со мной, осмотрим дом. Поставьте у двери констебля. Прости, Майкл, — он повернулся к Прендергасту, — но, боюсь, бедняга Карльюк помешал нашей поездке. Отправишься без меня или останешься?

— Пожалуй, я бы лучше остался, если могу чем-нибудь помочь, — с готовностью ответил Прендергаст: он был взволнован, словно школьник. Уилсон слегка улыбнулся и кивнул.

— Мистер Бартон, я бы хотел, чтобы вы отправились в участок с констеблями, — сказал он сгорбившейся в углу фигуре, — и рассказали все инспектору. Но сперва мне хотелось бы еще кое-что спросить. Вы не знаете, мистер Карльюк хранил в доме деньги или какие-либо ценности? По поручению банка, я имею в виду.

— Насколько я знаю, нет, — ответил Бартон. — Но если бы и хранил, мне бы не сказал. Когда дело касалось банка, он был нем как рыба.

— Спасибо. Теперь по поводу племянника, о котором вы упомянули. Вам известно его имя или адрес или хоть что-нибудь о нем?

Бартон задумался.



— Зовут его Эдгар Карльюк. Он вроде бы интендант на корабле и, кажется, сейчас не в плавании. Но адреса его я не знаю.

— Значит, он здесь не останавливался, когда бывал на берегу?

— Только однажды, — сказал Бартон. — Но они поссорились из-за денег, и больше Карльюк его не приглашал. Я это знаю только потому, что однажды пришел прямо во время перепалки.

— В каком смысле «из-за денег»?

— Племяннику нужны были деньги, а дядя не давал. Не знаю, я почти ничего не слышал. Но, может быть, вам стоит поискать что-нибудь о нем в бумагах Карльюка.

— Вы не знаете, где он держал бумаги?

— Наверху в спальне, в сейфе. Прямо над этой комнатой.

— Спасибо. А как зовут директора банка — вашего филиала банка?

— Мистер Уоррен. Он живет в районе Белсайз-парк, но сейчас в отъезде.

— Благодарю вас. Кстати, нам понадобится свет в телефонной комнатке, там ведь перегорела лампочка. Вы случайно не знаете, где мистер Карльюк держал запасные?

— В шкафу на кухне, слева от плиты.

— Раз вы знаете, где они, не могли бы принести нам одну? Средней мощности.

Уилсон подошел к двери кухни и стоял на пороге, пока Бартон искал лампочку в шкафу.

— Сойдет? — спросил он, вынимая ее из упаковки. — Сорок ватт.

— Благодарю. — Уилсон взял лампочку. — А теперь, сержант, зовите своих людей и скажите им, чтобы выносили тело как можно аккуратнее. Констебль! — окликнул он человека у входной двери. — Проводите мистера Бартона к инспектору Кэтлингу, пусть он даст показания. Скажите инспектору, что мы с сержантом обыскиваем дом; я сообщу, как двигается дело, как только смогу. И еще, констебль..

Он отвел полицейского в сторону, и разговор перешел на шепот. Между тем пришли санитары и вынесли из дома свою скорбную ношу. Прендергаст, которого передернуло при виде останков мистера Карльюка, мог лишь изумляться спокойствию, с каким полисмены делали свое дело. Когда все было кончено, Уилсон отпустил констебля, и тот вышел твердым шагом; за ним плелся удрученный Бартон.

— Ужасное происшествие, сэр, — начал сержант, когда за ними закрылась дверь.

— Ужасное, — согласился Уилсон, открывая принесенный констеблем саквояж, основную часть которого занимало множество разнообразных бутылочек. — Вы знали мистера Карльюка, сержант? В чем могла быть причина убийства?

— Понятия не имею, сэр, — ответил сержант. — Такого тихого и славного пожилого джентльмена только поискать. Кто-то может сказать, он был нелюдим — ну и что с того? Никогда бы не подумал, что у него могут быть враги.

— Мистер Бартон, кажется, тоже так считает, — произнес Уилсон, доставая пару тонких перчаток и натягивая их. — Что ж, начнем. У меня есть ощущение, что нам нельзя медлить, если мы хотим поймать убийцу. Сержант, не могли бы вы обойти дом и посмотреть, через какую дверь или окно мог сбежать преступник? А ты, Майкл, будь добр, загляни в шкаф и найди мне лампу на шестьдесят ватт. Думаю, эту мы использовать не будем.

Он положил первую лампочку на полку, и сержант поднял взгляд, словно собрался что-то сказать, но потом передумал. Прендергаст с легкостью нашел нужную лампочку и направился в комнатку, чтобы ввернуть ее, но Уилсон его остановил.

— Дай-ка я сам, — сказал он и осторожно вывернул старую лампочку руками в перчатках.

Сержант усмехнулся:

— Ищете отпечатки пальцев, сэр? Едва ли убийца хватался за лампочку. Особенно если она перегорела.

— Всякое бывает, — ответил Уилсон. — Иди сюда, Майкл, и скажи, что ты обо всем этом думаешь. Можешь ходить спокойно, я осмотрел следы на полу перед тем, как пришла полиция. Как по-твоему, как все произошло?

Произнося это, он одну за другой доставал бутылочки и обрабатывал порошками перегоревшую лампу и карточку, которые держал в руках.

Прендергаст окинул взглядом тесную каморку, в которой было не больше семи футов в длину и трех в ширину.

— Стреляли в него здесь, — сказал он. — После выстрела он уже не мог двигаться, а если бы его перенесли, не было бы столько крови.

— Так и есть. А откуда в него стреляли? Где стоял убийца?

— Там, в дальнем конце. Это ясно по траектории полета пуль. Одна вошла в стену перед телефоном.

— Где стоял Карльюк?

— Думаю, рядом с телефоном — судя по тому, как он упал. Точно в дальнем конце.

— А где тогда стоял человек, который в него выстрелил? Для него, кажется, совсем нет места. Думаешь, Карльюк подошел прямо к мушкетону и встал перед ним вплотную?

— Было темно. Лампочка ведь перегорела.

— О, Майкл, как тонко подмечено! Но если свет горел в коридоре, здесь было достаточно светло, чтобы заметить человека. Не думаю, что мистер Карльюк жил в кромешной темноте. Посмотри сам.

Прендергаст вышел в коридор, и выяснилось, что это действительно так. Уилсон тем временем обрабатывал порошками телефон.

— Должно быть, он спрятался за занавеской.

— За занавеской! Дружище, там нет места! Все заставлено ботинками, и, даже если их убрать, полка не шире одного фута. Взрослый человек туда бы не забрался. Попробуй сам. Нет, не сейчас. Подойди сюда, посмотри на телефон. Это любопытно.

— Это отпечатки пальцев? — спросил Прендергаст, глядя на аппарат, к которому прилипли мелкие частички желтого порошка. — Мне это ничего не говорит.

— Нет, не отпечатки. Их стерли. Это само по себе очень любопытно. Уборщицы обычно не настолько щепетильны. Но я не это имел в виду. Посмотри на полку.

— Пятно крови, — сказал Прендергаст. — Видимо, Карльюка. Но что здесь любопытного?

— То, — ответил Уилсон, — что оно было прямо под телефоном.

— Как?! Получается, Карльюк говорил по телефону в момент выстрела и сумел поставить его обратно! Не представляю, как он мог успеть.

— Я тоже, — согласился Уилсон. — Более того, думаю, он этого не делал.

— Значит, это сделал убийца. Неплохо, ей-богу. Кстати, Гарри, нельзя ли так узнать время его смерти? На станции ведь ведут запись звонков, разве нет? Если запросить информацию о последнем звонке, время будет точное.

— Возможно, — отозвался Уилсон. — Если он действительно звонил. Но наверное мы этого не знаем. А ты так и не сказал мне, где стоял убийца.

— Дьявольщина! — воскликнул Прендергаст после недолгой паузы, которую Уилсон потратил с пользой: покрыл порошком выключатель. — Если он не прятался за занавеской, я не знаю, где он был! Может, в другом конце… нет, не может быть, стреляли не с той стороны. Возможно, он проскользнул внутрь, пока Карльюк говорил по телефону, подошел к нему вплотную и выстрелил прямо в голову. Но это же полное сумасшествие.

— Оно самое, — согласился Уилсон. — Сумасшествие.

— Аты сам знаешь, где он стоял? И почему стрелял из мушкетона? Очень странное орудие убийства. Почему не револьвер? Его было бы вполне достаточно.

— У меня есть предположение, где он стоял… точнее, где он не стоял, — ответил Уилсон. — Но это только гипотеза. И я ни малейшего понятия не имею, чем ее подтвердить. Еще я почти уверен, что знаю, почему убийца выбрал мушкетон. Подумай, в чем особенности мушкетона, и сам ответишь на свой вопрос. Эй, а это еще что такое? — Он стоял рядом с телефоном и вглядывался в полку над ним. — Слава богу, прислуга не так аккуратна, как можно было бы подумать, поглядев на телефон. Смотри!

Прендергаст взглянул на полку, основательно покрытую толстым слоем лондонской пыли. С краю, в том месте, куда указывал Уилсон, в пыли виднелся круг диаметром около шести дюймов.

— Там стояло что-то круглое. — Прендергаст тут же почувствовал, что сказанное и так очевидно.

— Стояло, — согласился Уилсон. — Его недавно отсюда убрали, но и стояло оно здесь недолго. Пыли в этом месте столько же, сколько везде… она лишь примята. А теперь оглянись, Майкл, и скажи мне, что оставило эту отметину.

— Телефон, — тут же ответил Прендергаст. — Это единственный подходящий предмет в комнате[56].

— Кажется очевидным. Но лучше убедиться, — сказал Уилсон, аккуратно измеряя диаметр телефона и отметины. — А теперь можешь ты мне рассказать, зачем покойный мистер Карльюк держал телефон в таком неудобном месте? Я едва туда достаю, а ведь я такого же роста, как он.

— Выше, — машинально поправил медик, ломая голову над тем, почему телефон поставили на дальнюю полку. Единственным возможным ответом было: он каким-то образом мешал убийце. Но как ему помогло то, что телефон убрали на полку? Прендергаст признался Уилсону, что ему представляется гном-убийца размером с телефон, сидящий на полке с мушкетоном в руках. Он с удивлением заметил, что Уилсон ободряюще улыбается.

— Уже лучше, — сказал Уилсон. — В дело включился мозг.

— Если единственный результат его применения — версии с домовыми, — проворчал Прендергаст, — думаю, с таким же успехом его можно не включать.

В ту же секунду тишину дома разрезал громкий звонок телефона, и Прендергаст подскочил на месте.

— Звонят мистеру Карльюку? — спросил он, когда Уилсон поднял трубку.

— Нет, это из участка, — ответил тот. — Да, инспектор. Да. Уилсон у телефона…

Прендергаст вышел в коридор, куда только что спустился сержант, обыскивавший дом.

— Кто бы ни пристрелил беднягу, у него были крылья, — сказал он. — Выбраться невозможно. Задняя дверь заперта и закрыта на засов. Все окна заперты, задвижки плотно закрыты — с такой-то погодой. Открыть их снаружи не получится. На верхнем этаже открыто одно окно, но нет никаких признаков того, что в него кто-то влез или вылез. Окно чересчур мало, чтобы в него можно было забраться, не оставив следов.

— А каминные трубы? — спросил Прендергаст. — Мог убийца взобраться по трубе?

— По газовой — вряд ли. В доме проведен газ, и все трубы плотно закрыты. Нет, он улетел, точно вам говорю. Ну или порезал себя на кусочки и скрылся по частям. Я посмотрел везде, где хоть как-то мог бы спрятаться человек. В доме никого нет.

В ту самую секунду телефон звякнул, обозначив конец разговора, и в коридоре появился Уилсон.

— В вашем участке работают на редкость инициативные ребята, сержант, — сказал он, и польщенный сержант зарделся. — Они уже проверили версию Бартона. Все сходится. Хозяин «Собаки и утки» помнит, как они вчера вечером проходили мимо, и видел, как Карльюк возвращался домой. Хендонских друзей Бартона тоже проверили, те показали, что он приехал в половине десятого и оставался у них примерно до часу ночи, а жена и сын его утверждают, что оттуда он отправился прямо домой.

— Звучит складно, — заключил сержант. — Если только он не вернулся сюда позже.

— Было бы около двух часов ночи, — возразил Уилсон. — Автобусы и метро в такое время уже не ходят, а машины у него нет.

Он вопросительно посмотрел на Прендергаста.

— Вряд ли, — отозвался тот. — Карльюк определенно умер задолго до полуночи. Конечно, с точностью до часа сказать нельзя… но в этом я уверен. Вы думали, алиби Бартона — фальшивое?

— Нет, — ответил Уилсон. — Не думал. Но проверить нужно было.

— И как бы то ни было, — вмешался сержант, — если он и вправду вернулся, то как выбрался из дома? — Он объяснил Уилсону ситуацию с выходами. — Что делать теперь, сэр?

— Тщательно обыскать дом, — сказал Уилсон. — И просмотреть бумаги. У меня есть ключи, я вам помогу. Но нужно поторопиться.

— Мы ищем что-то конкретное, сэр?

— Все, что может пролить свет на преступление… или следы того, что в бумагах копались. А в доме вообще — орудие убийства.

— Мушкетон, сэр?

— Или что-то похожее. Возможно, убийца попытался его уничтожить. Ищите все, что может оказаться частью мушкетона. Я почти уверен, что он где-то в доме, но вот только понятия не имею, где именно.

— У меня такое ощущение, доктор, — сказал сержант с восхищением, когда начались поиски, — что мистер Уилсон уже распутал дело.

— Только наполовину, сержант, — сказал Уилсон, обернувшись к нему с озабоченным видом. — У меня нет мотива, и у меня нет орудия убийства. И если мы вскорости не найдем хотя бы чего-то одного, то, боюсь, убийцы у меня тоже не будет.

Они долго и безуспешно обыскивали вещи убитого, и лицо Уилсона с каждой минутой темнело. До этого утра Прендергаст даже представить себе не мог, что такое настоящий тщательный обыск. Уилсон заставил их заглянуть в каждую щель, вытряхнуть каждую подушку и каждый кусок ткани, он прощупывал по швам матрацы и стулья, приказал перевернуть мусорную корзину, раковину, заглянуть в сливные трубы. Они даже вышли в маленький садик и обыскали посыпанную гравием дорожку, идущую вокруг дома, и клумбы по обе ее стороны, но напрасно. Ни мушкетона, ни другого, менее экзотического, оружия не обнаружилось. Не было также ничего хотя бы отдаленно напоминающего детали мушкетона. После двух с лишним часов бесплодных поисков они наконец принялись за сейф, который Уилсон открыл ключами убитого.



— Кажется, немного мы здесь найдем, сэр, — сказал сержант, глядя на аккуратные стопки документов.

— Попытка не пытка, — ответил Уилсон и занялся первой пачкой. — Знаете, — заявил он через пару минут, — у меня создается впечатление, что здесь кто-то покопался до нас. Порядок слегка нарушен — словно кто-то пытался сложить их аккуратно, но не знал, как они должны лежать. Как если бы в вашей личной библиотеке убирался кто-то чужой. Но я, хоть убейте, не знаю, что он искал. Что бы это ни было, оно исчезло без следа. Какие такие ценности могли здесь храниться? Кстати, никаких упоминаний таинственного племянника. Должно быть, мистер Карльюк имел привычку избавляться от ненужных личных бумаг.

— Кстати, — начал Прендергаст, у которого не было ответа на последний вопрос, — ты не обдумал мою идею насчет того, что на телефонной станции можно узнать время его смерти? По крайней мере, это может подтвердить чье-то алиби.

— Помню, — отозвался Уилсон. — Но проблема в том, что я почти уверен: он не говорил по телефону, когда его убили.

— Нет, говорил! — воскликнул Прендергаст. — Ты забыл о его руках… то есть о пальцах. Помнишь, как они были скрючены? Я их как сейчас вижу. Именно так держат телефон. — Он показал на своей руке. — Но только чуть шире — словно его вытащили из пальцев, и они окоченели в этом положении. Я, помню, еще подумал, что он мог держать в руке мушкетон, но если так, он держал бы его до сих пор. Телефон — намного более вероятная версия…

Он умолк с торжествующим видом, потому что Уилсон выронил бумаги и глядел на него с явным уважением.

— Черт возьми, Майкл, а ведь ты прав! — сказал он. — Вот я глупец, совсем забыл про его руки. Сержант, вы не знаете, с почты недавно не сообщали о пропаже телефона?

— Телефона? Боюсь, не знаю, сэр. — Сержант усмехнулся, а Прендергаст рот раскрыл от удивления при такой неожиданной реакции на его предположение. — Местное почтовое отделение само разбирается с потерянными вещами.

— Значит, позвоните им и выясните как можно скорее. Поторопитесь, от этого может зависеть исход дела.

— С чего тебе пришло в голову, что у них пропал телефон? — спросил Прендергаст.

— Это лишь догадка, — ответил Уилсон. — Но если она подтвердится, все встанет на свои места.

Сержанта долго не было, и все это время Уилсон и Прендергаст терпеливо копались в весьма скучных личных бумагах покойного. Вернувшись, сержант посмотрел на Уилсона с выражением почти благоговения на лице.

— Откуда вы узнали, сэр? — спросил он. — У них и вправду пропал телефон. Его украли из пустой квартиры на Голдерс-Грин неделю или две назад, точно они не знают и понятия не имеют, кто его взял. Откуда вы узнали?

— Ну, это было довольно очевидно, — ответил Уилсон. — Если бы только было так же очевидно, куда он делся! Идемте, мы должны его найти. Его не могли унести — не было времени. И спрятать не могли… Боже мой! — Он вскочил на ноги и бросился к двери. — Сова!

— Что с тобой? — пропыхтел Прендергаст, сбегая вниз по лестнице вслед за ним.

— Вот дурак! Конечно сова! — был ответ. — Нет, подожди здесь. Я вернусь через минуту.

Прендергаст с сержантом в изумлении стояли у входной двери, а Уилсон выбежал на улицу и припустил вверхпо склону. Ярдовчерезсто он остановился и постоял несколько секунд, закинув голову и изучая кроны деревьев, почти скрывавшие из вида дом, а потом бросился обратно.

— Думаю, это окно ванной, — сказал он, вернувшись, и взбежал по лестнице. Остальные двое последовали за ним. Забежав в ванную, он широко раскрыл окно, которое сержант до этого обнаружил открытым, и, высунувшись из него насколько мог влево, пошарил рукой в густом плюще, увивавшем стену. Через пару секунд он издал торжествующий вопль.

— Нашел! — воскликнул он. — По крайней мере, надеюсь. Пожалуйста, смотрите внимательно. Мне нужны свидетели.

Когда он высунул руку из плюща, в ней был зажат пухлый конверт с маркировкой «Банк Столицы и графств». Он передал его сержанту.

— А орудие, сэр? — озадаченно спросил тот.

— Сейчас будет, — ответил Уилсон и снова погрузил руку в плющ.

— С этой штукой нужно обращаться осторожно, — предупредил он, снова поворачиваясь к ним. В руке его был зажат на первый взгляд обыкновенный телефонный аппарат. Но если приглядеться, становилось ясно, что микрофон снят, а на его месте укреплено широкое металлическое дуло. Прендергаст подошел ближе и заглянул в черное жерло.

— Боже мой, да ведь это мушкетон! — воскликнул он.

— Похоже на то, — отозвался Уилсон, — придется разобрать его на детали, чтобы выяснить, как именно он сработал. Но, кажется, вполне ясно, что сделал убийца. Внутренности телефона вынули, чтобы освободить место для заряда, а крючок раковины[57] подсоединили к спусковому крючку. Тот, кто в темноте захочет ответить на звонок — вспомните неработающее освещение, сержант, наверняка это сделал убийца, — возьмется за раковину, и оружие выстрелит. Теперь вы понимаете, почему использован именно мушкетон — и заряжен он, как заметил доктор Прендергаст, особым неприятным видом так называемых экспансивных пуль[58]. Нельзя точно определить, где будет голова человека, когда он подойдет к телефону, а мушкетон убьет наверняка, как бы он ни стоял. И на самом аппарате, и на раковине есть отпечатки. — Говоря, он одновременно обрабатывал их порошком. — Я почти уверен, что это отпечатки Карльюка, но можем сверить их внизу на всякий случай. Я перенес его отпечатки на карточку, пока его еще не унесли. А теперь, Майкл, думаю, я смогу ответить на вопрос, который ты задал мне раньше: где стоял убийца, когда стрелял в свою жертву? И ответ таков: у телефона в Хендоне. Сержант, пошлите кого-нибудь в участок и прикажите арестовать Эдварда Бартона по подозрению в убийстве Гарольда Карльюка. Думаю, он еще там.

— Боже мой, сэр, — сказал сержант. — Что за дьявольский замысел! Вы хотите сказать, он проделал все это, а потом ушел и обрек несчастного старика на смерть от телефонного звонка?



— А потом позвонил сам, чтобы убедиться, что план сработал, — сказал Уилсон. — Дважды, как вы помните, на случай, если в первый раз не получится. На телефонной станции нам сообщат, откуда звонили. Но, конечно, мистер Карльюк умер задолго до второго звонка.

— Боже мой! — повторил сержант. — Хладнокровный дьявол! Почему он убил его, сэр? — Он спрашивал так, будто считал Уилсона непосредственным свидетелем событий.

— Этого я пока не знаю, — сказал Уилсон. — Но не удивлюсь, если конверт у вас в руке прольет кое-какой свет на этот вопрос.

Он разорвал конверт, и из него выпала небольшая пачка чеков, выписанных на «Банк Столицы и графств». Вынув из кармана лупу, он бегло осмотрел подписи.

— Конечно, я не знаю хемпстедских клиентов «Банка Столицы и графств», — сказал он. — Но должен заметить, что некоторые из этих чеков, без сомнения, — фальшивки. Посмотрите в лупу на эту неровную линию. Это не настоящая подпись. — Он вручил чек и увеличительное стекло сержанту, и тот согласно кивнул. — Видимо, Бартон либо выписал их сам, либо помог обналичить, и Карльюк прознал об этом. Если мы свяжемся с управляющим банка, то скорее всего узнаем всю историю. Но вам лучше пойти и убедиться, что подозреваемый на месте. Сомневаюсь, что Кэтлингу легко удастся его задержать.

— Зря ты с такой готовностью поверил моему зрению, — обратился он к Прендергасту. — То, что я принял за сову, оказалось рукой Бартона, прячущей конверт. Единственное мое оправдание — я туда вообще не смотрел. Я лишь уловил боковым зрением движущуюся тень, а когда вгляделся, там уже ничего не было.

На дороге есть только один участок, с которого открывается обзор на именно этот клочок плюща, и из окна его как раз не видно. Бартон, должно быть, полагал, что надежно скрыт от посторонних глаз. Но, как бы там ни было, я чуть не потерял нить, не поверив сразу же своему впечатлению.

— Чего я не понимаю, — сказал Прендергаст, — так это почему ты вообще искал оружие — почему решил, что оно здесь.

Они еще раз заговорили об этом деле уже после суда над Бартоном. Когда ему предъявили поддельные чеки и злополучный телефон, нервы его не выдержали, и он признался во всем — попутно сдав полиции мошенников, изготовлявших фальшивые чеки, которые он обналичивал в кассе «Банка Столицы и графств». Управляющий банка по возвращении сообщил, что по одному из поддельных чеков было проведено расследование и Карльюк собирался сообщить ему что-то важное. Поэтому его и убили. Остальные детали преступления были таковы, как описал их Уилсон, вплоть до кражи телефона из пустой квартиры на Голдерс-Грин и аккуратного выведения из строя электрической лампочки.

— Понимаешь, — ответил Уилсон, — я не мог представить, куда Бартон мог бы его деть. Тот человек у ворот сказал, что в доме он был только пару минут — унести некогда. Конечно, он мог пронести его на себе, но не думаю, что он пошел бы на такой риск: знал ведь, что придется идти в полицию. Если бы мы не нашли телефона в доме, пришлось бы обыскать Бартона, но это были бы крайние меры. Я не хотел этого делать, ведь мы должны были его отпустить — алиби было безупречно. И ему хватило бы времени, чтобы найти и уничтожить орудие убийства или покинуть страну.

— Значит, ты с самого начала знал, что убийца — он? — спросил Прендергаст. — Но откуда?

— Ну, я начал подозревать его, как только взглянул на каморку с телефоном. Понимаешь, размеры помещения и траектории выстрелов ясно указывали на то, что убийца там не стоял. Ты сам это видел, но был слишком убежден в обратном. Но там не было ни места для него, ни следов бегства. На полу были только следы Бартона, и никто не смог бы пройти мимо тела и лужи крови, не наступив в нее. Я проверил. Это означало, что убитый был один, и убит он был с помощью какого-то приспособления. А то, что лампочка — практически новая, ты и сам заметил — перегорела, было до странности похоже на ловушку. Я сделал так, что Бартон оставил отпечатки пальцев на новой лампочке, а позже обнаружил такие же отпечатки на неисправной. Конечно, это ничего не доказывало, но наводило на размышления. Лампочка висит высоко, Бартону до нее не дотянуться — просто так он не полез бы ее менять. В этом, кстати, был его главный промах: все остальное он тщательно вытер — телефон даже чересчур тщательно, — но забыл про лампочку.

Идем дальше: если предположить, что несчастный встретил свою смерть в одиночестве, становится очевидным, что у убийцы будет железное алиби, а значит, любое алиби в ходе предварительного расследования должно быть отброшено. Вообще-то алиби самого Бартона в таком свете выглядело даже несколько подозрительным — почти что казалось подготовленным. Когда я узнал от него все, что хотел, я оставил тебя за ним присматривать и вернулся на место преступления для более тщательного осмотра. Тогда я обнаружил то самое пятно крови под телефоном, указывающее на то, что его поставили туда уже после убийства. Сам Карльюк, как ты сказал, едва ли мог это сделать, он скорее всего упал сразу же после выстрела. Эту версию подтверждало то, что Карльюк, как выяснилось из обследования телефона, вообще к нему не прикасался. Это означало, что после его смерти телефон поставил на место и протер кто-то другой. Но, насколько нам известно, после убийства в комнату заходил только Бартон. Так что я внимательнее изучил его передвижения и обнаружил, во-первых, что недавно телефон, по всей видимости, несколько часов стоял на почти недосягаемой высоте и, во-вторых, прямо под этим местом на полу остались кровавые отпечатки носков ботинок, а на нижней полке — необычное пятно, похожее на след колена. После этого я был уже почти уверен, что его переставил именно Бартон — а потом, «обнаружив» тело, переставил обратно.

— Но зачем?

— Как ты очень точно подметил, он мешал убийце. Вот тут, должен признать, я был преступно медлителен. Нужно было сразу подумать о другом телефоне, с сюрпризом. Но я все еще искал обычный мушкетон — возможно, прикрепленный к верхней полке и приводимый в действие механизмом, — и тут твое своевременное напоминание о пальцах трупа дало мне зацепку. После этого все встало на свои места — осталось только найти второй аппарат.

— Почему Бартон не подождал немного и не уничтожил его, вместо того чтобы тут же поднимать тревогу? — удивился Прендергаст.

— Наверное, не хотел задерживаться, опасаясь вызвать подозрения того человека у ворот, — предположил Уилсон. — Конечно, он не ожидал наткнуться там еще и на нас. Думал, что пошлет его в полицейский участок и получит двадцать минут на то, чтобы спокойно замести следы. С нашим появлением ему не повезло. Как и с тем узеньким просветом между кронами. Во всем остальном, если забыть о промахе с лампочкой, который мог так никогда и не раскрыться, убийца, как мне кажется, проявил незаурядный ум. Роль невиновного и встревоженного друга он сыграл весьма натурально, да и алиби, если бы я к тому моменту не подозревал его, было простое и вполне правдоподобное.

— А о мотиве ты тоже догадался? — спросил Прендергаст.

— Честно говоря, нет. Я лишь подумал, что если двое работают в банке, есть одно очевидное предположение. Но причин могла быть сотня. Вот видишь, как исключительно полезна спешка. Остановись мы и начни искать мотив, так и не поймали бы преступника.


Энтони Беркли

Перевод и вступление Марии Переясловой



ЭНТОНИ Беркли (настоящее имя — Энтони Беркли Кокс) родился 5 июля 1893 года в Уотфорде. Он тщательно оберегал свою частную жизнь от любопытных, поэтому даже его биографам удалось разузнать очень немногое. Известно, что в Оксфорде, в Университетском колледже, он изучал право и классические языки. В начале Первой мировой войны записался добровольцем в армию, дослужился до чина лейтенанта. После отравления газом был комиссован.

В Лондоне Беркли состоял одним из директоров компании «Э. Б. Кокс Лимитед», офис которой располагался неподалеку от Стрэнда, а сфера деятельности неизвестна до сих пор. Писатель дважды вступал в брак, первый раз в 1917 году, второй — в 1932-м. Обеим женам — Маргарет Фимли Фаррар уже после развода, а Элен Макгрегор вскоре после свадьбы — он посвятил по роману, в которых муж планирует убийство надоевшей супруги.



Писатель выступал под тремя разными именами. В двадцатые годы читатели «Панча» знали его как Э. Б. Кокса, журналиста и автора пародий на детективные рассказы (наиболее известный его скетч — очередная история о Шерлоке Холмсе, как ее мог бы написать П. Г. Вудхауз). С конца двадцатых годов одним из самых популярных авторов детективов становится Энтони Беркли. Под именем Фрэнсиса Айлса, которое писатель позаимствовал у своего предка-контрабандиста, он также публикует несколько романов, а с середины тридцатых годов — и многочисленные рецензии на детективы.

В 1928 году Беркли организовал Детективный клуб и стал его первым почетным секретарем. Малькольм Дж. Тернбулл, биограф Беркли, предполагает, что тот втайне надеялся когда-нибудь стать председателем. Однако его ожидания так и не оправдались: после смерти Дороти Сэйерс в председатели была избрана Агата Кристи, а Беркли навсегда покинул клуб. В тридцатые же годы он активно участвовал в нескольких проектах клуба. В финале романа «Последнее плавание адмирала» ему удалось распутать клубок интриги, над которой потрудились Г. К. Честертон, Агата Кристи, Дж. Роуд, Дороти Л. Сэйерс, Рональд Нокс и другие знаменитые писатели. В романе «Спроси полицейского» Беркли не только предложил остроумное решение загадки, но и «обменялся» героями с Дороти Сэйерс, создав прекрасную пародию на Питера Уимзи. По романам и рассказам самого Беркли кочуют два главных персонажа. Роджер Шерингем, сыщик-любитель и к тому же автор детективов, самоуверенный и ехидный, был списан Беркли с одного неприятного знакомого. Позже в угоду публике характер Шерингема был несколько смягчен. Другой персонаж, Амброуз Читтервик, напротив, крайне робок и даже не вполне твердо знает, как надлежит вести расследование, — однако именно ему удается распутать несколько безнадежных дел.

Беркли, как и другие выдающиеся фигуры Золотого века, вносит в детектив психологическую глубину, сосредоточивая внимание читателей на характере преступника. Он идет на смелые эксперименты: раскрывает имя убийцы в самом начале романа или же описывает все события с точки зрения предполагаемой жертвы. Более того, благодаря Беркли получает право на жизнь детектив с «перевернутой оптикой», когда рассказ ведется от лица убийцы. Нетрудно заметить, что писатель чрезвычайно вольно обращается с правилами Детективного клуба, но, нарушая их, обогащает возможности жанра.


«КАРАЮЩИЙ случай» — пожалуй, самый знаменитый рассказ Беркли, который имел такой успех, что автор взял его за основу романа под названием «Дело об отравленных конфетах», в котором предложил целых шесть версий преступления. Включенная в текст романа таблица отражает все версии и является, по словам автора, отличным примером «сравнительного детективоведения». Нужно заметить, что «Дело об отравленных конфетах» — это еще и остроумная пародия на Детективный клуб, авторов детективов и их читателей.

© The Society of Authors as the Literary Representative of the Estate of Anthony Berkeley

© M. Переяслова, перевод на русский язык и вступление, 2011


ЭНТОНИ БЕРКЛИ
Карающий случай

Позже Роджер Шерингем склонялся к мысли, что из всех убийств, о которых ему доводилось слышать, дело об отравленных конфетах (так его называли в прессе) было наиболее совершенным по замыслу. Мотив был очевиден, если знать, где его искать, — но никто не знал; план прост, если понять его основной принцип, — но никто не понимал; улики скрыты небрежно, если только догадаться, что их скрывает, — но никто не догадывался. И если бы не одна ничтожная случайность, которую убийца не мог предвидеть, это преступление вошло бы в сокровищницу величайших нераскрытых тайн.

Вот суть дела, как ее изложил Роджеру старший инспектор Морсби, навестивший его в Олбани примерно через неделю после происшествия.



В пятницу, пятнадцатого ноября, в половине десятого утра сэр Уильям Анструзер, как и всегда, явился в чрезвычайно престижный клуб «Рейнбоу», что на Пикадилли, и потребовал свою почту. Портье отдал ему три письма и небольшую посылку. Сэр Уильям прошел в большую гостиную к камину, чтобы открыть конверты.

Через несколько минут вошел другой член клуба, некий мистер Грэм Бересфорд. Его ожидало письмо и несколько рекламных проспектов, и он также подошел к камину, молча кивнув сэру Уильяму. Они едва знали друг друга и за время знакомства не перекинулись, должно быть, и дюжиной слов.

Просмотрев письма, сэр Уильям открыл посылку и почти сразу презрительно фыркнул. Бересфорд взглянул на него, и сэр Уильям, что-то проворчав, протянул ему письмо, которое обнаружил в посылке. Пряча улыбку (другие члены клуба частенько посмеивались над манерами сэра Уильяма), Бересфорд стал читать. В письме сообщалось, что крупный производитель шоколада, компания «Мейсон и сыновья», выпустила новый сорт конфет с ликером, чтобы на этот раз угодить мужчинам. Не соблаговолит ли сэр Уильям принять посланную ему двухфунтовую коробку конфет и сообщить компании свое беспристрастное мнение?

— Они что, принимают меня за какую-то идиотку из варьете? — бушевал сэр Уильям. — Чтобы я писал им отзывы про их идиотские конфеты! Идиоты! Я буду жаловаться в этот идиотский комитет. Кто им вообще позволил посылать сюда такую дрянь!

— И все же, мне кажется, нет худа без добра, — попытался успокоить его Бересфорд. — Я тут кое-что вспомнил. Вчера у нас с женой была заказана ложа в «Империале». Я поспорил с ней на коробку шоколада против сотни сигарет, что к концу второго акта она не сможет угадать преступника. Она выиграла. Не забыть бы достать конфет. А вы не видели «Треснувший череп»? Неплохая пьеска.

Сэр Уильям представления не видел и очень доходчиво объяснил это Бересфорду.

— Говорите, вам нужна коробка конфет? — добавил он уже мягче. — Забирайте. Мне эта дрянь ни к чему.

Мистер Бересфорд, как человек учтивый, помедлил, но потом, на свою беду, согласился. Сэкономленные деньги не значили для него ничего, ведь он был очень состоятелен; но всегда приятно избежать хлопот.

По счастливой случайности ни оберточная бумага, ни сопроводительное письмо не сгорели, что само по себе удивительно, поскольку оба джентльмена бросили в огонь конверты от писем. Сэр Уильям смял в один комок бумагу, письмо и бечевку и передал все это Бересфорду, а тот швырнул сверток за каминную решетку. Позже портье извлек его оттуда и из любви к порядку аккуратно поместил в корзину для бумаг, где впоследствии сверток и был обнаружен полицией.

Среди троих невольных героев последовавшей трагедии наиболее примечательным лицом был, конечно же, сэр Уильям. Чрезвычайно румяный и коренастый, он в свои почти пятьдесят выглядел как типичный деревенский сквайр старой закалки и манеры имел соответствующие. Привычки его, особенно в обращении с дамами, также полностью соответствовали традиционному образу важного, вальяжного баронета, каковым он и являлся.

По сравнению с ним Бересфорд казался совершенно неприметным — высокий, темноволосый, довольно симпатичный малый тридцати двух лет, спокойный и сдержанный. Отец оставил ему состояние, но Бересфорд был человеком деятельным и вкладывал средства во многие предприятия.

Как известно, богатство тянется к богатству. Грэм Бересфорд получил деньги по наследству, приумножил их сам — и, разумеется, женился тоже на деньгах. Дочери судовладельца из Ливерпуля досталось после смерти отца чуть ли не полмиллиона. Но, как говорили друзья Бересфорда, дело было вовсе не в деньгах — он просто жить не мог без этой девушки и все равно бы на ней женился, не будь у нее ни фартинга. Высокая, прекрасно образованная, рассудительная, с уже сложившимся характером (три года назад, когда они поженились, ей было двадцать пять), — просто идеальная жена. Возможно, было в ней что-то пуританское, но Бересфорд уже успел отдать дань увлечениям молодости, и хотя дань эта была не слишком обильна, он к тому времени и сам был не прочь стать пуританином. Без сомнения, Бересфорды были совершенно счастливы в браке — чудо в наши дни небывалое.

Но неожиданно откуда-то взялась эта коробка конфет, повлекшая за собой ужасное несчастье. После ленча за кофе Бересфорд отдал конфеты жене, шутливо объявив, что возвращает долг чести, и жена тут же открыла коробку. Она увидела, что сверху лежат конфеты с начинкой вроде бы только из кирша и мараскина. Бересфорд не любил портить вкус хорошего кофе и отказался, когда она протянула ему коробку. Тогда она съела первую конфету сама и удивленно заметила, что ликер в начинке необычайно крепкий, просто обжигающий. Бересфорд рассказал ей, что это образец новой серии, и, заинтригованный словами жены, тоже решил попробовать. Начинка и впрямь обжигала, не сказать чтобы нестерпимо, и все же для конфет она была слишком крепкой и чересчур отдавала миндалем.

— Да уж, крепкие, — произнес он. — Там, должно быть, чистый спирт.

— Нет, вряд ли, — ответила жена и взяла вторую конфету. — Но они очень крепкие. Впрочем, мне скорее нравится, чем нет.

Бересфорд съел другую, и ему понравилось еще меньше.

— Нет, мне не нравится, — решительно заявил он. — У меня от них язык немеет. Я бы на твоем месте больше не ел. По-моему, с ними что-то не так.

— Ну это же пробный вариант, насколько я понимаю, — сказала она. — Но они и правда обжигают. Никак не пойму, нравится мне или нет.

Через несколько минут Бересфорд отправился в Сити, где у него была назначена деловая встреча. Когда он уходил, жена все еще пробовала конфеты, пытаясь наконец решить, нравится ли ей их вкус.

Позже Бересфорд очень отчетливо вспоминал этот короткий диалог: оказалось, что тогда он видел жену живой в последний раз.

Это было примерно в половине второго. Без четверти четыре Бересфорд приехал в клуб из Сити на такси. Ему было дурно. Шофер и портье помогли ему войти в клуб, и потом оба утверждали, что он был ужасно бледен, весь в испарине, с остановившимся взглядом и посиневшими губами. Однако сознание его оставалось ясным, и когда ему помогли подняться по ступенькам внутрь, он с помощью портье прошел в гостиную.

Встревоженный портье хотел сразу же послать за доктором, но Бересфорд, который не любил зря поднимать шум, не позволил ему, предположив, что это всего лишь несварение желудка, которое пройдет через пару минут. Когда портье ушел, Бересфорд обратился к сэру Уильяму Анструзеру, находившемуся в то время в гостиной.

— Теперь мне кажется, что во всем виноваты проклятые конфеты, которые вы мне отдали. Я еще тогда подумал, что они какие-то странные. Надо бы узнать, как моя жена се…



Он внезапно замолчал. До этого он сидел, бессильно откинувшись на спинку кресла, и вдруг его тело резко выпрямилось, челюсти сомкнулись, бледные губы растянулись в страшном оскале, а руки вцепились в подлокотники кресла. В тот же момент сэр Уильям почувствовал сильный запах горького миндаля.

Перепуганный сэр Уильям, думая, что у него на глазах умирает человек, стал громко звать доктора и портье. На крик сбежались все, кто был в клубе, и Бересфорда, бесчувственное тело которого сотрясали судороги, постарались уложить поудобнее. Еще до приезда доктора в клуб позвонил взволнованный дворецкий Бересфорда, который разыскивал хозяина и просил его срочно приехать домой, так как миссис Бересфорд серьезно больна. На самом деле она уже была мертва.

Бересфорд не умер. Ему досталось не так много яда, как его жене, которая после его отъезда съела, должно быть, не меньше трех конфет. Потому на Бересфорда яд подействовал медленнее, и врач успел его спасти. Впоследствии выяснилось, что доза не была смертельной. Тем же вечером около восьми Бересфорд пришел в себя; на следующий день он был почти здоров. Что же касается несчастной миссис Бересфорд, врач приехал слишком поздно, и она вскоре скончалась, не приходя в сознание.

Полиция взялась за это дело, как только поступило сообщение о смерти миссис Бересфорд от отравления, и очень скоро стало ясно, что все сводится к конфетам, которые и послужили причиной ее гибели. Сэра Уильяма допросили, из мусорной корзины извлекли письмо и оберточную бумагу, и Бересфорд еще не пришел в себя, а инспектор уже отправился побеседовать с управляющим компании «Мейсон и сыновья». Скотленд-Ярд работает быстро.

На этом этапе расследования полиция руководствовалась теорией, основанной на показаниях сэра Уильяма и заключениях двух врачей. Предполагалось, что из-за преступной халатности одного из сотрудников Мейсона в начинку новых конфет попало чрезмерное количество миндального масла, которое, по мнению доктора, и вызвало отравление. Эта версия была опровергнута управляющим: он утверждал, что в их производстве миндальное масло никогда не использовалось.

Однако это были еще не все новости. С нескрываемым изумлением прочитав письмо, которое прилагалось к конфетам, управляющий решительно заявил, что это подделка. Ни подобных писем, ни таких образцов компания никогда не рассылала; создание нового сорта конфет с ликером даже не обсуждалось. В той роковой коробке был самый обычный шоколад фирмы «Мейсон и сыновья».

Развернув и тщательно осмотрев одну из конфет, управляющий обратил внимание инспектора на небольшую отметину.

Видимо, снизу в обертке проделали маленькое отверстие, удалили таким образом безвредную начинку и ввели внутрь отравленную, а затем заделали отверстие расплавленным шоколадом. Простейшая операция.

Управляющий рассмотрел конфету в увеличительное стекло, и инспектор согласился с ним. Теперь ему было ясно, что кто-то умышленно пытался отравить сэра Уильяма Анструзера.

Скотленд-Ярд удвоил усилия. Конфеты снова отправили на экспертизу, снова допросили сэра Уильяма, а так-же Бересфорда, который к тому времени пришел в сознание. Доктор настоял на том, чтобы до следующего дня весть о кончине жены от больного держали в секрете, так как при его состоянии шок мог оказаться смертельным. Таким образом, от Бересфорда ничего полезного узнать не удалось.

Сэр Уильям также не смог пролить свет на это загадочное дело или указать на человека, у которого были бы причины желать его смерти. Сэр Уильям жил отдельно от жены, которая значилась в его завещании как главная наследница, но она находилась на юге Франции, что позднее и подтвердила французская полиция. Его поместье в Вустершире, несколько раз заложенное, отходило к племяннику по майорату; но доход от поместья едва покрывал проценты по закладной, а племянник был значительно богаче самого сэра Уильяма, так что никакого мотива здесь быть не могло. Полиция зашла в тупик.



Экспертиза выявила несколько любопытных фактов. В качестве яда было использовано вовсе не масло горького миндаля, а, довольно неожиданно, похожий на него нитробензол, применяемый в производстве анилиновых красителей.

Каждая конфета в верхней части коробки содержала ровно шесть минимов[59] нитробензола, добавленного к смеси кирша и мараскина. Остальные конфеты были совершенно безвредны.

От других улик не было никакого толку. Для письма был взят фирменный бланк Мейсона, изготовленный типографией Мертона, что там и подтвердили, но как эта бумага попала в руки убийцы, выяснить не удалось. Наверняка можно было сказать только одно: края заметно пожелтели, значит, бумага была довольно старая.

И конечно, невозможно было отыскать ту самую машинку, на которой письмо напечатали.

Мало что проясняла и обыкновенная оберточная бумага с адресом клуба сэра Уильяма, написанным от руки крупными буквами: посылка была отправлена накануне вечером из отделения на Саутгемптон-стрит между половиной девятого и половиной десятого — вот и все, что удалось узнать.

Ясно было только одно. Тот (а может, та), кто хотел лишить жизни сэра Уильяма, не собирался расплачиваться за нее своей.

— Теперь вы знаете то же, что и мы, мистер Шерингем, — сказал старший инспектор Морсби, закончив свой рассказ, — и если вы можете сказать, кто послал конфеты сэру Уильяму, вы знаете гораздо больше нашего.

Роджер задумчиво кивнул:

— Да, кошмарный случай. Как раз вчера я встретил одного приятеля — он учился с Бересфордом в колледже. Не то чтобы они много общались — мой друг был помешан на античности, которая Бересфорда совершенно не интересовала. Так вот, этот приятель говорит, что смерть жены просто убила беднягу. Хорошо бы вам удалось выяснить, кто же послал эти конфеты, Морсби.

— Да уж, мистер Шерингем, — мрачно согласился Морсби.

— Ведь это мог быть кто угодно, — размышлял Роджер вслух. — А вдруг виновата женская ревность? Сэр Уильям, кажется, в личной жизни не отличается аскетизмом. Думаю, старые привязанности у него довольно стремительно сменяются новыми.

— Именно это я и пытался разузнать, мистер Шерингем, — возразил уязвленный старший инспектор. — Это было первое, что пришло мне в голову. Что тут сразу бросается в глаза? Что убийца — женщина. Только женщина могла послать мужчине отравленные конфеты. Мужчина послал бы бутылку отравленного виски или что-нибудь вроде того.

— Очень разумное замечание, Морсби, — сказал Роджер, продолжая размышлять. — Очень разумное. Сэр Уильям ничем не смог вам помочь?

— Не смог, — ответил Морсби с плохо скрываемой досадой, — или не захотел. Сначала я склонен был думать, что у него есть свои предположения и он просто прикрывает какую-то женщину. Но теперь я так не думаю.

— Ли! — Роджер, казалось, был не вполне согласен. — Это дело вам ничего не напоминает? Кажется, один сумасшедший как-то послал отравленные конфеты самому комиссару полиции? Вы ведь знаете, у виртуозного преступления появляется много подражаний.

Морсби просиял:

— Забавно, что вы это сказали, мистер Шерингем, ведь я пришел к такому же заключению. Я проверил все версии, и получилось, что каждый, кто мог быть заинтересован в смерти сэра Уильяма из мести или из корысти, — каждый оказывается вне подозрений. В сущности, я почти уверен теперь, что эти конфеты послала какая-нибудь сумасшедшая, может быть, политическая или религиозная фанатичка. Возможно, она даже никогда его не видела. И если так, — вздохнул Морсби, — вряд ли я ее когда-нибудь поймаю.

— Если только в дело не вмешается Случай, как это часто бывает, — сказал Роджер с улыбкой. — Сколько преступлений было раскрыто исключительно благодаря везению. «Карающая рука Случая». Прекрасное название для фильма. Но ведь это правда. Сам я не суеверен — иначе сказал бы, что жертву карает не случай, но само Провидение.

— Что ж, мистер Шерингем, — отозвался Морсби, который также был ничуть не суеверен, — по правде сказать, мне все равно, что это будет, лишь бы оно помогло мне изловить преступника.

Если Морсби навестил Роджера Шерингема в надежде хоть немного проникнуть в его мысли, то он ушел ни с чем.

Вообще-то, Роджер готов был согласиться с заключением старшего инспектора. Судя по всему, покушение на жизнь сэра Уильяма Анструзера и убийство несчастной миссис Бересфорд были делом рук неизвестного безумца. По этой причине Роджер не попытался сам взяться за расследование, хотя и размышлял об этом случае несколько дней подряд. Тогда пришлось бы бесконечно наводить справки и проводить многочисленные допросы, на что у частного лица, в отличие от полиции, нет ни времени, ни полномочий. Дело заинтересовало его исключительно теоретически.

Но спустя неделю одна случайная встреча превратила этот теоретический интерес в самый что ни на есть практический и даже личный.

Роджер шел по Бонд-стрит, где ему предстояло суровое испытание — покупка новой шляпы. Вдруг он заметил, что по тротуару к нему стремительно приближается миссис Веррекер-ле-Флемминг. Это была хрупкая, элегантная дама, да к тому же богатая вдова, которая при любой возможности выражала Роджеру свое восхищение. Но она все время говорила. И не просто говорила, а говорила, говорила и говорила. Так что для Роджера, который сам любил поговорить, это было невыносимо. Он рванулся было через дорогу, но машины шли сплошным потоком. Бежать было некуда. И миссис Веррекер-ле-Флемминг принялась за него с большим энтузиазмом:

— О, мистер Шерингем! Вас-то мне и нужно. Мистер Шерингем, прошу, скажите мне. По секрету. Вы ведь возьметесь за это ужасное дело о смерти бедной Джоан Бересфорд?

Роджер, изобразив, как того требует светская беседа, глупую деревянную улыбку, попытался вставить хоть словечко, но безуспешно.

— Когда я об этом услышала, я была потрясена, просто потрясена. Понимаете, мы с Джоан были очень хорошими подругами. Я ее очень близко знала. И как страшно, как чудовищно, что она сама навлекла на себя беду. Разве это не ужасно?

Тут Роджер решил отложить побег.

— Как вы сказали? — успел он спросить с ноткой недоверия в голосе.

— Я думаю, это и называется трагической иронией, — продолжала тараторить миссис Веррекер-ле-Флемминг. — Потому что это действительно довольно трагично, и я в жизни не встречала такой ужасной иронии. Вы, конечно, знаете, что она заключила с мужем пари на коробку конфет, и если бы не это пари, сэр Уильям никогда бы не отдал ему эти отравленные конфеты, а сам бы их съел и умер, да и пожалуйста, тем лучше, да? Так вот, мистер Шерингем…

Миссис Веррекер-ле-Флемминг понизила голос до заговорщического шепота и, совершенно войдя в роль, огляделась по сторонам.

— Я никому этого не рассказывала, но вам скажу, потому что вы поймете, как это важно. Джоан вела нечестную игру.

— Что вы имеете в виду? — спросил Роджер, совсем сбитый с толку.

Миссис Веррекер-ле-Флемминг засияла, видя, какой эффект произвели ее слова.

— Да ведь она уже видела пьесу! Мы вместе с ней смотрели, на той же неделе, когда была премьера. Она с самого начала знала, кто преступник.

— Не может быть!

Удивление Роджера превзошло все ожидания миссис Веррекер-ле-Флемминг.

— Вот он, Карающий Случай! Никто от него не огражден.

— Вы хотите сказать, высшая справедливость? — прощебетала миссис Веррекер-ле-Флемминг, которой было довольно сложно понять замечание Роджера. — Надо же, Джоан Бересфорд! Просто удивительно. Никогда бы не подумала, что Джоан может так поступить. Она всегда была такой хорошей. Разве только немного прижимистой, при ее-то деньгах, ну да это пустяки. Конечно, она просто решила разыграть мужа, но мне всегда казалось, что Джоан такая серьезная, мистер Шерингем. Люди ведь обычно не говорят о чести, о правде, об игре по правилам — это само собой разумеется. А она постоянно об этом говорила. Все твердила: то нечестно, это не по правилам. И вот бедняжка сама поплатилась за то, что сыграла не по правилам. Что ни говорите, ведь не лжет старая пословица, а?

— Какая пословица? — проговорил Роджер, загипнотизированный этим потоком слов.

— Ну как же, в тихом омуте черти водятся. И боюсь, у Джоан было немало чертей, — вздохнула миссис Веррекер-ле-Флемминг. Видимо, наличие чертей считалось в обществе серьезным недостатком. — Похоже, она меня обманывала. Не могла она быть такой честной и правдивой, какой всегда притворялась, скажите, ведь так? Я все думаю, неужели девушка, которая могла обмануть мужа по такому ничтожному поводу, никогда не… Конечно, я не хочу говорить ничего плохого о бедняжке Джоан теперь, когда ее нет в живых, но вряд ли она была таким уж ангелом во плоти, как вы думаете? Я хочу сказать, — поспешила миссис Веррекер-ле-Флемминг смягчить последние свои предположения, — я считаю, что психология — это безумно интересно, не правда ли, мистер Шерингем?

— Иногда да, — мрачно согласился Роджер. — Вы упомянули сэра Уильяма Анструзера. Вы и с ним знакомы?

— Немного знакома, — равнодушно отозвалась миссис Веррекер-ле-Флемминг. — Отвратительный тип! Постоянно за кем-нибудь ухлестывает. А когда женщина ему надоедает, он просто бросает ее — фьють! — и все. По крайней мере, — поспешно добавила миссис Веррекер-ле-Флемминг, — по крайней мере, так мне говорили.

— А что случается, если женщина не согласна быть брошенной?

— Боже мой, да откуда же мне знать! Вы, наверное, слышали, что недавно произошло?

Миссис Веррекер-ле-Флемминг снова затараторила, и румянец на ее щеках разгорелся гораздо ярче, чем предназначила ему искусная кисть.

— Он теперь связался с этой Брайс. У нее муж торгует нефтью или бензином… или чем-то там еще — не помню, на чем уж он нажился. Началось все недели три назад. Казалось бы, теперь, когда на сэре Уильяме частично лежит ответственность за смерть бедняжки Джоан, он хоть немного угомонится, и что же? Ничего подобного; он…

Но Роджера в тот момент интересовало другое.

— Как жаль, что в тот вечер вы не были с Бересфордами в «Империале». При вас Джоан не стала бы заключать пари, — произнес он с невинным видом. — Или были?

— Я? — удивилась миссис Веррекер-ле-Флемминг. — Господи, конечно нет. Я была на новом представлении в «Павильоне». Меня пригласила в свою ложу леди Гейвл-Айток.

— А, вот как. Да, там прекрасная программа. Скетч «Любовный треугольник», по-моему, очень хорош, не правда ли?

— «Любовный треугольник»? — неуверенно переспросила миссис Веррекер-ле-Флемминг.

— Да, в первом отделении.

— Но тогда я его не видела! Боюсь, я пришла ужасно поздно, — ответила миссис Веррекер-ле-Флемминг и с чувством добавила, — но, кажется, я всегда прихожу слишком поздно.

До конца разговора Роджер твердо держался театральной темы. Но прежде чем уйти, он выяснил, что у его собеседницы есть фотографии Бересфордов и сэра Уильяма Анструзера, и тут же добился позволения позаимствовать их на некоторое время. Как только миссис Веррекер-ле-Флемминг скрылась из виду, он поймал такси и назвал ее адрес. Он подумал, что лучше будет воспользоваться любезностью миссис Веррекер-ле-Флемминг именно теперь, когда ему не грозит еще одна беседа с ней.

Горничную совсем не удивила цель его визита, и она сразу проводила его в гостиную. Один из углов комнаты был заставлен фотографиями в серебряных рамках, изображавшими многочисленных друзей миссис Веррекер-ле-Флемминг. Роджер принялся с интересом их рассматривать и в конце концов вместо двух фотографий забрал шесть: сэра Уильяма, мистера и миссис Бересфорд, двух незнакомых джентльменов пример но того же возраста, что и сэр Уильям, а также портрет самой миссис Веррекер-ле-Флемминг. Роджер любил запутывать следы.



Остаток дня он провел в хлопотах.

Миссис Веррекер-ле-Флемминг его действия показались бы не просто загадочными, но совершенно бессмысленными. К примеру, он зашел в публичную библиотеку, чтобы заглянуть в какой-то справочник, после чего отправился на такси в «Англо-Азиатскую парфюмерную компанию». Там он спросил некоего мистера Джозефа Ли Хардвика и был явно расстроен, узнав, что этот джентльмен не является сотрудником компании и о нем здесь даже не слыхали. Оставить поиски Роджер согласился лишь после продолжительных расспросов о работе компании и всех ее филиалов.

Затем он поехал к Уиллу и Уилсону — в широко известную контору, которая защищала торговые интересы своих клиентов и предоставляла консультации по вложению капитала. Там он зарегистрировался и, сообщив о своем намерении вложить в какое-нибудь дело крупную сумму, заполнил анкету с пометкой «совершенно секретно». Оттуда он отправился на Пикадилли, в клуб «Рейнбоу». Без тени смущения он заявил, что представляет Скотленд-Ярд, и расспросил портье об обстоятельствах недавней трагедии.

— Я полагаю, сэр Уильям не ужинал здесь накануне происшествия? — спросил он под конец как бы между прочим.

Оказалось, что ужинал. Сэр Уильям имел обыкновение ужинать в клубе три раза в неделю.

— Но мне казалось, в тот вечер его не было в клубе? — нахмурился Роджер.

Портье принялся горячо его уверять, что сэр Уильям приходил. Это подтвердил и официант, к которому портье обратился за поддержкой. Сэр Уильям поужинал довольно поздно и оставался в столовой примерно до девяти. Вечер он провел здесь же, по крайней мере часть вечера — официант утверждал, что полчаса спустя, а может и позже, сам приносил ему в гостиную виски с содовой.

Из клуба Роджер, взяв такси, поехал к Мертону. Как оказалось, ему понадобилась новая почтовая бумага совершенно определенного типа, и он обстоятельно, со всеми подробностями рассказал юной продавщице, какая именно бумага ему требуется. Вручив ему книгу с образцами, девушка предложила Роджеру самому посмотреть, не найдется ли там подходящего сорта. Перелистывая страницы, он многословно объяснил продавщице, что о Мертоне услышал от близкого друга, фотографию которого он сегодня случайно захватил с собой. Не правда ли, любопытное совпадение? Девушка с ним согласилась.

— Думаю, последний раз мой друг был здесь недели две назад, — сказал Роджер, доставая фотографию. — Не узнаете?

Девушка без особого интереса взглянула на фотографию.

— А, да. Теперь припоминаю. Он тоже заходил за почтовой бумагой, да? Так это ваш друг. И правда, как тесен мир. Но такую бумагу сейчас многие покупают.

Роджер зашел домой поужинать. Однако он все никак не мог успокоиться и из Олбани отправился на Пикадилли. В задумчивости бродил он по площади и по привычке остановился у «Павильона» посмотреть фотографии с премьеры. В следующий раз он опомнился уже на Джермин-стрит, у театра «Империал». Взглянув на афишу «Треснувшего черепа», он прочел, что представление начинается в половине девятого. Роджер посмотрел на часы — до начала спектакля оставалась одна минута. Нужно было как-то убить вечер. Он вошел в театр.

Утром Роджер в необычно ранний для него час явился к Морсби в Скотленд-Ярд.

— Морсби, вы должны кое-что для меня сделать, — начал он без всякого вступления. — Мне нужен таксист, который вечером накануне убийства примерно в десять минут десятого забрал пассажира откуда-то с площади Пикадилли и отвез на Стрэнд, высадив его неподалеку от Саутгемптон-стрит. И мне нужен другой таксист, который доставил того же человека обратно. Впрочем, я не уверен, что туда он поехал на такси. Или одна и та же машина везла его туда и обратно, хотя в этом я сомневаюсь. В любом случае постарайтесь разузнать это для меня, хорошо?

— Что вы там затеяли, мистер Шерингем? — спросил Морсби с подозрением.

— Хочу опровергнуть одно любопытное алиби, — невозмутимо ответил Роджер. — Кстати, я знаю, кто послал сэру Уильяму конфеты. А сейчас я готовлю для вас систему доказательств. Позвоните мне, когда разыщете таксистов.

И он удалился, оставив Морсби в полной растерянности.

Остаток дня Роджер провел в поисках подержанной пишущей машинки. Причем ему непременно нужна была модель «Гамильтон № 4»[60]. Когда ему предлагали обратить внимание на другие образцы, он решительно отказывался и объяснял, что «Гамильтон № 4» ему настоятельно рекомендовал друг, который сам приобрел такую же машинку около трех недель назад. Может быть, как раз в этом магазине? Нет? За последние три месяца не было продано ни одной такой машинки? Удивительно.

Наконец нашелся магазин, в котором ему сообщили, что в прошлом месяце они продали одну машинку «Гамильтон № 4». Это было еще удивительнее.

В половине пятого Роджер вернулся домой и стал ждать звонка от Морсби. Тот позвонил в половине шестого.

— У меня в кабинете не протолкнуться от таксистов — их тут четырнадцать человек, — раздраженно заявил Морсби. — Что мне с ними делать?

— Не отпускайте их, пока я не приеду, старший инспектор, — с достоинством ответил Роджер.

Вопреки ожиданиям, допрос четырнадцати человек прошел очень быстро. Держа фотографию так, чтобы инспектор не мог ее видеть, Роджер по очереди спрашивал каждого таксиста, не припоминает ли он такого пассажира. И девятый уверенно сказал, что узнает человека на фотографии.

Инспектор по знаку Роджера отпустил таксистов, затем сел за свой рабочий стол и попытался принять официальный вид. Роджер уселся на стол и принялся болтать ногами; вид у него при этом был самый неофициальный. Из его кармана выпала фотография и плавно опустилась под стол изображением вниз. Морсби это увидел, но поднимать снимок не стал.

— Может быть, теперь вы наконец объясните мне, что вы делаете, мистер Шерингем? — спросил он.

— Конечно, Морсби, — любезно ответил Роджер. — Я делаю за вас вашу работу. Вообще-то, я уже нашел разгадку. А вот вам доказательство.

Тут он извлек из своего бумажника старое письмо и передал его старшему инспектору, спросив:

— Как по-вашему, оно было напечатано на той же машинке, что и поддельное письмо, или нет?

Некоторое время Морсби рассматривал письмо, затем достал из ящика стола подделку и тщательно сравнил два листа.

— Мистер Шерингем, — мрачно произнес он, — где вы это взяли?

— В магазине подержанных пишущих машинок на Сент-Мартинс-лейн. Месяц назад кто-то купил у них такую машинку. На фотографии, которую я показал, они узнали покупателя. Оказалось, они некоторое время печатали на этой машинке, чтобы проверить ее после ремонта, так что я легко добыл листок с образцом.

— И где эта машинка теперь?

— Думаю, на дне Темзы, — улыбнулся Роджер. — Вы уж мне поверьте, наш преступник постарался оградить себя от ненужных случайностей. Но это не важно. Доказательство перед вами.

— Гк! Положим, что так, — согласился Морсби. — А как же бумага Мейсона?

— Как я и предположил, обратив внимание на пожелтевшие края, бумага была взята из книги с образцами, — невозмутимо ответил Роджер. — Я могу доказать, что преступник держал эту книгу в руках, к тому же в ней не хватает листа, и я уверен, что, вложив туда это письмо, мы вернем недостающую страницу.

— Прекрасно. — Голос Морсби потеплел.

— Теперь о таксисте. У преступника было алиби. Вы сами слышали, как оно было опровергнуто. Между десятью и двадцатью пятью минутами десятого, когда посылка, видимо, и была отправлена, убийца поспешил на Саутгемптон-стрит, воспользовавшись автобусом или метро, а назад вернулся, как я и думал, на такси, потому что время поджимало.

— И убийца, мистер Шерингем?..

— Убийца — тот, чья фотография сейчас у меня в кармане, — отрезал Роджер. — Помните, я говорил на днях про карающую руку Случая — что это прекрасное название для фильма? Так вот, Случай снова вмешался. На Бонд-стрит я столкнулся с одной глупой женщиной и благодаря чистой случайности узнал то, что сразу же указало мне на человека, пославшего конфеты сэру Уильяму. Конечно, были и другие зацепки, их я также проверил, но тогда, на Бонд-стрит, меня просто осенило — я представил себе все от начала до конца.

— Так кто убийца, мистер Шерингем? — повторил Морсби.

— Какой изящный план, — мечтательно продолжал Роджер. — И ведь нам ни разу не пришло в голову, что мы с самого начала сделали ошибку, на которую убийца и рассчитывал.

— Какую еще ошибку? — спросил Морсби.

— Мы думали, что план не сработал. Что убит был не тот человек. В этом-то вся соль. План сработал. И сработал блестяще. Убит был именно тот человек. Именно тот.

Морсби изумленно уставился на Роджера:

— Но сэр, как это вообще понимать?

— Настоящей жертвой с самого начала была миссис Бересфорд. Вот в чем красота замысла. Все было предусмотрено. Убийца предугадал, что сэр Уильям отдаст конфеты Бересфорду. И что мы будем искать преступника среди знакомых сэра Уильяма, но не погибшей миссис Бересфорд. Возможно, он даже предугадал, что убийцей сочтут женщину!

Морсби, который больше не мог терпеть, поднял с пола фотографию:

— Боже мой! Мистер Шерингем, вы же не хотите сказать, что это… сам сэр Уильям!

— Он хотел избавиться от миссис Бересфорд, — продолжал Роджер. — Вначале она ему нравилась, хотя, конечно, гораздо больше ему нравились ее капиталы. Проблема в том, что она была чересчур прижимиста. Ему были необходимы ее деньги, хотя бы часть, а она не собиралась с ними расставаться. Вот и мотив. Я составил список компаний, в которые он вложил средства. Оказалось, все они на грани банкротства. Своих денег у него больше не было, значит, их нужно было где-то достать.

Теперь о нитробензоле, который нас так озадачил. Тут все объясняется очень просто. Из справочника я узнал, что нитробензол, кроме всего прочего, широко применяется в парфюмерии. А у него был парфюмерный бизнес. «Англо-Азиатская парфюмерная компания». Вот откуда он знал, что нитробензол ядовит. Но вряд ли он там его и раздобыл. Он гораздо хитрее. Видимо, изготовил сам. Любой школьник знает, как из бензола и азотной кислоты получить нитробензол.

— Но… ведь сэр Уильям, — произнес Морсби, запинаясь, — сэр Уильям учился в Итоне.

— Сэр Уильям? — едко переспросил Роджер. — А кто говорит о сэре Уильяме? Я же вам сказал, что фотография убийцы у меня в кармане.

Тут он достал упомянутую фотографию и сунул под нос изумленному старшему инспектору.

— Это Бересфорд! Бересфорд и убил свою жену.

Дальше Роджер продолжал спокойнее:

— Бересфорду хотелось еще пожить в свое удовольствие, так что деньги жены ему были необходимы, а вот сама жена ни к чему. Тогда он разработал план, предусмотрев, как ему казалось, все возможные случайности. Бересфорд обеспечил себе нехитрое алиби: если бы на его счет возникли подозрения, выяснилось бы, что он был с женой в «Империале». Но во время первого антракта он незаметно ускользнул из театра (вчера я сам, созерцая эту невероятную чушь, просидел до конца первого акта, чтобы узнать, когда наступает перерыв). Добравшись до Стрэнда, он отправил посылку и вернулся в театр на такси. В его распоряжении было десять минут, но если бы он вошел в ложу чуть позже, никто бы не обратил внимания.



Остальное прошло как по маслу. Бересфорд знал, что сэр Уильям неизменно является в клуб ровно в десять тридцать утра; он знал почти наверняка, что легко сможет заполучить конфеты, — достаточно будет намека; знал, что полиция сосредоточится на сэре Уильяме и пойдет по ложным следам. Он не стал уничтожать поддельное письмо и оберточную бумагу, что было очень предусмотрительно: эти улики должны были отвести от него подозрение и вдобавок указать на какого-то неизвестного безумца.

— Что ж, мистер Шерингем, вы очень проницательны, — произнес Морсби с тихим вздохом, однако вполне добродушно. — Да, очень проницательны. И все-таки скажите, после каких слов той дамы вас осенило?

— Дело даже не в ее словах, а в том, что я услышал за ними, если можно так выразиться. Она сказала, что миссис Бересфорд заключила пари, но знала ответ заранее. Я сделал вывод, что для миссис Бересфорд, при ее-то характере, было бы немыслимо заключить пари, зная ответ. Следовательно, она этого не делала. Следовательно, никакого пари не было. Следовательно, Бересфорд солгал. Следовательно, конфеты нужны были Бересфорду по каким-то иным, неизвестным причинам. В конце концов, только он мог подтвердить, что пари состоялось.

Конечно, он не мог оставить жену одну, пока не убедился, что она приняла смертельную дозу, а возможно, пока не убедил ее съесть не меньше шести конфет. Вот почему в каждую было добавлено ровно шесть минимов яда. К тому же так он и сам мог съесть пару штук без риска для жизни. Ничего не скажешь, ловкий ход.

Тут Морсби поднялся с места:

— Мистер Шерингем, я вам очень признателен. Теперь и мне есть чем заняться.

Морсби почесал затылок.

— Значит, карающая рука Случая? Но ведь кое-что Бересфорд как раз предоставил воле Случая, а, мистер Шерингем? А вдруг сэр Уильям просто не отдал бы ему конфеты — и что тогда? Вдруг он оставил бы их себе, чтобы подарить какой-нибудь даме?

Роджер фыркнул. На этот раз он почувствовал за Бересфорда настоящую гордость.

— Помилуйте, Морсби! Если б сэр Уильям не отдал ему конфеты, это бы мало что изменило. Все-таки мой подопечный заслуживает уважения. Не думаете же вы, что он отправил сэру Уильяму отравленные конфеты? Как бы не так! Сэру Уильяму он послал совершенно безвредные, а по дороге домой подменил коробку. Черт возьми, Бересфорд не собирался ничего оставлять на волю Случая.

— Если только это можно назвать случаем, — добавил Роджер, подумав.


Г. Уорнер Аллен

Перевод и вступление Анны Родионовой



ГЕРБЕРТ Уорнер Аллен родился в 1881 году, окончил одну из старейших частных школ Англии — Чартерхаус-скул, где учился у знаменитого филолога-классика Т. Э. Пейджа. По окончании школы Аллен выиграл стипендию и поступил в Университетский колледж Оксфорда, где изучал древние и новые языки, а также философию.

В 1908 году Аллен женился на Этель Пемблтон, и у них родился сын. В этом же году газета «Морнинг пост», в которой работал Аллен, посылает его собственным корреспондентом в Париж, где он наблюдает закат belle époque.

Во время Первой мировой войны Аллен был официальным представителем британской прессы во Франции, затем его прикомандировали к британским дивизиям, которые поддерживали итальянцев; Аллен провел в Италии год, пока его не перевели во Францию, в Американский экспедиционный корпус, который участвовал в оккупации Германии. Основываясь на военных впечатлениях, Аллен написал две книги; «Непрорванный фронт» (1916) и «Наш итальянский фронт» (1920). После войны он стал кавалером ордена Британской империи III степени и кавалером ордена Почетного легиона.



По заданию «Морнинг пост» Аллен принимал участие в перелете через Ла-Манш на дирижабле. Дирижабль потерпел крушение, и Аллену лишь чудом удалось спастись. На протяжении 20-х годов он работал редактором иностранного отдела «Морнинг пост» и лондонским редактором «Йоркшир пост». Затем, в 1930-м, удалился отдел и поселился в Брайтуэлл-кам-Сотуэлле, в Беркшире, где написал свои лучшие книги о виноделии «Роман о вине» (1931) и «Херес» (1936). Тогда же он написал и первый детективный роман «Неучтенный час: история одного преступления» (1936) и — в соавторстве с Э. К. Бентли — «Собственное дело Трента», продолжение раннего романа Бентли «Последнее дело Трента» (1913). Его писательство, однако, было прервано в 1939-м, когда разразилась Вторая мировая война. Хотя Аллену было уже пятьдесят восемь лет, он был прикомандирован к добровольческому резерву ВВС и служил заместителем директора в иностранном отделе Министерства информации с 1940 по 1941 год.

После войны Аллен возвращается к любимой теме и пишет еще несколько книг о вине, включая «Историю вина: знаменитые вина от гомеровых веков до наших дней» (1961). Во всех этих книгах рассуждения о вине щедро разбавлены литературными и историческими аллюзиями. Аллен путешествовал по всей Европе, посещая все знаменитые виноградники, и знатоки безоговорочно доверяли его суждениям. Он состоял членом знаменитого клуба «Савидж», где собирались актеры и писатели, а также был избран в «Сэйнтсбери» — клуб с ограниченным числом членов и роскошными погребами, основанный в память знатока вин профессора Джорджа Сэйнтсбери. Хотя Аллен жил в сельской местности, он не пристрастился ни к охоте, ни к рыбной ловле. Зато увлекался разгадыванием кроссвордов, печатавшихся в газете «Таймс», у него был прекрасный сад, и он любил принимать гостей. Аллен умер дома в Беркшире в возрасте 87 лет.


ГЛАВНЫЙ герой рассказа «Вино кометы», мистер Клерихью, назван в честь Эдмунда Клерихью Бентли, друга и соавтора Аллена. Сюжет одноименного фильма, который был снят в 1992 году, также построен вокруг старинного вина, но никакого отношения к рассказу Аллена не имеет.

© А. Родионова, перевод на русский язык и вступление, 2011



Г. УОРНЕР АЛЛЕН
Вино кометы

Даже мистер Клерихью должен был признать, что Мэнтон не зря гордится своей коллекцией. Сам он вряд ли мог предложить даже самым дорогим своим гостям вина столь редкие и драгоценные. Виноторговец и знаток, мистер Клерихью держал скрытый в глубине старинного дворика небольшой магазинчик, который можно было узнать только по коллекции пыльных бутылок в круглом эркере. Мистер Клерихью не был обыкновенным виноторговцем: он занимался только раритетами и в ордене Бокала и Бутылки имел репутацию несравненного знатока изысканных вин, совершеннейших творений природы и человека, которые отмечают год золотым цветом в календаре Бахуса. В наши злосчастные дни, когда филлоксера[61] уже опустошила виноградники, у Клерихью все еще можно было найти магнум[62] или даже жеробоам[63] прославленного медока, изготовленного до того, как это бедствие постигло Францию. Сам Клерихью содержал настоящую секретную службу, информировавшую его обо всех погребах, в которых хранились действительно стоящие вина, и всегда являлся первым с весьма щедрым предложением, если разорение или смерть заставляли кого-нибудь из знатоков расстаться с их сокровищами.

Круг истинных ценителей узок и включает лишь избранных. Первые люди Великобритании были рады знакомству с Клерихью и любили завтракать с ним в задней комнатке с деревянными панелями, где еще его предки угощали друзей и клиентов самой простой пищей и самыми изысканными винами. За изящными манерами мистера Клерихью скрывались авантюрная жилка и редкая проницательность. Он был тактичным, благожелательным и молчаливым слушателем, люди, привыкшие ему доверять, не раз обсуждали с ним государственные тайны. Светловолосый и уже лысеющий, Клерихью носил круглые очки, что придавало его розовощекому лицу выражение мистер-пиквикской невинности. Лишь на одну тему он мог говорить бесконечно, подчас впадая в проповеднический тон: о благородных винах Клерихью разглагольствовал со страстью коллекционера.

Мэнтон свалился на голову Клерихью из Соединенных Штатов — с лучшими рекомендациями от друзей и клиентов, которые сообщали, что этот нефтяной магнат с огромным состоянием — большой поклонник хороших вин. Кроме того, он был одним из лидеров Американской антикоммунистической лиги и приехал в Европу для формирования мирового антибольшевистского альянса. Мэнтон был крупный мужчина с громким голосом и раскатистым смехом, гладко выбритый на американский манер, однако его длинные седые кудри намекали на некоторое эстетство.

Мэнтон хотел познакомиться с министром иностранных дел сэром Филиппом Кармайклом[64], как он объяснил, не столько для того, чтобы обсуждать все эти антибольшевистские дела, сколько для того, чтобы предложить министру, всемирно известному знатоку вин, редкие вина, которые Мэнтон раздобыл за свою бурную жизнь.

Поначалу Клерихью немного сомневался в искренности американца, поскольку утонченный вкус редко присущ его соотечественникам. Мэнтон, однако, казался вполне преданным поклонником Бахуса, и Клерихью организовал ему встречу с сэром Филиппом за бутылкой «Марго» 1871 года. После этого Мэнтон потребовал реванша и пригласил обоих на винный пир, который, как он заявил, бросит вызов самому совершенству.

Мистер Клерихью немного беспокоился: притязания такого рода зачастую оборачивались трагическим разочарованием. Мэнтон, без сомнений, читал трактат сэра Филиппа о рейнвейне и кларете — он цитировал его беспрестанно, — но вот сумел ли он в мире, столь оскудевшем благородными винами, превратить деньги, которые водились у него в изобилии, в действительно ценные сокровища виноделия? Сомнения мистера Клерихью только усилились, когда он узнал, что среди приглашенных будут дамы. Мало кто относился к женскому полу с таким же бескорыстным восхищением, как мистер Клерихью, но он полагал, что общение с дамами плохо совместимо с дегустацией старинных вин. Однако его сомнения оказались беспочвенными. Мэнтон сдержал свое слово. У него был великолепный особняк на Хилл-стрит, превосходный повар, да и компания подобралась отменная: сэр Филипп, Хелен Кармайкл (его дочь), леди Эрика Монтегю (ее очаровательная подруга), Мэнтон и сам Клерихью. Мэнтон настаивал, что хорошее вино требует изящного общества, а Хелен и леди Эрика были прелестны. Клерихью знал Хелен еще девочкой. Ее подругу он видел впервые. Это была обворожительная блондинка с темными глазами, и ее обаяние подчеркивалось легким иностранным акцентом. Русская по рождению, леди Эрика была вдовой британского офицера.

— Для начала я угощу вас рейнвейном, — провозгласил Мэнтон, — «Штайнберг Кабинет» 1868 года. Уверен, что вы оцените.

Сэр Филипп сделал глоток и разразился панегириком. Мистер Клерихью выдержал паузу, прежде чем вынести вердикт. Это действительно был «Штайнберг Кабинет» 1868 года, более того, он моментально узнал это вино. Две бутылки того же урожая стояли у него в погребе, и было странно — очень странно! — что кто-то еще мог подавать его к ужину.

— Да, — сказал Клерихью наконец, — прекрасное вино. Простите за нескромный вопрос, где вам удалось его раздобыть?

— Ну, я ведь тоже коллекционирую редкие вина в меру своих скромных возможностей, — беспечно ответил Мэнтон, — кажется, это бутылка из Ротшильдовских погребов. Мой агент купил ее для меня в Париже.

Мистер Клерихью с озадаченным видом вернулся к бокалу и тарелке. За рейнвейном последовал лафит[65] 1864 года — лучший из кларетов[66] нашего времени. Правда, мистер Клерихью втайне счел такое нагромождение раритетов дилетантством.

Наконец, к десерту подали токай. Мэнтон сам разлил драгоценное вино и, подняв бокал, посмотрел на мистера Клерихью с вызовом:

— Не думаю, чтобы в мире существовал токай, равный этому. Может быть, мистер Клерихью, чей тонкий вкус известен целому свету, назовет нам его и расскажет его историю.



Мистер Клерихью скромно отметил, что его нёбо имеет недостатки и что с каждым дегустатором случались курьезные ошибки. С непринужденностью эксперта он повращал вино в бокале, а затем, глубоко вдохнув букет, сделал глоток, который задумчиво покрутил во рту.

— Очень старое и знаменитое токайское, — произнес он торжественно, — настоящий нектар. Как вы знаете, эссенцию токая изготавливают только в годы лучших урожаев; отборнейшие виноградины оставляют на лозе, пока они не высохнут почти до состояния изюма. Затем их собирают, укладывают в бочку и оставляют на двадцать четыре часа. Под тяжестью собственного веса виноградины выделяют небольшое, очень небольшое количество сока, и из этой драгоценной и редкой жидкости готовится эссенция токая, эликсир королей. А вино, которое мы пьем, я с большой долей уверенности могу определить как эссенцию токая 1811 года, легендарного года кометы[67], которая стала причиной лучшего урожая в девятнадцатом веке и явилась, как некоторые считают, предзнаменованием отступления из Москвы.



Мистер Клерихью умолк, но, повинуясь неожиданному вдохновению, добавил:

— Если я прав, думаю, я могу назвать и прославленный погреб, из которого произошло это вино.

Мэнтон был слишком занят своим бокалом, чтобы отвечать. После долгих колебаний он наконец вымолвил:

— Боюсь, что на этот раз наш многоуважаемый мистер Клерихью ошибся. Как известно, и великий Гомер иногда дремлет. Это вино, благородное само по себе, не может сравниться славой с урожаем года кометы. Я не вполне уверен в его возрасте — кажется, оно 1823 года и происходит из погребов австрийского императора.

Мистер Клерихью принял замечание с меньшим смущением, чем можно было бы ожидать. Он был так поглощен неожиданной идеей, возникшей у него во время дегустации, что едва следил за разговором.

Краем глаза он отметил страшную перемену в поведении леди Эрики. Было очевидно, что ее красота сразила Мэнтона. Он оживленно обсуждал с ней преступления коммунизма. В те дни в свете много говорили о коварстве и жестокости Азефа[68], тайного шефа ОГПУ, который сменил множество обличий и множество женщин и чье истинное лицо, как утверждали слухи, не видели даже ближайшие соратники. Затем Мэнтон попытался заговорить на более личные темы, но леди Эрика держала дистанцию.

Метаморфоза произошла после того, как подали лафит 64 года, лучший кларет на нашем веку. До того леди Эрика была холодна и сдержанна; казалось, Мэнтон ей неприятен. После — мистер Клерихью позволил себе вульгарное словцо — она просто на нем висла. Может быть, на нее так подействовало вино, а может быть — и нет. Когда Мэнтон повернулся к ней, она прильнула к нему и бесстыдно гипнотизировала его своими темными глазами, которые столь эффектно контрастировали с золотом ее волос. Кроме того, в библиотеке явно что-то произошло. После обеда Мэнтон пригласил гостей осмотреть дом и полюбоваться картинами, а они с леди Эрикой на несколько минут задержались в библиотеке. Мистеру Клерихью, рассеянно разглядывавшему натюрморт в холле, почудилось, что он слышал легкое шуршание, приглушенный смех и, как ему показалось, поцелуй. Во всяком случае, и леди Эрика, и Мэнтон, выходя из библиотеки, поправляли прическу.

Гости разошлись около половины двенадцатого, и мистер Клерихью некоторое время сидел в своей спальне, прежде чем лечь; он все думал о винах Мэнтона. На следующее утро он провел целый час за изучением конторских книг своего магазина, которые были энциклопедией благородных вин прошлого века, но не нашел ни про «Штайнберг Кабинет» 1868-го, ни про эссенцию токая 1811-го никаких сведений, которые могли бы его успокоить.

Его размышления прервал господин в сюртуке и цилиндре; на лице его были написаны все признаки возбуждения и тревоги. Клерихью никогда не видел, чтобы философ, небожитель и знаток вин, министр иностранных дел сэр Филипп Кармайкл выказывал хоть малейшую озабоченность.

— Клерихью! — воскликнул он. — Ужасная новость! Мэнтон был убит прошлой ночью, сразу после того, как мы ушли. Полиция подозревает отравление!

— Мэнтон убит! — повторил Клерихью и присвистнул.

Но ни убийство, ни какие-нибудь природные катаклизмы не заставили бы Клерихью забыть свои утонченные манеры. Он невозмутимо предложил сэру Филиппу стул и настоял, чтобы министр отведал коньяка 1830 года.

— Неудивительно, что вы столь встревожены! Ничто так не помогает сохранить спокойствие, как стаканчик выдержанного бренди.

Сэр Филипп сделал глоток, однако даже эта целительная жидкость не избавила его от нервного напряжения. Он проглотил ее как лекарство.

— И это еще не все! Пропал проект Балтийского договора!

Мистер Клерихью, казалось, не удивился, а лишь сочувственно кивнул.

— Очевидно, что это двойной удар большевиков: они убили Мэнтона, потому что он был их злейшим врагом и потому что он знал, где хранится Балтийский договор, а для них это вопрос жизни и смерти. Вы ведь знаете, что Мэнтон — заметный человек в Американской антибольшевистской лиге. Конечно, знаете — вы ведь сами его мне представили! Честно говоря, он вчера провел весь день в моем загородном доме, помогал мне найти место для безопасного тайника, поскольку я забрал договор на рождественские каникулы. И вот они украли договор и убили Мэнтона. Все наши усилия по поддержанию политического равновесия на Балтике пошли прахом, а это значит — война! Как Англии выйти из этого положения — ума не приложу!

— Боже, боже! — откликнулся мистер Клерихью.

— Если бы они не убили Мэнтона, я бы обратился к нему. Он был единственным человеком, способным вернуть договор. Мэнтон умел просчитать все ходы большевиков. Американцы — прекрасные организаторы и разумеется, располагают гораздо большими средствами, чем наши люди. У них есть фотографии, описания, а зачастую и отпечатки пальцев огромного числа советских агентов. Недавно, когда в Министерстве иностранных дел произошла утечка информации, полиция оказалась беспомощной, и только Мэнтон смог поймать коммунистического шпиона.

— Интересно, интересно, — задумчиво произнес мистер Клерихью.

Его тон удивил даже обезумевшего сэра Филиппа, и тот уже собирался спросить, что же ему интересно, как вдруг разговор был прерван появлением детектива из Скотленд-Ярда. Сэр Филипп заявил, что должен немедленно ехать в Министерство иностранных дел. Когда министр уехал, мистер Клерихью постарался укрепить детектива Парка в мысли, что не сможет пролить никакого света на убийство Мэнтона. У мистера Парка не было никаких сомнений. Убийство было делом рук коммунистов, а единственный способ найти убийцу — искать среди красных.



С помощью пары искусных вопросов мистер Клерихью узнал некоторые подробности дела. Мэнтона нашли на первом этаже, в кабинете напротив столовой. Он сидел за столом, на котором стояли два бокала и бутылка токайского. Один из бокалов был наполовину полон; в другом, в который, предположительно, подмешали яд, оставалось лишь несколько капель.

— Кажется, у него не было причин для самоубийства, — сказал детектив, — а если и были, то почему два бокала? Все найденные отпечатки пальцев принадлежали убитому. Эксперты исследовали улики, и врачи считают, что смерть не могла наступить намного позже часа ночи.

После того как детектив уехал, мистер Клерихью подошел к телефону и вызвал из соседнего отеля молодого англичанина по фамилии Льюис, которому время от времени поручал разнюхивать, где на Ближнем Востоке можно приобрести редкие вина. В последний раз ему было доверено опасное дело: Клерихью послал его, чтобы он попытался прощупать содержимое одного из самых больших погребов, который даже после войны был переполнен благородными винами. Льюис вернулся с пустыми руками, зато добыл информацию, которая давала надежду позже, при помощи дипломатии и подкупа, переместить некоторые из этих вин с Востока в погреб Клерихью.

— Рейнвейн, «Штайнберг Кабинет» 1868, бочонок 4569, — сказал Клерихью почтительным шепотом, — кларет (двойной магнум лафита 1864 года) и токайское года кометы.

Можно ли было достать их где-нибудь еще?

Льюис покачал головой и, оглядев комнатку, словно боясь, что их подслушивают, шепотом ответил:

— Я же вам рассказывал, чего мне стоило хотя бы взглянуть на опись погреба. Все вина, которые вы перечислили, были куплены на имя…

Льюис умолк и написал что-то на клочке бумаги. Клерихью взглянул на него, торопливо разорвал бумагу и бросил ее в огонь.

— Вот как, — сказал мистер Клерихью самому себе, едва Льюис ушел. — Осталось только выяснить, куда делся Балтийский договор.

Несколько минут размышлений, беглый просмотр справочника «Кто есть кто» — и с уверенностью человека, решившего два вопроса разом, мистер Клерихью надел шляпу, пальто и исчез за дверью.

Он поехал в модный бридж-клуб и попросил таксиста подождать. Леди Эрика накануне обмолвилась, что обычно проводит вторую половину дня там, и мистер Клерихью предположил, что сегодня она не изменит своей привычке. Его предположение оправдалось, и через некоторое время, которое для мистера Клерихью тянулось столь долго, что он начал беспокоиться, сколько натикает счетчик таксиста, леди Эрика спустилась и поприветствовала его с несколько преувеличенной светскостью.

— Простите, что заставила вас ждать, но мне нужно было окончить роббер. Какое несчастье, бедный Мэнтон! Меня сегодня утром долго допрашивали, но я ничем не могла помочь. Наверняка это все ужасные большевики!

— Я хочу пригласить вас на автомобильную прогулку, — сказал мистер Клерихью, смиренно опуская глаза и удивляясь, что так запросто разговаривает со столь прекрасной женщиной.

Леди Эрика подняла брови.

— Я бы мог быть вам полезен: я бы избавил вас от опасного документа и направил бы его по нужному адресу, — продолжал он.

На секунду она открыла рот от изумления. Впрочем, она тотчас же взяла себя в руки, и мистер Клерихью вдруг почувствовал, что попал в тигриное логово.

— Нет-нет, — добавил он поспешно, — я ваш друг. Я хочу вам помочь. Исполнение приговора — не преступление.

Леди Эрика смерила взглядом маленького виноторговца. Прошлым вечером он в ее глазах сливался с интерьером — она сочла его занудой, который только и может, что говорить о винах. Теперь леди Эрика чувствовала его восхищение и мягкую доброту. Во всяком случае, он был безопасен. Поэтому, слабо возражая ради приличия и делая вид, что ничего не поняла, леди Эрика позволила усадить себя в кэб и услышала, что мистер Клерихью велел водителю ездить вокруг парка и ждать дальнейших указаний.

Некоторое время мистер Клерихью сидел молча, гордый тем, что едет в автомобиле рядом с необыкновенно красивой женщиной.

Наконец он откашлялся и тихо сказал:

— Как хорошо! Парк прекрасен даже зимой. Скажите, ведь документ при вас?

Леди Эрика молчала.

— Ну конечно же он при вас! Давайте я выгляну в окно, пока вы будете его доставать. Подумайте, каким облегчением для вас будет избавиться от этой ноши и быть уверенной, что документ отправится по нужному адресу. Не бойтесь меня. Я хочу вам помочь и не могу осуждать вас за то, что вы сделали вчера вечером.

Мистер Клерихью выглянул в окно. Леди Эрика колебалась, не зная, опасаться ли ей ловушки или довериться этому маленькому человеку. Затем послышалось шуршание шелка, и минуту спустя она тронула мистера Клерихью за руку:

— Вот.

Мистер Клерихью, не глядя, спрятал Балтийский договор в просторный карман своего пальто.

— Теперь мы можем говорить откровенно, — мягко сказал он. — Помните, я ваш друг и вы можете на меня положиться. Правильно ли я понимаю, что у вас есть веские причины ненавидеть большевиков?

— Они убили моего мужа и всех, кто был мне дорог, — ответила леди Эрика приглушенным голосом.

— Я подозревал нечто подобное. Теперь я все понял, но скажите, почему именно кларет заставил вас предположить, что Мэнтон — не тот, за кого выдает себя?

— Кларет тут ни при чем, хотя, кажется, это его я пила, когда заметила, что у Мэнтона на левом мизинце нет фаланги. Одна женщина в Риге — она была его любовницей — сказала мне, что у человека, которого я так долго искала, именно такой палец. Кроме того, по ее словам, у него была еще одна примета — изуродованное левое ухо, жалкий обрубок уха. Я не видела его ушей — как вы помните, у него длинные волосы, но почувствовала, что это он. Он проявлял ко мне внимание, и я его поощряла. Позже, в библиотеке, я утвердилась в своем предположении, позволив ему себя поцеловать. — Леди Эрика вздрогнула. — Я предпочла бы целоваться со слизнем или орангутангом, но зато у меня появилась возможность приподнять ему волосы и взглянуть на его уши. Теперь я точно знала, что это Азеф. Он быстро угодил в мои сети и попросил меня вернуться после того, как все уйдут, чтобы выпить еще по бокалу токайского — эликсира любви, как он выражался, — и вложил мне в руку ключ. Остальное объяснять не надо.



— Прошу прощения за любопытство, но мне хотелось бы услышать все немного подробнее.

— Еще когда я жила с мужем в России, я приобрела привычку носить на шее флакончик яда, безболезненного и смертельного. Азеф сказал мне, что к полуночи вся прислуга будет спать; в четверть первого я вернулась, открыла дверь ключом и вошла в библиотеку. Он сидел там и читал документ, который теперь лежит в вашем кармане. Он разлил токайское по бокалам, которые уже стояли на столе. Документ все еще был у него в руках — позже я разобрала, что это такое, — и Азеф повернулся ко мне спиной, чтобы спрятать его в стол: трудно соблазнять женщину, держа в руках важные бумаги. Содержимое моего флакончика тут же оказалось у него в бокале.

Он посмотрел на меня и выпил все до дна, бормоча какие-то глупости про эликсир любви. Я пригубила вино и увидела, как он молча осел в кресле, даже не почувствовав боли. Затем, как будто по наитию, я подошла к столу и забрала бумагу, которую он читал, так как была уверена, что никаких прав на нее он не имеет. Так я убила Азефа. Но как вы об всем догадались?

— Милая моя леди, я ни о чем не догадывался, пока этот человек не предложил нам «Штайнберг Кабинет» 1868 года. Я сразу понял, что это вино из знаменитого бочонка. Рейнские виноделы выдерживают свои вина в маленьких бочонках, отжимая самые лучшие виноградины в одном, виноградины второго сорта в другом и так далее, получая таким образом с одного виноградника несколько вин разного качества, которое определяется по номеру бочонка, известному лишь посвященным. Самый лучший рейнвейн в мире изготовили в 1868 году в бочонке номер 4569, который был полон лишь наполовину. Ценой неимоверных усилий моему отцу удалось достать две дюжины бутылок за огромные деньги. Все остальные отправились в погреба русского императора. Этого рейнвейна никогда не было у Ротшильдов. И то же самое с токайским. Нас действительно угощали эссенцией токая 1811, как я и говорил. Около ста бутылок токайского года кометы нашли перед самой войной замурованными в одном из погребов Венгрии. Моя компания купила несколько бутылок за фантастические деньги, и опять-таки все остальное пошло царю. Разумеется, попробовав эти вина, я сразу понял, что они из царских погребов. Когда Мэнтон солгал об их происхождении, мне стало ясно, что дело нечисто.

— Но ведь царские вина наверняка давно уже выпиты, — возразила леди Эрика.

— Я подхожу к этому, — ответил мистер Клерихью. — Я ищу редкие вина по всему свету и некоторое время назад обнаружил, что вина, которые мне нужны, остались только в России в императорских погребах. Я выяснил, что вина все еще там, их охраняют как музейные экспонаты и доступ к ним имеют только самые красные из красных комиссаров. Итак, я был абсолютно уверен, что Мэнтон раздобыл свои великолепные вина именно там. Естественно, я спросил себя, кто этот человек, который так свободно орудует в императорских погребах. Ответ напрашивался сам собой: это мог быть только советский комиссар, занятый советскими делами. Мой агент, пытавшийся купить для меня императорские вина и своими глазами видевший опись — учет ведется и по сей день, — сообщил мне, что все вина, которые мы пили, были выданы Азефу, шефу ОГПУ. Так я понял, что под именем Мэнтона скрывался либо сам Азеф, либо кто-то из высших чинов ОГПУ.

Сэр Филипп Кармайкл всему миру известен как знаток и любитель вин. Для шпиона, который хотел бы с ним познакомиться, не найти лучшей рекомендации, чем столь драгоценные бутылки. Азеф при его дерзости вполне мог лично приехать, чтобы украсть Балтийский договор, а знать содержание этого договора большевикам необходимо.

— Но при чем тут я?

— Прочитав вашу историю в справочнике «Кто есть кто», я без труда угадал дальнейшую судьбу Азефа. Азеф ездил в загородный особняк сэра Филиппа, чтобы помочь ему спрятать договор, и, разумеется, воспользовался возможностью украсть его.

Я понял, что вы его забрали, поскольку в противном случае полиция бы его обнаружила. Поэтому я воспользовался шансом помочь прекрасной юной леди, тем более что они столь редко встречаются на моем пути.

Возможно, леди Эрика неправильно истолковала восхищение мистера Клерихью.

— Я ни о чем не жалею, — произнесла она с достоинством. — Я уничтожила человека, который убил…

Мистер Клерихью в ужасе замахал руками:

— Леди Эрика, прошу вас. Как я уже сказал, исполнение приговора — не преступление. Я просто отдам документ сэру Филиппу, сообщив ему под строжайшим секретом, что под именем Мэнтона скрывался Азеф. Он сразу же поймет, что его собственная репутация требует, чтобы дело замяли. Даже в демократической стране есть рычаги и механизмы, позволяющие остановить расследование, если опасности подвергаются интересы государства.

Тут леди Эрика, нервы которой были натянуты гораздо сильнее, чем мог предположить мистер Клерихью, не выдержала и разрыдалась у него на плече. Как он ее успокаивал — об этом история умалчивает, но когда он подъехал к Министерству иностранных дел, счетчик показывал колоссальную сумму.

В своем дневнике мистер Клерихью самодовольно и педантично записал: «Знание вин, которые веселят сердце человека, может быть и привилегией и ответственностью, но и то и другое весьма приятно».


Рональд Нокс

Перевод и вступление Марины Костионовой



РОНАЛЬД Нокс родился в 1888 году в Лестершире в семье священника англиканской церкви. Уже с юных лет в нем угадывается тот Рональд Нокс, что впоследствии заслужит славу — славу ученого богослова и тонкого остроумца, знатока античных классиков и современного классика детективного жанра. В шесть лет он читает Вергилия и пишет на латыни стихи для семейного журнала, в двенадцать получает стипендию и отправляется учиться в Итон, где начинает интересоваться католицизмом, а в семнадцать решает принять обет безбрачия. После Итона Рональд Нокс учился в Оксфорде, в Бэйлиол-колледже. Учеба давалась ему легко; он неоднократно получал студенческие награды и стипендии, участвовал в дебатах, был редактором оксфордского литературного журнала «Айсис».



В 1912 году Рональд Нокс получает сан англиканского священника, но в 1917-м переходит в лоно католической церкви; огорченный отец вычеркивает его из завещания. В 1926 году молодой пастырь получает должность капеллана в Оксфорде. Нокс никогда не имел своего прихода; его стихия — проповедь, лекция, ученый труд. Блестящий студент становится блестящим университетским преподавателем — он обучает греческому и латыни с помощью словесных игр, остроумных загадок, мнемонических приемов. Вдобавок он страстный поклонник детективов, верный читатель Конан Дойла. Его в равной степени влечет разум, пытающийся постичь духовную истину, и разум, который распутывает криминальные загадки мира соблазнов и страстей, чтобы восстановить справедливость. Будучи оксфордским капелланом, он начинает сам писать детективные романы — чтобы улучшить свое скромное материальное положение, а заодно дать выход воображению и литературному таланту. В своих книгах он поручает расследование Майлзу Бредону — скромному, флегматичному и наблюдательному сыщику на службе страховой компании.

Теологические штудии Нокса порой неожиданно переплетаются с его увлечением детективами. Между «Духовной Энеидой» и переводом трактата «О подражании Христу» он пишет «Исследования литературы о Шерлоке Холмсе» — остроумное эссе, в котором понятная лишь сведущим сатира на немецкую традицию толкования Библии сочетается с литературно-критическим анализом любимого жанра. Другое эссе Нокса, на этот раз чисто литературное, носит название «Десять заповедей детективного романа». Эти правила «честной игры» автора-детективщика с читателем легли в основу знаменитых «Правил Детективного клуба», одним из основателей которого сделался Нокс. Он желанный гость в литературных кругах: в числе его друзей К. С. Льюис, Г. К. Честертон, Дороти Л. Сэйерс, Агата Кристи, а в 1950 году его избирают членом Королевского литературного общества. В 1933 году Нокс оставляет свой пастырский пост в Оксфорде и берется за самый масштабный труд своей жизни — перевод латинской Библии (Вульгаты) на английский язык. В 1947 году переведен Новый Завет, в 1950-м — Ветхий. Несколько лет спустя Нокс тяжело заболевает, но не отказывается от деятельной жизни. Уже на пороге смерти он читает лекции и собирает полные залы восхищенных слушателей. Рональд Нокс скончался в 1957 году, а в 1959-м вышла его биография, написанная Ивлином Во.

Нокс опубликовал всего шесть детективных романов, после чего церковное начальство посоветовало ему найти занятие, более подобающее сану священнослужителя.


В ЭТОТ сборник вошел самый знаменитый его рассказ — еще одна история о Майлзе Бредоне, в которой есть изящно разгаданная загадка и иронический взгляд убежденного христианина на увлечение спиритизмом, оккультизмом и эзотерикой, охватившее Европу в начале двадцатого века. В этом рассказе отразилось все то, за что так ценят детективную прозу Нокса: отточенный стиль, легкий юмор, евангельские параллели и неизбежное торжество справедливости.

© А Р Watt Ltd on behalf of The Earl of Oxford and Asquith

© M. Костионова, перевод на русский язык и вступление, 2011



РОНАЛЬД НОКС
Методом пристального взгляда

Неутомимый сыщик Майлз Бредон имел обыкновение повторять, что он полный профан в своем деле. Анджела, его супруга, не стремилась разубеждать мужа, однако в глубине души держалась совсем иного мнения о его способностях — и была права. К счастью для них обоих, в «Абсолютной гарантии» тоже знали Бредону настоящую цену: эта крупная страховая фирма сберегала около пяти тысяч фунтов в год, поручая ему расследовать особо подозрительные случаи. Впрочем, как-то раз Бредон все же похвастался, что одну задачку, которую ему подкинули на службе, решил методом пристального взгляда — не зная заранее ничего, что могло бы натолкнуть его на след. В самом деле, он почти не читал бульварных газет и потому наверняка не подозревал о существовании Герберта Джервисона вплоть до того дня, когда этот эксцентричный миллионер был найден мертвым в своей постели. Подробности дела Бредон узнал уже в поезде, по пути в Уилтшир, куда направлялся вместе с доктором Симмондсом. Этот высокооплачиваемый врач пользовался в «Абсолютной гарантии» почти таким же доверием и авторитетом, как сам Бредон.

Стояло ясное летнее утро; увлажненные росой поля за окном и голубая нить канала, лениво протянувшаяся до самого горизонта, располагали к безмятежному созерцанию, но Симмондсу не терпелось поскорее выложить все, что он знал о случившемся.

— Наверняка вы о нем слышали, — уверял доктор. — Его имя не сходило с газетных страниц еще задолго до этой злосчастной истории. «Миллионер и мистик» — так, кажется, его называли. И почему эти богатеи так бездарно спускают деньги? Тот же Джервисон: побывал на Востоке, ударился там в эзотерику, вернулся и принялся докучать всем и каждому своими йогами и Махатмами. Вскоре даже самые терпеливые из родных и друзей перестали его приглашать. Тогда он едет в Юбери, собирает каких-то мутных индусов и объявляет, что у них теперь «Община просветленных». Завел даже почтовую бумагу темнозеленого цвета с этой надписью. В Юбери наш миллионер ел орехи, практиковал автоматическое письмо и производил всевозможные мистические опыты, пока газетчики не стали кружить вокруг него, как мухи, — от них ведь не спрячешься, где ни поселись. Тогда он взял — и умер.

— И снова попал в газеты… Что ж, этой славы удостоимся мы все — кто раньше, кто позже. И если бы некоторые так с этим не спешили, наша с вами работа в «Абсолютной гарантии» была бы гораздо проще… Да, кстати, я-то тут зачем понадобился? Миллионер, должно быть, подавился каким-нибудь бразильским орехом. Убийство, самоубийство — ни о чем подобном и речи нет, верно?

— Вот тут начинается самое непонятное. Умер он внезапно. От голода.

— Вы, должно быть, нарочно хотите, чтобы я вам не поверил. Я не медик, но здравый смысл мне подсказывает, что здесь какой-то подвох. Но расскажите все по порядку. Сами вы встречались с покойным?

— Ни разу до того дня, когда он явился ко мне на осмотр: хотел застраховаться. Я теперь локти себе кусаю, потому что он мне тогда показался здоровяком, каких мало. Ему было всего пятьдесят три, а ведь не секрет, что иногда эти помешанные на восточных диетах бьют все рекорды долголетия. Он даже имел наглость потребовать специальной скидки со страхового взноса. Аргументировал он это тем, что вот-вот разгадает тайну бессмертия — а значит, уплаченная им сумма останется в бессрочном распоряжении компании. И вдруг отправить себя на тот свет, отказавшись жевать свое месиво… Признаюсь, я скорее сам бы умер с голоду, чем притронулся к той дряни, которой он себя пичкал. Но он-то ел, и притом с аппетитом!

— Так что же, он был совершенно здоров? И с головой все в порядке?

— Хм… на нервы он жаловался; я устроил ему проверку, и, сказать по совести, нервы у него вправду никуда не годились. Видите ли, нервных мы приглашаем подняться на крышу здания нашей фирмы — смотрим, не испугаются ли. У этого просто душа ушла в пятки; казалось, его и под дулом пистолета не заставишь глянуть вниз. И все же знаете, если бы ко мне явился какой-нибудь родственник Джервисона и потребовал признать его душевнобольным, я бы, пожалуй, не удивился — но заключения бы не подписал. В Колни Хэтч[69] ему делать было нечего; в этом я могу поклясться хоть перед советом директоров.

— Итак, он уехал в глушь и внезапно умер от голода… Какие-нибудь подробности вам известны?

— Произошло, собственно, вот что: он затворился дней на десять в своей «лаборатории». Сам я ее не видел, но, как мне объяснили, раньше это был не то гимнастический зал, не то крытый теннисный корт. Никто ничего не заподозрил — Джервисон так делал каждый раз, когда ему взбредало в голову провести очередной эксперимент. Запирался изнутри и не велел тревожить себя ни под каким предлогом. Воображал, наверное, что его астральное тело странствует в горах Тибета. Удивительно здесь другое: мне рассказали, что Джервисон взял с собой двухнедельный запас пищи. А на десятый день его находят мертвым в постели. Тамошний доктор, которому довелось служить на Востоке в голодных районах, заявил, что это классический случай истощения — типичнее не бывает.

— А пища?

— Пища осталась нетронутой… А вот и Уэстбери. Здесь нас должна ждать машина. Я не предупредил доктора Мэйхью, что приеду не один. Как мне о вас сообщить?

— Скажите, что я представитель компании. Обычно это располагает к доверию. Глядите-ка, вон какой-то черный на перроне.

— Должно быть, шофер. Нет-нет, спасибо, мы без вещей… Доброе утро! Вы не из Юбери? Я доктор Симмондс. Доктор Мэйхью, наверное, ждет нас? Снаружи, говорите? Отлично… Идемте, Бредон!

Доктор Мэйхью, маленький и круглолицый, весь лучился радушием и казался напрочь лишенным подозрительности. Он был из тех сельских докторов, что томятся от отсутствия общества и ни за что не осмотрят больного, пока не выспросят его обо всем и не выложат все местные новости. О трагическом происшествии он отзывался даже с большим цинизмом, чем сам доктор Симмондс.

— Ужасно рад, что вы приехали, господа. Не то чтобы я не доверял своему мнению… В девяти случаях из десяти, уж мы-то с вами знаем, причину смерти пишут наугад; но с этим беднягой все ясно как божий день. Я ведь служил на Востоке, где голод — обычное дело; столько, знаете ли, насмотрелся — до сих пор ночами снится. Симптомы истощения я ни с чем не спутаю. Зрелище не из приятных, правда? Мистер… Бредон, правильно? Мистер Бредон вряд ли захочет видеть труп. Покойника снесли в Общинный дом; ждут, когда с ним закончат и от тела можно будет избавиться. Видите ли, мистер Бредон, э-э… неприятные изменения в подобных случаях могут начаться весьма неожиданно. Хотите, по дороге заглянем ко мне подкрепиться? Не хотите? Ну как скажете. Да, они собираются похоронить его по-своему — спеленают и зароют ногами в сторону Иерихона или что-нибудь в этом роде. И наконец-то черномазые уберутся отсюда, — прибавил он, понизив голос до шепота, чтобы не услышал шофер. — В округе их не любят, это факт. Они ведь даже не из Индии — Джервисон подобрал их не то в Сан-Франциско, не то еще где… по-моему, бывшие матросы.

— Не думаю, что от них так легко будет отделаться, доктор. Как вы, должно быть, понимаете, покойный много оставил им в завещании, — пояснил Бредон. — По крайней мере, страховой полис он оформил в пользу общины и, вероятно, отписал приличную часть своих собственных денег в придачу.

— Придется вашей компании раскошелиться, а, мистер Бредон? — спросил маленький доктор. — Черт побери, может, и мне попроситься в эту общину — вдруг возьмут? Их же там всего четверо, а мне лишние тысчонки не помешают.

— Вот потому-то мы сюда и приехали. Если это самоубийство, то денег они не получат, — сказал Бредон. — Наша страховка не покрывает случаи самоубийства — иначе соблазн был бы слишком велик.

— Да неужели? Ну тогда все козыри ваши. Это явно самоубийство, и явно виноват больной рассудок. Вон Юбери, там, на холме. Странное место. Владел им один богач по имени Розенбах; сделал из усадьбы целый дворец, даже теннисный корт выстроил — во-он крыша виднеется. Потом он разорился, имение ушло за гроши, и некий молодой человек — Энстон его звали — купил его под частную школу. Хороший был малый, но, как ни бился, дела у него не шли; в конце концов он тоже все продал и уехал на южное побережье. Тут-то и явился Джервисон… А вот мы уже и пришли. Ну что, мистер Бредон, мы пройдем в дом и осмотрим останки, а вы пока прогуляетесь по окрестностям?

— Если можно, я бы взглянул на помещение, где его нашли. Может быть, один из здешних обитателей меня проводит? Я бы очень хотел с кем-нибудь из них побеседовать.

Просьбу Бредона исполнили без труда, но, оказавшись в обществе своего провожатого, он вдруг почувствовал смутную тревогу, почти страх. В отличие от шофера, одетого в обычный темный костюм, этот второй представитель общины был облачен в струящиеся белые одежды, увенчан таким же тюрбаном и весь увешан каббалистическими знаками. Он был высок и крепко сложен, держался невозмутимо и в то же время постоянно настороже — казалось, ничто не способно вывести его из равновесия и ничто не ускользает от его взгляда. Говорил он по-английски, и сильный американский акцент составлял странный контраст с его экзотической внешностью.



Теннисный корт оказался довольно далеко в стороне от основных строений усадьбы, ярдах в пятистах или около того. Раньше входная дверь вела на галерею, но когда здание расширяли под гимнастический зал, галерею разобрали, и теперь вошедший попадал прямо в огромное помещение прямоугольной формы; зал был огромный, с высоким потолком, и в нем царила тишина, какая бывает в соборах. Блестящий рыжий линолеум на полу приглушал звук шагов, и только голоса будили обитавшее в здании эхо. Практически весь свет поступал в помещение через стеклянный фонарь в потолке; стеклянный верх был закреплен неподвижно и не открывался, а для доступа воздуха в металлических стенках фонаря устроены были прорези; других отверстий для вентиляции не имелось[70]. Кое-что еще напоминало о временах, когда здесь был гимнастический зал: четыре железных кольца, вделанных в потолок — по-видимому, к ним на крюках подвешивались канаты, — и шкафчики вдоль одной из стен, глядевшие сиротливо в отсутствие ребячьих башмаков. Мебели с тех пор практически не прибавилось. Очевидно, эксцентричный владелец усадьбы удалялся сюда, когда желал укрыться от общества себе подобных: толстые стены не пропускали шума деревенской жизни, а тяжелые двери, запиравшиеся на замок, — непрошеных посетителей. Бредону вдруг подумалось, что здесь хозяин имения наверняка чувствовал себя в большей безопасности, чем ночуя под одной крышей со своими сомнительными протеже.

Всю обстановку зала составляли два предмета, и оба практически в равной мере заинтересовали Бредона как свидетельства недавней трагедии. Прямо посредине стояла кровать, больничного вида кровать с железными перильцами и на колесиках; ее, по всей видимости, передвинули только на время, и от места, где она стояла прежде, колесики прочертили по линолеуму блестящие полосы, еще не успевшие потускнеть. Кровать ничем не была застелена, даже наматрасник был сорван и валялся на полу вместе с одеялами и простынями, разбросанными в причудливом беспорядке. Выглядело это так, будто лежавшего выволокли из кровати силой — трудно было поверить, что он покинул постель по собственной воле, даже будучи в сильном возбуждении или спешке. Поодаль от кровати, у противоположной входу стены, стоял буфет, сплошь уставленный вегетарианской едой. Тут был и кусок хлеба из какой-то муки очень грубого помола, и мед в сотах на стеклянном блюде, и коробка фиников, и какие-то галеты, на вид ломкие, как засохший клей; были даже орехи, прямо в подтверждение слов доктора Симмондса. Словом, в этой комнате обычный человек вряд ли безмятежно сел бы за трапезу, но и, что гораздо важнее, вряд ли умер бы с голоду.

Первым делом Бредон направился к буфету и тщательно исследовал его содержимое. Он потрогал хлеб и по зачерствевшему срезу удостоверился, что ломоть несколько дней пролежал нетронутым. Затем Бредон отпил молока из стоявшего здесь же кувшина; как он и ожидал, молоко оказалось основательно скисшим.

— Скажите, мистер Джервисон всегда пил кислое молоко? — спросил он индуса, серьезно и заинтересованно наблюдавшего за каждым его движением.

— Нет, сэр, — ответил тот. — Я сам принес этот кувшин сюда в тот вечер, когда пророка в последний раз видели живым. Молоко было свежее, прямо с фермы. Его так и не убавилось, ни единой капли, пока вы, сэр, его не попробовали.

Коробка с финиками, хотя и открытая, была наполнена плодами доверху. Мед загустел, и на него толстым слоем осела пыль. Рядом с галетами не было крошек, которые неизбежно остались бы, если бы хоть одну из них разломили. Все положительно говорило о том, что несчастный умирал от голода среди изобилия пищи.

— Если можно, я хотел бы задать вам несколько вопросов, — повернулся Бредон к своему спутнику. — Компания поручила мне выяснить, была ли смерть мистера Джервисона несчастным случаем, или он сам свел счеты с жизнью. Вы не откажетесь мне помочь?

— Я расскажу все, о чем вы пожелаете узнать. Я уверен, вы человек очень справедливый.

— Что ж, тогда… скажите, Джервисон часто здесь ночевал? И почему он решил остаться спать здесь в ту ночь — в ночь, когда его видели в последний раз?

— Раньше никогда, но в ту ночь он должен был произвести эксперимент — особенный эксперимент. Вам здесь, на Западе, этого не понять…

Он собирался принять наркотическое снадобье, которое сам для себя изготовил; это снадобье должно было на время освободить его дух от телесных оков. Но человека очень опасно тревожить, пока душа его блуждает вдали от тела, поэтому пророк решил провести ночь здесь, где никто не мог бы помешать ему, и мы прикатили из дома вот эту кровать. Все это вы найдете в его дневнике — он тщательно все записал. Если с ним что-то случится во время эксперимента, все должны знать, что в этом нет нашей вины, — так сказал пророк. Я покажу вам этот дневник.

— А, так, значит, в ту ночь он принял наркотик? Как вы думаете, не мог он принять слишком большую дозу и от этого умереть?

Индус, едва заметно улыбнувшись, пожал плечами:

— Но врач сказал, что он умер от голода. И тот доктор, который приехал с вами, подтвердит то же самое. Нет, по-моему, причина в другом. Пророк часто воздерживался от пищи, особенно когда хотел достичь свободы духа. Я думаю, пробудившись ото сна в ту ночь, он получил какое-то откровение и ему захотелось еще глубже проникнуть в тайны. Он стал голодать, вот только на этот раз голодал слишком долго. Возможно, от голода он потерял сознание, ему не хватило сил, чтобы дотянуться до пищи или выбраться наружу, где ему могли бы помочь. А мы ждали в доме, погруженные в собственные искания, пока пророк умирал… Все это было предрешено свыше.

Но теологическая сторона этого вопроса интересовала Бредона меньше, чем его правовой аспект. Считать ли самоубийцей человека, непреднамеренно уморившего себя голодом? Так или иначе, с этим предстоит разбираться юристам.

— Благодарю вас, — сказал он своему провожатому. — Я дождусь мистера Симмондса здесь. Не стану вас задерживать..

Индус поклонился и вышел — как будто бы с неохотой, отметил про себя Бредон. Теперь он собирался тщательно осмотреть помещение: было что-то в обстановке этой комнаты, что настораживало его. Дверной замок? Нет, не похоже было, чтобы его трогали. Разве что у кого-то был второй ключ… Стены? Но кто станет делать потайные двери в теннисном корте… Окна? Их нет, только эти щели под самым потолком, в стенках фонаря, футах в сорока над землей и ровно такой ширины, чтобы человек мог просунуть руку — не больше. Черт возьми, десять дней он пробыл здесь один и не притронулся к пище, не попытался выбраться… Рядом с кроватью лежал даже блокнот с бумагой и карандашом на веревочке; пророк хотел записать свои откровения, когда проснется, догадался Бредон. Однако на верхней странице лежала пыль, а покойный не оставил ни строчки. Может быть, все-таки безумие? Или прав индус в своей догадке? А может быть, даже… ведь кто не слыхал о том, какие странные вещи проделывают эти восточные фокусники? Неужели четверым «просветленным» удалось похозяйничать в комнате, не проникая в нее?

Но тут Бредон заметил на полу что-то интересное, так что Симмондс и маленький доктор, возвратившись, застали его стоящим на четвереньках у кровати; когда он обернулся, лицо его было серьезным и сосредоточенным, но в глазах блестел огонек предвкушения близкой победы.

— До чего же вы долго! — с упреком произнес Бред он.

— Да ведь тут такую тревогу подняли! — воскликнул Симмондс. — Явились ваши приятели из полиции, и всю общину только что увезла «черная мария» — она как раз им под цвет. Оказывается, в Чикаго они уже успели прославиться. Но хоть убейте, я ума не приложу, что полиция сможет предъявить им по этому делу. Наш «пророк» сам уморил себя голодом. Только не надо мне говорить о наркотиках, Бредон, они тут совершенно ни при чем.

— И все-таки это убийство, — весело ответил Бредон. — Взгляните-ка! — И он указал на блестящие полосы, прочерченные по линолеуму колесиками кровати. — Видите эти следы? Они не доходят до того места, где стоит кровать, а обрываются двумя дюймами раньше. А это означает убийство, и притом дьявольски изобретательное. Формально полиция вряд ли сможет что-нибудь доказать. Но одного наши просветленные братья не учли: если в преступлении замешаны четверо, кто-то один обязательно даст слабину на допросе и выдаст всех остальных. Я вот о чем подумал, доктор Мэйхью: когда ваш приятель Энстон уезжал отсюда, он забрал движимое имущество? Например, инвентарь из гимнастического зала?

— Продал все, до последнего гвоздя. Ему нужно было выручить как можно больше, а община в такие мелочи не вникала. Знаете, за домом есть что-то вроде сарая, где Энстон держал всякую всячину; я ни капли не удивлюсь, если там найдутся и брусья, и все остальное. Вы что, решили позаниматься гимнастикой? А то я бы предложил сперва пообедать.

— Просто мне вдруг захотелось взглянуть на инвентарь, вот и все. А потом, как вы и предложили, обед.

Гипотеза доктора Мэйхью полностью подтвердилась. Сарай позади дома был доверху завален спортивным хламом. Гимнастический конь всем видом выражал немой упрек за то, что его так долго не забирают с пастбища; еще блестели отполированные юными ладонями брусья; горизонтальная лестница, сложенная втрое, втиснулась под немыслимым утлом, а пол покрывало хитросплетение колец и канатов. Бредон взял наугад один из канатов и вытащил на свет.

— Смотрите, — сказал он, проведя по нему ладонью, — канат разлохмачен по всей длине. Не оттого, что по нему лазали мальчишки — они надевают спортивные тапочки. К тому же видно, что этим потертостям всего день или два. Да, вот как они это сделали; наверное, стоит сказать полиции… Компания останется в убытке, это факт; я, правда, не знаю, на что теперь можно употребить страховку — разве что выстроить мавзолей в память об общине. Нет больше никакой общины, доктор Мэйхью.

— Вы должны его извинить, — произнес доктор Симмондс. — Иногда с ним это бывает. Стыдно признаться, Бредон, но я не вполне поспеваю за ходом ваших мыслей. Как им удалось прикончить Джервисона, если он сидел, закрывшись на ключ, в своем гимнастическом зале? Чтобы уморить человека голодом, нужно или запереть его без еды, или держать силой, не давая до нее добраться.

— Вы ошибаетесь, — возразил Бредон. — Способов сколько угодно. Можно отравить еду и сказать, что она отравлена. Но это не наш случай — я пробовал молоко, которое покойный оставил нетронутым, и, однако, я жив. И потом, человек, изнемогающий от голода, все равно предпочел бы рискнуть. Теоретически можно внушить человеку под гипнозом, что еды рядом нет, а то, что он видит, — вовсе не еда. Но это все теория, а в жизни никто не слыхал, чтобы преступления совершались таким способом. Нет, на момент смерти Джервисона у индусов было надежное алиби.



— Вы хотите сказать, они уморили его где-то еще, а тело принесли сюда уже после?

— Вряд ли. Понимаете, гораздо проще было бы запереть его здесь без еды, а потом принести пищу и создать впечатление, будто покойный сам отказался от нее. Но этот способ, как и ваш, требует, чтобы преступники могли попасть в помещение. Доктор Мэйхью, вы случайно не в курсе, кто первым обнаружил тело? И насколько трудно оказалось проникнуть в здание?

— Дверь была заперта изнутри, а ключ оставлен в замке. Замок пришлось вырезать. Я сам при этом присутствовал. Это, конечно, обязанность полиции, но индусы позвали и меня, как только почувствовали, что дело неладно.

— Вот как? А ведь это очень поучительно. Наглядный пример того, как преступники всегда перебарщивают в таких вещах. Вы или я, случись нашему другу запереться одному и не выходить десять дней, принялись бы кричать в замочную скважину, а потом послали бы за слесарем. А эти господа сразу зовут врача и полицию, словно зная заранее, что понадобятся и тот и другая.

Вот чем опасна уверенность в том, что ты замел все следы.



— Бредон, друг мой, но пока нам остается лишь верить вам на слово, что это убийство. Если вы и правы, то, должен признать, преступникам удалось безупречно скрыть все улики. Хотя я уверен, что здесь классический случай суицида на почве помешательства.

— И вы ошибаетесь. Вы обратили внимание, что у кровати лежали блокнот и карандаш? Но какой сумасшедший не поддался бы желанию нацарапать что-нибудь на первом попавшемся под руку клочке бумаги — особенно если он думал, что ему грозит смерть от голода или от яда? Даже если покойный и вправду производил опыт с голоданием, все равно это странно: он должен был оставить хоть строчку. А то, как белье было свалено в кучу на кровати и разбросано вокруг, — чем вы это объясните? Ни один человек так не встает с постели, сумасшедший он или нет.

— Ну так объясните же поскорее! Я, наверное, тоже лишился ума — а может быть, вы, не знаю: но вот морить себя голодом нам решительно ни к чему. И доктор Мэйхью, между прочим, из-за нас до сих пор не обедал.

— В целом все очень просто. Миллионер подобрал этих шарлатанов где-то в Америке. Они такие же мистики, как мы с вами, — нахватались умных слов, только и всего. Проведали, что у Джервисона водятся деньги, и втерлись к нему в доверие, рассчитывая на поживу. А когда выяснилось, что «пророк» завещал свои деньги общине, осталось только избавиться от него — и все. Индусы провели рекогносцировку и решили в полной мере воспользоваться тем оружием, которое было у них под рукой. Никогда не ищите оружие на стороне: куда полезнее изучить привычки жертвы и обставить убийство, так сказать, в ее собственном вкусе. Все, что требовалось от собратьев Джервисона по общине, — это поощрять его бредовые эксперименты, а потом снабдить банальнейшей снотворной микстурой, заверив, что она обладает магическим действием. Вероятно, они же и посоветовали ему закрыться в гимнастическом зале под тем предлогом, что там ему никто не помешает. Они же настояли и на том, чтобы выкатить кровать на середину комнаты — сказали нашему мистику, что на него непременно должен попасть луч полуденного солнца, или наплели еще какой-нибудь чепухи. Вы хоть раз слыхали, чтобы человеку захотелось поставить кровать посреди комнаты? Для нас естественно ставить ее у стены, хотя почему — я не знаю.

— А что же дальше?

— В ту ночь они ждали, пока не подействует снотворное, — ждали до самого рассвета, когда уже можно было все разглядеть, не боясь быть замеченными кем-нибудь из любопытных соседей. Они связали несколько лестниц в одну, а всего вероятнее, разложили во всю длину горизонтальную лестницу из сарая и вскарабкались на крышу. С собой они взяли канаты — те самые четыре каната, что раньше подвешивались к потолку на железных крюках. Эти крюки и теперь были закреплены на концах канатов;

полагаю, индусам пришлось обвязать их платками, чтобы избежать лишнего шума. Через стекла фонаря им было хорошо видно спящего. Сквозь отверстия для вентиляции каждый из четверых спустил канат и стал орудовать крюком, как якорем; поудив немного, они зацепили эти «якоря» за металлические перильца в изголовье и в ногах кровати. Медленно-медленно, ровно-ровно они начали вытягивать канаты; это выглядело словно мрачная и кощунственная пародия на известную евангельскую сцену. А бедняга Джервисон крепко спал, одурманенный снадобьем; должно быть, во сне ему казалось, что он левитирует и дух его наконец освободился от бренной плоти. В общем-то, к этому дело и шло.

Он крепко спал, а когда проснулся, обнаружил, что висит в воздухе на высоте сорока футов над землей — в собственной кровати. Белья на ней не было — убийцы не могли оставить жертве шанса спуститься вниз. Так он провисел больше недели; если крики его и были слышны снаружи, то достигали лишь слуха четверых безжалостных убийц. Отважный человек, возможно, спрыгнул бы вниз, предпочтя расстаться с жизнью таким путем. Но вы ведь сами сказали, доктор Симмондс, что Джервисон боялся высоты. Он не решился спрыгнуть.

— А если бы решился?

— Он бы погиб — сразу при падении или позже от его последствий. Его нашли бы мертвым, и индусы с серьезным видом сказали бы, что это был неудачный опыт левитации или что-нибудь в этом роде. А так им оставалось только дождаться, когда все будет кончено наверняка, затем снова опустить на канатах кровать, как попало побросать вниз постельное белье, а потом унести канаты и лестницу туда, откуда их взяли. Только на этот раз, что вполне естественно, убийцы не так старательно выравнивали канаты, и кровать опустилась не точно на прежнее место, а дюйма на два в стороне. Ее колесики не попали на линии, прочерченные на полу; это странным образом сразу натолкнуло меня на мысль о том, как все произошло. Кровать, очевидно, поднимали, а станете ли вы поднимать кровать на колесиках, если у вас нет на то особых причин? У этих негодяев они были. Бедняга Джервисон не блистал умом, но мне становится жутко при мысли о том, как он умер, и я сделаю все, что смогу, чтобы отправить этих четверых на виселицу. Будь на то моя воля, я бы не пожалел для них веревки!


Лорд Дансени

Перевод и вступление Валентины Сергеевой



ЭДВАРД Джон Мортон Драке Планкетт, барон Дансени, происходил из богатой аристократической ирландской семьи. Участник двух войн, владелец поместья — и член Академии искусств, охотник — и борец за права животных, чемпион Ирландии по стрельбе из пистолета — и шахматист, однажды сыгравший вничью с Капабланкой, эстет и знаток древних языков, член Королевского литературного общества, президент Авторского общества, лауреат нескольких литературных премий, любивший выдавать себя за прилежного дилетанта… Иными словами — человек незаурядный и многогранный.

Образование он получил в Итоне и Королевском военном училище, в 1903 году женился на Беатрис Чайл Вильер, дочери графа Джерси, в 1906-м у него родился единственный сын Рэндал. Хотя род Дансени всегда вел активную общественную жизнь, политика из Эдварда так и не получилось — вместо этого он, вдохновленный своими друзьями, известными поэтами Уильямом Батлером Йейтсом и Джоном Уильямом Расселом, начал литературную карьеру.



Дансени был плодовитым автором — он писал короткие рассказы, романы, пьесы, стихи, очерки, всего выпустив более 60 книг. В 1905 году он опубликовал за свой счет сборник «Боги Пеганы» и стал одним из основоположников жанра фэнтези; самые известные его рассказы, в том числе в жанре «иронического фэнтези», были написаны в 1905–1916 годах («Книга чудес», 1912). Его перу принадлежат и реалистические произведения, и фантастические романы, и сказки, и киносценарии — и детективы. Надо сказать, что публике писатель-джентльмен, обладавший богатой фантазией и изысканным стилем, полюбился быстрее, чем критикам.

Писательская манера Дансени имеет множество граней — от возвышенной романтики до пародии на свою же раннюю прозу, от увлечения сверхъестественным и необъяснимым до научной фантастики, а черты легкого, «сказочного» повествования присущи даже философским очеркам. В 1919 году, когда на сцене появились новые пьесы Дансени, автор заранее попросил критиков не искать в них чересчур глубокого смысла, уверяя, что они предназначены исключительно для развлечения. Правда, послушались его немногие.

Лорд Дансени скончался в 79 лет в дублинской больнице от аппендицита. На его похоронах читали «Пересекая черту» Теннисона — и говорят, в эту минуту в небе показалась стая перелетных птиц…


В ЭТОЙ антологии представлен самый известный детективный рассказ лорда Дансени, написанный в жанре «страшной истории»; за голосом простодушного рассказчика проступает усмешка ироничного автора. Если и есть у этих двоих что-то общее — так это любовь к шахматам; ведь всякая хорошая детективная история похожа на замысловатую шахматную задачу.

© В. Сергеева, перевод на русский язык и вступление, 2011



ЛОРД ДАНСЕНИ
Две бутылки приправы

Зовут меня Смизерс. Я, что называется, человек маленький, и занятие у меня не бог весть какое. Я продаю «Нам-намо» — приправу для мяса и маринадов, всемирно известную приправу, нужно сказать. Она действительно хороша, в ней нет вредных кислот, она не влияет на сердце, поэтому ее несложно продавать. Иначе я бы не получил эту работу. Надеюсь, однажды мне поручат то, что продавать сложнее — потому что, разумеется, чем труднее толкать товар, тем больше платят коммивояжеру. Сейчас я всего лишь свожу концы с концами, никаких излишеств — но зато живу в дорогой квартире. С этого-то и начинается моя история. Это не такая история, которую вы ждете от маленького человека, однако ж никто другой вам ее не расскажет. А те, кто мог бы рассказать, предпочтут любой ценой замять это дело. Итак, когда я получил место, то стал подыскивать комнату в Лондоне. Я хотел жить в Лондоне, чтоб удобно было ездить, а потому пришел в некий квартал, очень мрачный, нашел домовладельца и объяснил, что хочу снять квартиру. По-ихнему, квартира — это спальня и чуланчик. Но хозяин показывал комнаты другому, и это был настоящий джентльмен, даже более того, поэтому он почти не обратил на меня внимания — домовладелец, я имею в виду. Я какое-то время поспевал позади, рассматривая комнаты и дожидаясь, когда мне покажут жилье, которое я смогу себе позволить. Мы зашли в очень милую квартирку, где были гостиная, спальня, ванная и небольшой закуток, который хозяин называл холлом. Там-то я и познакомился с Линли — так звали джентльмена, которого водили по дому.

— Дороговато, — сказал он.

Домовладелец отвернулся к окну и начал ковыряться в зубах. Как много можно выразить таким простым способом. Он имел в виду, что квартир у него сотни, а желающих — тысячи, поэтому ему все равно, кто останется тут, а кто пойдет искать дальше. Невозможно было понять его иначе. Хотя он не произнес ни слова, только смотрел в окно и ковырялся в зубах.

Тогда я осмелился обратиться к мистеру Линли и сказал:

— Может быть, сэр, я заплачу половину и мы снимем квартиру на двоих? Путаться под ногами я не стану, работаю целый день, соглашусь на все, что вы скажете, и, честное слово, мешаться буду не больше, чем кошка.

Наверное, вас удивил мой поступок — и еще более вы удивитесь, когда узнаете, что он согласился; то есть, по крайней мере, вы удивились бы, если бы знали меня, маленького человека, занятого своим маленьким делом.

И все-таки я немедленно понял, что Линли расположен ко мне больше, чем к человеку у окна.

— Но здесь только одна спальня, — сказал он.

— Я запросто могу стелить себе в этой комнатке, — ответил я.

— В холле, — поправил хозяин, отворачиваясь от окна, но по-прежнему с зубочисткой во рту.

— Я буду убирать постель и прятать ее в чулан к любому часу, который вы назначите, — сказал я.

Он задумался; а тот, другой, у окна, все смотрел на Лондон. Наконец, представьте себе, мистер Линли согласился.

— Это ваш приятель? — спросил хозяин.

— Да, — ответил мистер Линли. Так мило с его стороны.

Я скажу вам, зачем я это сделал. По карману мне такая квартира? Конечно нет. Но я слышал, как Линли говорит хозяину, что он только что из Оксфорда и хочет несколько месяцев провести в Лондоне. Выяснилось, что он хочет найти спокойное местечко и немного передохнуть, пока не найдет себе дело — или пока деньги не кончатся. Вот я и подумал: ведь что такое оксфордские манеры в торговле? Да это же просто золотое дно. Если бы я мог усвоить хотя бы четвертую долю манер мистера Линли, то и продавать смог бы вдвое больше, а это значит — вскорости мне поручили бы товар, который труднее толкать, и, возможно, утроили бы жалованье. Ей-богу, оно того стоит. Образования полупишь на четверть — а окупится это вдвойне, если действовать с умом. Вовсе не обязательно цитировать «Божественную комедию» целиком, чтобы доказать, что ты читал Мильтона, — и полстрочки хватит.

Но вернемся к моей истории. Наверное, вы и представить не можете, что маленький человек вроде меня заставит вас содрогнуться от ужаса.

Я позабыл про оксфордские манеры, как только мы поселились в одной квартире. Позабыл про них из чистого восхищения этим человеком. Его ум был как птица, как тело акробата, с таким умом и образования не нужно. Вы бы и не задумались, образован он или нет: мысли в нем буквально кипели, причем такие, какие бы вам и в голову не пришли. А еще — если какие-нибудь идеи витали вокруг, Линли немедленно их подхватывал. То и дело он угадывал то, что я собирался сказать. Не телепатия — скорее интуиция. Я тогда пытался научиться игре в шахматы, чтобы не думать о «Нам-намо» по вечерам, когда приходишь с работы. Правда, шахматные задачи мне не давались. А Линли подойдет, взглянет и скажет: «Может, пойти вот этой фигурой?» Я спрашивал: «Но куда?», и он отвечал:

«На одну из этих трех клеток». — «Но там ее съедят», — возражал я. Фигура, между прочим, была ферзем. «Все равно без толку стоит; надо им пожертвовать». И знаете, Линли всегда оказывался прав. Иначе говоря, он знал, что думают другие. Вот какой он был.

Так мы и жили, пока не случилось это жуткое убийство в Андже. Помните эту историю? Некто Стиджер поселился с девушкой в бунгало в Нортдаунсе — с этого все и началось.



У девушки было двести фунтов, и он заполучил все до последнего пенса, а она исчезла, и Скотленд-Ярд не мог ее разыскать.

Помнится, в газетах писали, что Стиджер купил две бутылки «Нам-намо» — азерторпская полиция разузнала все, кроме того, что он сделал с девушкой, — потому-то я и обратил внимание на это дело, в противном случае я бы в жизни о нем не задумался и не заговорил с Линли. «Нам-намо» не выходила у меня из ума, ведь каждый день я только и продавал эту приправу, вот я и не забывал об этом происшествии. Однажды я сказал Линли:

— Просто удивительно, что вы, с вашим-то умением щелкать шахматные задачки и рассуждать о том о сем, не взялись за азерторпскую тайну. Это, считай, та же шахматная задача.

— В десяти убийствах меньше тайны, чем в одной шахматной партии, — ответил тот.

— Однако ж Скотленд-Ярд бессилен, — заметил я.

— Правда?

— Разбит наголову.

— Да, удивительно, — сказал он, а потом, почти немедленно, спросил: — И каковы факты?

Мы сидели за ужином, и я пересказал ему то, что прочел в газетах. Девушка была хорошенькая миниатюрная блондинка по имени Нэнси Элс, с капиталом в двести фунтов, они со Стиджером пять дней прожили в бунгало. Потом он провел там еще две недели один, а девушку в живых больше не видели. Стиджер сначала сказал, что она отправилась в Южную Америку, а потом — что ни в какую не в Америку, а в Южную Африку. На ее банковском счете не осталось ни пенса, а у Стиджера как раз примерно в это время появилось по меньшей мере сто пятьдесят фунтов. Потом выяснилось, что Стиджер вегетарианец, он покупал еду только у зеленщика, потому деревенский констебль его и заподозрил — вегетарианцы были ему в диковинку. Он следил за Стиджером, и правильно делал: впоследствии он смог рассказать в Скотленд-Ярде буквально все о своем подопечном — разумеется, за исключением одной детали. В конце концов констебль отправился в Азерторп, за пять или шесть миль, и заявил в полицию: оттуда приехали и также заинтересовались этим делом. Полицейские были уверены в одном: Стиджер не выходил за калитку со дня исчезновения девушки. Чем дольше за ним следили, тем сильнее подозревали — так всегда бывает, когда за кем-нибудь наблюдаешь, поэтому вскоре полиция начала следить за каждым его шагом, но все-таки, не будь Стиджер вегетарианцем, они бы в жизни его не заподозрили, и тогда улик было бы недостаточно даже для Линли. Да их и так было немного, не считая ста пятидесяти фунтов, которые как с неба свалились, причем это выяснили даже не в Азерторпе, а в Скотленд-Ярде. Зато деревенский констебль первым заговорил про деревья, и Скотленд-Ярд совсем зашел в тупик; это поначалу озадачило Линли и, разумеется, меня. В маленьком садике при бунгало росли десять лиственниц, и Стиджер, прежде чем там поселиться, договорился с хозяином, чтобы ему разрешили распорядиться этими деревьями как вздумается. И вот, вскорости после того, как исчезла малютка Нэнси, он стал рубить лиственницы. Он рубил их трижды в день в течение недели, а потом разрубил стволы на поленья фута по два и сложил аккуратными горками. Поработал на славу. И зачем? По одной из версий это был предлог для покупки топора. А по-моему, многовато работы для предлога — Стиджер трудился две недели. Ведь Нэнси была такая крошка, что он мог бы и без топора обойтись. По другой версии — ему были нужны дрова, чтобы избавиться от трупа. Но он не жег поленья. Они так и остались лежать аккуратными кучками, вот в чем загвоздка.

Все это я изложил Линли. Да, а еще Стиджер купил большой мясницкий нож. Занятно, все убийцы так поступают. Конечно, ничего странного тут нет: если режешь женщину, то без ножа не обойтись. Были в их теории и свои недочеты: Стиджер не сжег труп; хотя он частенько разводил огонь в маленькой плите, но пользовался ею исключительно для готовки. Они ловко до этого докопались, деревенский констебль и полицейские из Азерторпа. Вокруг бунгало были небольшие рощицы — «купы», как говорят в этих краях, то есть местные их так называют: полицейские незаметно могли вскарабкаться на подходящее дерево и учуять дым, откуда бы ни подул ветер. Они частенько это проделывали, но ни разу не пахло горелым мясом, только обычной едой. Ловкий ход со стороны полиции, хотя, разумеется, это не привело Стиджера на виселицу. Потом приехали люди из Скотленд-Ярда и обнаружили еще один факт, вернее отсутствие факта — впрочем, круг поисков это все-таки сузило. Землю под домом и в саду никто не трогал, а за пределы бунгало Стиджер не выходил с тех пор, как Нэнси пропала. Ах да — кроме ножа он купил большой напильник. Но костей им явно не пилили, а ножом никого не резали. Разумеется, он вымыл то и другое. Я так и сказал Линли.

Прежде чем рассказывать дальше, должен вас предупредить: я человек маленький, и вы, наверное, не ожидаете от меня никаких ужасов. Но я предупреждаю: Стиджер — убийца, ну или, во всяком случае, кто-то ведь убил Нэнси — девушка исчезла, заметьте, хорошенькая девушка, и преступник может зайти дальше, чем вам бы того хотелось. Если уж человек оказался способен на такое, если вперед его гонит длинная тень виселицы — трудно сказать, до чего он дойдет. Читать детективные истории — милое дело, когда посиживаешь вечером у камина, но настоящее убийство — неприятная штука: когда преступник отчаянно пытается замести следы, он становится далеко не так мил, как раньше. Пожалуйста, не забывайте об этом. Я вас предупредил.

Так вот, я спрашиваю Линли:

— И что вы об этом думаете?

— Канализация? — предположил он.

— Нет, — сказал я. — Промахнулись. Люди из Скотленд-Ярда уже там посмотрели. А до них — азерторпская полиция. Они проверили трубу, которая выходит в выгребную яму за садом, и ничего не нашли — то есть ничего такого, чего там не должно быть.

Он предложил еще несколько версий, но Скотленд-Ярд уже до всего этого додумался раньше. Тут-то и зарыта собака, простите за выражение. Все думают, что человек, который принялся за расследование, берет лупу, первым делом отправляется на место преступления, измеряет следы и находит нож, который проглядела полиция. Но Линли даже и не думал ехать в Андж, и лупы у него не было — по крайней мере, я не видел, — да и Скотленд-Ярд каждый раз оказывался не глупей.



На самом деле улик было столько, что в них не могли разобраться. Одни улики указывали на то, что Стид-жер убил бедняжку; другие гласили, что он не избавился от трупа, а все-таки тела в бунгало не нашли. Нэнси не было ни в Южной Америке, ни в Южной Африке. И не забывайте про огромное количество дров — улику, которая, так сказать, ухмылялась всем в лицо, но вела в тупик. Нет, больше улик нам было не нужно, поэтому Линли и не поехал на место преступления. Проблема состояла в том, как разобраться с уже имеющимися фактами. Я совершенно запутался, Скотленд-Ярд — тоже; Линли также дальше не продвинулся, и все это время тайна не давала мне покоя. Если бы не пустяк, застрявший у меня в голове, и не фраза, которую я ненароком сказал Линли, эта тайна могла бы повторить судьбу всех неразгаданных секретов — кануть во мрак, стать темным пятном в истории.

Итак, поначалу Линли не особенно интересовался убийством, но я был абсолютно уверен, что он сможет разгадать загадку, а потому упорно внушал ему эту идею.

— Вы ведь решаете шахматные задачки, — сказал я.

— Они в десять раз труднее, — упрямо ответил он.

— Почему бы вам не раскрыть это дело? — спросил я.

— Поезжайте и взгляните на доску, — попросил Линли. Такая у него была манера выражаться. Мы прожили в одной квартире две недели, и я вполне изучил его привычки. Он имел в виду — почему бы мне не съездить в Андж. Конечно, спросите вы, отчего он не поехал сам, но если бы Линли только и делал, что разъезжал, когда б ему было думать, в то время как дома, в кресле, у камина, его ум мог путешествовать на любые расстояния. Поэтому на следующий день я сел на поезд и поехал в Андж. Передо мной вздымались холмы Нортдаунса — просто песня, скажу я вам. Я спросил у носильщика дорогу.

— Идите по этой тропинке, — ответил он, — и поверните направо, когда дойдете до старого тиса, большое такое дерево, непременно его заметите, а потом… — И он описал мне дорогу, чтобы я не сбился с пути. Там все жители такие, очень любезные и услужливые. Я застал Андж, так сказать, в зените славы, это название было у всех на слуху: туда можно было отправить письмо, не указывая графство и почтовый индекс, и все благодаря этому бунгало. Но если вы попытаетесь разыскать Андж теперь… впрочем, местные ковали железо, пока горячо.

Итак, я увидел холм, он возносился ввысь, к солнцу, точно песня. Наверное, вам неохота читать про весну, птиц, цветенье мая и закат багряный, который окрашивает все вокруг на склоне дня, и так далее, но все-таки я подумал: «Отличное место, чтобы привезти сюда девушку». Потом я вспомнил, что здесь Стиджер ее и убил — я, конечно, человек маленький, как вы знаете, но когда я представил, как Нэнси гуляла на холме, среди цветов, то сказал себе: «Чудно же будет, если именно я в конце концов приведу этого человека на виселицу — если действительно он убийца». Я быстро нашел дорогу к бунгало и начал бродить вокруг, заглядывая через забор в сад. Я ничего такого не нашел — то есть ничего, что не нашла бы полиция, но прямо передо мной громоздилась целая гора дров, которая покоя мне не давала.

Я много думал, облокотившись на забор, вдыхал аромат мая и глядел на поленницу и на аккуратное маленькое бунгало в дальнем углу сада. Мне приходило в голову множество мыслей, ияостановилсянасамойлучшей: если я предоставлю рассуждать Линли, с его оксфордским образованием, а сам изложу ему голые факты, как и было велено, то я принесу куда больше пользы, чем если начну думать самостоятельно. Я позабыл сказать вам, что с утра зашел в Скотленд-Ярд. Впрочем, я от них мало что узнал. Детективы спросили, что мне нужно. Поскольку у меня не было ответа наготове, сказали они весьма немногое. Но в Андже все было иначе, жители старались мне услужить — как я уже сказал, они находились в зените славы. Констебль впустил меня в дом, наказав лишь ничего не трогать, и позволил взглянуть на сад из окна. Я увидел пни десяти лиственниц и подметил одну вещь, которая, по словам Линли, делает честь моей наблюдательности, — особой пользы делу от этого не вышло, но я в любом случае старался изо всех сил. Я заметил, что все лиственницы срублены кое-как, и сделал вывод, что Стиджер — неопытный лесоруб. Констебль сказал, что это называется дедукция. Потом я добавил, что у Стиджера был тупой топор. Констебль, ей-богу, задумался, хотя на сей раз и не сказал, что я прав.

Я говорил уже, что Стиджер не выходил из дому, разве что нарубить дров, с тех самых пор, как исчезла Нэнси? Кажется, говорил. Это действительно было так. Полисмены наблюдали за ним днем и ночью, посменно, и мой констебль это подтвердил. Круг поисков изрядно сузился. Обидно было лишь, что первыми это выяснили заурядные полисмены, а не Линли: я не сомневался, что он бы справился. Тогда история была бы интереснее. Полиция в жизни бы ни до чего не докопалась, если бы не известие о том, что Стиджер — вегетарианец, который покупает продукты исключительно у зеленщика. Не удивлюсь, если слух об этом пустил обиженный мясник. Просто диву даешься, какие мелочи порой могут выдать человека с головой. Будь как все — вот мой девиз. Но, кажется, я слегка отклонился от темы. Может, мне так и следовало бы поступить, окончательно забыв, о чем речь, однако ж надо закончить. Итак, я собрал все возможные сведения — наверное, надо назвать их уликами, раз уж рассказываешь детективную историю, пусть даже ни одна из них ни к чему не привела. Например, я выяснил, что именно Стиджер покупал в деревне, я даже узнал, какую соль он предпочитал — простую, без фосфатов, которые часто добавляют в соль для очистки. Еще он брал лед у рыбника и, как уже было сказано, покупал прорву овощей в зеленной лавке «Мерджин и сыновья».

Я поговорил обо всем этом с констеблем — его фамилия была Слаггер. Я поинтересовался, отчего он не вошел и не обыскал бунгало, как только девушка пропала.

— Так нельзя, — ответил он. — И потом, мы не сразу заподозрили насчет девушки. Мы только подумали, что он какой-то странный, потому что вегетарианец и все такое. Он здесь прожил две недели после того, как ее видели в последний раз. Тогда мы тихонько проскользнули в дом. Ордера у нас не было: о девушке никто не справлялся.

— И что вы нашли в доме? — спросил я.

— Большой напильник, — ответил Слаггер, — нож и топор, которым он, должно быть, порубил ее на части.

— Но он купил топор для того, чтобы рубить деревья, — напомнил я.

— Ну да, — ворчливо отозвался Слаггер.

— А зачем он их рубил?

— У моего начальства разные соображения на этот счет, — сказал он, — только оно ими не делится с кем попало.

Иными словами, поленья завели их в тупик.

— Так все-таки он разрубил девушку? — спросил я.

— Он сказал, что она уехала в Южную Америку, — ответил Слаггер. Очень честно с его стороны.

Не помню, что еще он мне рассказал. Слаггер, впрочем, добавил, что вся посуда в доме была вымыта и аккуратно сложена.

Со всем этим я вернулся к Линли поездом, который отходил на закате. Хотелось бы мне описать тихий летний вечер, который озарял своим светом мрачное бунгало, как бы благословляя его, но вам-то хочется узнать про убийство. Итак, я все рассказал Линли, хотя, по-моему, и пересказывать-то было нечего. Дело в том, что стоило мне о чем-нибудь позабыть, как он это замечал и вытаскивал из меня все подробности.

— Трудно угадать, что именно может оказаться важной уликой, — сказал он. — Кнопка, выметенная горничной, может отправить человека на виселицу.

Все это хорошо, но нужно быть последовательным, даже если ты обучался в Итоне и Харроу: каждый раз, когда я упоминал свою приправу, которая так или иначе положила начало этой истории (ведь Линли даже не узнал бы об этом, если бы не я), он замечал, что это ерунда и что нужно придерживаться главного. Разумеется, я говорил про «Нам-намо», потому что в тот день продал в Андже почти пятьдесят бутылок. Убийство подогревает воображение, и Стиджеровы две бутылки предоставили мне возможность, которую грех было упускать, но, разумеется, Линли-то было все равно.

Нельзя прочесть чужие мысли, нельзя влезть в чужую голову, поэтому все самые увлекательные вещи на свете невозможно пересказать. Но вот что, на мой взгляд, случилось с Линли тем вечером, когда мы с ним разговаривали (перед ужином, и во время еды, и потом, когда мы с ним курили у камина): он встретил преграду, которую не мог преодолеть. Дело было не в том, как узнать, куда Стиджер подевал труп, а в том, зачем он рубил дрова-каждый день в течение двух недель и даже, как выяснилось, заплатил хозяину двадцать пять фунтов за позволение срубить лиственницы. Это-то и поставило Линли в тупик. Что касается того, как Стиджер мог избавиться от трупа, то полиция отвергла все возможности и способы. Вы говорите: Стиджер его закопал, — полиция утверждает, что земля нетронута; вы говорите: Стиджер вынес его из дому, — полиция говорит, что он не покидал бунгало: вы говорите: Стиджер его сжег, — полисмены заявляют, что никто не слышал запаха горелого мяса, когда дым шел низом (а когда он шел верхом, они лезли на деревья, чтобы проверить). Я восхищался Линли; не нужно образование, чтобы оценить такой умище. Я не сомневался, что он способен разрешить эту загадку. Но когда я понял, что полицейские опережают его, а не наоборот, мне стало очень обидно.

Линли несколько раз спросил, бывал ли кто-нибудь в доме, выносил ли что-нибудь оттуда, но зацепиться было не за что. Затем, кажется, я намекнул, что так ничего не выйдет, а может, снова заговорил о «Нам-намо», только Линли довольно резко меня перебил.

— А что бы вы сделали, Смизерс? — спросил он. — Что бы вы сделали на его месте?

— Если бы я убил бедняжку Нэнси Элс? — уточнил я.

— Да.

— Даже представить не могу, чтоб я совершил такое, — ответил я.

Он вздохнул, как будто разочаровался во мне.

— Плохой из меня детектив, — сказал я.

Линли покачал головой. Потом он почти целый час задумчиво смотрел на огонь и наконец снова покачал головой. Тогда мы оба отправились спать.

Следующий день я запомню на всю жизнь. До вечера я, как обычно, продавал «Нам-намо», а в девять мы сели ужинать. В этих квартирах негде готовить, поэтому мы ели ужин холодным. Линли начал с салата. Я помню каждую мелочь. Я все еще гордился тем, как успешно действовал в Андже — ей-богу, только дурак не сумел бы толкнуть там эту приправу, а я сбыл почти пятьдесят бутылок (сорок восемь, если точно) — немало для крошечной деревни, что бы там ни стряслось. Поэтому я снова заговорил о «Нам-намо», а потом вдруг вспомнил, что Линли это неинтересно, и замолк. Знаете, что он тогда сделал? — это было очень любезно с его стороны. Линли, должно быть, понял, отчего я замолчал; тогда он протянул руку и сказал:

— Не дадите ли мне этой вашей «Нам-намо» к салату?

Я был так тронут, что уже почти отдал ему бутылку. Но «Нам-намо» не едят с салатом. Это приправа для мясных блюд и маринадов, так и на ярлычке написано.

Я сказал:

— Только для мясных блюд и маринадов.

Понятия не имею, что это за маринады, в жизни их не пробовал.

Я никогда не видел, чтобы у человека так менялось лицо.

Целую минуту Линли сидел неподвижно. Ничего особенного в нем не было, разве что вот это выражение. Как будто он увидел то, чего раньше никогда не видел. То, чего, по его мнению, не бывает.

Потом он произнес изменившимся голосом — более низким, мягким и тихим:

— С овощами ее не едят?

— Нет, — ответил я.

И тогда Линли как будто всхлипнул. Я бы даже и не подумал, что он способен на такие переживания. Конечно, я не понял, в чем дело, но вообще-то я думал, что все сантименты из образованных людей вроде Линли вышибают еще в Итоне и Харроу. Слез в его глазах я не видел, но он явно страдал.

А потом он заговорил, делая большие паузы между словами:

— Но, полагаю, человек может по ошибке попробовать «Нам-намо» с овощами.

— Только раз, — возразил я. А что еще я мог сказать?

Линли повторил мои слова, как будто я провозгласил конец света; он произнес их с особым зловещим ударением, так что они преисполнились какого-то жуткого смысла, и покачал головой. Потом Линли замолчал.

— В чем дело? — спросил я.

— Смизерс… — сказал он.

— Что?

— Послушайте, Смизерс. Позвоните анджскому бакалейщику и спросите у него вот что…

— Что?

— Правильно ли я предполагаю, что Стиджер купил две бутылки приправы сразу, а не с промежутком в несколько дней.

Я подождал, надеясь услышать что-нибудь еще, а потом побежал к телефону. Это заняло некоторое время, и то лишь при содействии полиции, поскольку был десятый час. Стиджер купил бутылки с промежутком в шесть дней; я вернулся и сообщил это Линли. Он с надеждой взглянул на меня, когда я вошел. Судя по всему, я принес ему плохую весть.

Принимать вещи так близко к сердцу вредно для здоровья, поэтому я сказал, не дождавшись ответа:

— Вам бы хорошую порцию бренди да пораньше лечь.

Он ответил:

— Нет. Я должен повидаться с кем-нибудь из Скотленд-Ярда. Позвоните им и вызовите немедленно.

— Сомневаюсь, что инспектор нанесет нам визит в такое время, — сказал я.

Пгаза у Линли зажглись.

— Тогда скажите им, — произнес он, — что они никогда не найдут Нэнси Элс. Попросите кого-нибудь приехать сюда, и я объясню почему…

Тут он добавил, видимо специально для меня:

— И пусть следят за Стиджером, однажды его поймают на чем-нибудь еще.

И, представляете, к нам приехал инспектор Алтон, собственной персоной. Пока мы его ждали, я попытался поговорить с Линли. Отчасти из любопытства, конечно. А еще мне не хотелось оставлять его в задумчивости у камина, наедине с собственными мыслями. Я попытался разузнать, в чем же дело. Но он не ответил. Сказал лишь: «Убийство — это ужасно. И еще хуже, когда преступник заметает следы».

Линли так ничего мне и не рассказал.

— Есть вещи, которые весьма неприятно слушать, — заявил он. И не ошибся. Хотел бы я никогда этого не слышать. На самом деле я и не слышал. Я догадался обо всем по последним словам Линли, обращенным к инспектору Алтону, — единственным, которые до меня донеслись. На этом бы и поставить точку в моей истории, чтобы вы ни о чем не догадались, даже если вы считаете себя любителями детективов. Потому что, полагаю, вы предпочли бы детектив с романтическим сюжетом, а не историю о настоящем подлом убийстве. В общем, дело ваше.

Прибыл инспектор Алтон, Линли молча пожал ему руку и предложил пройти в комнату; они вошли и принялись беседовать вполголоса, так что я ничего не слышал. Надо сказать, этот инспектор был довольно добродушный тип.

Потом они вышли, в тишине миновали гостиную и направились в «холл»; там-то я и услышал те несколько слов, которыми они обменялись. Инспектор первым нарушил молчание:

— Но зачем же он рубил деревья?

— Исключительно затем, чтобы нагулять аппетит, — ответил Линли.



Лоэль Йэо

Перевод и вступление Андрея Азова


РАССКАЗ «Дознание» входил в состав нескольких британских антологий детективного рассказа, и всякий раз их составители признавали свое бессилие разыскать сведения об авторе — человеке со странным, мелодичным, почти эльфийским именем Лоэль Йео. «Похоже, никто не знает, что это за Йео, — недавно подытожил английский писатель и исследователь Мартин Эдвардс. — Зато рассказ чудо как хорош!» Поэтому у нашей книги есть все шансы стать первой антологией детективных рассказов, раскрывающей тайну автора. Он нашелся неожиданно — как похищенное письмо в рассказе Эдгара По, лежавшее на самом видном месте. Просто поклонникам детектива не пришло в голову искать Йео под крышей одного из самых популярных писателей того времени — Пелема Гренвилла Вудхауза. Сам Вудхауз не раз говаривал, что хотел бы написать детектив, да у него никак не выходит. Зато вышло у одного из его ближайших родственников. Дело в том, что Лоэль Йео — его падчерица, Леонора Вудхауз.



Леонора родилась в 1904 году в Ноттингеме, откуда родители, Этель и Леонард Роули, вскоре увезли ее в Индию. Когда ей было пять лет, Леонард, напившись сырой воды, заразился кишечной инфекцией и умер. Этель с дочкой вернулись в Англию. В 1914 году Этель отправилась в Нью-Йорк и познакомилась с Вудхаузом; не прошло и двух месяцев, как они поженились.

Леоноре было девять лет, когда она встретилась с Вудхаузом; он удочерил ее и дал ей свою фамилию. Постепенно она столько переняла от него — да и он от нее, — что не верилось, что она ему не родная дочь. «Ангел мой», — обращался он к ней в письмах (используя прозвище, которое она получила в школе, где подруги переиначили ее имя сначала в Нору, потом в Снору, а потом и в Снорки). Она была прототипом ряда его героинь, в частности Флик Шеридан из романа «Билл-завоеватель» (1924), в которой, как считал Вудхауз, он добился наибольшего сходства с Леонорой. Как и сам Вудхауз, Леонора превыше всего ценила юмор. Те, кто ее знал, говорили, что она была невероятно обаятельна. Этим обаянием насквозь проникнута и ее проза.

Она взялась за перо где-то в конце двадцатых, а в 1931 году Вудхауз уже писал своему другу Денису Макейлу, что его дорогая дочурка «и правда здорово пишет и сейчас, слава богу, не на шутку этим увлеклась. У нее это выходит страшно обаятельно, и если она будет продолжать в том же духе, успех ей обеспечен». Опасаясь, как бы не оказаться в тени громкого имени отчима, и желая узнать истинную цену своему творчеству, Леонора стала прибегать к псевдонимам и прочим уловкам. «Она написала рассказ и отправила его в журнал „Америкэн“, не подписавшись, — делился Вудхауз с Макейлом, — чтобы мое сотрудничество в „Америкэне“ никак не повлияло на решение редакторов, — так вот, все четыре редактора дали восторженные отзывы, заплатили за рассказ 300 долларов и просят еще, да побольше…»

Письма Вудхауза проливают свет и на «творческую лабораторию» Леоноры. «Я очень рад, что тебе понравился рассказ Снорки, — пишет он тому же Макейлу в 1932 году, и дата письма позволяет предполагать, что речь идет о „Дознании“. — По-моему, он великолепен. До чего обидно, что она пишет с таким трудом! Кстати, ты никогда не видел ее черновиков? Выглядит это так: Снорки забирается в кровать со стопкой тонюсенькой бумаги и одним из тех карандашей, которые почти не оставляют следа, и где-то четыре часа пишет одну страницу. На следующий день она пишет еще страницу, половину обводит в круг и ставит на первой странице какую-то закорючку, чтобы показать, откуда это читать. Предполагается, что, прочтя обведенное, нужно вернуться к первой странице, прочесть ее до конца и перейти к остатку второй, вставляя при этом кусочек из четвертой. И все это ее жуткими каракулями. Зато получается хорошо. Пожалуйста, повлияй на нее, чтобы она не бросала писать…»

Однако надеждам Вудхауза не суждено было сбыться: литературный труд остался для Леоноры лишь временным увлечением. Зимой 1932 года она вышла замуж за Питера Казалета, друга семьи Вудхаузов, богатого наследника и страстного любителя конного спорта. Через два года у нее родилась дочь Шеран, еще через два — сын Эдвард. После рождения второго ребенка она мечтала о третьем, в мае 1944 года легла на легкую операцию в лондонскую больницу и там скоропостижно скончалась от неожиданных осложнений. Ей едва исполнилось сорок.

© А. Азов, перевод на русский язык и вступление. 2011



ЛОЭЛЬ ЙЕО
Дознание

Странная штука память.

В моей голове хранится уйма ненужных сведений. Например, сколько человек потребуется уложить цепочкой одного за другим, чтобы опоясать Землю, — ровно двадцать три миллиона пятьсот сорок девять тысяч сто пятнадцать. Или сколько в акре квадратных ярдов — четыре тысячи восемьсот сорок. Подобных мелочей я никогда не забываю. Зато в те редкие дни, когда мне удается выбраться в Лондон (а сельскому врачу, сами понимаете, не до разъездов по столицам), я постоянно оставляю дома список нужных покупок и только на обратном пути, когда поезд трогается со станции, вспоминаю, какие инструменты я собирался купить.

Так и на этот раз. Я едва успел вскочить в уже двинувшийся экспресс Лондон-Стентон и угодил прямо кому-то на колени. Пробормотал извинения — они были приняты. Колени принадлежали опрятному неприметному пожилому мужчине, которого — я был уверен — я уже где-то видел, но, хотя я твердо знал, что рис, перец и саго составляют основные статьи экспорта Северного Борнео, я никак не мог припомнить, где мы встречались.

Одинаковый образ жизни равняет людей. Одинаковая работа, одинаковый пригород, одинаковые газеты — и через тридцать лет лица тоже становятся одинаковые. Остренькие и слегка анемичные. Глаза блеклоголубые, цвета застиранного белья. Круглый год неизменный плащ и вечерняя газета.


Стоял холодный, туманный, типично январский вечер, прихотью английского климата заброшенный в середину октября; стекла вагона запотели, и я откинулся на спинку сиденья, переводя дух и силясь вспомнить, где же я встречал своего соседа по купе. Он сидел прямо, на самом краю дивана, и высокий белый воротник подпирал его поднятый подбородок.

Вдруг он кашлянул — такое нервное покашливание, совершенно бесполезное для горла, — и тогда я вспомнил, где его видел. Два года назад, на коронерском дознании в усадьбе под названием Аббатство Лэнгли.

Так часто бывает: в ответственные минуты примечаешь всякие мелочи. Мне вспомнилась тень от вязов вдоль лужайки за окном гостиной, крики грачей, поскрипывание ботинок констебля и сухое покашливание адвокатского клерка, коротко и ясно дающего свои малозначительные, но положенные по закону свидетельские показания…

Единственное, чем Лэнгли напоминает аббатство, — это витражное окно в ванной комнате; в остальном же это типичный георгианский особняк, приземистый и массивный. Вокруг — чудесные сады и парк. Я, можно сказать, вырос там вместе с братьями Невиллами и знал это место как свои пять пальцев. Когда в семнадцатом году оба брата погибли, их отец, сэр Гай Невилл, продал свое имение со всем, что в нем было, Джону Гентишу.

Удивительно, как характер владельца отражается на усадьбе. При Невиллах Аббатство Лэнгли славилось гостеприимством. Ворота в парк и двери в дом никогда не запирались, и ветер играл кисейными занавесками в распахнутых окнах. В парке устраивали праздничные гулянья, куда сходились жители окрестных деревень. Усадьба была частью общей жизни, предметом постоянных толков.

С появлением Джона Гентиша все переменилось. По его просьбе сэр Гай дал знать всем в округе, что новые жильцы предпочитают уединение и надеются, что соседи не станут утруждать себя визитами. Парковые ворота закрыли на засов и больше не открывали. Кисейные занавески безжизненно повисли за плотно закрытыми окнами. Дом помрачнел и посуровел. Единственными, кто еще утруждал себя визитами, были почтальон и торговцы. И постепенно Аббатство Лэнгли исчезло из деревенских хроник и из пересудов соседей.

Я же при Невиллах настолько сроднился с Лэнгли, что все десять лет, пока его ворота были для меня закрыты, неизменно отводил от них взгляд, проезжая мимо усадьбы в Мэдденли лечить варикозные вены мисс Тонтон и выписывать рецепты молодому Вилли Твингеру, — так отводят взгляд от старой больной собаки, когда-то дружелюбной, а теперь сварливой и злой. Но четыре года назад я нашел у себя в приемной записку с просьбой немедленно приехать в Лэнгли.

С тех пор я стал бывать там часто, не реже трех раз в неделю. Внутри, вероятно из-за безразличия хозяев, дом остался почти в точности таким же, как был при Невиллах. Длинный холл тянулся через весь дом, так что от парадного входа были видны французские окна, выходящие на лужайку.

Отполированные полы блестели как будто сильнее, а ламп поубавилось. Мебель была неказистая, но прочная, в основном викторианская. Два длинных стола, дубовый комод, несколько жестких стульев и бирманский гонг. На стенах — оленьи рога, литографии, изображающие ранних христианских мучеников (среди которых святой Себастьян, утыканный стрелами, как булавками, смотрел особенным бодрячком), чучело двадцатифунтовой форели, пойманной сэром Гаем в Шотландии, и недурной гобелен.

Комнату, когда-то служившую леди Невилл для утренних приемов, старик Гентиш разделил на две, превратив одну часть в спальню, а другую в ванную. Соседняя комната, которую я знал как гостиную, стала прекрасной библиотекой. Обе комнаты — и спальня и библиотека — были просторными, с высокими потолками и французскими окнами, ведущими на лужайку. Здесь Гентиш и проводил почти все свое время.

Гентиш доверял мне как врачу, но не любил как человека. Он вообще никого не любил — это был самый мерзкий и злобный старикашка, какого я только встречал. Едва ли не единственное мое удовольствие от общения с ним состояло в том, чтобы побольнее вогнать шприц ему в руку. Он быстро распугал всех лондонских сиделок, и пришлось мне заманивать на свободную должность мисс Мэви из Мэдденли. До этого она пятнадцать лет ухаживала за своей больной матерью, которая даже старому Гентишу дала бы сто очков вперед. Оно конечно, с таким слабым сердцем и таким циррозом печени, как у Джона Гентиша, долго не живут, но старикан, боясь смерти, слушался меня и благодаря диете, лекарствам и электролечению даже как будто пошел на поправку.

Некоторые женщины меня пугают: всегда-то у них найдется какая-нибудь кузина, которая знавала тетушку убитого. Вот и мисс Тонтон (та, с варикозными венами): хотя она уже много лет была прикована к постели, зато племянница служанки ее золовки была замужем за сыном управляющего бумажной фабрикой Гентиша в Онтарио. Как и всякая женщина, мисс Тонтон глубоко презирала точность в деталях, но в целом ее сведения всегда были верны. С ее слов выходило, что за первые сорок лет своей жизни Гентиш успел семь раз промотаться до нитки (впрочем, с цифрами мисс Тонтон всегда обращалась вольно) и был самым отъявленным негодяем не только в Лондоне, но даже в Буэнос-Айресе, где и стандарты негодяйства повыше, и конкурентов побольше. Он был жадным, жестоким, властолюбивым, и на всех его бумажных фабриках и золотых приисках не нашлось бы ни одного человека, не мечтавшего сварить его заживо в котле с кипящим маслом. «И все это, — значительно говорила мисс Тонтон, — я узнала не от кого-нибудь, а, почитай, от управляющего его собственной фабрикой».


Мисс Тонтон относилась к Богу как тетушка к любимому племяннику: она объясняла его мотивы и охотно предсказывала следующие шаги. Новость о том, что у Гентиша расстроилось здоровье, она встретила как человек, к советам которого наконец прислушались: мисс Тонтон твердо верила в расплату за грехи. Что же касается ее собственных варикозных вен, то они, по ее мнению, были посланы ей в испытание (как язвы — небезызвестному Иову); она принимала их как знак расположения, хвалила Бога за беспристрастность и частенько его прощала.


Не знаю, любил ли Гентиш своего племянника. Уильям был его единственным наследником. Они, конечно, ссорились, в том числе из-за денег, но, думаю, гораздо больше самих ссор старику нравилось ощущение собственной власти: приятно было пригрозить племяннику отменой щедрого содержания и увидеть, как вспыхивает его лицо. Уильям специализировался по женщинам и лошадям. Он был по-своему красив — зловещей, демонической красотой — и унаследовал дядюшкин характер, к которому добавил собственных вздорных идей. Иногда он приезжал на машине в Лэнгли и оставался там дня на два — на три.

Так и текла наша жизнь, тихо и однообразно. Иногда, повидав Гентиша, я спускался по лужайке к озеру, окруженному красными ивами, садился у лодочного павильона и изобретал для старика какую-нибудь особенно зверскую диету. А потом как-то днем у меня раздался телефонный звонок. Звонила мисс Мэви.

— Доктор Меллан? Ах, доктор Меллан, приезжайте скорее! Мистер Гентиш умер!

Джон Гентиш действительно умер — умер от передозировки морфия, принятого из рюмки для сердечных капель. В тот же вечер нас собрали в гостиной Аббатства Лэнгли на дознание. Коронер мистер Даффи и констебль Перкер восседали за столом; домашние сгрудились в дальнем конце комнаты. Мистер Даффи прочистил нос, и к запаху кожаных стульев и маринованных огурцов примешался запах капель от насморка, которыми был смочен его носовой платок. Слезящимися от простуды глазами он посмотрел на дворецкого Краучера:

— Все в сборе?

— Все, кроме мистера Уильяма Гентиша, сэр. Он еще не вернулся.

— Спасибо. В таком случае вызывается доктор Меллан.

Мои показания не заняли много времени.

История болезни Джона Гентиша, причина смерти — все в таком духе. Затем вышла мисс Мэви и, в полном убеждении, что ей предстоит битва не на жизнь, а на смерть, представила блестящую защиту из семи разных алиби на тот день.

— Вы говорите, — спросил коронер, — что морфий, который вы вводили покойному, когда его боль делалась невыносимой, стоял на верхней полке шкафчика с лекарствами и был помечен этикеткой с отчетливой надписью «морфий»?

— Да, — храбро, как Жанна д’Арк перед судом инквизиции, ответила мисс Мэви. — Можете спросить кого угодно, вам любой подтвердит.

— Шкафчик, как я понимаю, закрывался стеклянной дверцей. Сердечные капли и рюмка стояли на тумбочке под ним. Это так, мисс Мэви?

Мисс Мэви побледнела, зная, что все, что она скажет, будет использовано против нее.



— Почти.

— Почти?

— На тумбочке еще лежала ложка, — чистосердечно призналась мисс Мэви.

— Это лекарство, эти сердечные капли — покойный всегда принимал их в одно и то же время?

Мисс Мэви задумалась над вопросом. Неужели ловушка?

— Нет, сэр, только во время внезапных приступов, — осторожно сказала она.

— Когда доктор Меллан высказал мнение, что смерть наступила не от естественных причин, а от передозировки морфия, вы пошли в ванную. Там, на тумбочке, рядом с сердечными каплями, вы нашли пустой флакон, который, когда вы уходили с дежурства, стоял в шкафчике и содержал двадцать гран морфия. Верно?

— Это доктор Меллан послал меня в ванную, когда понял, что в рюмке был морфий. Я ничего там не трогала, Господом Богом клянусь.

— Принимал ли мистер Гентиш сердечные капли самостоятельно, или их всегда ему подавали?

— Принимал, сэр, когда никого не было рядом.

— Мисс Мэви, разделяете ли вы мнение доктора Меллана о том, что больной не мог принять морфий случайно?

— Нет, сэр.

— Нет? То есть вы полагаете, что мог принять и случайно?

— Нет, сэр, то есть да, сэр. Я согласна с доктором Мелланом, что не мог.

— Благодарю вас. У меня больше вопросов нет.

Мисс Мэви, над которой еще нависала тень эшафота, всхлипнула, попросила у коронера капли от насморка и опустилась на стул, тяжело дыша.

Следующим давал показания дворецкий Краучер.

— Вы говорите, что, получив сегодня утреннюю телеграмму, мистер Гентиш обнаружил признаки гнева?

— Несомненно, сэр.

— Что было потом?

— Он спросил, дома ли мистер Уильям.

— И что вы ему ответили?

— Что мистер Уильям уехал на своей машине в полдесятого.

— Что потом?

— Он велел мне убраться к черту, сэр, и забрать с собой его треклятого племянника, но прежде мистер Гентиш велел соединить его с Траубрид-жем и Хэем.

— Его адвокатами?

— Да, сэр.

— А дальше?

— Он вызвал меня и распорядился подать машину к поезду, прибывающему без четверти два, чтобы встретить человека из адвокатской конторы.

— Которого затем сразу проводили в библиотеку сэра Гентиша, если я правильно понимаю.

— Да, сэр.

— Что было дальше?

— Минут через пятнадцать в библиотеке прозвенел звонок, сэр, я зашел туда, и мистер Гентиш попросил меня засвидетельствовать его подпись на новом завещании.

— Вы подписались — что потом?

— Обычное распоряжение убираться к черту, сэр.

— То есть до половины пятого в доме все было тихо?

— Да, сэр. Господин из конторы вышел из библиотеки через пару минут после меня. У нас было заведено, что никто не беспокоит мистера Гентиша до половины пятого, когда мисс Мэви идет его будить. Сегодня в полпятого звонок затрезвонил на весь дом, и когда я вошел в библиотеку, мисс Мэви сообщила мне, что мистер Гентиш умер. Я оставался там до прибытия доктора Меллана.

Вызвали адвокатского клерка.

— Ваша контора получила сегодня утром телефонный звонок от мистера Гентиша. Правильно ли я понимаю, что он хотел составить новое завещание?

— Да, сэр.

— Когда вы приехали сюда, вас проводили в библиотеку. Что было дальше?

— Я зачитал мистеру Гентишу составленный нами текст завещания. Он его одобрил с одной поправкой. Затем он позвал дворецкого, и мы вдвоем засвидетельствовали его подпись.

— Не было ли в поведении мистера Гентиша чего-нибудь странного, наводящего на мысль, что он хочет покончить с собой?

— Трудно сказать, сэр.

— А что было после того, как вы подписали завещание?

— Мы с мистером Гентишем минут десять поговорили о подоходном налоге. Затем я вышел из библиотеки и, как обычно, пошел посидеть в саду, пока у меня оставалось время до поезда.

— Значит, вы бывали здесь и раньше? По тому же делу?

— В основном да, сэр.

— То есть мистер Гентиш имел обыкновение менять завещание?

— О да, сэр.

— Часто?

— Семь раз за последние десять лет, сэр.

Наступило молчание. Потом коронер снова обратился к дворецкому:

— Я нашел записку на столе у мистера Гентиша: «Твиллер и Дуайт, четверг, 12:00». Вы можете объяснить, что это значит?

— Это его портные, сэр. Он велел позвонить им и сказать, чтобы завтра к двенадцати прислали сюда примерщика.

— Когда он отдал это распоряжение?

— За завтраком, сэр.

— Следовательно, по крайней мере до завтрака он не помышлял о самоубийстве. В каком он был настроении: в хорошем или дурном?

— Не могу сказать, чтобы мистер Гентиш вообще был расположен к хорошему настроению, сэр. На мой взгляд, он был таким же, как всегда.

— И только после получения телеграммы его настроение испортилось?

— Да, сэр.

— Вы говорили, мистер Уильям приехал из Лондона вчера вечером?

— Да, сэр.

— Как он держал себя с дядей?

— Мне показалось, он слегка нервничал за ужином, но старался быть любезным, насколько я могу судить, сэр.

— А сегодня его весь день не было?

— Как же, сэр, было. Он вернулся днем, но скоро опять уехал.

— Вернулся днем! В котором часу?

— Точно не знаю, сэр, но я видел его машину возле дома, когда шел в библиотеку засвидетельствовать подпись мистера Гентиша, сэр. Это было где-то в полтретьего, и машина еще стояла, когда мисс Мэви стала звонить доктору Меллану, но когда через пятнадцать минут доктор приехал и я открывал ему дверь, машины уже не было.

В наступившем молчании запах маринованных огурцов стал острее. Скрипнули стулья. Всех вдруг одновременно посетила одна и та же догадка.

— Знал ли мистер Уильям о телеграмме?

— Нет, сэр. Ее доставили уже после того, как он уехал.

Снова молчание.

— То есть он не знал, что мистер Гентиш намеревается изменить завещание и что господа… ммм… господа… его адвокаты послали сюда своего представителя?

— Нет, сэр.

Удивительные все-таки существа люди: они могут годами быть знакомы с каким-нибудь человеком, без всякого интереса проходить мимо него по многу раз на день, отлично знать его лицо, манеры, привычки, но стоит им услышать, что от него ушла жена или что он застрелил родную мать, как они готовы толпиться часами, лишь бы еще раз на него взглянуть.

Практически все мы за последние пару лет (а кое-кто и дольше) досыта насмотрелись на Уильяма Гентиша, и никого его вид не приводил в особый восторг, но когда вслед за последними словами дворецкого хлопнула входная дверь и по натертому паркету холла гулко застучали шаги, все взгляды в гостиной обратились к дверной ручке. Среди нас, я уверен, были такие, кто считал праздником день, проведенный вдали от Уильяма Гентиша — мы с дворецким могли бы возглавить список, — однако чем ближе слышались шаги, тем сильнее росло напряжение в комнате, и жужжание одинокой мухи казалось ревом аэроплана. Поскрипывая стульями, мы подались вперед и замерли в ожидании.

Шаги стихли, ручка повернулась, и стулья снова хором скрипнули.

Не знаю, какой перемены мы ждали от Уильяма Гентиша, но помню свое чувство смутного разочарования, когда я увидел его в дверях нисколько не изменившимся с нашей последней встречи.

Услышав о смерти дяди и о ее причине, он, казалось, удивился.

Последовал ритуал, которого мне, наверное, никогда не понять. Мистер Даффи не хуже моего знал Уильяма Гентиша и не раз, прохаживаясь зимой по нашим улочкам, бывал обрызган грязью из-под колес его автомобиля, однако теперь угрохал битую четверть часа на установление его личности. Казалось, вопросам не будет конца. Уильям Гентиш хранил на лице свое привычное выражение — такое, будто от всех нас как-то дурно пахло, — но отвечал спокойным, ровным голосом. Он сказал, что вернулся чуть позже обеденного времени, прошел прямо через холл на лужайку и спустился к лодочному павильону.

Когда часы над конюшней пробили пол пятого, он вернулся в дом, намереваясь зайти к дяде, который к этому времени обычно уже просыпался, но передумал, увидев приоткрытую дверь в библиотеку.

Констебль Перкер вел официальный протокол дознания, записывая все слово в слово. Его сдавленный стон служил сигналом, что взятый темп слишком высок, и тогда вопросы прекращались до тех пор, пока он все не допишет. После очередного такого перерыва коронер продолжил:

— Вы говорите, что через приоткрытую дверь услышали, как мисс Мэви звонит доктору Меллану. Но почему это помешало вам встретиться с дядей?

— Я решил, что у него очередной приступ и что ему пока не до меня.

— И вы, следовательно, ничего не знали о телеграмме?

— Какой телеграмме?

Коронер повернулся к констеблю Перкеру:

— Зачитайте, пожалуйста, телеграмму, констебль.

Перкер сперва дописал протокол, затем важно откашлялся, издав голосом подобие барабанной дроби:

— Телеграмма Джону Гентишу, Аббатство Лэнгли, Норфолк. ВЧЕРА ДВА ЧАСА ДНЯ ОБЪЕКТ ТАЙНО РАСПИСАЛСЯ МИРИЭЛЬ ДЕМАР БРАЧНОЙ КОНТОРЕ ДЮК-СТРИТ ТЧК ЖДУ УКАЗАНИЙ ТЧК Подпись: Росс.

Все с интересом наблюдали за Уильямом Гентишем. Мне показалось, будто лицо его окаменело, а на виске сильнее забилась жилка. Констебль придвинул к себе протокол, приготовившись писать дальше, и перечница с солонкой приветствовали его трудолюбие дружным дребезжанием.

— Вы подтверждаете сведения в телеграмме, мистер Гентиш?

— Да.

— И вы не знали, что ваш дядя установил за вами слежку?

— Нет.

— А женились вы втайне, очевидно, из опасения, что дядя не одобрит ваш выбор?

Уильям Гентиш покраснел.

— У дяди был сложный характер. Он не одобрял ничего, что делалось не по его указке. Моя жена прежде пела в варьете. Я думал, со временем дядя успокоится, как это обычно бывало.

— А до той поры?

— Полагаю, он запретил бы мне появляться в доме месяц-другой.

— И вычеркнул бы вас из завещания?

— Возможно.

— А если бы он умер, не успев переписать завещание на вас?

Уильям Гентиш улыбнулся:

— Вряд ли теперь целесообразно обсуждать такую перспективу.

Констебль Перкер издал недовольный стон. Привыкший писать как слышится, он предпочитал слышать знакомые слова.

— Значит, вы раньше не видели этого господина? — Мистер Даффи показал на клерка. Тот вежливо кашлянул.

Уильям Гентиш окинул клерка взглядом, потом снова повернулся к коронеру.

— Не припоминаю. Кто это?




— Сотрудник адвокатской конторы Траубриджа и Хэя. Он приехал по вызову вашего дяди с новым завещанием.

Уильям Гентиш резко обернулся к клерку:

— И дядя подписал?

— Да, сэр.

— Могу я узнать, каково содержание этого документа?

Клерк снова кашлянул, ухитрившись вложить в этот звук вопрос к коронеру, и, прочитав в его кивке утвердительный ответ, объявил:

— Мистер Гентиш завещал все свое состояние фонду исследования рака.

— А в прошлом завещании? — спросил коронер. — Которое он аннулировал?

— Все своему племяннику, Уильяму Гентишу.

Уильям Гентиш принял слова адвокатского клерка стоически, только жилка снова забилась у него на виске. Случайно он встретился взглядом с кухаркой и вздрогнул: так могла смотреть только женщина, никогда не убивавшая дяди, на того, кто дядю убил. Думаю, лишь тогда он начал понимать всю опасность своего положения.

Он знал, что дядя не одобрит свадьбу, которую вряд ли удалось бы надолго сохранить в тайне. Он знал о слабости дядиного здоровья, не раз готовил ему сердечные капли и знал, где хранится морфий. Стоило всего лишь зайти из сада в библиотеку — ему было прекрасно известно, что если дядю потревожить во время послеобеденного отдыха, то от гнева у него наверняка начнется очередной приступ. Тогда, как обычно, он принес бы ему сердечные капли, только на этот раз — со щедрой добавкой морфия. Быть может, он даже с интересом наблюдал, как дядя глотает капли и как темнеют мешки у него под глазами, а потом взял книгу и тихо спустился к лодочному павильону. Может, он преспокойно сидел там и читал, пока над конюшней не пробили часы.

Коронер продолжил допрос:

— Вы говорите, мистер Гентиш, что не покидали сада, пока часы не пробили полпятого?

Если раньше Уильям Гентиш отвечал на вопросы сразу же и с видом глубокого равнодушия, то теперь он стал медлить. Видно было, что он колеблется, раздумывает, занимает оборону. Мы с интересом наклонились вперед, громко заскрипев стульями.

— Не покидал.

— И все это время не подходили к библиотеке?

— Не подходил.

— Но могли бы и вас бы никто не заметил, не так ли?

— Возможно. Но, повторяю, я к ней не подходил.

Презрительное фырканье кухарки эхом прокатилось по гостиной. В незаметно сгустившихся сумерках наши лица приобрели расплывчатые очертания. Холодный ветерок шевелил записи констебля Перкера. Часы над конюшней пробили восемь.

— Значит, нам остается только поверить вам на слово, что после приезда вы все время провели в лодочном павильоне?

— Боюсь, что так.

Последовало тяжелое молчание.

Внезапно адвокатский клерк прокашлялся и заговорил:

— Мистер Гентиш говорит совершенную правду о своем местонахождении; я могу подтвердить его слова. Как только я покинул мистера Гентиша-старшего, я вышел в сад посидеть в тени, дожидаясь времени, когда надо будет идти на станцию. Там, сидя на лавочке под кедром, я заметил мистера Гентиша-младшего: он курил в лодочном павильоне. Он, наверное, не обратил на меня внимания, но его показания верны: он оставался в павильоне до тех пор, пока не ударили часы.

До чего же испорчена человеческая природа! Вместо того чтобы радоваться, что наш ближний не запятнал рук в крови другого ближнего, все мы, сидящие в комнате (кроме, пожалуй, коронера, перед которым забрезжила наконец надежда попасть домой и попарить ноги в горчичной ванне), были разочарованы. Любой, в ком есть театральная жилка, сразу бы увидел, что Уильям Гентиш — такой высокий, надменный, с черными усами и крупными белыми зубами — идеально подходит на роль злодея. Его руки просто обязаны были обагриться дядиной кровью — так он лучше смотрелся, так ему больше шло. За себя скажу, что, поскольку я, как и остальное человечество, предпочитаю думать о своем ближнем самое дурное, мне казалось, что если Уильям Гентиш и не убил своего дядю, то лишь потому, что эта мысль вовремя не пришла ему в голову.

Когда мы оправились от нашего естественного разочарования, дворецкий Краучер зажег газовые рожки и снова пошли бесчисленные, нескончаемые вопросы. Адвокатский клерк ничего не мог добавить к своим показаниям; он повторял только, что видел Уильяма Гентиша в лодочном павильоне и что он оттуда не выходил. Снова вызвали дворецкого, потом отчаянно защищавшуюся мисс Мэви, потом меня. Вернулись к вопросу о морфии.

— Не могла ли, — обратился мистер Даффи ко всем присутствующим, — не могла ли настойчивость мистера Гентиша относительно легкой доступности морфия объясняться не столько болеутоляющими свойствами последнего, сколько суицидальной наклонностью первого?

Констебль Перкер выронил карандаш.

— Это что-то очень мудрено, сэр. Можно, я запишу своими словами? Вы хотите спросить, не нарочно ли он траванулся?

Вопросы и ответы продолжались, но показания клерка, как незаинтересованного свидетеля, уже решили дело. И когда мисс Мэви вспомнила, что старик неоднократно высказывал пожелания скорой смерти (хотя, полагаю, все же ее, а не своей), и часы над конюшней пробили девять, мистер Даффи постановил, что смерть Джона Гентиша наступила в результате самоубийства, совершенного в помрачении ума.

Не знаю, сказал ли Уильям Гентиш что-нибудь клерку, выходя из гостиной; помню только, как он угрюмо прошел через холл, не замечая столпившихся слуг и не говоря нам ни слова, хлопнул входной дверью и был таков. Только рев мотора да визг колес были его прощанием.

Присутствие смерти удивительно меняет все в доме. Когда в холле, возле входной двери, мы договаривались о планах на следующий день, все вокруг нас казалось безжизненным и холодным, наши шаги и голоса звучали как-то гулко, а черные незанавешенные окна чем-то напоминали мне мертвые остекленевшие глаза. Заунывно г