Валентин Иванович Гончаров - Вокруг Света 1987 № 07 (2562)

Вокруг Света 1987 № 07 (2562) 2M, 117 с. (пер. Ильин) (ВС: Журнал «Вокруг Света»-2562)   (скачать) - Валентин Иванович Гончаров - Журнал «Вокруг Света» - Гилберт Кийт Честертон


Уходящие за горизонт

 

— И вас, значит, соймы наши заинтересовали! — воскликнул Николай Григорьевич Калачев, председатель колхоза в Устриках, когда я поведал ему о цели своего приезда.

— Раньше-то будто их и не замечали,— продолжал он доверительно,— а теперь соймы вроде достопримечательности какой стали. Не только наши туристы, иностранцы едут на них посмотреть. Не так давно был здесь профессор из ФРГ. А годом ранее,— вспоминал председатель,— трое американцев заявились, журналисты из какого-то географического журнала. Экспедиция у них была по тем местам, где пролегали древние торговые пути. Очень удивились, когда на Ильмене наших рыбаков повстречали на соймах. Уйму пленки извели, а когда прощались, сказали, что соймы — это чудо, это живые памятники.

— Да уж верно подметили,— кивнул я,— и специалисты уверяют,.что соймы построены по тем же «лекалам», по которым в этих местах еще в XII веке делали свои суда славяне. Восемь столетий с тех пор прошло, сколько всего на земле изменилось, а соймы бороздят воды Ильменя, работают, помогая людям.

— Я вот тут книжечку написал,— председатель неожиданно повернул разговор, как мне показалось, совсем на другое.— Товарищи из Лениздата обратились ко мне с просьбой рассказать о работе, о колхозе... Знаете, как она будет называться?..— Николай Григорьевич вприщур взглянул на меня и тихо произнес: — «Соймы уходят под радугу».

...О том, что на Ильмене все еще бегают старинные русские парусники, я узнал случайно. И поначалу, признаться, этому не поверил: помнилась заметка, вычитанная в солидном справочнике, где говорилось, что соймы сохранялись на наших северных реках лишь до начала XX века. Но пришедший в редакцию художник — а он был еще и яхтсменом — уверял, что на Ильмене видел соймы два-три года назад его товарищ Марк Баринов. И в доказательство показал его рисунки. На них изображалось в разных проекциях довольно вместительное деревянное судно — тринадцать метров длиной, три с половиной шириной, с выдвижным деревянным килем, двумя прямыми парусами, вынесенными вперед.

Неужели и в самом деле новгородская сойма?

О Марке Баринове я уже слышал: этот морской офицер в отставке помог сотрудникам Государственного музея-заповедника А. С. Пушкина в селе Михайловском, когда потребовалось водрузить колокола на старую отреставрированную церковь. Знал я и о том, что он в последние годы шефствовал над ребятами из клуба «Встреча с будущим». Баринов раздобыл морскую весельную шлюпку, которая и габаритами и весом соответствовала типу древнего судна, на котором ходили древние водоходы, и на ней вместе с ребятами не раз пытался отыскать волоки наших пращуров.

Во время одного из таких походов и повстречали они на Ильмене соймы. Два парусных судна медленно двигались им навстречу, и на палубах не было видно ни одного человека. Не удержались от удивления, закричали:

— «Летучий голландец»!

Тут рыбаки и вышли из кубриков.

Оказалось — отдыхали. Поставили рули на «автопилоты», придуманные в далекой древности, и соймы сами, как хорошо выдрессированные лошади, подстегиваемые лишь ветром, тащили за собой рыболовную сеть.

Загорелись тогда ребята мыслью именно на сойме одолеть весь путь по рекам и озерам, которым хаживали когда-то из Балтийского моря в Черное. Сразу стало ясно, что сойма пригодна для этого как нельзя лучше. У нее небольшая осадка, позволявшая подниматься к верховьям рек, а для плаваний по обширным акваториям под парусом имелся выдвижной киль. Идея понравилась и Баринову. Да не всегда задуманное сбывается: шефа морского клуба не стало...

Лишь по осени довелось мне приехать в Новгород. Уже ударили холода, стали морозными ночи — время вроде бы и не для посещений рыбацких деревень. Но... постоял у мощных стен Детинца, полюбовался куполами Софийского собора, поглядел на Волхов, на Юрьев монастырь — и не утерпел. Ильмень-то совсем рядом, а на юго-западном его берегу, неподалеку от Старой Руссы, и находилось село Устрики: порт приписки сойм. Думалось, если не увижу под парусами — наверняка не ходят они в эту пору на рыбалку,— то хоть полюбуюсь на них на берегу. Но оказалось, что стылая осенняя пора, когда гуляют над озером штормовые ветры, и есть самое наилучшее время для работы сойм...

— Потому и назвал я так свою книжку,— сокрушенно разводит руками председатель в ответ на мой недоуменный вопрос.— Что уходят наши соймы, уходят...

Николай Григорьевич родом из этих мест. Здесь, в Устриках, родился его отец, он сам, вырос его сын, появились внуки. Председательствует он уже более двадцати лет. Колхоз за эти годы расширился, окреп, стал миллионером. И названием своей книги, как вскоре выяснилось, автор, конечно же, хотел подчеркнуть и то, что старая трудная жизнь тоже уходит. Раньше, особенно в послевоенные годы, в колхозе не хватало машин, тракторов, а теперь современная техника пришла и на поля, на фермы. И рыбу нынче ловят больше неводами, которые таскают мощные озерные катера-буксиры. В последние годы приобретает популярность электролов: рыба сама сплывается к электрическому стержню, знай черпай сачком. Председателю, казалось бы, только радоваться таким переменам, но в его рассказе явно сквозили и грустные нотки.

Девяностопятилетний отец председателя, служивший солдатом в первую мировую, воевавший потом за революцию, сохранивший ясность ума и в столь почтенном возрасте, нет-нет да и вспомнит вдруг, что «раньше на Ильмене парусников было, как комаров в пасмурный день». Теперь же их совсем почти не осталось.

— И в годы моей юности,— припоминал председатель,— сойм оставалось не так уж мало. В четырех колхозах занимались добычей рыбы 132 парусника. Целый флот! Только в нашем хозяйстве, когда я начал председательствовать в пятьдесят девятом году, было их шестьдесят четыре. Работают соймы в паре, так, значит, тридцать две плавные двойки, как сказали бы рыбаки.

Теперь же в колхозе, рассказывал Николай Григорьевич, всего лишь восемь судов. Половина простаивает, на промысел выходят четыре. Две двойки! И прав дед, что на Ильмене совсем редким стал парус. Соймы уже нигде больше не строят, а если учесть, что срок их службы в среднем семь лет, то вскоре и эти, последние, будут списаны. Совсем не останется сойм на Ильмене. А следовательно, и закончится их век.

— Можно сказать, вам повезло,— усмехнулся председатель,— сделаете, увы, последний репортаж о работе сойм.

Повезло! От такого признания кошки заскребли на душе. Я должен был узнать, в чем лее причина такого отношения к парусникам. Но Николай Григорьевич торопился. В Заильменье началась уборка льна, и дел у него было невпроворот. По совету Калачева отправился на берег искать рыбозавод, куда в скором времени должны были подойти с промысла соймы.

Рыбозавод — оштукатуренное приземистое здание, напоминавшее сарай и продуктовый магазин одновременно,— я определил по груде ящиков, сваленных рядом. Из раскрытой двери исходил густой рыбий аромат. Среди женщин в фартуках сразу же разглядел мужчину в сапогах, синем ватнике и кепке. С Евгением Александровичем Новоселовым мне и советовал побеседовать председатель. Новоселов был его заместителем по рыбодобыче, он же и командовал соймами.

Поздоровались. И только тогда я обратил внимание на рыбу, что перекладывалась из ящиков на ленту транспортера. По стране я поездил немало, рыб видел всяких, но никогда и думать не мог, что в Ильмене водятся такие: щуки — не меньше метра, не уступали им в солидности и судаки. А лещи — с хорошую тарелку. Ни живца, ни плохонькой рыбешки. И когда я спросил, как же такую рыбу отлавливают, Новоселов не без гордости ответил:

— Плавными двойками.

— Соймами? — на всякий случай уточнил я.

— А без них такой рыбы не возьмешь...

Из дальнейшего разговора выяснилось, что соймы с экологической точки зрения самые удобные для работы на озере суда. Используя силу ветра, они не загрязняют ни акватории, ни воздуха газом и отработанными маслами, как, скажем, дизельные буксиры. Но главное преимущество их в том, что сети, которые они таскают за собой, рассчитаны на рыбу в основном крупных размеров. В них молодь не попадает. А неводами, электроловом улавливается вместе с крупной рыбой много молодняка. Его, правда, выпускают обратно, да не вся молодь после этого выживает. Конечно, уловы «плавных двоек» по объему годовой добычи уступают неводникам, зато по качеству их добыча куда ценнее.

— Почему же тогда соймы уходят? — задал я Новоселову мучивший меня вопрос.

— Кадры! В этом все дело,— тряхнул головой рыбак.

Я не понял, и он это увидел. Махнул рукой, и мы вышли на берег.

Неподалеку сидели нахохлившиеся чайки. Ветер разгулялся, гоня на отмель пенные волны. С невысокого обрыва, как с капитанского мостика, открывался вид на неспокойный Ильмень. Вдали я разглядел четыре парусника.

— Соймы подходят,— пояснил Новоселов.— Вчера вечером вышли, ночью-то сподручней работать. Ветер сильнее, да и рыба лучше ловится. Улов взяли — прямо к заводу подойдут, встанут у косы. А если рыбки маловато — двинутся в устье речки на стоянку. Там их причал. Могут оказаться и без рыбы — ночью-то, кажется, не было ветра, только под утро задуло. Тогда развернутся — и в обратный путь! Иногда по трое суток домой не возвращаются.

Вода в озере казалась черной, под стать ей были и паруса сойм. Привыкнув видеть всегда паруса светлыми, я поинтересовался, отчего так.

— Из-за непогоды серые они,— усмехнулся Евгений Александрович,— есть и синие. Обыкновенный брезент. Какой дают, такой ставим,— он ненадолго замолчал, присматривая за соймами.— Жизнь суровая у рыбаков, не каждому по плечу. Есть у них там каютка, печурка для обогрева... Да не в том дело! Сойма — не автомобиль, в школе вождению не научат. Да и нет таких школ. Чтобы настоящим кормчим стать, надо плавать. Поначалу подручным, затем кормщиком — и так, почитай, всю жизнь. Тут не только требуется овладеть искусством паруса ставить да сойму по ветру водить. Ильмень — водоем серьезный. С характером! Когда взыграет, то шторм на море по сравнению с ним — ничто. Был раз случай. Рыбачили люди, потом в кубрик спустились, почивать собрались, а тут ветер и налетел. Такой ударил шквал, что опрокинуло сойму. Двое успели в дверцу вынырнуть, а третий, что с ними был, ученик, остался. Сойма плавает, а он в ледяной воде под ней. Воздух в кубрике остался, дышать можно, а поднырнуть, выплыть,— уже ни смелости нет, ни сил. Двое-то, что выплыли, на днище сидят, ему постукивают, голосом успокаивают, держись, мол, друг. А сколько держаться? Октябрь месяц, вода-то не мед. Хорошо, на их счастье, промерное судно поблизости оказалось. Прорубили днище и вытащили парня совсем окоченевшего. Потом дыру досками забили, сойму перевернули, на киль поставили, воду откачали. Уже своим ходом к берегу пошли... А рассказываю я это к тому, что стать настоящим кормчим непросто, надо очень хорошую школу пройти.

— Обычно командовать плавной двойкой, успешно лов вести,— продолжал Новоселов,— начинают лет в сорок-пятьдесят. Так всегда было. А сколько в таком возрасте проработать сможешь? Ведь все на холоде, вода рядом. Годков пяток — да и приходится капитанам подаваться поближе к печке. Все хвори обычно к этому возрасту объявляются. Раньше, когда, кроме парусников, других средств добычи не знали, не было и проблемы с кадрами. С детства смену растили, с собой молодых в плаванье брали, в деле всю технологию лова постигали, чутье на перемену ветра, изменение течений вырабатывали. Знали, куда, в какое время и какая рыба пойдет, а когда самим надо спасаться. Сейчас же кто из молодых захочет на паруснике ломаться? К технике, машинам тянет. Оно и понятно. Вот и приходится с соймами расставаться. Тут уж, как говорится, ничего не попишешь...

Холод заставил нас отправиться греться в каптерку. А соймы, разойдясь парами друг от друга на добрый километр, будто и не торопились подходить к берегу. И узнать, как обстоят там дела, не было возможности.

— Без рации ходят,— сердито буркнул Новоселов,— как в двенадцатом веке.

Минут через сорок он взял бинокль и опять вышел на улицу.

Однако вскоре вернулся и оживленно проговорил:

— Геннадий Иванович Рукомойников на моторке взялся к соймам сходить. Хотите с ним? Не побоитесь? Да он воробей стреляный, однажды тонул, во второй раз не потонет... Может случиться, что соймы и не подойдут к берегу...

Вскоре мы с Рукомойниковым сидели в просторном рыбацком дощанике. Моторка, возносясь и падая на волне, выбиралась на озерный простор, держа курс на мелькавшие средь волн паруса ближайшей двойки.

Действительно, Ильмень — что море. Подальше от берега волна разошлась. Бросало так, что временами просто дух захватывало. Оставив на мгновенье руль, Рукомойников подбросил мне резиновую робу с капюшоном, чтобы не промок да не замерз окончательно на пронизывающем ветру. Он, кажется, разгулялся еще сильнее. Но тут неожиданно облачность разодралась, засинело небо и ударило яркое солнце. Все вокруг в тот же миг преобразилось: зазеленела мутноватая вода, заискрились брызги и на фоне белых косм облаков, протянувшихся по небу, засияли и соймы. Они уже были близко, и теперь отчетливо стало видно, что прямые паруса их были сшиты из грубого брезента — выцветшего, с заплатками. Однако эти парусники-труженики показались мне во сто крат красивее белоснежных яхт с надраенными бляшками и никелированными ободами иллюминаторов.

Пока мы шли, соймы начали расходиться. На палубе одного из парусников показался человек в резиновом комбинезоне и меховой шапке. Он подправил парус и исчез в кубрике, а судно пронеслось, с шипением рассекая волны, вблизи нас.

Длиннотелая, с выпуклыми парусами на мачтах, вынесенных далеко вперед, с низкой крышей кубрика, развалистыми у середины бортами — сойма показалась мне и впрямь приплывшей из дали веков. Из того времени, когда шумели на площадях города Новгорода толпы гостей-купцов, звонили весело колокола, а стен»! кремля и не подозревали, что будут охраняться людьми, как дорогие памятники.

Словно для того, чтобы развеять наваждение, из-за борта соймы выглянул мужичок, приподнял за хвост зубастую игуку и помахал ею над головой. Стало ясно, что рыбаки выбрали сети, прибираются и вскоре пойдут к берегу. Развернул лодку и мой кормчий.

Потом мы стояли на галечниковом берегу в устье речки и наблюдали, как одна за другой, сняв паруса, соймы входят в родимую гавань с поднятыми килями, и из-за этого несколько непривычные взору. Пожилые кормщики баграми отталкивались от берега, освобождая проход, пока все четыре соймы не встали в один плотный ряд, тесно прижавшись друг к другу бортами.

— А мне ведь так и не довелось походить в роли кормчего,— вздохнул Рукомойников.— А все из-за того случая, когда мне пришлось в октябре ледяную купель принять.— Он вытянул сведенные в суставах кисти.— Руки-то, вишь, как скрючило. Сорок минут просидел в воде под соймой. Вот и пришлось менять профессию. Лодочных дел мастером стал. Все лодки, что здесь стоят, я делал! И соймы тоже. А теперь заказов нет.— Рукомойников глухо закашлялся.— Кончается наше дело...

В тот момент я пожалел, что не имею никакого отношения к морю, совсем не морской человек. А то заказал бы этому мастеру сойму. Пусть не для рыбной ловли, не для серьезных дел, а чтобы в хорошую погоду ходили на ней по озеру Ильмень ребята из того же клуба «Встреча с будущим». Любовались восходами и закатами, восхищались мастерством предков наших. В Новгороде, побывав в музее деревянного зодчества, я узнал, что одну из сойм решено поставить здесь на постамент. Как памятник. Но теперь, когда я видел сойму, мчащуюся под парусами по водной глади, я понял, что только озеро Ильмень должно стать для нее истинным постаментом. Но для этого надо сохранить ее здесь...

Устрика — Москва

В. Орлов, наш собств. корр.


Облако в форме наковальни

Дождь шел всю ночь. Необычно тихий, он осторожно шуршал по соломенным крышам хижин, пузырил лужи, совсем непохожий на приходящие в Сахель под конец сухого сезона свирепые ливни, ненадолго превращающие почти пустыню в почти болото. В прошлом году после такого ливня, или, как их здесь называют,— «торнад», этот маленький ручеек, к которому мы подъехали, срезал, словно ножом, мост и кусок дороги рядом с деревней, чтобы затем утихомириться и совсем высохнуть до следующего сезона дождей. Вот и сейчас он уже готов иссякнуть, и наш «лендровер» перебирается на другую сторону, не замочив ступиц колес.

Трое под солнцем

«Торнад» обычно начинаются в середине лета и волной прокатываются с востока на запад по всей территории Республики Нигер. В это время каждый крестьянин с надеждой вглядывается в горизонт: не возникнет ли к полудню, в самые жаркие часы, на белесом выгоревшем небе облако в форме наковальни — верный признак надвигающейся грозы? После краткого периода мертвого затишья она начинается страшным порывом ветра, скорость которого достигает 60, а то и 100 километров в час. Столбик термометра мгновенно падает на добрый десяток градусов, и поднявшиеся тучи песка и пыли гасят красное замутившееся солнце.

Под пушечные раскаты грома и вспышки молний на саванну обрушивается лавина воды — за считанные минуты могут выпасть несколько десятков миллиметров осадков. Но бывает, к печали крестьян, что с почерневшего небосклона не проливается ни капли. И еще реже приход «торнад» завершается вот таким тихим, благословенным дождем...

Наша машина взбирается на крутой берег, и перед глазами открывается плоская, как раскатанное тесто, равнина. До самого горизонта, ограниченного сверкающей полосой реки Нигер, видны фигурки работающих людей — идет сев.

Земля этого гигантского поля — крепко прибитая, вязкая — покрыта широкими разводами от внезапно пролившихся и быстро исчезнувших потоков воды. Если ковырнуть землю, на дне ямки увидишь еще не иссякшую влагу — она-то и дала команду начинать посевную.

Недалеко от нас по равнине движутся люди. Впереди высокий пожилой мужчина с мотыгой на длинной рукояти. Он вышагивает по полю, словно большая худая птица, равномерно тюкая клювом-мотыгой в ему одному видимую борозду. За ним — молодая красивая женщина с миской семян в руках. Она идет неторопливо, величаво, и зерна стекают с ее коричневых пальцев в лунки светлыми мерными каплями. Завершает шествие мальчуган лет семи. Ежеминутно подтягивая просторные, на вырост, шорты, он вдавливает босой пяткой семена поглубже и притаптывает землю. Так и идут они по полю: тюк, кап, топ...

— Посмотрим поближе? — предлагает мой спутник, останавливая «лендровер».

В это небольшое путешествие на сорок километров от столицы Республики Нигер — Ниамея — я попал благодаря своему новому знакомому — канадскому кооперанту Пьеру Дроссару, с которым мы встретились в Национальном центре ремесел. Он преподавал там... гончарное дело. В деревню Бубон он привез меня, обещав показать мастериц, до недавнего времени превосходно работавших без гончарного круга.

Мы вылезли из машины и направились к троице сеятелей. Мужчина, как и пристало ему, сохранял полную невозмутимость, а вот с его помощниками происходило что-то непонятное. Мальчишка смотрел на нас, тараща глаза и забыв подтягивать свои безразмерные шорты. Что касается красавицы, то она просто кисла от смеха. Как выяснилось, реакция эта была вызвана головным убором моего спутника.

Дело в том, что, отправляясь из родного Квебека в Нигер учить африканцев лепить горшки, Пьер раздобыл где-то старинный пробковый шлем, без которого, по его мнению, в тропиках не жизнь. Эта некогда популярная среди колонизаторов и карикатуристов деталь тропической униформы исчезла с появлением в Африке автомобилей, дезинсектов и кондиционеров. Лишь старики еще помнят усатых джентльменов и месье в пробковых шлемах с противомоскитными сетками; для африканцев помоложе сей головной убор теперь так же несуразен и смешон, как цилиндр при эскимосском костюме. Прибавьте к тому очки в тонкой оправе, всегда всклокоченную бармалейскую бороду Пьера, его рост — что называется метр-с-кепкой, пардон, со шлемом,— и смех женщины станет понятен...

Африканское семейство, вернее, небольшая его часть — глава рода с одной из жен и сыном,— было занято севом проса. Остальные члены многочисленной семьи Сидику Гарба — так звали мужчину — тоже были в поле. Торопились управиться поскорее, чтобы дать зернам возможность воспользоваться каждой каплей влаги, сохранившейся в почве. Этого запаса хватит ненадолго, а если следующий дождь, как это часто бывает, пройдет лишь через месяц-полтора, то молодые, едва поднявшиеся ростки испепелит немилосердный зной. Недаром в Нигере говорят: «Здесь солнце берет свою часть урожая...» Повезет с погодой — быть Сидику Гарба с хорошим зерном; нет — собрать бы хоть сам-два.

У нигерского земледельца, помимо солнца, множество и других врагов: налетит саранча или вернется недавно столь долгожданный «торнад» — смоет, зальет жидкой грязью молодые посевы. И всматривается крестьянин, уже со страхом, в небо: не появится ли в нем ближе к полудню безобидное с виду облачко в форме наковальни?

Женский род мужской профессии

В столь горячую для полевых работ пору в деревне остались лишь старые и малые. На улицах было непривычно тихо, лишь кое-где во дворах за плетеными заборами раздавался глухой стук дерева о дерево, безошибочно указывающий на приближение обеда.

Выдолбленная из цельного ствола ступа и увесистый пест — такие же неизменные атрибуты местных стряпух, как сложенный из нескольких камней очаг и целое семейство закопченных горшков и котелков около него. Измельченные зерна и клубни, обработанные затем самыми невероятными способами и сдобренные огнедышащими соусами, составляют основу западноафриканской кухни. В этом районе Сахеля главная продовольственная культура — просо. Что бы ни стряпали из него — лепешки, жидкую подслащенную кашку для детей, светло-коричневое легкое пиво и еще десятки блюд,— этому предшествует долгая утомительная работа. Легко ли натолочь муки на большую семью!

Вполне понятно, что хозяйки, особенно в городах, стали теперь отдавать предпочтение рису: его куда легче готовить. Но своего риса в стране нет. Импортировать дорого. И чтобы облегчить домашний труд женщин и не разорять государственную казну, в городе Зиндер построили мукомольную фабрику. По питательным качествам и свойствам фабричная мука намного превосходит перемолотую старым бабушкиным способом. Из проса начали изготовлять крупы, макаронные изделия, печенье. Опыт Нигера переняли и другие западноафриканские страны. Одной мукомольной фабрики явно недостаточно для целой республики... И еще долго из крестьянских домов будет раздаваться мерный перестук деревянных пестов, напоминающий биение гигантского сердца. Впрочем, так оно и есть — это стучит сердце африканской деревни.

Минут двадцать мы плутали в хитросплетении улочек Бубона, отыскивая дорогу к жилищу старейшей мастерицы гончарного дела. Засучив до колен брюки и перекинув через плечо связанные шнурками ботинки, я шлепал по лужам в фарватере моего проводника, который преодолевал водные преграды с пыхтением и плеском колесного парохода. Машину нам пришлось оставить у околицы, поскольку стоящая в низине деревня напоминала после дождя громадное пересыхающее болото со множеством кочек — приземистых круглых хижин. Но в этих краях даже потоп, наверное, был бы воспринят как подарок судьбы. Пройдет немного времени, и на месте испарившихся луж опять проступят трещины вечно страдающей от жажды земли...

Наконец Пьер нашел искомый ориентир — большое, в несколько метров диаметром, кострище. На этом месте, пояснил он, обжигают горшки, чаны, кувшины: перестилают слоями соломы, смешанной с подсушенным навозом, и укладывают в пирамиду. Солома обеспечивает высокую температуру, а навоз — продолжительность и равномерность горения. Пирамида потихоньку тлеет целые сутки, еще сутки остывает, и, наконец, мастерицы с осторожностью ее разбирают, выбраковывая треснувшие и поведенные жаром изделия. Потом приступают к последней стадии технологического процесса — росписи. Как правило, используют три краски — белую, черную, красную, приготавливаемые по рецептам, передающимся из поколения в поколение. В орнаменте, покрывающем округлые бока гончарных изделий из Бубона, традиция помножается на вкус и фантазию каждой из мастериц.

Нужная нам хижина действительно находилась неподалеку от кострища. Невысокая сухонькая старушка была как раз занята росписью пузатого, напоминающего формой самовар, горшка. Макая заостренную палочку в глиняный черепок с краской, она покрывала поверхность горшка сложным геометрическим узором. Горшок был установлен на... гончарном круге. Но был ли он на нем изготовлен?

Позже я получил ответ на этот вопрос. Теребя свою и без того лохматую бороду, Пьер с неохотой признался, что местные мастерицы так и не захотели осваивать технику работы на гончарном круге, но зато используют его при росписи изделий — круг удобен при прорисовке концентрических окружностей, составляющих основу традиционного орнамента. Не помогли и публичные демонстрации преимуществ нового метода. Как ни старался Пьер, его безусловное мастерство не нашло отклика.

Дело в том, что гончарным промыслом в этих местах занимаются только женщины, в то же время такое «женское» занятие, как ткачество,— удел мужчин. Практически все ремесла в Африке поделены подобным образом: зачастую с диаметральными различиями у живущих по соседству народов. Но повсюду на континенте доступ к изготовлению и обработке металла женщинам запрещен. Владение этим ремеслом издавна связывалось с причастностью к силам зла, и потому, считают африканцы, только женщин там не хватало...

Но я догадывался, что не только занятие женским делом определило несколько ироническое отношение жителей деревни к моему знакомому. Пьер не виноват, что тем, кто направил его сюда, не пришло в голову: африканцам гораздо больше нужны не инструкторы по ремеслам, а врачи, агрономы, ветеринары. Нужны люди, которые могли научить того же Сидику Гарба и его односельчан, до сих пор ковыряющих землю примитивными мотыгами, как запрягать буйвола и обращаться с плугом, как спасать урожай от жестокого солнца.

Когда враг становится другом

Среди хижин деревни Бубон, похожих друг на друга, как шампиньоны, одна обязательно обратит на себя внимание проезжего человека. Стоит она на возвышенном месте, в отдалении от всех. Это само по себе необычно для местных селений, где дворы плотно лепятся один к другому, словно пузыри мыльной пены. И еще одна деталь заставила приглядеться к забравшемуся на горку строению: откуда в глухой деревушке, где и электричества-то нет, взяться шпилю телевизионной антенны?

Любопытство было немедленно удовлетворено: в хижине разместилась... телевизионная школа. Когда почти тридцать лет назад Нигер обрел независимость, в молодой республике насчитывалось 15 преподавателей, из них лишь один нигерец. Немногим более двух процентов детей школьного возраста имели возможность посещать школу. Проблема развития образования в отсталой стране с трехмиллионным — в то время — населением, распыленным на территории площадью более миллиона квадратных километров, казалась неразрешимой. И тогда было принято смелое решение — учить детей по телевизору. В 1965 году школьное телевидение Нигера начало свои передачи.

...Сорок пар глаз устремлены в глубину класса, где под мелодию знакомых позывных загорается голубой экран. Сквозь сплетенные из пальмовых ветвей стены пробиваются лучи солнца — как ни старался на перемене дежурный, а все щели законопатить не смог. Ученики сидят на полу, на циновках, у каждого на коленях небольшая дощечка для записей. Сейчас идет занятие по счету, и мой сосед, десятилетний мальчуган, от усердия прикусив кончик языка и весь перепачканный мелом, решает задачку: «От Тилабери до Аюру по реке 80 километров. (На экране под рукой забавного мультипликационного человека возникает пирога, фигурки гребцов.) Если пирога будет плыть со скоростью 10 километров в час, как рано торговцы должны отправиться в путь, чтобы попасть на воскресный рынок в Аюру в полдень?»

Пригибаясь, чтобы не задеть головой низкий потолок, между рядами учеников ходит инструктор — совсем молоденький парнишка. Его зовут Джидо Умару, он недавно закончил школу, а теперь, пройдя краткую подготовку на специальных курсах, сам преподает. Так при помощи даже малоквалифицированного учительского персонала детям дается весьма качественное образование. Практика показала, что ученики телевизионных классов проходят за пять лет программу, рассчитанную на шесть лет обычной школы. К тому же в отличие от классической системы образования, импортированной из Европы, телевизионное обучение строится на постижении понятий, близких и необходимых африканскому ребенку, и не влечет за собой болезненного разрыва с окружающей средой.

Школьный телецентр находится в Ниамее. Это крохотная студия, фильмотека с записями учебных передач и небольшая группа энтузиастов, чьи лица знакомы десяткам тысяч детей и взрослых, ибо раз в неделю перед голубыми экранами собираются мамы и папы, бабушки и дедушки, чтобы получить консультации по воспитанию своих чад, домоводству, санитарии и гигиене. Главный съемочный павильон устроен во дворе студии: две телекамеры, микрофон на «журавле»; юпитеров нет — их заменяет неутомимое африканское солнце. И это не единственная роль небесного светила в телепередачах. Дело в том, что приемники телевизионных школ Бубона и других деревень, в большинстве своем не знающих электричества, работают на солнечных батареях.

По дороге от аэропорта в столицу сразу замечаешь архитектурное сооружение странных форм. Это новое здание ОНЕРСОЛа — Нигерского центра солнечной энергии, а необычность ему придает гигантское вогнутое зеркало, целиком занимающее одну из стен. Отраженные в нем лучи топят мощную печь, обжигающую за сутки до пяти тонн кирпича...

...До 3400 часов в году светит солнце над Нигером. Даже в тени температура здесь порой достигает 40— 45 градусов. Над тем, как приручить солнце и максимально использовать гигантские запасы его энергии на нужды хозяйственной деятельности человека, уже тридцать лет работает ОНЕРСОЛ. Но в его задачи входит не только проведение научных экспериментов, но и создание промышленных установок, использующих солнечную энергию.

Главный врач столичного госпиталя не преминул показать мне солнечный нагреватель, способный дать 10 тысяч литров горячей воды в сутки. Такие нагреватели установлены и в центральном родильном доме Ниамеи, в больницах Зиндера, Тахвы и других нигерских городов, во многих государственных учреждениях.

Дистилляторы, изготовленные в мастерских ОНЕРСОЛа, обслуживают ниамейскую парфюмерную фабрику, а столичные таксисты гордятся тем, что в радиаторах и аккумуляторах их автомобилей выкипает отечественная дистиллированная вода.

Когда я впервые встретился с директором Нигерского центра солнечной энергии профессором Абду Мумуни, он одновременно работал сразу над несколькими идеями. Больше всего его занимало создание «солнечного» насоса мощностью в 3—4 лошадиные силы и производительностью 50—60 кубометров воды в час. Забегая вперед, скажу, что такие насосы уже трудятся в северных засушливых районах Нигера, где живительная влага залегает на большой глубине.

Абду Мумуни продемонстрировал мне в действии и солнечную печь с круглым полутораметровым отражателем, способную за час сварить, например, четыре килограмма риса. Отмечу сразу, что в местных условиях такие печи представляют интерес прежде всего с точки зрения экологии. Ведь заготовка топлива для приготовления пищи — одна из главных причин сведения лесов в Сахеле, где громадные пространства вокруг городов и деревень уже превращены в безжизненную пустыню.

Мне тем более приятно было узнать, что многое из своих знаний и умений профессор Абду Мумуни приобрел, по его собственным словам, в Советском Союзе, проработав три года в Энергетическом институте имени Г. М. Кржижановского в Москве и побывав на стажировке в Туркмении, где расположен советский центр по изучению солнечной энергии.

Солнце, заклятый враг африканского крестьянина, постепенно превращается в друга, помогая людям готовить пишу, учить детей, добывать и очищать воду. Помогает жить в том краю, где солнце всегда берет свою часть урожая.

Николай Баратов


Дэвид Льюис: «Звезды никогда не обманут…»

«Хотя я новозеландец, самые памятные годы детства я провел на острове Раротонга. В те времена на Раротонга были раздельные школы для маори и европейцев, и я всегда буду благодарен родителям за то, что они определили меня в маорийскую школу деревни Титекавека. Худосочные дети белых обязаны были носить рубашки, туфли и гольфы, а иногда даже пробковые шлемы, в то время как мы — в шортах или «пареу» (набедренной повязке) — в упоении топтали босыми ногами теплую дорожную пыль... Мое образование, в строго академическом смысле, оставляло желать лучшего. Но уже тогда, может быть подсознательно, я подозревал, что наш учитель с острова Ниуэ заблуждался, утверждая, что 42 и 24 — это одно и то же. Впрочем, многие знания, которые я получил, были поистине бесценными. Равно как и древние саги о путешествиях, что рассказывал моему отцу наги двоюродный родственник Туму Кореро, Хранитель Родового Знания (он же — Чарлз Кауан),— я слушал их зачарованный... Наш кузен, который в 1930-е годы был владельцем и шкипером торговой шхуны «Наванора», работал мастером в лесопильной компании на острове Ваникоро, хотя его собственная торговая точка была на Фенуалоа. Обычно «Наванора» ремонтировалась в Новой Зеландии, и, когда приходила пора ходовых испытаний в заливе Хаураки, можно было видеть торжествующего мальчишку, который цеплялся за оснастку на топе фок-мачты. Должно быть, Чарли очень любил своего малолетнего родственника, потому что как-то раз он привез мне с островов Санта-Крус настоящие каноэ, лук и отравленные стрелы — к моей великой досаде, мать конфисковала оружие и подарила Оклендскому музею...»

Так начинает свою книгу «Путеводные звезды» известный мореплаватель и писатель Дэвид Льюис. «Вокруг света» писал о некоторых его путешествиях (см. № 11 за 1974 год и № 7 за 1977 год), но вот настал день, когда Дэвид Льюис со своей женой Мими Джордж стали гостями нашей редакции.

Наш рассказ о путешественнике будет включать три переплетающиеся линии: «Дэвид Льюис в море», «Дэвид Льюис в редакции» и «Биографические данные». Самым сложным оказалось отобрать морской сюжет: ведь только в Тихом океане Льюис проплыл под парусом около 13 тысяч морских миль, не используя никаких современных навигационных средств. Более того, этот сюжет должен был отобразить во всей полноте, как, с какой целью и с кем плавал новозеландский ученый в Южных морях. Вопрос «с кем?» оказался ключевым. Одним из самых интересных спутников и наставников Льюиса был Теваке — «Тропическая птица» — потомственный навигатор с островов Санта-Крус. Поэтому линия «Дэвид Льюис в море» будет посвящена плаванию путешественника под руководством полинезийца между островами Нуфилоле — на этом атолле Теваке родился и жил между плаваниями,— Таумако и Ваникоро.

В море

«Старый навигатор Теваке был изборожден морщинами и покрыт татуировкой, его волосы давно поседели, а проколотые и растянутые мочки ушей свисали почти до плеч. И вместе с тем ни у кого более не видел я столь безмятежного лица, столь спокойных и небоязливых глаз. Впоследствии нам довелось увидеть это выражение на лицах у других опытных навигаторов, мы даже пришли к заключению, что это отличительный признак людей, посвятивших себя морю, но ни у кого более не обнаружился столь прямой и прозорливый взгляд, как у Теваке.

На моем старом — ему к тому времени исполнилось тридцать лет — гафельном кече «Исбьерн» мы входили в полосу бурного моря к юго-западу от полинезийского острова Таумако из группы Санта-Крус в западной части Тихого океана. Не менее пятнадцати человек, включая спящих ребятишек, орущих грудных детей и свежеиспеченную невесту, только что выкупленную за крупную сумму перьевых денег (Перьевые деньги, распространенные в прошлом на многих островах Полинезии, сохранили сейчас символическое значение при важных событиях — именно ими, например, платят выкуп за невесту.), занимали каждый квадратный фут коек и пола кубрика, куда еще были втиснуты циновки, корзины с «тало» и пудингами из плодов хлебного дерева, орехи «ньяли», связки сахарного тростника, кокосовые орехи и пронзительно визжащий поросенок. Все это, должно быть, напоминало сцену из жизни древней Полинезии.

Да мы и на самом деле, хотя на дворе стоял 1969 год, пытались оживить полинезийское прошлое. Внизу, в рундуке, были спрятаны компас, секстант, карты и наши наручные часы: 120-мильное путешествие от отдаленных островов Санта-Крус до еще более изолированного Таумако и обратно мы должны были совершить, руководствуясь только навигационным опытом Теваке, без помощи каких-либо приборов. Это путешествие было организовано, чтобы выяснить, каким образом предки нашего навигатора ухитрились проложить путь через бескрайние просторы Тихого океана и колонизировать при этом острова.

Мы достигли Таумако, держа курс на путеводную звезду этого острова — Бетельгейзе в созвездии Ориона, она же — кончик северного крыла полинезийского созвездия Огромная Птица, головой которого служит Сириус, а кончиком нижнего крыла — Канопус...»

В редакции

Дэвида Льюиса и Мими Джордж хотелось расспросить о многом; слишком много сухопутных километров и морских миль оставили за спиной эти люди. На тыльной стороне кисти левой руки Дэвида виднелась замысловатая татуировка, явно ритуального характера,— меня так и подмывало спросить о ней. У Мими на щеке была синеватая, словно бы пороховая полоса,— и все присутствующие мучились неловкостью, изобретая способ, как бы поделикатнее намекнуть гостье, что она где-то запачкалась...

— Дэвид, с чего начались ваши путешествия?

Льюис улыбнулся.

— О, первое я совершил, когда еще учился в школе на Новой Зеландии. Видите ли, у меня было несколько школ. Сначала — маорийская на Раротонга. На этом острове работали мои родители. Наши предки — выходцы из Ирландии и Уэльса. Отец слишком открыто критиковал колониальную администрацию, поэтому его уволили с работы, и мы, покинув острова Кука, вернулись на Новую Зеландию. Отец был очень честный человек, с острым чувством собственного достоинства. Я до сих пор горжусь своими родителями, они многое вложили в меня... Итак, я своими руками сделал каноэ и отправился в путь. Моя школа располагалась весьма далеко от дома. Я плыл по рекам и озерам, и в сумме расстояние получилось немаленькое — 450 миль. Я хотел бы совершить этот путь с каким-нибудь компаньоном, но никто не согласился, поэтому я отправился один-одинешенек. Это и было мое первое приключение. Оно научило меня многому — например, полагаться только на себя, на свои собственные силы и собственное умение.

— А теперь — по контрасту — вопрос о самом драматическом для вас плавании. Точнее, так: какое морское путешествие вы считаете главным?

Льюис наморщил лоб, размышляя.

— Наверное, следовало бы назвать одиночное плавание на яхте «Айс берд» вокруг Антарктиды в 1972—1973 годах. Я тогда хлебнул лиха сполна: дважды переворачивался и оказывался в ледяной воде, у меня сорвало мачту. Словом, едва выжил... Но все же главное плавание — это когда я в одиночку пересек Атлантику во время трансатлантических гонок 1960 года. То было драматическое приключение — ведь я едва-едва выучился навигации. Занимался в вечерней навигационной школе, прежде никакой морской практики не имел. Может быть, у меня и не хватило бы храбрости пересечь океан, но если уж подал заявку — идти на попятный просто невозможно. Да, это было великое испытание. А вот следующее большое испытание — уж точно — плавание на «Айс берд»...

Биографические данные

Дэвид Льюис родился в 1919 году. По образованию — врач. Медицинский патент получил в Лондоне, где в течение 18 лет у него была практика. Но море манило с детства, и особенно прельщала мечта совершить кругосветное плавание. В трансатлантических гонках 1960 года пришел третьим. Кроме этого, в подобных гонках участвовал еще дважды. В возрасте 45 лет бросил практику и стал строить судно для кругосветки. Впервые в мире обогнул земной шар на катамаране. Плавание заняло три года — с 1965-го по 1967-й. Помимо самого мореплавателя, на борту катамарана «Реху Моана» были жена и две маленькие дочери: в начале плавания Вики был год, а Сьюзм — два. Д. Льюис стал первым западным мореплавателем, пересекшим значичительную часть Тихого океана без навигационных приборов. На протяжении 2500 миль — от Таити через острова Хуахине и Раротонга до Новой Зеландии — он ориентировался только по Солнцу и звездам. Ошибка в достижении конечной цели составила всего 26 миль. В 1968—1969 годах Д. Льюис с сыном Барри в течение девяти месяцев плавали на кече «Исбьерн», изучая навигационные методы, издавна применявшиеся жителями островов западной части Тихого океана.

В море

«Было еще темно, когда мы вышли с Таумако, но звезды не успели поблекнуть — их скрыли нависшие тяжелые облака. В дальнейшем в Течение всего перехода мы так и не увидели ни единого проблеска солнца. Затем с севера на нас обрушился шквал, леера с подветренной стороны зарылись в воду, и наш «Исбьерн» понесся сквозь тропический ливень. Ветер, который перепрыгнул с юго-восточного направления на северное, сменился порывами с северо-востока, затем задул с востока-северо-востока и наконец снова вернулся на юго-восток. С самого начала шквальной атаки мое чувство ориентации было парализовано. И с каждой последующей переменой ветра я все более терял представление о сторонах света.

Тем не менее все это время — восемь часов напролет — Теваке простоял на палубе, крепко упершись широко расставленными ногами в доски и не позволяя себе ни минутной передышки. В качестве зонтика он использовал лист пальмы «ло лоп», а иногда — пластиковую скатерть, разрисованную розами; его вымокшая насквозь «лава лава» (Набедренная повязка, юбка до колен.) с хлопаньем обвивалась вокруг ног. Теваке внимательно всматривался в море, не обращая ни малейшего внимания на промозглую сырость и усталость, и единственными его движениями были отрывочные знаки, подаваемые рулевому.

Он держал курс, следя, чтобы волны особого вида зыби, катящиеся с востока-северо-востока, оставались строго за кормой,— эту зыбь для меня совершенно маскировали крутые дробные волны, гонимые шквалом.

— Это «хоа хоа деле таи», морская волна,— объяснил Теваке.— Смотри, как она поднимает корму, не создавая бортовой качки. Ты должен ждать долго, может быть, минут десять. Не то чтобы она была тут постоянно...

Представляется совершенно невероятным, чтобы человек мог найти верную дорогу в открытом Тихом океане по легкой зыби, которая родилась, возможно, за тысячи миль от него — под воздействием северо-восточных пассатов, дующих за экватором. Однако около двух часов пополудни впереди слева по борту — примерно в двух милях — сквозь мрак проступило нечто более существенное, чем полоса тумана.

— Остров Ломлом,— сказал Теваке удовлетворенно.

Вскоре он указал на второй остров — Фенуалоа, проявляющийся в темноте справа по борту. Теваке со снайперской точностью вышел на цель, угодив в промежуток шириной полмили между островами — позади остались 45 или 48 миль пути, и за весь переход небо не открылось нам ни разу.

Когда тропическая ночь, словно завеса, упала на море, я впервые попробовал вести парусное судно по звездной тропе под руководством навигатора с тихоокеанских островов. Поскольку наш курс лежал на восток, то следовало использовать восходящие звезды. Когда путеводная звезда поднималась слишком высоко над горизонтом и ее уже неудобно было использовать для навигации, на замену ушедшей приходила другая рулевая звезда, встающая из-за океана — либо прямо по курсу, либо чуть сдвинутая в сторону,— серия таких звезд, встающих примерно в одной точке, и служит указателем пути.

Определение места судна по звездам для меня было более сложной процедурой, чем это может показаться по приведенному описанию. Теваке, который никогда не покидал палубу, пока мы были в море, сидел на носу корабля, скрестив ноги, и жевал бетель, а я торчал рядом, прильнув к решетке носового люка. Набор моих инструментов состоял из пластикового диска, служащего определителем звездного неба, фонарика, блокнота, шариковой ручки и очков для чтения. Для того чтобы делать пометки или сверяться со звездным диском, мне требовались очки; для того чтобы смотреть на звезды, очки приходилось снимать. Время от времени судно кренилось, и тогда вся эта амуниция сыпалась на палубу, устремляясь к шпигатам, где я отчаянно ловил ее, принимая совершенно не подобающие моряку позы. Порывы ветра перелистывали страницы блокнота, и, когда я хватался за него, ручка, фонарик и очки снова скатывались на палубу...»

В редакции

Дэвид Льюис был, наверное, первым европейцем, который на практике освоил навигационную технику полинезийцев — великих мореходов древности.

— В конце 60-х я каждый год отправлялся на острова Тихого океана. Ходил там под парусом и на веслах, на своем кече и на традиционных каноэ с аутригерами, но обязательно без инструментов — без часов, компаса, безо всяких там приборов, которые считаются непременными атрибутами мореходства в XX веке. Ну а первый такой опыт приобрел, когда плыл на «Реху Моана». В ту пору я еще не знал, что на островах Тихого океана до сих пор живут навигаторы, которые используют старинные приемы. Впоследствии я познакомился со многими из них...

— Расскажите подробнее о плавании на «Реху Моана». Все-таки первая в истории кругосветка на катамаране...

— Дело не в том, что первая, и не в том, что катамаран. Есть люди, которые плавают даже на бревне. Для меня самое важное заключалось в том, что я рискнул взять с собой дочерей. Это было трудное путешествие. Особенно нам досталось в Магеллановом проливе. Я страшно боялся за девочек — ведь они были такие крохи... Между прочим, в Дурбане мы повстречали Робина Нокс-Джонстона. Вы, конечно, знаете этого отважного кругосветника (См. «Вокруг света» № 5 за 1986 год.). Впрочем, тогда он еще не участвовал в кругосветных гонках одиночек, а просто плыл себе из Пакистана в Англию. Мои дочки помогли ему наклеить ярлыки на банки с консервами. Клеить надо было тщательно, ибо во влажном климате ярлыки имеют свойство отпадать сами собой. В общем, мои девочки перестарались. Все наклейки довольно скоро отлетели, так что Робин вообще перестал понимать, в какой банке что запаяно. Готовка пищи превратилась для него в ребус — он должен был постоянно угадывать, что окажется в очередной банке. Да, так вот... Эта встреча произошла в Дурбане. А у берегов Намибии мы потерпели кораблекрушение — нас выбросило на берег. Теплой одежды не было, и мы бегали по песку, чтобы согреться. Впрочем, довольно быстро починились и продолжили путешествие. До Англии добрались уже без приключений.

— С Чичестером вы, конечно же, встречались?

— О, разумеется. Мы даже с ним соревновались — во время двух первых трансатлантических гонок. Первую он выиграл, но в следующей пришел вторым. Кстати, наше знакомство было более глубоким — мы сталкивались не только в Атлантике. В Лондоне я был лечащим врачом Чичестера...

— Скажите, Дэвид, каково это — плыть вокруг света с двумя маленькими девочками на борту? В истории кругосветных плаваний это, наверное, уникальный случай.

— Если честно признаться, мы с моей тогдашней женой переоценили свои силы. Переход через Тихий океан был тяжелый, и в Южной Африке мы взяли на борт еще одного члена экипажа — девушку-воспитательницу. Нам стало ясно: на судне должны быть две женщины, чтобы дети не оставались без присмотра ни на минуту. Я не жалею, что взял с собой дочерей. Они узнали очень много, повидали всякое, встречались с людьми всех цветов кожи, различных национальностей и привыкли относиться к любому встречному без предубеждения. Мои дочери до сих пор сохранили именно то восприятие жизни. Одна из них — она танцовщица, живет в Париже — по сей день страстно любит ходить под парусом. А мой сын — он присоединился к нам позже, когда после Англии мы отправились в Австралию,— держит ныне мореходную школу в Сиднее, учит людей навигации и хождению под парусом...

Биографические данные

Титулы и награды Дэвида Льюиса можно перечислять довольно долго. Он член научного общества Сиднейского университета, член-корреспондент Австралийского музея, член Королевского института навигации в Лондоне, консультант по антропологии университета штата Виргиния (США), бакалавр медицины, бакалавр хирургии, почетный магистр естественных наук университета Лидса (Великобритания). За выдающиеся достижения в области навигации Д. Льюис получил Высшую награду Американского института навигации в Вашингтоне, золотые медали Королевского института навигации в Лондоне и Австралийского института навигации. В 1974 году он удостоился Чичестерской награды Королевской яхтенной эскадры за одиночное морское путешествие.

Д. Льюис совершил четыре экспедиции в Антарктиду — два одиночных плавания на яхте «Айс берд», одно — с коллективом ученых и единомышленников на судне «Соло», наконец, плавание во льдах с женой

Мими Джордж на судне «Дик Смит Иксплорер». Известный писатель Хэммонд Иннес так выразился о походе на «Айс берд»: «Не просто еще одно одиночное плавание, совершенное впервые в истории, но величайшее путешествие во льдах на маленькой лодке»...

В море

«Когда мы вернулись на острова Санта-Крус, даже железному организму Теваке потребовалось какое-то время, чтобы восстановить силы после тягот путешествия в Таумако, Поэтому только через неделю после возвращения мы смогли пуститься в новое плавание — к острову Ваникоро, лежащему в сотне миль к юго-востоку от архипелага Санта-Крус. А на расстоянии шестидесяти миль строго по пути нашего следования располагался остров Утупуа, который был окаймлен рифом, достигавшим в ширину двух миль. Этот риф предъявлял права на суда задолго до того, как сам остров начинал проступать в темноте.

Мы отправились в путь на всех парусах, подгоняемые крепким северным ветром — «те токелау». (Островитяне архипелага Санта-Крус, подобно прочим полинезийцам и микро-незийцам, а также древним грекам и римлянам, для ориентации в море используют — наравне со звездами над горизонтом — восьмирумбовый «ветровой компас».) Я аккуратно отмечал в блокноте направление на тающую вдали землю за кормой, пока ее полностью не поглотили сумерки, и тогда южная звезда Канопус указала нам путь.

Однако два часа спустя наш рулевой Бонги, пошептавшись с Теваке, переложил руль налево и держал так, пока Канопус не скрылся за кливером. Я спросил: почему мы отклонились от курса на добрых двадцать градусов? Теваке показал на волны, которые вздымались теперь строго за кормой,— их крутизна оставалась неизменной, хотя ветер начал стихать. Такая форма волн, пояснил Теваке, говорит о том, что в северо-восточном направлении здесь идет сильное течение, и навигатору пришлось изменить курс, сделав соответствующую поправку. Эти выводы подтвердились, когда в три часа утра буруны, открывшиеся в темноте по левому борту, выдали рифы острова Утупуа. Если бы Теваке не сделал поправку на течение, мы промахнулись бы мимо этого ориентира на добрых десять миль...

На третье утро мы покинули Ваникоро и легли на обратный курс к островам Санта-Крус, ориентируясь по зыби и Солнцу. Ближе к полудню мы прошли мимо Утупуа — остров остался за кормой в мерцающем тумане, недоступный нашему зрению. Вообще в океане не виднелось ни единого клочка суши. Теваке уже около часа дремал, прислонившись к леерному ограждению. Как только старый навигатор проснулся, я спросил его, в каком направлении находится остров Ндени. Не колеблясь ни секунды, он ткнул пальцем в какую-то точку по левому борту. Никто из нас (не исключая и самого Теваке, ведь он, безусловно, спал) не видел Ндени до этого момента, но когда мы вгляделись в направлении, указанном навигатором, то в дымке действительно различили остров...

Упала ночь. Теваке обратил мое внимание на то обстоятельство, что наши путеводные звезды уходили за горизонт в северо-западной стороне под косым углом, и предупредил, что каждой из них можно пользоваться в качестве ориентира очень непродолжительное время. Сам навигатор настолько хорошо ориентировался по этим косо убегающим звездам, что смог без труда определить тот момент, когда ветер отступил от своего прежнего направления на 10 градусов. Когда Теваке доверительно сообщил мне об этом, я поначалу не поверил, что такая точность вообще достижима на глаз. Но вот Канопус поднялся строго за нашей кормой, и это доказывало, что мы точно выдерживали курс и что ветер переменился именно так, как сказал Теваке.

«Исбьерн» переваливал с волны на волну под абсолютно равнодушными тропическими звездами, Теваке в задумчивости стоял, облокотившись на ограждение.

— Ну, конечно,— сказал он не без внутреннего колебания, взглянув на меня через плечо.— Ты, должно быть, все знаешь о «те лапа».

Я честно заверил его, что не знаю об этом вообще ничего.

— Тогда смотри,— Теваке показал куда-то вбок.— Нет, не наверх, смотри глубоко. Ты видишь — все равно что молния под водой.

Сравнение было очень удачным. Примерно на глубине сажени под водой появлялись полосы, проблески и целые пласты света — они вспыхивали и тут же гасли. Теваке объяснил, что полосы «те лапа» как бы исходят от островов. Феномен лучше всего виден в открытом море на расстоянии 80—100 миль от суши; свечение исчезает совсем, когда низкий атолл появляется в поле зрения. Теваке подчеркнул, что оно в корне отличается от обычной поверхностной люминесценции. По его словам, для навигаторов было обычным делом ориентироваться по «те лапа» в беззвездные ночи.

На следующую ночь, после того как мы легли в дрейф и спустили паруса, чтобы дождаться утра,— нам предстояло пробираться сквозь извилистые рифы острова Матема,— нависшие облака еще более сгустили темноту, и «те лапа» была видна куда более отчетливо. Вспышки следовали по двум ясно различимым направлениям. Одна серия, как утверждал Теваке, шла «от» вулканического острова Тинакула, а вторая — «от» Ндени. Наутро и гористый Тинакула, и массивный Ндени обнаружились точно в указанных Теваке направлениях — оба острова лежали примерно в двадцати милях от нас.

Какова может быть природа данного явления? Океанографы не исключают, что ответ на этот вопрос таится в определенной форме биолюминесценции, которая проявляется, вероятно, под воздействием отраженных волн...»

В редакции

И все-таки непонятно было нам, собравшимся вокруг Дэвида Льюиса,— что толкало этого человека, немолодого уже, на столь авантюрные — с точки зрения здравого смысла — плавания? Что заставляло его отказываться от привычных навигационных приборов (вспомним навыки, полученные Льюисом в вечерней навигационной школе) и из года в год бороздить волны величайшего океана планеты, вглядываясь в звезды, в валы зыби, прислушиваясь к ветрам, изучая таинственную «те лапа»?

— Я был должен, просто обязан был изучить древние методы,— объяснял нам Льюис.— Только освоив навигационную технику полинезийцев, я получал право рассказывать о ней, знакомить с ней других людей. Личный опыт — для меня главный путь приобретения научного знания. Меня завораживала мысль о том, что в старину люди дерзко уходили в море столь далеко, что не видели берегов, и пересекали огромные пространства, и находили новые земли, а потом возвращались. Обязательно возвращались, иначе по их пути не пошли бы другие. Техника сложная, поэтому я долгие годы учился, был подмастерьем у опытных навигаторов. А их навыки — едва ли не единственное окошко, сквозь которое можно заглянуть в глубь веков и увидеть первых мореходов Полинезии.

— А книги?.. Вы отправляетесь в плавание, уже имея готовый замысел, или книги «созревают» в море?

— По-разному. Первые книги я писал по следам плаваний — так родились «Дочери ветра» и «Дети трех океанов», посвященные кругосветному путешествию на катамаране с женой и дочками. А в последние годы я отправляюсь в экспедиции, уже зная, что обязательно буду писать книгу. Отсюда — и соответствующие приготовления. Я выпустил уже десять книг. Самыми удачными считаю две из них — те, что посвящены полинезийской навигации. Первая — «Мы, навигаторы» — довольно академична. Тут я преследовал вот какую задачу: убедить людей, что существует много академических книг, написанных авторами, которые ничего не знают об океане. Эти авторы уверены в том, что «невежественные» островитяне вовсе не могли совершить все эти плавания. Однако я сам плавал с полинезийцами и доказал совершенно обратное: островитяне чувствовали себя в океане как дома уже тогда, когда европейцы — мореходы античности — делали еще только первые попытки каботажных плаваний и пуще смерти боялись оказаться в море вне видимости берегов. Вторая книга на эту тему — «Путеводные звезды». Она более популярного плана и повествует не только о старинных методах навигации: в нее включены рассказы о моих плаваниях с сыном, о путешествии на двойном каноэ «Хокуле"а» и многое другое. Очень важная для меня книга «Айс берд»: в нее вложен мой личный опыт одиночного антарктического плавания — страшный опыт! — который может быть полезен для других. Есть еще две книги об исследователях Тихого океана: хотя плавали по нему испокон веков полинезийцы, но исследовать океан научными методами первыми стали все же европейцы. Написал также книгу об аборигенах Австралии. Наконец, нам с Мими очень дорога последняя книга — мы писали ее совместно — о нашей антарктической экспедиции, предпринятой вдвоем. Мы назвали ее «Закованные во льдах»...

Биографические данные

Мими Джордж — магистр гуманитарных наук, кандидат в доктора философии по специальности антропология, работает в университете штата Виргиния (США). Два года вела полевые исследования на Новой Гвинее.

В прошлом году Дэвид Льюис и Мими Джордж учредили Межполярное исследовательское общество, целью которого, как записано в уставе, является «углублять знания о взаимодействии человека с дикой природой и экстремальными условиями среды обитания посредством всеохватных исследовательских программ, экспедиций и просветительской деятельности». Предполагаемая работа общества делится на несколько этапов. Первый из них — Арктическая программа 1987—1988 годов, которая позволит исследовать особенности существования тесной группы людей в суровых полярных условиях. Программа рассчитана на 12 месяцев. Базой исследовательской группы послужит крепкое парусное судно, которое будет вморожено в лед неподалеку от города Коцебу на Аляске, примерно на 67-м градусе северной широты. Зимовщики предпримут различные экспедиции на санях, снегомобилях, нартах и прочих средствах передвижения. С советской стороны принять участие в программе приглашен писатель Юрий Рытхэу.

В 1990—1991 годах Межполярное общество надеется осуществить Международный проект по исследованию условий обитания в приполярных районах. Ученые намереваются выяснить, в какой степени полярные стрессы и физиологические факторы влияют на местных жителей и приезжих. В данном случае предполагается, что и участие в проекте, и руководство над ним разделят исследователи и практики разных стран. Методика полевых работ та же, что и в Аляскинской программе. Наконец, в отдаленных планах общества — Проект зимовки на Антарктическом полуострове в 1992—1993 годах. Он тоже задуман как совместное предприятие, в котором примут участие советские, американские, канадские и гренландские специалисты.

В море

«—...Самым трудным путешествием для меня было плавание к острову Тикопиа. Это когда я плыл туда во второй раз,— вспоминал Теваке, опытной рукой скручивая бетелевую жвачку. И навигатор рассказал, как было дело.

Он плыл от островов Санта-Крус к Таумако и прошел уже около 50 миль, но остров еще не был виден из-за тумана. Внезапно на каноэ обрушился яростный шквал, налетевший с востока. О том, чтобы вырваться из пасти шторма, не могло быть и речи, Таумако был столь же недосягаем, как Луна.. По меньшей мере в 160 милях лежал Тикопиа — остров, на котором Теваке был только однажды, и то подходил к нему совсем с другой стороны,— и тем не менее навигатор без колебаний направил лодку туда. Его точный выход на Тикопиа после того, как, рыская из стороны в сторону, он преодолел 210 или 220 миль, ни разу не встретив земли, можно считать вершиной навигаторского искусства. Менее опытный моряк пал бы духом, обнаружив, что из-за мощного прибоя высадка на Тикопиа невозможна, но Теваке, нимало не обескураженный, выровнял счет с природой, направив лодку к Новым Гебридам — звездные ориентиры этих островов он изучил во время предыдущего визита на Тикопиа. Навигатор благополучно преодолел дополнительные сто десять миль и наконец достиг безопасной гавани...

Через несколько месяцев после возвращения в Австралию я получил письмо: Теваке спрашивал, записал ли я все, чему он учил меня, и добавлял, что начал чувствовать себя очень старым, силы стремительно покидали его. Я сразу же ответил, успокаивая навигатора.

Прошло еще несколько месяцев, и я услышал продолжение этой истории. Дух Теваке, умирающей тропической птицы, не мог оставаться взаперти, он должен был воспарить в последний раз, взыскуя высшей свободы. Ветеран-навигатор по всей форме сказал последнее прости семье и друзьям на Нуфилоле, с которыми дружил всю жизнь, затем уселся в одноместное каноэ и выгреб в открытый, столь любимый им океан, отправившись в путешествие, откуда не было возврата. С его уходом настоящих мореплавателей в мире стало меньше...»

В редакции

В конце концов разговор о татуировках у нас все же зашел, и начался он с анекдота. Я набрался смелости и шепнул-таки Мими, что у нее испачкана щека.

— О, но ведь это не грязь! — рассмеялась она.— Это отличительный знак, который мне нанесли в период моих исследований в Папуа-Новая Гвинея. Косая черточка на щеке преисполнена глубокого смысла. Во-первых, она говорит, что меня приняли в племя — как бы удочерили. Во-вторых, эта татуировка — все равно что паспорт. Такие знаки наносят только на острове Новая Ирландия. Теперь, куда бы я ни попала в Океании, люди сразу узнают, что я стала дочерью одного из новоирландских племен. Даже в Австралии эта татуировка понятна очень многим...

Я осмелел и повернулся теперь к Дэвиду Льюису.

— Скажите, а ваша татуировка тоже свидетельствует о породнении? — спросил я, указывая на левую руку путешественника.

— Тоже,— смутился Дэвид.— Только не эти знаки, а другие. Сначала мне сделали татуировку на бедре. Это было на атолле Пулу ват, где я породнился с выдающимся навигатором Хипуром. Мы с ним прошли вместе многие сотни миль. Ритуал породнения заключался в том, что мы обменялись именами, после чего мне на бедре выкололи стилизованные изображения трех резвящихся дельфинов — по традиции дельфин считается морским символом мужественности. Техника татуировки мало изменилась за сотни лет, но XX век все же внес свои элементы — иглы были не из костей птиц фрегатов, как положено, а металлические, и в качестве пигмента использовалось содержимое отслужившей свое батарейки от карманного фонарика. Кстати, родство с Хипуром добавило мне проблем: ведь отныне жена навигатора — ее звали Кармен — должна была считать меня либо своим братом, либо вторым мужем,— и выбор зависел только от нее. Я с трудом выпутался из этой ситуации. Помогло то обстоятельство, что Кармен предложила мне быть ее мужем только в отсутствие Хипура — в те периоды, когда навигатор находился в море. Это означало, что на меня возлагались не только супружеские обязанности, но и полная ответственность за детей и домашнее хозяйство. Надо ли говорить, что с этого момента мы с Хипуром уходили в море только вдвоем...

— А татуировка на руке? — напомнил я.

— То совсем другая история. Наколку на руке мне нанес знаменитый татуировщик Таверемаи с атолла Сатавал, тоже в Каролинском архипелаге, и сделал это просто из дружеского расположения. Здесь довольно сложный рисунок. Хвосты морских черепах — символ скорости и дальних плаваний. Птицы означают благополучное прибытие. А зубы акулы олицетворяют опасности моря. Кстати, когда операция закончилась — а длилась она три часа,— я обратил внимание, что зубы акулы нанесены неточно. Выяснилось, что в задачу художника не входило точное изображение зубов хищника, зато рисунок весьма правдиво повторил следы укуса акулы на теле человека. Такая символика, по идее, должна охранять меня от опасных контактов с морскими убийцами...

Биографические данные

В 1976 году Д. Льюис участвовал в беспримерном рейсе от Гавайских островов до Таити на огромном двойном каноэ «Хокуле"а». Длина маршрута, пройденного, естественно, только по звездам и прочим традиционным ориентирам, без применения навигационных приборов, составила 2500 миль. Экипаж «Хокуле"а» состоял из семнадцати человек. Последнее путешествие такого рода — на каноэ типа «ва"а каулуа» — было совершено пятьсот лет назад.

В море

«Настала пора прощаться с островом Пулуват и его обитателями, что мы с Барри сделали с большой неохотой. Уже больше месяца мы плавали меж островов Каролинского архипелага без навигационных инструментов. Мы испытали странное чувство, вновь закрепляя котелок компаса на нактоузе, извлекая из тайника секстант, наручные часы и карты. Странное, но очень утешительное чувство. Каким же простым покажется теперь 135-мильный переход к островам Трук по сравнению с нашими недавними плаваниями! С легкими сердцами мы настроили заново подключенный автопилот и расслабились.

На следующий день в полдень мы должны были произвести счисление координат — эта процедура представлялась теперь не более чем простой формальностью. Но результаты вдребезги разбили наше благодушие. Мы совершенно невероятным образом отклонились на 25 градусов и ушли на 40 миль в сторону от курса. Ни один навигатор, ориентирующийся по звездам, не позволил бы себе ошибки, превышающей два, максимум три градуса. Что же стряслось?

Немедленный поиск выявил причину — забытый нами нож лежал под котелком компаса, влияя на его магнитные свойства.

— Куда лучше было бы, если бы мы сориентировались по звездам,— заметил Барри.— Помнишь тонганскую поговорку «Компас может обмануть, звезды — никогда»?»

В. Бабенко


«Алуэт» прилетит в полдень

Почти двадцать лет назад «для наведения порядка» Лондон послал английских солдат в Северную Ирландию. Однако ни порядка, ни тем более безопасности гражданскому населению, прежде всего католическому меньшинству, они не обеспечили. Напротив, английские солдаты начали самые настоящие военные действия против ирландских патриотов — католиков, выступающих против британского владычества в Ольстере. Об этом, например, откровенно рассказывает в своей книге Контакт» Антони Кларк, служивший командиром роты 3-го парашютного батальона в Северной Ирландии: «На углу собрались почти полторы сотни парней. «Правь прямо на них!» — кричу я шоферу. «Приготовить резиновые пули! Стрелять залпами, когда мы в них врежемся!» — командую остальным. Машина врезается в живую массу, оглушительные звуки выстрелов наполняют воздух. Мы останавливаемся, выскакиваем, работаем дубинками. Я поднимаю винтовку, передергиваю затвор. Ирландцы подхватывают раненых, запираются в домах, бегут в боковые улочки. «В машину, ребята!» Преследуем отступающую толпу. Мы пьянеем от насилия, от охоты, возбуждение охватывает нас всякий раз, когда кто-то из ирландцев падает. Мы не берем пленных — мы стреляем, топчем ногами. Здорово! Нас никто не сдерживает, мы делаем все, что хотим». Неудивительно, что телеграфные сообщения и газетные корреспонденции из Ольстера напоминают фронтовые сводки: столько-то убитых, раненых (За годы английской оккупации Ольстера в уличных стычках и перестрелках погибли две с половиной тысячи человек, а около тридцати тысяч получили ранения.) , «пленных», то есть брошенных без суда и следствия в «эйч-блоки» — бетонные застенки тюрьмы Мейз в Белфасте.

На первый взгляд столица Ирландской Республики Дублин казалась далекой от событий в Белфасте или Дерри. Бесстрастно взирали на людскую толчею на улицах статуи Справедливости, Мудрости, Милосердия и Власти с фронтона суда Форкортс. Между тем на окраине Дублина за семиметровой стеной тюрьмы Маунтджой томились триста участников движения против британской оккупации Ольстера, в большинстве члены ИРА (ИРА - Ирландская республиканская армия - военное крыло старейшей политической партии Шинн фейн; состоит из "официальной" ИРА, отстаивающей политические методы борьбы, и "временной", делающей ставку на вооруженную борьбу.) .

...Тюремные будни, как и камеры Маунтджой, были похожи друг на друга, словно близнецы, в отличие от их обитателей. Эти люди, считавшиеся «опасными политическими преступниками», попали сюда только потому, что боролись за создание единой Ирландии. Правда, каким путем добиваться этого, мнения среди них были прямо противоположными. Одни доказывали, что нужно силой оружия заставить англичан убраться восвояси. «Мне говорят, что насилие ничего не дает, что оно устарело,— горячился Кэвин Меллон, прошедший огонь и воды боец ИРА.— Но разве те же «продсы» («Продсы», или «черные»,— презрительная кличка протестантских экстремистов в Ольстере.) и англичане не прибегают каждый день к самому жестокому насилию? Им наплевать на то, что в католических гетто от пуль гибнут женщины и дети. Нет, на террор нужно отвечать террором». Другие считали, что подобный курс бесперспективен: он лишь подогревает взаимную ненависть.

Питер Морган, сутуловатый, в очках, с узким, сухим лицом аскета, при таких спорах обычно предпочитал молчать, поскольку понимал, что словами горячие головы не охладить. Нужно действительно массовое движение, способное влиять на ход событий, чтобы люди поверили в его силу, примкнули к нему.

Сам Питер принадлежал к тем, кого называют «поколением, выросшим под пулями». Его родиной был небольшой городок Крегган, расположенный рядом с Дерри. На первый взгляд он казался обычным тихим провинциальным поселением, если не считать, что половину из тринадцати тысяч его жителей составляли дети и подростки. Целый день ребячьи лица половодьем затопляли улицы и пустыри, постоянное место игр, которые пустели лишь с наступлением вечера, когда школьники садятся за уроки, а матери начинают готовить ужин для своей шумной оравы: во многих семьях по восемь, десять детей, а пять-шесть — норма. Потом, из того, что осталось от ужина, женщины собирают передачи мужьям, братьям, старшим сыновьям, чтобы отвезти их в тюрьму Мейз или специальный центр расследований на Кремлинроуд.

Обычно в это же время на улицы Креггана выходят патрули английских солдат. В пятнистых маскировочных костюмах, с автоматическими винтовками на изготовку они парами, держась поближе к стенам домов, идут по тротуарам, где еще за час-другой до них девочки возили коляски с куклами. Выстрелов не слышно. Ведь Крегтан — мирный город, и английская армия имеет приказ только «поддерживать в нем порядок».

Утром в школе Питер нередко слышал, как ребята жаловались учителю, что живут словно в тюрьме: «Сидишь делаешь уроки или ужинаешь и вдруг видишь, что носом к стеклу прилип «томми», подозрительно разглядывающий тебя. После этого ничего в голову не лезет». Сам Питер считал, что куда хуже, когда ночью дверь загудит под ударами прикладов. Всю семью поднимают с кроватей и сгоняют в холодную гостиную. Пока солдаты роются в вещах, простукивают стены, иногда даже снимают выключатели и розетки в поисках тайников, так окоченеешь, что зуб на зуб не попадает. Потом сыплются вопросы: «Где сейчас твой Билл?» или «Куда девался Майкл и почему не видно Джо?» Если что-то покажется подозрительным, родителей могут забрать в «свинарник», как прозвали жители Креггана английский военный лагерь на вершине холма над городом.

Впрочем, случались вещи и по-страшнее. Например, в классе Питера стена и потолок были усыпаны «оспинами» от пуль: однажды английский парашютист во время урока ни с того ни с сего открыл стрельбу по окнам. По счастливой случайности никто из учеников не пострадал. Но после того, как смолкли автоматные очереди, ребята долго не вылезали из-под парт, куда забились при первых же выстрелах. Каждый знал, что вот так же случайно были убиты две ученицы в женской школе святой Цецилии.

Питер, росший в рабочей семье, повзрослел рано. К пятнадцати годам ему довелось узнать, что испытывает в душе человек, если близких друзей и родных ни за что бросают за решетку. Да и сам он сбился со счета, сколько раз, когда возвращался из школы, английские солдаты хватали его, грубо обыскивали, «распяв» у стены какого-нибудь дома на глазах у прохожих, а потом пинком или тычком приклада наконец разрешали убраться восвояси. Прошел Питер и через унизительные «допросы с пристрастием» в «свинарнике», после которых от побоев едва стоял на ногах. Поэтому, когда борцы за гражданские права решили организовать в Дерри марш протеста, паренек без колебаний принял в нем участие.

День был воскресным, и на улицы вышла огромная — не менее десяти тысяч человек — толпа. Демонстранты требовали положить конец арестам без суда и пыткам. В ответ «томми» решили преподать урок, чтобы на будущее отбить у ольстерцев охоту к «массовым беспорядкам». Пули парашютистов сразили насмерть тринадцать человек. Один из погибших — пятнадцатилетний Джек Дади, шедший рядом с Питером,— был его ближайшим другом. Это произошло 30 января 1972 года, в день, который вошел в историю Ольстера как «кровавое воскресенье».

То, чему он стал свидетелем, во многом определило его дальнейшую судьбу. Позднее Питер Морган помогал собирать доказательства преступлений британских сил безопасности в Ольстере для международного суда в Страсбурге. Однако европейский суд защиты прав человека, рассматривавший первое в своей истории межгосударственное дело «Ирландия против Великобритании», признав английские силы безопасности виновными «лишь в бесчеловечном и унизительном обращении с заключенными», а не в пытках, даже не потребовал от Лондона наказания конкретных виновников.

Это решение было вынесено 18 сентября 1976 года. А на следующий день полицейские схватили Моргана прямо на улице и отвезли в специальный центр расследований в Каслридж на южной окраине Белфаста. Там его приняли из рук в руки два невозмутимых джентльмена. Они не стали предъявлять арестованному обвинений, а схватили за волосы и принялись бить головой о стену. Пытки продолжались целую неделю. Потом полуживого Моргана доставили в охраняемую палату госпиталя «Ройял Виктория» — подлечить перед новыми истязаниями. Бежать оттуда помогли товарищи. Сначала его прятали в католическом квартале Шорт Стрэнд, а затем он перешел на нелегальное положение.

В последующие годы Питер Морган все время был в самой гуще борьбы, не затихавшей в Ольстере. Он защищал католические кварталы от налетов протестантских ультра, организовывал демонстрации протеста, разоблачал тайных осведомителей британской разведки, по чьим ложным доносам десятки людей оказывались за тюремной решеткой.

Когда же в Ольстере стало слишком «горячо», он перебрался через границу в Ирландию. Однако и там, в суверенном государстве, МИ-6 (Британская политическая разведка.) и военная разведка располагали обширной агентурной сетью. Их люди тайно фотографировали участников маршей, митингов и даже похоронных процессий, стремясь держать под постоянным контролем всех сторонников объединения Ольстера с Ирландией. Моргана засекли во время одного из митингов. Остальное было делом техники. Специалисты из МИ-6 сфабриковали документы, доказывающие причастность Питера Моргана, на самом деле убежденного противника террора, к сенсационному взрыву в «Гранд-отеле» в Брайтоне во время ежегодной конференции консерваторов в 1984 году, когда жертвой чуть не стала премьер-министр Маргарет Тэтчер. По представлению английских властей ирландская полиция была вынуждена арестовать «террориста». Так Питер попал за высокие стены Маунтджой.

...На утренней прогулке к Питеру пристроились Джо О"Хаген и Кэвин Меллон.

— Ну как, не надоели еще казенные харчи? — с невинным видом осведомился крепыш Джо.

Морган молча пожал плечами.

— Я серьезно говорю,— не отставал Джо,— пора покидать этот приют. С воли передали, что ирландские власти собираются депортировать и тебя и нас в Ольстер. Сам понимаешь: это — смерть. Если согласен, можем прихватить тебя с собой. Намечается тут один вариант. Риск, конечно, большой, так что решай сам...

Питер Морган не колебался ни секунды.

Нового постояльца гостиницы «Роял Даблин хоутел» Пола Леонарда нельзя было спутать ни с англичанином, ни с немцем, ни с французом. Это был типичный американец, который обожал яркие костюмы, говорил оглушительным басом, нисколько не заботясь об окружающих, и явно не испытывал нужды в деньгах. По приезде в Дублин он обратился в контору фирмы «Айриш хеликоптерз» и заявил, что хотел бы на несколько дней арендовать небольшой вертолет для съемки видовых фильмов об Ирландии. Нет, нет, машина понадобится ему не сегодня и не завтра, а, скажем, через неделю.

Клерк не счел возможным сам решить вопрос об аренде вертолета и вежливо попросил потенциального клиента пройти к управляющему. Там американец показал по карте намеченный им маршрут: из Дублина к югу, вглубь, к Страдболли, затем на восток к побережью и далее над горами Уиклоу. Типичный полет по историческим и к тому же весьма живописным местам.

— Видите ли, я хочу отснять часть кадров с воздуха. Хотя бы те же горы Уиклоу. Кое-где придется совершить посадку, туда уже выехал мой помощник, чтобы обо всем договориться, потом мы возьмем его с собой,— американец тщательно продумал предстоящую поездку.

— Мы можем предложить вам пятиместный «Алуэт»,— управляющий не сомневался, что перед ним богатый бездельник, возомнивший себя гениальным кинооператором.— Правда, стоимость аренды довольно высока, но зато у вас будет первоклассный пилот, капитан Томас Бойз.

— О"кей,— кивнул американец, поднимаясь из кресла. — Я вылечу утром тридцатого.

— Простите, мистер Леонард, маленькая формальность. За «Алуэт» мы берем залог... 300 фунтов, если вас это не затруднит.

Ни слова не говоря, американец достал бумажник и отсчитал требуемую сумму вместо того, чтобы выписать чек. Что ж, богачи имеют право на причуды.

Утром 29 октября мистер Пол Леонард позвонил в «Айриш хеликоптерз» и договорился, что вылет состоится завтра ровно в 10.30 утра, если вдруг не испортится погода.

Уже за час американец прохаживался возле стоянки вертолетов в Дублинском аэропорту. Пилота, капитана Томаса Бойза, еще не было, но молодой механик, готовивший «Алуэт» к полету, обратил внимание на то, что у клиента с собой не было ничего — ни аппаратуры, ни пальто, ни даже кейса. Это показалось ему странным, и, когда появился Бойз, он предупредил пилота.

Капитан Томас Бойз, воздушный ас с 20-летним стажем, последние годы работал по контракту с полицией Уганды, выслеживая с воздуха похитителей скота. Поскольку у него имелся специальный допуск от полиции, в фирме «Айриш хеликоптерз» считали, что он сумеет справиться с любой ситуацией. Бойз тоже был уверен в этом. Правда, капитан был неважным психологом, но об этом никто, включая его самого, даже не подозревал.

Когда после предупреждения механика Бойз поинтересовался у американца, где его вещи, то услышал, что они возьмут их на первой остановке в Страдболли. Вопрос был исчерпан. Бойз занял пилотское место, рядом уселся мистер Леонард, и «Алуэт» взмыл в воздух.

Ровно в 11.10 вертолет по указанию мистера Леонарда мягко опустился на травянистом лугу неподалеку от леса в нескольких километрах от Страдболли, как и было предусмотрено в полетном листе.

— Подождем немного, что-то мой помощник запаздывает,— небрежно заметил американец, доставая сигареты.

Внезапно дверца со стороны пилотского кресла распахнулась. В проеме выросли двое мужчин в масках, наставив автоматы на ошеломленного Бойза.

— Послушай, ты, летун, если будешь вести себя благоразумно и выполнишь то, что тебе прикажут, останешься жив. Иначе...

Что произойдет в противном случае, капитан Томас Бойз понял без слов. Поэтому он только молча кивнул в ответ.

— Полетишь с нами обратно в Дублин, сядешь на минутку во дворе тюрьмы Маунтджой. Куда потом, скажем. Понял?

— Да...— только сейчас Бойз вспомнил о пассажире, но того и след простыл.

Впрочем, гадать, куда девался американец, у пилота просто не оставалось времени. Двое в масках были уже в кабине «Алуэта» и дулами автоматов настойчиво подталкивали Бойза.

Рано утром в тот же день в приемную тюрьмы Маунтджой пришел с передачей одному из заключенных дряхлый старик. Будь на его месте кто-либо другой или переданный гостинец иным — а то обыкновенный домашний пирог,— надзиратель, возможно, осмотрел бы его повнимательнее. Он лишь разломил пирог на куски и разрешил к передаче. Между тем невзрачный старец был девяностолетним ветераном ИРА Джо Кларком, героем восстания 1916 года против англичан, а в пироге была спрятана записка, подводившая итог предыдущим посланиям, тайно переправленным в тюрьму: «Сегодня в 12.00 на прогулке».

...В 11.40 «Алуэт» находился на подходе к Дублину. У канала он повернул и пошел совсем низко над морем островерхих крыш. Ровно в полдень стрекочущая стрекоза зависла над серым квадратом тюремного двора Маунтджой. И выведенные на прогулку заключенные, и надзиратели с интересом наблюдали за невесть откуда взявшимся вертолетом.

— Черт побери, не иначе инспекция. Ведь тот доходяга в госпитале отдал богу душу. Теперь начнут доискиваться, что да как. А нас никто не удосужился предупредить.

«Алуэт» стал осторожно опускаться на середину тюремного двора, и все поспешно отступили в стороны. Обеспокоенные словами старшего надзирателя, его подчиненные даже не заметили, как по условному знаку О"Хагена каждый оказался в плотном кольце заключенных. Часть арестантов кинулась к дверям, ведущим в корпус, и столпилась там на случай, если бы внутренняя охрана попыталась прийти на помощь надзирателям во дворе.

Едва колеса вертолета коснулись асфальта, как из него выскочили двое людей в масках, угрожающе поводя автоматами. В ту же секунду от массы заключенных отделились трое — Питер Морган, Джо О"Хаген и Кэвин Меллон — и бросились к машине. Ошеломленные надзиратели молча взирали на происходящее, не пытаясь предпринять хоть что-нибудь, чтобы помешать происходившему на их глазах побегу трех «опаснейших преступников». Да и что могли они сделать со своими дубинками против автоматов и стиснувшей их толпы. Не прошло и минуты, как «Алуэт» с пассажирами поднялся в воздух и исчез за семиметровой, считавшейся «непреодолимой» стеной тюрьмы Маунтджой, сопровождаемый восторженными криками ее обитателей.

Только теперь надзиратели и растерявшаяся охрана на сторожевых вышках пришли в себя: раздался вой сирены, с лязгом опустилась стальная решетка перед воротами тюрьмы, остервенело заработали дубинками надзиратели, загоняя заключенных в камеры. Но все это уже не имело смысла: первая часть побега прошла без сучка без задоринки, как позднее будут вынуждены признать тюремные власти.

Через три минуты после того, как «Алуэт» взлетел с тюремного двора, о происшествии был поставлен в известность армейский штаб, разместившийся в одном из крыльев Дублинского замка. В воздух немедленно были подняты военные вертолеты. Усиленные наряды полиции перекрыли дороги, были задержаны вылеты всех самолетов, закрыты порты. К границе с Ольстером спешно перебрасывались воинские подразделения, а сотрудники особого отдела полиции начали прочесывать Дублин и его пригороды. Развернулась охота за тремя смельчаками, ухитрившимися сбежать из Маунтджой, что считалось практически невозможным.

Между тем вертолет с беглецами, шедший у самой земли, приземлился сравнительно недалеко — на небольшом ипподроме у шоссе, ведущего в соседний городок Болдойл. Его появление не вызвало удивления местных жителей: владелец ипподрома не раз прилетал сюда на вертолете вместе со своими гостями. Из кабины спрыгнули пять человек и быстрым шагом направились к стоявшему у обочины темно-зеленому такси, которое тут же тронулось в сторону городка.

Оставшись один, капитан Бойз несколько минут сидел, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. Только теперь он понял, как перепугался, хотя в воздухе ему доводилось бывать во всяких переделках. Наконец он взялся за штурвал, поднял «Алуэт» и направился в Дублинский аэропорт, где уже все кишело полицейскими.

Тщательный осмотр детективами кабины вертолета ничего не дал: похитители действовали в перчатках, а отпечатки пальцев трех заключенных и так уже имелись у полиции. Многообещающая ниточка, которая вела к мистеру Полу Леонарду, тоже оказалась оборванной. В «Роял Даблин хоутел» удивленный администратор сообщил, что американец выехал из гостиницы еще накануне. Можно было не сомневаться, что к этому времени его вообще не было в Ирландии — за прошедшие несколько часов из Дублинского аэропорта вылетело достаточно международных рейсов.

Оставалось темно-зеленое такси, которое повезло беглецов в сторону Болдойла...

Однако такси так и не достигло города, а свернуло на боковую дорогу. Через несколько миль оно остановилось у огромного мебельного фургона с лондонским номером. Трое беглецов быстро вползли в тайник, искусно устроенный под полом кузова, а их освободители — теперь уже без масок — и шофер такси преспокойно разошлись в разные стороны.

Через две минуты на заброшенной дороге осталась сиротливо стоять лишь темно-зеленая машина, угнанная накануне в Дублине.

Выехав на шоссе, мебельный фургон направился в сторону... Дублина. Без всяких осложнений он миновал несколько полицейских постов, свернул к порту и на Аленандра-роуд пристроился к длинной веренице машин, которые ожидали погрузки на паром, перевозивший в Англию автомобили. Очередь ползла со скоростью черепахи. Полицейские тщательно выясняли личность каждого шофера, пассажиров, придирчиво осматривали машины. Водитель фургона выкурил полпачки сигарет, пока добрался до полицейского кордона.

Констебль и двое агентов особого отдела в штатском приказали ему выйти и, отведя в сторону, принялись изучать его документы. Тем временем двое полицейских залезли под фургон, один в кабину, трое, распахнув двери, обследовали кузов и его содержимое. Нервы водителя были напряжены до предела. Наступил момент, когда он было решил, что все пропало: пошептавшись, агент особого отдела взял документы и ушел.

Потянулись томительные минуты. Что могло быть обнаружено в документах? Может быть, властям стало известно, что он связан с ИРА? Или попался кто-то из троих, с кем они расстались возле темно-зеленого такси, и из него выбили показания?

Наконец агент вернулся. Он вопросительно взглянул на кучку полицейских у машины и по знаку констебля протянул бумаги шоферу:

— Проезжайте.

Стараясь ничем не выдать своего волнения, тот не спеша забрался в кабину и включил мотор. Огромный фургон стал медленно вползать на пандус, ведущий в трюм парома.

Оставшиеся до отплытия шесть часов водитель фургона простоял на верхней палубе на холодном сыром ветру. Его мысли были с теми тремя внизу, в тесном душном тайнике, без пищи, с единственной флягой воды на всех. Кто же мог предполагать, что на дневной паром они не попадут!

В 22.15 судно ожило. Медленно поднялся тяжелый пандус, мелко завибрировал огромный корпус парома, и он стал потихоньку пятиться к выходу из порта. Впереди лежало Ирландское море.

Девять часов спустя паром ошвартовался у причальной стенки ливерпульского порта, где полиция едва ли станет искать «опасных преступников». Однако, съезжая на берег, водитель мебельного фургона увидел впереди полицейский кордон. Только на сей раз английский. Началась нудная процедура проверки. Когда она закончилась, так же как и в Дублине ничем, водитель со злостью бросил несколько нелестных слов в адрес «совсем уже сошедших с ума полицейских ищеек» и хлопнул дверцей. Через пять минут мебельный фургон затерялся в лабиринте ливерпульских улиц.

Д. Лихачев


Бабочки, скорпион, утюги и другие

Сначала из темной глубины расщелины появилась продолговатая голова, затем — извивающееся болотного цвета тело. Мурена! Зло блеснув маленькими глазками, она замерла, покачалась из стороны в сторону, словно осматриваясь, а затем полностью вылезла из своего убежища. Это был редкий экземпляр: толщиной с хорошее бревно, а в длину более двух метров. Как бы демонстрируя пренебрежение ко всему окружающему, подводная хищница «постояла» с минуту у своего дома, а потом, изогнувшись, скользнула в сторону близлежащих камней...

Хотя я и представлял себе повадки мурен и знал, что они первыми не нападают, тем не менее ощущение безопасности меня радовало: нас разделяло толстое стекло аквариума...

В Национальном аквариуме в Гаване я побывал по совету кубинских журналистов Уго Риуса и Рикардо Саенса.

— Ты непременно должен туда съездить,— сказали мне коллеги.— Другого такого места, где можно посмотреть подводный мир Карибского моря, на Кубе нет. Разве что само море...

Что такое «само море», я уже знал. Немало часов провел, ныряя с маской у берегов Кубы. Но наблюдать морских обитателей в такой близости мне еще не приходилось.

От центра Гаваны до Национального аквариума можно добраться на машине минут за пятнадцать. Расположен он на самом берегу моря, и это, как потом выяснилось, не случайно. Несмотря на ранний час, у входа уже была очередь, многие гаванцы приехали с детьми.

Как-то Уго Риус сказал мне, что Кубу, видимо, называют жемчужиной Карибского моря, имея в виду не только чудесные природные и климатические условия, но и по той причине, что на острове не водится ни ядовитых тварей, ни опасных насекомых. Однако море, его глубины... Они таят в себе немало опасностей. Акулы и барракуды — океанские щуки, мурены, ядовитые рыбы, электрические скаты, медузы, многие из которых весьма опасны для человека...

От входа в Национальный аквариум налево и направо двумя изогнутыми крыльями уходили каменные стены, в которые были встроены аквариумы разных размеров. Впереди виднелось круглое строение, часть его стены заменяло сверкающее на солнце стекло.

Ближайшие от меня аквариумы (хотя очень хочется назвать их «живыми уголками», столь точно воспроизведены в них естественные условия жизни морских обитателей) были небольшими. Крохотные рыбки разно- цветными молниями мелькали за стеклом и время от времени исчезали среди кораллов, словно надевали шапки-невидимки.

В соседнем аквариуме вели нескончаемый хоровод красно-золотистые красавицы, напоминавшие по размеру и форме кефаль. Я подошел к следующему «живому уголку» и... ничего не увидел. Только на песчаном дне лежало несколько камней. На прикрепленной сверху табличке было написано: «Скорпион». «Понятно,— подумал я,— речь идет о ком-то из отряда скорпенообразных. Но почему аквариум пустой?» Рядом проходил один из служителей, его я и остановил вопросом.

— Скорпион? — переспросил сотрудник аквариума.— Вы его просто не заметили. Вот он, внизу, слева.

Я присмотрелся и понял: то, что я принял за камень, испещренный выбоинами, иссеченный трещинами, местами засыпанный песком,— это и есть «скорпион», а точнее, рыба бородавчатка. Когда я увидел, что «камень» смотрит на меня черным глазом, сомнения рассеялись окончательно.

Бородавчатки проводят большую часть жизни в неподвижности: лежа на дне, они подстерегают добычу. И если какая-нибудь мелкая рыбешка попадает в зону атаки «скорпиона», то исход, как правило, предрешен. Стремительный бросок — и добыча поймана. Встреча с бородавчаткой грозит неприятностями и человеку. Дело в том, что в основании колючих лучей спинного плавника расположены ядовитые железы. Раны, вызванные иглами бородавчатки, очень болезненны, заживают долго. Температура поднимается до 40 градусов, человека лихорадит, тошнит, он страдает от сильной головной боли. А если у него слабое сердце, то конец может быть трагическим...

Видно, мое любопытство сильно разгневало «скорпиона». Трудно сказать, на что он рассчитывал, но вдруг прыгнул в мою сторону. Растопыренные иглы царапнули по стеклу, бородавчатка отпрянула. Видимо, удовлетворившись произведенным эффектом, она плавно опустилась на дно и снова превратилась в кусок камня.

Чего только не увидишь в Национальном аквариуме — акулы, барракуды, огромные лобаны, морские черепахи, рыбы-свистуны, рыбы-утюги, дельфины... А любимица публики, морской лев Сильвия! Она высоко выпрыгивала из воды, совершала сальто-мортале, носила на носу мяч и с удовольствием принимала из рук дрессировщика заслуженную награду. Перед зрителями Сильвия выступает три раза в день и всегда с большой охотой...

В Национальном аквариуме я пробыл не один час, а перед уходом решил поговорить с кем-нибудь из научных работников.

С молодым биологом, заведующим научно-техническим отделом Мигелем Гарсия я познакомился в административном здании. Мигель не ограничился рассказом, а предложил мне еще раз обойти экспозицию. Так получилось, что я осмотрел Аквариум дважды — второй раз под руководством специалиста.

— Наш Аквариум был создан в 1961 году, вскоре после победы народной революции,— рассказывал Мигель.— Он сразу же стал популярным местом отдыха гаванцев. Впоследствии были открыты и Парк Ленина, и Ботанический сад, и национальный зоопарк, но Аквариум был первым. К нам приходит около миллиона человек в год. Но, конечно же, Национальный аквариум — не просто место отдыха, это в первую очередь научный центр. За четверть века здесь были проведены многочисленные исследования, которые дали разнообразную информацию — например, о совместимости рыб, условиях их жизни. Следим мы и за здоровьем наших подопечных. Время от времени проводим профилактические переселения: помещаем рыб на две минуты или более — в зависимости от вида — в пресную воду. Паразиты, нередко становящиеся причиной их гибели, умирают, а затем мы снова выпускаем уже «чистых» рыб в морскую воду...

В Национальном аквариуме собрано около 270 видов морских рыб и животных, отловленных в Карибском море. Исключение составляет только Сильвия — она из Намибии. Общее число обитателей превышает одиннадцать тысяч. Изучая поведение рыб, работники Аквариума пришли к выводу, что некоторые хищники могут спокойно жить с представителями других видов, не причиняя им вреда. А иные рыбы — на первый взгляд безобидные и спокойные — никак не хотят делить свою территорию с соседями. Вот, к примеру, лобан. Казалось бы, флегматичная рыба, но в неволе становится очень агрессивной, нападает даже на работников, когда они спускаются проводить уборку. — Вы видели самых маленьких наших обитателей? — спросил Мигель.— Пойдемте, покажу,— и Гарсия подвел меня к «живому уголку» с рыбками, снующими между кораллами,— тому самому, с которого я утром начал осмотр экспозиции.

— Перед вами рыбы-бабочки. Наш Аквариум расположен на самом берегу моря,— напомнил Мигель,— что позволяет поддерживать постоянную циркуляцию морской воды в аквариумах. Это очень важно для обитателей коралловых рифов. Ведь без кораллов они просто не могут жить, а те, в свою очередь, не могут существовать без постоянного притока свежей морской воды.

— У вас, наверное, случаются потери. И как вы тогда пополняете свои аквариумы? — спросил я Мигеля.

— Всякое бывает. Вот, например, ураган «Кейт», пронесшийся над Кубой. Он нанес большой урон. Крепко досталось и нам. Были разрушения в Аквариуме, погибли некоторые виды рыб. Частично мы восполнили потери, но лишь частично. Вообще говоря, отлов новых экземпляров не прекращается никогда. Занятие это интересное, но не простое. Здесь необходимы терпение, сноровка и хорошие ихтиологические знания. Ведь нам нужны здоровые экземпляры. Ловим их разными способами, забрасываем и сети тоже. С маленькими рыбками приходится повозиться. Изготовляем большой прозрачный мешок и устраиваем своеобразный «гон». Отсекая пути к возможному бегству, заставляем рыб двигаться в нужном направлении. Так они оказываются в ловушке. Ну а доставить их в будущее жилье — дело техники. В последнее время, я заметил, люди все больше интересуются живой природой. Растет число и любителей подводного мира, это нас очень радует. Ведь чем больше людей будет интересоваться обитателями морей и океанов, тем больше будет у них защитников, а это сегодня так необходимо...

Гавана — Москва

Андрей Чернощек, корр. АПН — специально для «Вокруг света»


Черные молнии над Мохенджо-Даро

Около 3500 лет назад исчез с лица земли город Мохенджо-Даро (на хинди — «Холм мертвых»). В древней индийской поэме «Махабхарата» говорится о том, что причиной страшной трагедии был мощный взрыв, последовавший за ослепительным небесным сиянием и «огнями без дыма». От высокой температуры окрестные воды вскипели, а «рыбы выглядели как обгоревшие».

Руины этого города на островке в полноводном Инде нашел в 1922 году индийский археолог Р. Д. Банерджи. И данные раскопок подтвердили предание о катастрофе.

В раскопках находили оплавившиеся камни, следы пожаров и исключительно мощного взрыва. Так, в радиусе километра были полностью разрушены все здания. По положению скелетов было видно, что перед гибелью люди спокойно расхаживали по улицам города. Пепелище Мохенджо-Даро чем-то напоминало Хиросиму и Нагасаки после атомных взрывов, где ударная волна и излучение шли сверху.

Были выдвинуты две гипотезы, объясняющие гибель города. Одна из них — ядерный взрыв. Но она снимается сразу за отсутствием радиоактивного фона и очевидной невозможностью постройки атомной бомбы в Индии времен культуры Хараппы. По другой гипотезе — ядерный или иной взрыв произошел при запуске или маневре инопланетного космического корабля, посетившего в далеком прошлом нашу Землю. Однако до сих пор никто еще не нашел ни одного прямого доказательства этому.

Попытаемся объяснить гибель Мохенджо-Даро земными, природными причинами. Что же могло произойти?

Известно, что древние греки и римляне неоднократно описывали «пылающие колесницы», появляющиеся в ночном небе; американские индейцы — «круглые корзины» на небе; японцы — «корабли-призраки» со светящимися огнями. По свидетельству жреца Изекииля, в Палестину около 592 года до н. э. «пришел ветер сильный с севера, и возникло облако великое. И огонь был из него пылающий, и блеск был сильный, а из середины облака выходило сильное сияние». И «Махабхарата» свидетельствует: во время гибели Мохенджо-Даро воздух словно пылал, что было отмечено даже в солнечный день на фоне яркого южного неба!

Таковы факты. Что же по этому поводу может сказать современная наука? Ученые установили, что в атмосфере под воздействием космических лучей и электрических полей образуются химически активные частицы, способные образовывать аэрозольные скопления, которые занимают в атмосфере огромные пространства. Двигаясь в атмосфере, частицы под воздействием электромагнитных полей конденсируются, слипаются, подобно снежному кому, и образуют шары различного диаметра. Такие физико-химические образования были сокращенно названы ФХО. Судя по наскальным рисункам, именно их наблюдали люди и пятьдесят тысяч лет назад. Упоминание о них можно найти в древнеегипетской хронике царствования фараона Тутмоса III: «...на 22-м году, в третьем месяце зимы, в шесть часов дня на небе (появился) светящийся шар, который медленно двигался на юг, наводя ужас на всех, кто его видел».

Существует несколько видов физико-химических образований. Одни, «холодные», могут существовать длительное время, не выделяя энергии и не излучая света. Такие образования, темные, непрозрачные, отчетливо видны на фоне дневного неба, и формой могут быть похожи на мячи для игры в регби. Есть гипотеза о том, что это не что иное, как еще не «разгоревшиеся» шаровые молнии. Поэтому ФХО, по аналогии с шаровыми, были названы черными молниями. Светящиеся ФХО, яркого белого или лимонно-желтого цвета, возникающие независимо от какой-либо грозовой деятельности, называются хе-милюминесцирующими образованиями — ХЛО. Они могут свободно плавать в воздухе, долго оставаться на поверхности земли, быстро перемещаться по причудливым траекториям, «темнеть» и «разгораться» снова.

21 сентября 1910 года жители Нью-Йорка в течение трех часов наблюдали за сотнями атмосферных «светляков», летавших над городом. Другим сентябрьским вечером, уже 1984 года, над угодьями совхоза «Удмуртский» Сарапульского района Удмуртской АССР звездное небо вдруг озарилось, и с высоты посыпались ослепительно белые шары. Петляя и кружась, они плавно опускались на землю. Стало светло как днем. Но эффект был не только световым: в радиусе двадцати километров вышли из строя трансформаторы и линии электропередачи.

Ученые установили, что атмосферные условия, при которых образуются ФХО, активизируют появление токсичных веществ, отравляющих воздух. И видимо, в Мохенджо-Даро жители пострадали от ядовитых газов, а потом над городом произошел мощный взрыв, разрушивший его до основания.

Известно, что такой взрыв возможен только при одновременном присутствии в атмосфере большого количества черных молний. И если взрывается одна, то за ней взрываются другие, подобно цепной реакции. Когда взрывная волна достигнет поверхности земли, она сокрушит все на своем пути. Температура в момент взрыва черной молнии достигает 15 тысяч градусов, что вполне согласуется с находками в зоне катастрофы оплавленных камней. При обычных пожарах температура не превышает тысячи градусов. Расчеты показывают, что во время катастрофы в Мохенджо-Даро в атмосфере возникло около трех тысяч черных молний диаметром до 30 сантиметров и свыше тысячи ХЛО. Новые данные к развитию этой гипотезы могут дать исследования материальных следов черных молний — смальты и шлака, оставшихся после колоссального костра в Мохенджо-Даро.

Трагедия в Мохенджо-Даро, однако, не уникальна. Общее же количество упоминаний ФХО в литературе превышает 15 тысяч. А 12 августа 1983 года профессор Бонил из обсерватории Закатекас в Мехико сделал первую фотографию ФХО. Сейчас их уже сотни.

Трудно представить, что может произойти, случись подобное с Мохенджо-Даро над современным городом... Человек должен научиться бороться с этим грозным природным явлением. Впрочем, сегодня он не так беспомощен, как в древности. Современная наука располагает достаточно надежным средством для предотвращения взрывов черных молний и для рассеивания ФХО. Для этого используют химические соединения-реагенты. Ученые уже разработали устройства, в которых используется эффект действия реагентов для защиты промышленных производств от проникновения шаровых и черных молний.

М. Дмитриев, профессор


Мы идем по Кызылкумам

— Пустыни бояться не надо, она человеку плохого не сделает,— говорил аксакал, разливая чай по пиалам.— Когда вода есть, любой пройдет.

— А когда нет? — поинтересовались мы.

— Тогда плохо. Совсем плохо! — вздохнул аксакал.

...Третью неделю мы идем по пустыне. На велосипедах. Тонкий пунктир маршрута уже пересек пески Большие Барсуки, плато Устюрт. В Кызылкумах маршрутная группа уменьшилась до трех человек. Разделение было обговорено заранее. «Работать» в Кызылкумах должны были самые выносливые, адаптировавшиеся к жаре участники перехода, на самых крепких велосипедах. Остальные «садились» на страховку в начальном и конечном пунктах маршрута. Если в контрольный срок мы не дадим о себе знать, по нашим следам и навстречу выйдут спасательные группы.

Обнаружить человека в пустыне не легче, чем отыскать оброненный пятачок на многолюдном базаре. Сколько угодно случаев, когда вообще никого и ничего не находят — ни с воздуха, ни с земли. Машина ушла в пески — и канула, растворилась, словно не было ее вовсе. И никогда не узнать, что случилось в действительности. Мы будем исходить из худшего — поиски продлятся две-три недели. Есть ли у нас шанс остаться в живых? Вот когда теория — составленная и выполняемая нами программа «Выживание человека в пустыне» — неожиданно сомкнется с практикой вплотную.

В этом случае паек воды урежем втрое. На отдельном, хорошо просматриваемом с воздуха и земли бархане соорудим теневое убежище — выроем яму поглубже, растянем двойной тент. Заготовим сигнальные костры. Будем лежать сутки напролет недвижимо, молча. Шевельнуть хоть пальцем, открыть рот, чтобы сказать даже одно слово — значит нерационально использовать запасы воды в организме. Будем драться за каждый грамм влаги, ибо это, в конечном итоге, драка за жизнь! Суточную норму зеленого чая разобьем на мелкие — по 50—60 граммов — порции.

Будем следовать советам специалистов, изучавших пустыню и уже давших свои рекомендации. Станем жевать веточки верблюжьей колючки. Попытаемся добывать воду с помощью пленочных конденсаторов. Проверяя в пустыне Устюрт, насколько эффективен этот метод, мы добились неплохих результатов. Самое простое — набить полиэтиленовый мешок свежими ветками саксаула, завязать горловину и выставить конденсатор на солнце. Жаркие лучи выпарят из веток влагу, которая осядет на пленке, соберется в капли, стечет вниз. К вечеру будет граммов 200—250 дистиллированной воды.

Можно такой же мешок надеть на растущее деревце. Или соорудить наземный конденсатор. Выкопать метровую яму, закрыть пленкой. Внутрь установить емкость, в центр пленки уложить камешек. Получится воронка со стоком в центр. Нет, мы еще поглядим, кто кого...

Песок, сплошной песок. Иногда встречаются колеи, ведущие неизвестно куда. Видим: здесь прошел вездеход, но за ним тянуться не стоит, ему везде дорога. Вот след протектора КамАЗа. Этот в большой песок не сунется, есть шанс проскочить и нам. Так, цепляясь порой за слабовыраженные колеи, мы продвигаемся все глубже в центр пустыни Кызылкумы.

Каждое сложное путешествие программируется сначала за письменным столом. Необходимо тщательно просчитать будущего «противника». Предположить самые невероятные ситуации, грозящие чрезвычайными происшествиями, заранее отыскать выход.

Еще в 1980 году, отправляясь в первый свой велопереход по пустыне, мы запаслись лекарствами на все случаи жизни, в том числе противозмеиной сывороткой. Опытные люди, правда, утверждали, что в центре пустыни можно находиться неделями и не увидеть ни змеи, ни скорпиона. Мы не верили. Но каждый свято помнил заповедь сапера: «Полную безопасность на минном поле может гарантировать лишь полная неподвижность». Первого скорпиона мы обнаружили лишь на четвертые сутки пути (близкое знакомство с представителями пустынной фауны входило в задачи научной программы нашего велоперехода). Он был до крайности миролюбив, не стремился нападать, а спокойно сидел под камнем. Но мы как раз этого делать ему и не позволили. Решили проверить — испугают ли его нити бараньей шерсти, разостланные на песке? Существует народное поверье: скорпионы боятся запаха бараньей шерсти, и потому, ночуя в пустыне, надо окружить себя или волосяным арканом, или вот такими нитями. Наш скорпион раз-другой ткнулся в пряжу и благополучно преодолел преграду...

В целом проблема противопаучьей безопасности в пустыне сводилась к мудрой формуле: не проявляй излишнего любопытства, не лезь куда не следует и будешь жить хоть до ста лет. Случай подтвердил правильность этого утверждения.

Однажды более суток мы провели среди камней у основания чинка (уступа) плато Устюрт. Ночевали, как обычно, на песке. Хорошо ночевали, без приключений. А утром, сооружая очаг, подняли ближайший камень. Под ним сидел крупный желтый скорпион. И под другим камнем сидел скорпион, и под следующим, и... Не начни мы ворочать известковые булыжники, никогда бы не узнали, что провели ночь в скорпионьем рассаднике. Наверное, ночью они ползали возле нас и, возможно, через нас. Однако не напали. Человек их не интересовал, им мух подавай!

Нет, не под ногами таится смерть в пустыне...

Мы идем по Кызылкумам. Я с трудом тащу по песку свои 75 килограммов и еще восьмидесятикилограммовую тяжесть навьюченного велосипеда. Монотонно считаю шаги: 647, 648... Через 352 шага разрешаю себе очередной глоток воды из фляги. Я ни о чем не думаю и ничего не хочу, кроме воды. Счастье для меня равнозначно воде. Вспоминаю бессчетные недопитые за жизнь соки, компоты, кисели... Струйки, текущие из недовернутых кранов... Лужи под ногами... Тонны неиспользованной, не выпитой мною воды.

Говорят, отвоевал место под солнцем. В пустыне солнце можно только ненавидеть. Смотреть на столбик ртути в градуснике, упершийся в запаянный конец трубки, и тихо ненавидеть огненный шар, висящий над головой. Ненавидеть раскаленный песок, собственную горячую кожу, душный и жаркий воздух.

Останавливаюсь. Больше нет сил продираться сквозь песок, сквозь плотный, физически ощущаемый воздух. Перед глазами плывут, лопаются розовые пузыри. Тошнота подступает к горлу. Сейчас важны мгновенья неподвижности. Тогда не кружится голова, не ноют мышцы, тело находится в состоянии покоя, столь для него желанного и необходимого. Роняю велосипед, оседаю на песок сам, втягиваю голову в прозрачную тень ближайшего саксаулового деревца. Замираю. На эмоции не остается энергии.

Я не могу противостоять жаре. Я не умею зарываться в песок до глубинных, прохладных слоев, как это делают ящерицы. Не имею разветвленной корневой системы, способной поднять воду с тридцатиметровых глубин, как саксаул или пустынная акация. Не обладаю верблюжьей способностью накачиваться водой впрок. Тушканчик, ящерица-круглоголовка в сравнении с человеком существа куда более совершенные, более приспособленные для жизни в пустыне. Я бы с готовностью пошел на выучку к ним или жуку-скарабею...

В проект человека конструктивно заложено природой «водяное охлаждение». Каждый грамм пота, испарившегося с поверхности тела, уносит с собой полученные извне лишние калории тепла. Но, обеспечивая температурный комфорт, пот одновременно тянет из организма влагу. Начинается обезвоживание. 15-процентная потеря воды в организме в условиях пустыни равнозначна смерти. Грустный парадокс — чтобы выжить в пустыне, необходимо нейтрализовать механизм теплозащиты. Ювелирно балансировать между водным изнурением и тепловым ударом.

Готовясь к экспедиции, мы сшили себе белые одежды с таким расчетом, чтобы не оставить солнцу ни одного квадратного сантиметра кожи. Головы закутывали в бедуинские бурнусы — средство от жары идеальное. У них же, извечных кочевников пустынь, позаимствовали питьевой режим и тактику движения, в основе которого — степенность и размеренность. Приняли многозначительный восточный «обет молчания». Оказывается, дыхание через рот, равно как частые разговоры, усиливает обезвоживание, хотя и облегчает самочувствие — вспомните собак на жаре, лежащих с разинутой пастью, со свешенным набок языком.

Суточное потребление жидкости мы умудрились втиснуть в рамки пятилитрового пайка. Десятисуточный запас на одного человека уменьшился до 50 литров, против 120 расчетных! У нас появилась реальная возможность автономного путешествия. Но что такое пять литров, когда едешь под солнцем, по раскаленному песку, на перегруженном велосипеде — чуть больше, чем ничего!

Со вчерашнего дня появились признаки нарастающего обезвоживания. Слюна стала вязкой — не сглотнешь, не сплюнешь. Исчезли слезы. Не в том беда — захочешь поплакать и не сможешь, а в том, что сохнут глаза, слабеет зрение. И еще снятся сны, от первой до последней минуты наполненные водой.

...Я прихожу в себя, возвращаюсь из прохладного небытия в жар окружающего мира. Вижу выбеленный песок, мелкой рябью ползущий по склону бархана. Кожей чувствую нагревшуюся на солнце догоряча одежду. Пора подниматься, уже подходит Саша Худалей. Мой вынужденный отдых длился не более трех минут. Подниматься стану поэтапно: напрягу мышцы шеи, подниму голову, перекачусь на бок, подтяну к животу колени... Я продумываю в деталях, как совершить простейший физиологический процесс — встать!

С трудом поднимаюсь сам, отрываю от земли почти центнерную тяжесть велосипеда, и это лишь начало настоящей работы. Делаю очередной шаг, трудно включаюсь в общий темп движения. Взбираюсь на бархан, слабо надеясь с его хребта увидеть твердый участок почвы. Но вижу точно такой же бархан. И еще один. И еще... До самого горизонта, словно застывшие штормовые волны, катящиеся на восток. С рассвета прошли не более 15 километров. Мизер! В который раз пытаюсь решить простенькую арифметическую задачку на движение для ученика второго класса. Из пункта А в пункт Б выехали три велосипедиста... Вопрос (не из школьной программы): успеют ли они достигнуть пункта Б или любой другой точки, где есть люди, прежде чем кончится вода? Причем известно, что они прошли меньше половины пути, что у них осталось 90 литров воды, а скорость на сегодняшний день не превышает четырех километров в час. Множим скорость на время: четыре километра на десять часов непрерывной, изматывающей работы. Получаем сорок километров в сутки, или 9 ходовых дней. Воды при нынешних нормах хватит суток на шесть. Ответ не сходится на 72 часа.

Сейчас тропит колею Саша Мурыгин (странно звучит лыжный термин в пустыне, но иначе не скажешь). Выдавливает в песке колесами велосипеда узкий желобок-колею, по которому следом тащим свои велосипеды мы с Сашей Худалеем. Переднее колесо юзит, загребает спицами песок. Бредем, опустив лицо, упершись левой рукой в руль, правой в седло. Вталкивая велосипед на очередной бархан, я, как об избавлении, мечтаю о простой, бесколесной пешеходке. Шагать бы себе с рюкзачком за плечами — любо-дорого. Но на себе запас воды не унесешь.

В час дня жара становится невыносимой. Горячий воздух плывет над землей, колышется, искажая очертания предметов. Кажется, его, воздух, можно пощупать руками — сжать в кулак, и он полезет горячей массой меж пальцев — до такой степени он плотен. Им не дышишь, его откусываешь кусками, словно студень.

Дальше идти бессмысленно. За каждый километр, который дается в три раза тяжелей, чем утренний, придется расплачиваться двойной пайкой воды, что недопустимо.

Мы встаем в ложбине между барханами, растягиваем меж велосипедов, составленных козлами, противосолнечный тент. Как жаль, что тент не может отдавать ночью тепло, впитанное во время полуденных привалов! Мы лежим в тени тента, убеждая себя, что это отдых. Пьем микроскопическими глотками кипящий зеленый чай. Только такой, обжигающий язык, чай способен в малых количествах притупить чувство жажды. Теплый чай — та же вода, которая не утоляет жажду.

Несмотря на хроническое недосыпание, уснуть невозможно. Скептики могут проверить мое утверждение, засунув голову в духовку включенной газовой плиты. Такой сон хуже работы. Минуты тянутся бесконечно...

Нам, надо признать, еще везет: столбик термометра не поднимался выше 43°С. В велопереходе через Каракумы он дотягивался до 50-градусной отметки. Подумать жутко! Лучше вспоминать холод, снег, метели, зимние ночевки в снежных ямах и пещерах, крошащиеся блоки, вырезанные пилой-ножовкой из снежного наста...

— Выйдем к людям — выпью разом, не отрываясь, трехлитровую банку яблочного сока,— обещает Саша Мурыгин.

Он выпьет. Сам не осилит, мы поможем. Добраться бы только до этого сока. Пока любой из нас будет безумно рад лишнему глотку чая.

Ночь не приносит долгожданного отдыха. Температура быстро проскакивает комфортные 20 градусов, сползает к пятиградусной отметке. Мы дрожим, лежа в песке, кутаемся в тонкий, негреющий тент. Больше у нас ничего нет. Единственное одеяло, взятое в путешествие, осталось у ребят: весь груз забрала вода. Наши тела зажаты между двух температурных полюсов: суточный перепад температур достигает почти 40 градусов.

Мы долго ворочаемся, ворчим, вжимаемся друг в друга, пытаемся окружиться теплом, которого так много было днем и так не хватает сейчас. Тело болит и ноет каждой мышцей. Кажется, уснуть будет невозможно. Но мы засыпаем, потому что сон зависит от количества проделанной за день работы. Мы спим, и нам опять снится вода.

Зазвенел будильник. Он стоял на песчаном бархане посреди пустыни Кызылкумы. По привычке я хотел заглушить трезвон метким броском подушки, но где ее взять, когда спишь на земле правым ухом на собственных кедах? Надо вставать, идти за дровами...

Ладить костер в пустыне одно удовольствие. Сухие узловатые ветви саксаула горят, словно обсыпаны порохом, жарко и почти без дыма. Тепло и свет разгорающегося костра отгоняют прочь мрак и холод ночи. Мы сидим в световой полусфере, вкушаем последние капли зеленого чая и последние минуты покоя. Остальные часы сегодняшних суток будут наполнены лишь изматывающей работой.

Саша Мурыгин тщательно отжимает ложкой заварку, добывая дополнительные граммы чая.

Мы еще не знали, что в полдень выйдем к чабанам, а еще через четыре дня благополучно завершим маршрут в городе Казалинске.

1200 километров по асфальту для тренированного велосипедиста немного, 4—5 дней пути. 1200 километров через три пустыни — много и для велосипеда, и для его седока. 16 ходовых суток, наполненных жарой, песком, болью перетруженных мышц, отчаянием, надеждой. 16 суток работы, именуемой в отчетах «Велопереходом по пустыням Средней Азии».

А. Ильичев

Кызылкумы — Челябинск

Испытание пустыней

Многие ныне ощущают настоятельную потребность испытать себя природой — морем, горами, пустыней, льдами — и отправляются в дальние походы на лыжах и байдарках, пешком и на велосипедах, на яхтах и собаках. Чем труднее — тем лучше, и желательно, чтобы это было впервые: первым достичь, первым подняться, первым преодолеть.

Однако в последние годы экспедиции все чаще ставят перед собой не только чисто спортивные цели, но и стремятся решить полезные и важные для человека вопросы: как ведет себя организм в тех или иных экстремальных природных условиях, когда действующие на людей природные факторы сочетаются с огромным физическим и психическим напряжением. Не случайно такие экспедиции называются научно-спортивными.

...17 июля 1984 года из Ташауза вышла экспедиция под названием «Человек и пустыня» — группа алмаатинцев под руководством врача Николая Кондратенко. Шли по ночам, преодолевая за переход 25—30 километров, захватывая прохладные утренние и вечерние часы. Днем они прекращали переход и укрывались в тени четырехслойного бязевого тента, обшитого сверху металлизированным капроном. Под тентом было тоже жарко и душно, но все-таки это была тень. Норма воды ограничивалась 7,5 литра в сутки. В общем этого почти хватало на путь от колодца до колодца, тщательно разведанных и нанесенных на карту штурманом экспедиции Э. Балем. На 21-й день пути за барханами показались крыши Бахардена. Путь через пески длиной 550 километров был завершен. Путешественники похудели, некоторые на 4—5 килограммов, осунулись, но сохранили бодрость и, главное, высокую работоспособность. Успех экспедиции обеспечила тщательная, продуманная многомесячная физическая тренировка, оптимальный режим переходов и, конечно, волевые качества участников, их дружба. В течение всего маршрута группу время от времени всесторонне обследовали научные сотрудники Института физиологии и экспериментальной патологии аридной зоны АН Туркменской ССР и Института медико-биологических проблем Министерства здравоохранения СССР. Таким образом удалось проследить изменения состояния организма человека на протяжении всего перехода.

Почему именно программа «Человек и пустыня» заинтересовала специалистов-медиков?

Пустыни — один из сложнейших регионов планеты. В нашей стране они занимают огромную территорию — около 500 миллионов гектаров. Их недра богаты нефтью и газом, углем, цветными металлами, фосфатами, минеральными солями. Из года в год тысячи людей различных специальностей — геологи и нефтяники, мелиораторы и строители, изыскатели и животноводы работают в пустыне. Ослепительное солнце раскаляет здесь почву до 70—80 градусов. В тени столбик ртути нередко поднимается к отметке 50°. Знойные пыльные ветры иссушают все живое. Но главная трудность — недостаток воды. Водоисточники редки и ненадежны, а осадков выпадает всего 20—200 миллиметров в год.

Нелегко человеку в пустыне. Его организм непрерывно подвергается воздействию тепла. Оно поступает с разящими лучами солнца и знойным дыханием ветра, с излучением, отраженным от неба и почвы, от дышащих жаром барханов. При температуре воздуха 43 градуса организм получает за час около 300 килокалорий тепла. Чтобы не перегреться, сохранить необходимое постоянство внутренней среды, так называемый гомеостаз, организм включает на полную мощность свою систему терморегуляции. Специалисты разрабатывают наиболее выгодные режимы водопотребления, питания, труда, отдыха человека в пустыне с целью сохранить его физическую и психическую активность, а для этого им надо как можно глубже изучить процессы, происходящие в организме под воздействием высокой температуры окружающей среды.

Неоднократно ученые проводили разносторонние многосуточные исследования состояния организма людей в условиях автономного существования в пустыне, варьируя суточные нормы воды, питания, режима поведения, оценивая средства защиты от воздействия тепла, изучая методы добывания воды из песка и растений с помощью солнечных конденсаторов. Однако большинство экспериментов проводилось в условиях ограниченной физической деятельности человека. Поэтому особый интерес представляют исследования в условиях активной физической работы, при длительных переходах.

Экстремальность природных условий пустыни всегда привлекала людей. В пустыню отправлялись на автомобилях, на верблюдах, пешком, на мотоциклах, на буерах. И вот новая экспедиция. На этот раз на велосипедах.

За плечами этой группы из Челябинска уже немало переходов и испытаний: плавание по Каспийскому и другим морям, эксперименты в зимней тайге, велопереход через Каракумы. С этим опытом они и отправились через пески трех пустынь. Возглавлял группу Андрей Ильичев, работник Челябинского государственного института культуры. Велопробег через Кызылкумы был организован Дорожным советом ДСО «Локомотив».

Каждое свидетельство человека, померявшегося силами с пустыней, ценно для специалистов. И, думается, привлекательно для читателей, в которых живет неутомимый дух познания, стремление проверить себя.

В. Волович, доктор медицинских наук


Схватка под Хан-Тенгри

В свое время я написал книгу о знаменитом альпинисте М. Т. Погребецком «Первый на Хан-Тенгри». Недавно узнал, что один из ее героев, пограничник Иван Головин, не пропал без вести в войну, не погиб, как я думал раньше, а живет под Харьковом. Столько лет прошло с тех пор, не осталось и надежды узнать что-либо об этом человеке...

И вот, прочитав книгу, он отозвался, и я, не откладывая, бросился к нему в поселок Покотиловку. Иван Семенович встретил меня на пороге дома. За чашкой чая он рассказал мне, что война застала его на границе, потом он защищал Киев, сражался под Москвой. Командовал батальоном, полком, дивизией, был четыре раза ранен, теперь полковник в отставке.

Конечно, разговор пошел и о моем учителе Михаиле Тимофеевиче Погребецком, замечательном исследователе, который первым проник в заоблачные выси Тянь-Шаня, поднялся на Хан-Тенгри. Головин поведал неизвестный мне эпизод из первой экспедиции М. Т. Погребецкого, случившийся в 1929 году, когда в горах Тянь-Шаня еще действовали басмачи, поддерживаемые иностранной разведкой.

Рассказ И. С. Головина лег в основу публикуемого очерка.

Был полдень последнего февральского дня с ярким солнечным светом, с проталинами и веселой капелью. Свободные от службы пограничники сидели у дувала, когда мимо них проскакал посыльный из Джаркента. Он сообщил начальнику заставы, что на его участке появились два вражеских лазутчика. Один — худощавый, с продолговатым лицом, низким скошенным лбом; одет в лисью шапку и серый ватник с меховой подкладкой. Другой, лет тридцати, с отвислой губой, одет в драповое пальто. Выдавали себя в одном месте за ветеринаров, в другом — за сборщиков лекарственных трав.

Иван Головин во главе конного дозора направился в горы к ущелью реки Баянкол. Три дня пограничники находились в горах. Головин все чаще ловил себя на мысли: не опоздал ли он с перехватом лазутчиков? Однако сомнениями ни с кем не делился, по-прежнему оставаясь до предела собранным, осторожным. На четвертый день при спуске с перевала Ашутер дозор обнаружил остатки потухших костров. «Пастухи? Киргизы-кочевники? Или лазутчики?» — размышлял Головин. Спуск с перевала становился пологим, осыпь пошла мельче, но пограничники ехали не спеша, всматриваясь в каждый кустик, в каждую щель скалы. Длинная осыпь вскоре вывела отряд к небольшой речке, с берега которой проглядывалось узкое ущелье. И тут тишину нарушили треск и хлюпанье воды. Ломая камыш и кустарник, навстречу вырвалось кабанье стадо.

Было чему удивиться. Обычно дикие животные избегают людей, а тут они мчались прямо на пограничников. Похоже, кто-то вспугнул стадо. Подняв к глазам бинокль, Головин увидел двух вооруженных всадников, переправлявшихся через поток. Пограничники бросились наперерез. Вцепившись в гриву, поскакал в сторону всадник в лисьей шапке, вслед за ним устремился человек в длиннополом пальто.

Все ближе подступали скалы, подъем становился все круче. Как только всадники показывались между скал, пограничники открывали прицельный огонь. Вот один конь взвился на дыбы, и ездок, прижимая винтовку к груди, вылетел из седла.

Бросив лошадей и отстреливаясь на ходу, лазутчики забирались все выше в горы. Головин, чувствуя, что они вот-вот уйдут, стиснув зубы, карабкался вверх. Вдруг один из преследуемых поднялся из укрытия, показывая, что сдается, и тут же что-то круглое, похожее на гранату, мелькнуло в его руке. Буквально мгновения хватило Головину, чтобы опередить врага и послать в него пулю. Второй же, отстреливаясь, случайно оступился и исчез в глубоком провале. Его так и не нашли.

Под подкладкой ватника убитого лазутчика пограничники обнаружили лоскуток прозрачного батиста с буквами и цифрами, а в карманах — обрывки газет. На одном из них Головин разобрал набранное жирным шрифтом слово КВЖД. На другом — в заглавной строке значилось «Хан», а под ним — «Погреб». Газета была оборвана.

«КВЖД... Китайско-Восточная железная дорога,— размышлял Головин.— Но при чем здесь «Погреб» или какое-то «Хан»? А что, если под «Ханом» имеется в виду Хан-Тенгри? Но что означает «Погреб»? Подземелье, секретное хранилище? Кличка иностранного резидента?»

Когда Головин вернулся на заставу, его ждал начальник погранотряда и прибывший с ним представитель ОГПУ из Москвы.

— Могу сообщить, товарищ Головин,— выслушав доклад, начал седой чекист с ромбом на петлицах,— что перехваченные вами эмиссары весьма важные персоны. И пришли они к нам, как вы понимаете, не на прогулку.

Взяв батистовый лоскуток, комбриг продолжал:

— Это, вероятно, разведданные, которые агенты собирали для своего резидента за кордоном. А что представляют собой обрывки газет — разберемся...

Летом 1929 года на заставу снова приехал начальник погранотряда. Разговор зашел о февральском случае. Головин узнал, что второй «гость» из-за кордона, хотя и сорвался в скальный провал, не разбился, а скатился на песчаную отмель горной речки. Его подобрали басмачи, выходили. При попытке уйти за кордон на одном из горных перевалов его задержали пограничники. Эмиссар дал показания и сообщил, что означали обрывки газет с загадочным «Ханом» и «Погребом»...

— Читай, читай,— не вдаваясь в подробности, предложил Головину начальник погранотряда, протягивая телеграфный бланк с сообщением из Москвы.

«В Тянь-Шань, в район Хан-Тенгри,— пробежал глазами Головин,— выехала научная экспедиция из Харькова под руководством действительного члена Географического общества СССР М. Т. Погребецкого. Окажите помощь и обеспечьте охрану экспедиции».

Московский поезд, которым следовали ученые из Харькова, на рассвете двенадцатого июля прибыл в Пишпек (ныне Фрунзе), тогда столицу Киргизской автономной области. Из Пишпека экспедиция через три дня проследовала в Боамское ущелье и дальше — на Иссык-Куль.

Когда в Караколе (ныне Пржевальск) Михаил Тимофеевич Погребецкий сошел с парохода на берег, от толпы встречающих отделилась девушка с туго заплетенными косичками.

— Я — Фатима Таирова, ваша переводчица.

Еще в Харькове перед выездом Погребецкому передали письмо Фатимы: «Я прочитала в московских газетах об экспедиции на Тянь-Шань и решила предложить свои услуги... Я жительница гор и хорошо знаю обычаи своего народа. Правда, мы никогда не кочевали возле Хан-Тенгри, но это обстоятельство не помешает мне быть полезным человеком...»

Девушка быстро освоилась и пришлась по душе участникам экспедиции 1.

(Уже в наши дни Фатима Таирова писала мне, что до сих пор помнит «аксакала Погребецкого» и его друзей. Фатима стала первой в Киргизии женщиной-геологом. (Прим. авт.) )

В Караколе Михаил Тимофеевич уточнил маршрут экспедиции — целью ее было изучение и картографирование горных районов Тянь-Шаня, который оставался до тех пор «белым пятном». Пытался разыскать людей, бывавших в верховьях реки Иныльчек. Таких в городе не оказалось, зато Погребецкий узнал, что на подступах к Хан-Тенгри хозяйничает Джантай.

— Джантай — чон басмач. Большой басмач. Оружия много,— переводила Фатима.— В долине Иныльчека пасутся его отары, и тех, кто проходит через эти «владения», Джантай грабит или убивает.

Что и говорить, информация была не из приятных, но Погребецкий решил не откладывать выхода. Для этого прежде всего нужны были ездовые и вьючные лошади. Их в Караколе не нашли, и Погребецкий поехал в Каркару на ярмарку и там купил торгоутов — неприметных с виду, но очень выносливых лошадей.

Откуда было знать Михаилу Тимофеевичу, что Джантай уже знает о его экспедиции, следит за каждым ее шагом...

5 августа экспедиция направилась на восток. Впереди по всему горизонту тянулась бесконечная цепь белоснежных гор, словно вырубленных изо льда. Погребецкий навел бинокль. Немного на восток от середины этой цепи поднималась белая остроконечная пирамида с обрывистыми краями Волнение охватило его:

 

— Вот он, Хан-Тенгри — Властелин неба!

Пирамида Хан-Тенгри издали казалась трехгранной; восточная ее грань немного круче, чем северо-западная, а склоны северной грани отвесно падали вниз, и снег только кое-где держался на небольших выступах...

С озера Бурдобусин Михаил Тимофеевич поехал на заставу, чтобы обсудить с пограничниками дальнейший маршрут.

— Небезопасно, Михаил Тимофеевич,— предупредил Погребецкого начальник заставы Запевалов.— Под перевалом Тюз и в долине Сарыджаз — банды Джантая. Мой заместитель Головин недавно возвратился из тех мест.

В кабинет, где происходил разговор, вошел перетянутый ремнями военный с двумя кубиками на петлицах.

— А вот и сам Иван Семенович Головин. Кстати, ваш земляк, харьковчанин,— отрекомендовал Запевалов вошедшего.

Когда познакомились, Головин рассказал о февральском инциденте и о том, что задержанный оказался связным из-за кордона и, как выяснилось, шел на свидание с Джантаем.

— К сожалению, вашей экспедицией заинтересовался не кто иной, как сам полковник Лоуренс Аравийский,— подтвердил Запевалов.— Так что за кордоном следят за каждым вашим шагом.

— Каким же образом?

— Известно, через Джантая. Не зря иностранная разведка обеспечивает его оружием и боеприпасами. Ее интересуют открытые горные перевалы для переправки резидентов и связных. И тут басмачи — первые помощники.

— Помните круглолицего киргиза, который так усердно помогал в Рыбачьем загружать в трюмы парохода экспедиционный груз? — снова вступил в разговор Головин.

— Еще бы не помнить, Иван Семенович. Хороший был киргиз, работяга.

— Так-так. И еще вопрос,— поправляя висевшую на портупее казацкую шашку, поднялся с места Запевалов.— Чем вы занимались в Каркаре на ярмарке?

— Как чем? Покупал для экспедиции ездовых и вьючных лошадей.

— Позвольте спросить — через кого?

— Через цыган-маклеров.

— Так вот знайте, и ваш работяга-киргиз, и кто-то из цыган-маклеров связаны с иностранной разведкой. Кстати, никто не интересовался, случайно, маршрутом вашей экспедиции?

— Интересовался один цыган...

— Что же вы ему сказали?

— Сказали, что едем в Сарыджаз,— ответил Погребецкий.

— Через какой перевал?

— Ичкельташ.

— А на самом деле?

— Собираемся идти через Кокпак.

— Враги Советской власти никак не могут смириться с мыслью о том, что Средняя Азия стала советской,— подвел итог разговору Запевалов.— Командование пограничного округа приказало нам обеспечить охрану экспедиции. С вами пойдет отряд под командованием товарища Головина.

Договорившись с Головиным о месте встречи, Погребецкий в тот же день выехал в долину речки Улькен-Кокпак.

Хотя их и ждали, гости все же появились неожиданно. Со стороны леса показалась конная группа, впереди ехал улыбающийся Головин. А рядом с ним известный ергенчи — охотник Николай Васильевич Набоков. С Набоковым был и его сын Михаил, чубатый парень лет двадцати.

— Значит, согласны идти с нами? — обрадовался Погребецкий.

— А почему бы не пойти? Просто грех отказываться...

Набоков всю жизнь прожил на Тянь-Шане и в свое время был даже проводником в экспедиции известного немецкого географа и путешественника Мерцбахера.

С утра, хотя и был туман, Погребецкий вместе со стариком Набоковым вышел искать путь на перевал. Ветер дул с юга. Набоков поднялся вперед и заметил:

— Дымом тянет...

Они вышли к одинокой юрте. Возле очага стоял худощавый киргиз с лицом, побитым оспой. Он уважительно поклонился и пригласил располагаться. Пока хозяин возился возле очага, Погребецкий послал своего помощника Зауберера за остальными участниками экспедиции.

Заночевав у киргиза, Погребецкий намеревался с утра подняться на перевал. Когда Михаил Тимофеевич вышел из юрты, он увидел, что голые вчера еще вершины и осыпи стали совсем белыми.

— Вот тебе и зима! — щуря глаза, заметил Погребецкий.

Подъем был крутой и опасный. Когда стрелка высотомера замерла на отметке «3530», не осталось сомнения, что экспедиция взошла на перевал. Отсюда была видна укрытая снегом цепь Сарыджаза, а на востоке проглядывала огромная, похожая на белый шатер вершина Хан-Тенгри. Погребецкий достал дневник и записал:

«Мы не отрываясь смотрели на Хан-Тенгри и ближайшие к нему вершины. И каждый думал об одном и том же... Пройдет немного времени, и советские люди начнут наступать на эти вершины. Мы — первые разведчики, должны открыть путь к этому наступлению, путь в самое сердце небесных гор... И каждый чувствовал на себе большую ответственность за порученное задание. Удастся ли нам справиться с ним?..»

Чтобы не терять высоты, экспедиция спустилась с перевала траверсом и вскоре вышла на Кашкатер, соседний перевал в хребте Терскей-Алатау. Дальше путь лежал на один из наиболее труднодоступных в Тянь-Шане — перевал Тюз.

Перед выходом нужно было дать хорошо отдохнуть людям и лошадям. Но отдыхать не пришлось. Ночью Погребецкого разбудили выстрелы за палаткой и крики погонщиков:

— Тийбе! Не трогай! Это лошади экспедиции!

И писклявый голос:

— Жогол! Мен атамин! Стрелять буду...

«Неужели это голос караванщика Мирзабека?» — успел подумать начальник экспедиции, вскакивая на ноги. Но сейчас не время разбираться, кто навел на лагерь басмачей. Нельзя терять ни минуты.

— Нужно спешить за помощью к Головину! — выбегая из палатки, крикнул Погребецкий Заубереру. И вместе с караванщиком Барданкулом кинулся вдоль берега.

Вдруг впереди возникли контуры всадников. «Басмачи!» — решил Погребецкий. Но Барданкул закричал в темноту что есть силы:

— Не стреляй, товарищ! Моя Барданкул!

И тут Погребецкий увидел, что всадники, опустив винтовки, мчатся навстречу. Это пограничники. Оказывается, Головин, услышав выстрелы, приказал седлать лошадей и мчаться в верхний лагерь. Узнав о налете, он пришпорил коня, и пограничники пустились в погоню за басмачами.

Настроение у Погребецкого было скверное. Неизвестно, догонит ли Головин банду. А экспедиция без лошадей сорвется...

Настичь бандитов Головину не удалось, они удрали, но лошадей бросили.

Увидев направлявшегося к костру Мирзабека, Михаил Тимофеевич вспомнил ночной писклявый голос и то, как Мирзабек вчера вечером долго возился возле седел.

— Вроде бы удрать собирался,— сказал Погребецкий командиру пограничников, незаметно показывая на караванщика.

— Глаз с него не спускать! — кивнул Головин.

Однообразные серые горы розовели, становились фиолетовыми. Травянистые склоны сменились мелкими осыпями, а кое-где торчали скалы. Продвигаться стало тяжело. Наконец Погребецкий с пограничниками вышел на снежные склоны перевала Тюз. Чтобы подниматься вверх с вьюками, приходилось пробивать в снегу траншеи. В полдень 25 сентября караван подошел к верхней точке перевала.

Уже дважды на пути экспедиции попадались потушенные костры, следы овечьих отар, конских табунов. Головин считал, что это стоянки басмачей, и принимал меры предосторожности, чтобы избежать внезапного нападения.

Первую остановку после перевала сделали в урочище Майбулак, где нашли место для переправы через Иныльчек. Переправлялись большую часть дня, потом караван остановился у подножия самой высокой вершины хребта Иныльчек Тау — 5897 метров. Она не значилась на карте и не имела названия, Погребецкий предложил назвать ее в честь знаменитого полярного исследователя Фритьофа Нансена.

До наступления холодов Погребецкий разведывал подступы к Хан-Тенгри, одновременно исследуя ледник и окружающие горные хребты.

— Мы уходим к леднику Иныльчек, лошадей и часть груза оставляем здесь, а вы, Иван Семенович, в случае чего прикройте нас с тыла,— сказал Погребецкий, расставаясь с Головиным.

То, что увидели участники экспедиции в верховьях Северного Иныльчека, превзошло все ожидания: перед ними лежал один из самых больших ледников в мире. Чтобы продвигаться по нему, приходилось вырубать во льду ступеньки, забивать крючья, навешивать веревки. В открывшемся неожиданно заоблачном озере плавали небольшие айсберги.

— Настоящая Арктика! — удивлялся Франц Зауберер, австрийский эмигрант, для которого наша страна стала второй родиной.— И где — в Средней Азии!

Осмотрев озеро и нависшие над ним обледенелые склоны, Погребецкий понял: здесь к Хан-Тенгри не пробиться. Оставался другой путь — по Южному Иныльчеку. Продвигаясь по новому маршруту, они обнаружили неизвестную куполообразную вершину и большой ледник. Вершине высотой 5760 метров дали имя Григория Ивановича Петровского, председателя Всеукраинского центрального исполнительного комитета, а большой ледник, стекающий в Иныльчек, назвали «Комсомольцем».

Трое суток шла экспедиция Южным Иныльчеком, и трое суток неотступно надвигались все новые вершины. Самая высокая — седьмая, а за ней, как предполагал Погребецкий, должен находиться Хан-Тенгри.

Когда, казалось, цель была близка, вихрем налетел ветер, разгулялась метель. Семь суток провели исследователи на леднике, не менее трех должно было уйти на обратный путь. «А если уйдет больше? — думал Погребецкий.— Головин возле пика Нансена обещал ждать только десять дней. Как быть?»

Однажды заметили внизу человека. То был один из караванщиков, Нургаджи. Он бежал по леднику, размахивая руками. Наконец разобрали, что он кричал:

— Ой, товарищ экспедиция, банда приходил!

Погребецкий взял у Нургаджи записку от Головина: «Обстановка сложилась такая, что я не могу оставаться здесь ни одной лишней минуты. 28 сентября на нас напала банда Джантая в составе 50 человек. Нападение было отбито. Через день басмачи повторили нападение. Предполагаю, что банда нападет еще раз и в более сильном составе. Жду скорейшего вашего возвращения».

Медлить было нельзя. Навьючив лошадей, пригнанных караванщиком, Погребецкий тотчас начал спуск к базовому лагерю.

...К нападению басмачей Головин готовился ежечасно. Однажды ночью, когда проверял посты, часовой доложил ему:

— Какой-то шорох слышал возле большого камня.

Они поползли, тщательно вглядываясь в темноту. Никого не обнаружили, но в душу Ивана Семеновича закралось беспокойство. С утра он снова обследовал это место и увидел смятую траву и царапины на камнях. Командир послал двух бойцов вниз по Иныльчеку на разведку, а сам стал готовиться к обороне. Подобрал укрытие для лошадей.

— Поручите мне сторожить,— вдруг предложил Мирзабек.

— Нет. Ты займешь огневую позицию.

Мирзабек после предупреждения Погребецкого находился под особым присмотром.

Гарнизон «крепости» под пиком Нансена состоял из шести пограничников во главе с Головиным и семерых караванщиков. Каждому, даже старику Набокову, определили место на случай нападения.

И вот из глубины долины послышались топот и какое-то завывание. Впереди скакали два пограничника, посланных на разведку, а за ними с гиканьем неслись басмачи.

— Двадцать, тридцать... пятьдесят,— считает Головин.

Вот разведчики влетели в лагерь.

— Огонь! — подает команду командир.

Четыре бандита на полном скаку упали с лошадей. Остальные спешились, рассыпались по склону. Почему-то смолкла огневая точка, прикрывавшая тропинку, по которой отряд Погребецкого ушел к Хан-Тенгри. Головин бросился туда, и вдруг пуля свистнула над ухом. Командир упал, притворившись убитым. Из-за камня поднялся высокий басмач в новеньком английском френче с «кольтом» в руке. Головин выстрелил в упор. Тогда еще не знал Иван Семенович, что сразил племянника Джантая.

Вечером басмачи отступили. Но и пограничники были измотаны, у них кончались боеприпасы, а помощи, если не считать отряда Погребецкого, ждать неоткуда. По приказу Головина бойцы изготовили чучела, надели на них буденовки и расставили на огневом рубеже. Пусть басмачи думают, что их двадцать...

Ночью в лагере никто не спал. На рассвете Головин рассмотрел в бинокль, что к ним приближается не меньше сотни вооруженных всадников. А на каждого бойца осталось не более пяти обойм. Приходилось беречь патроны, вести только прицельный огонь. И снова нервы у басмачей не выдержали, всадники откатились.

Несколько дней бандиты не показывались. «Что они задумали? — ломал голову командир.— Вызвали подкрепление? Решили заморить лагерь голодом?»

Как-то вечером боец Наговицин привел к Головину связанного Мирзабека.

— Бежать собрался, товарищ командир. Успел схватить, когда он отвязывал лошадей, чтобы удрать к Джантаю.

Путая киргизские слова с русскими, Мирзабек молил, чтобы его не убивали. Он признался, что действительно уведомлял Джантая о каждом шаге экспедиции. Но сейчас у главаря важный гость с той стороны, какой-то долговязый в гражданской одежде.

5 октября с Иныльчека спустилась экспедиция.

— Будем прорываться к Сарыджазу, Михаил Тимофеевич,— сказал ему Головин.— И как можно скорее, пока басмачи не опомнились. Они же знают, что нас здесь горстка.

С наступлением темноты начали сворачивать лагерь. А поздно ночью Погребецкий и Головин повели людей на прорыв. Шли очень тихо. Все было подогнано, ничто не звенело, не бряцало, не блестело. Лошадям перевязали морды, обвязали их копыта тряпками и брезентом.

Басмачи обнаружили экспедицию, когда она уже переправилась через Иныльчек. Они открыли огонь, но было поздно...

Недавно мне довелось вместе с отрядом альпинистов из Днепропетровска, Кривого Рога, Перми и Череповца пройти по маршруту экспедиции М. Т. Погребецкого. Мы увидели мрачные громады Терскея, глубокие каньоны Сарыджаза, могучие ледники Иныльчека и в дымке, среди островерхих вершин, матовую пирамиду Хан-Тенгри...

Я рассказал своим спутникам, как 5 сентября 1931 года Михаил Тимофеевич с альпинистами Францем Зауберером (он погиб на фронте, сражаясь с фашистами) и Борисом Тюриным (его спустя пять лет после восхождения на Хан-Тенгри унесла лавина на Эльбрусе) первыми взошли на высоту 6995 метров. Это была огромная победа, которая принесла мировую славу советским горновосходителям, это был и крупный успех советской географической науки.

С вершины Хан-Тенгри Погребецкий увидел в тот памятный день контуры другого ледяного великана и высказал предположение, что он не уступает по высоте «Властелину неба», считавшемуся высочайшей вершиной Тянь-Шаня. Догадку подтвердить удалось в 1943 году. Специальная экспедиция во главе с инженером П. Рапасовым и участником экспедиции Погребецкого В. Рацеком установила высоту далекой вершины — 7439 метра, названной позже пиком Победы.

На одной из площадок у пика Нансена молодые альпинисты нашли стреляные гильзы трехлинеек, остатки конской сбруи. Это было место жаркой схватки отряда Ивана Головина с бандой Джантая. С помощью нынешних пограничников и местных жителей альпинисты установили на заоблачной высоте доску с надписью: «Здесь, у пика Нансена, в сентябре 1929 года стояли насмерть 6 пограничников во главе с помощником начальника заставы И. С. Головиным, прикрывая от басмачей первую советскую экспедицию на Хан-Тенгри, руководимую М. Т. Погребецким».

Память о Михаиле Тимофеевиче живет в названиях двух вершин на Тянь-Шане и одной на Памире

Илья Ветров,  действительный член Географического общества СССР


Миг истории

Если история недавняя подкреплена и подтверждена множеством материальных свидетельств и мы прослеживаем ее словно сплошную линию, то чем глубже опускаешься в прошлое, тем тоньше становится эта линия, и постепенно она превращается в пунктир. А зарю человечества можно представить как белое поле с редкими точками фактов и находок.

История немыслима без археологии, основной ее помощницы, собирающей и систематизирующей реальные следы прошлого. Но количество археологических находок далеко не всегда означает, что история, иллюстрированная ими, ясна и бесспорна. Можно привести такой пример: на рубеже нашей эры в Центральной Азии существовала могущественная Кушанская империя, одна из крупнейших держав древности. Археологи обнаружили множество памятников культуры этого государства, известны имена государей кушанов — как по надписям на монетах, так и по иным источникам, найдены остатки кушанских городов и храмов. Но вся эта колоссальная сумма находок не может дать ответа на один вопрос: а когда же существовало это государство? В многочисленных дискуссиях и диспутах историков утверждаются даты с разбросом в двести лет.

Бывало, что археологи обнаруживали могильник или целый город, находили там тысячи ценнейших предметов, но не могли ответить на вопрос: как соотносятся эти находки с письменной историей? Какой ее Миг освещают?

В последние годы археология коренным образом изменилась, потому что достигла союза с точными науками. На помощь ей пришел радиоуглеродный анализ, позволяющий определить возраст предмета, если известен период полураспада атомных ядер. Правда, и у этого метода есть недостаток — он не может указать год, когда сгорела крепость или собраны зерна. Этот метод дает лишь приблизительную дату, и приблизительность возрастает по мере углубления в прошлое.

Для раскопок поселений средневековья появился более точный метод датировки — дендрохронология.

Эта наука исследует годичные кольца деревьев. В данном случае тех, из которых сооружены стены и перекрытия домов. По составленным теперь таблицам можно определить, в каком году было срублено дерево. Особенно удивительные результаты дал этот метод при раскопках древнего Новгорода. В болотистой почве здесь сохранились деревянные мостовые, что укладывались одна на другую через каждые двадцать-тридцать лет. «Поленницы» мостовых, отрытые археологами, датируются сегодня с точностью до года и служат календарем средневекового города.

Старания археологов, направленные на то, чтобы отыскать хронологические привязки найденных предметов той или иной цивилизации, ведут к созданию общей картины истории человечества и к пониманию этой истории. Тем интересней и поразительней случаи, когда раскопки вдруг обнаруживают предмет или след события, которые находят подтверждение в исторической канве прошлого. Вот он — Миг истории, запечатленный вещественно, доказывающий правоту наших предположений, превращающий в факт туманную легенду или сомнительную версию летописи. И в этом — глубокий смысл союза двух наук.

Порой такое событие поражает своей фантастической нереальностью, микроскопичностью шанса, родившего открытие...

Добежать до моря...

24 августа 79 года нашей эры началось обычно. Город Помпеи, небольшой, но богатый приморский центр возле нынешнего Неаполя, проснулся рано. День обещал быть жарким, парило, облака скапливались над вершиной Везувия, зеленой, мирной горы, замыкавшей долину у моря. В окрестных садах было людно — собирали урожай. Шумел рынок, щедрый плодами лета, далеко разносились тупые удары молотов — рабы восстанавливали городскую палестру — спортивную школу, поврежденную землетрясением за несколько лет до того.

Вдруг земля вздрогнула. Над вершиной Везувия поднялся клуб дыма, который стал быстро расти, закрывая небо. Вулкан просыпался и ранее, на памяти многих жителей города, но угрозы Помпеям он не представлял. Потому паника охватила город далеко не сразу — надеялись, что извержение прекратится.

Но становилось все темнее, облако достигло города, по улицам и крышам щелкали камешки-лапилли, пепел красил красные крыши и белые стены домов в серый цвет. Наиболее осторожные собирали ценные вещи, спешили к берегу моря, чтобы нанять лодки. Но большинство жителей оставалось в городе. Многие укрылись от камней и пепла в подвалах, занавесили окна и в трепете ждали, когда же бедствие окончится. Между тем черная туча заволокла все небо, дышать стало трудно, воздух был наполнен ядовитыми газами, и слой лапилли становился все толще — вот уже под ним оказались засыпанными одноэтажные дома...

И тогда те, кто еще оставался в живых, выбирались через крыши и в темноте, под раскаленным бураном вулканического пепла, побрели к морю. Серые фигуры в черном тумане ползли по каменной пустыне, которая несколько часов назад была солнечным городом.

Римский ученый Плиний Младший, наблюдавший за извержением из города Мизенума, в тридцати километрах от Помпеи, писал, что мрак был подобен «темноте запертого подвала». Эта тьма рассеялась лишь через трое суток. К тому времени Помпеи лежали под шестиметровым слоем камней и пепла. Под ним были погребены 16 тысяч жителей города — более восьмидесяти процентов его населения. Спаслись лишь те, кто бросился к берегу в первые часы извержения.

Раскопки Помпеи начались еще в XVIII веке. Местоположение города было известно, рядом находился многолюдный Неаполь, так что на раскопки можно было ездить на извозчике. Вскоре обнаружилось, что Помпеи — археологическая сокровищница. Раскаленный пепел, погубив людей, сохранил их мир — стены домов, расписанные фресками, посуду, украшения, инструменты и предметы быта.

Раскопки, которые вначале были не более чем охотой за ценностями и произведениями искусства, велись хаотически, варварски. И лишь в середине прошлого века, когда раскопками в Помпеях стал руководить выдающийся археолог Джузеппе Фиорелли, они приобрели серьезный научный характер. Фиорелли поставил себе целью раскопать город — улицу за улицей, дом за домом, определить положение каждой из находок, ее роль в жизни каждого дома. И воссоздать в мгновение погибший мир 79 года.

Во время этих раскопок однажды произошел странный случай. Рабочие снимали слой окаменевшего вулканического пепла; не дойдя четырех метров до уровня помпейской улицы, кирка одного из них провалилась в пустоту. В пепле обнаружился пузырь воздуха странной формы. Пустота находилась как раз на границе слоя лапилли и пепла. А что, предположил профессор Фиорелли, если кто-то, оставшийся в живых после каменного дождя, выбрался из своего дома через крышу? Этот некто попытался спастись, но был засыпан раскаленным пеплом. Жар буквально выжег органические ткани, со временем пепел затвердел, и осталась полость — след человеческого тела...

Фиорелли приказал рабочим приготовить гипс и залить полость. Затем вулканическую породу убрали, и... перед археологами предстал человек, облик которого сохранился настолько, что можно было разглядеть выражение его лица.

С тех пор более века археологи находят подобные «негативы» людей. В общей сложности их собралось более ста.

Одна из самых красноречивых находок такого рода случилась двадцать лет назад, когда итальянские археологи занимались раскопками на окраине Помпеи, у ворот, ведущих к морскому берегу. Зная, что этим путем пытались спастись последние жители города, рабочие, прежде чем снять очередной слой породы, осторожно простукивали его. Полости начали встречаться одна за другой.

...Всего их было тринадцать человек. Жили они в небольших окраинных домах — две семьи землепашцев и семья торговца. Видно, люди до последнего момента укрывались в доме торговца, двухэтажном и покрепче прочих (этот дом был найден археологами много лет назад). Когда слой лапилли подобрался к крыше, люди выползли наружу и побрели, увязая в крошеве камня. Первым шел слуга торговца. Он нес на плече мешок с продуктами. Слуга упал у самых ворот, прижимая к себе мешок. Затем, сметенная дождем раскаленного пепла, погибла семья землепашца — ребятишки лежали, взявшись за руки, их родители — в двух шагах сзади. Та же участь постигла и остальных. Одна из женщин лежала, прижав ко рту платок. Последним шел торговец — поза «негатива» показывает человека, который не сдается до конца. Он полусидел, упрямо упираясь руками в камни и стараясь прикрыть от пепла жену с младенцем на руках... Все они успели отойти от дома метров на тридцать.

Катастрофы всегда трагичны, но трагедия может быть абстрактной, если реальность ее ограничивается набором цифр. Но за сухостью цифр порой стоит Миг истории, освещающий через судьбу конкретного человека беду тысяч других. Многие знают о том, что на ступенях исчезнувшего здания в центре Хиросимы сохранилась тень человека, бесследно сгинувшего в момент атомного взрыва.

Эта тень и есть Хиросима. Она — Миг истории, как и запечатленная прихотью природы гипсовая скульптура исчезнувшей женщины, что прижимает ко рту платок.

Пожар 989 года

Бывает, факт того или иного исторического события не вызывает сомнений. Тогда археологам остается поймать момент события, высветить ;го силой вещественного доказательства. Порой и уточнить до фантастических пределов точности.

Так случилось, например, на Ямайке в 1959 году, когда английский археолог Эдвин Лин к обнаружил на дне моря похожие на яйцо золотые часы семнадцатого века. Железные стрелки часов были съедены временем, но фарфоровый циферблат сохранился. И когда часы попали в лабораторию лондонского Музея науки и техники, там установили, что они были сделаны голландским мастером Блонделем в 1686 году и механизм их остановился в 11 часов 43 минуты 7 июня 1692 года.

Так почти через триста лет с точностью до минуты было установлено время, когда ушел под воду город Порт-Ройал. Так был пойман еще один Миг истории.

Археология помогает решить спор и поддержать одну из исторических версий.

Один из наиболее ярких примеров, на мой взгляд, история с крещением Новгорода.

В X веке перед усилившимся Русским государством встала важная проблема — выбор религии. Язычество древних славян уже не удовлетворяло киевского князя. Возникало феодальное общество, а религия все еще оставалась родовой и в этой форме никак не могла служить княжеской власти. Владимир Святославич, князь киевский, не сразу пришел к принятию православия. Сначала он попытался модернизировать язычество, выделив в качестве главного бога Перуна, а остальных подчинив ему. Государство старалось выстроить богов по собственной структуре. Но ничего из этого не вышло. Языческие боги не признавали иерархии феодализма. У каждого были свои определенные задачи, и подчиняться друг другу они не могли. Поэтому после сложных дипломатических и идеологических поисков и дискуссий Владимир выбрал православие — религию Византии, сильного и близкого соседа.

Будучи человеком решительным, Владимир крестил киевлян, разрушил капища идолов и принялся насаждать христианство в остальных своих владениях.

Разумеется, христианизация Руси проходила не сразу — формально крещение не означало принятия новой религии массой населения. Еще столетиями, как показывают находки археологов, русские молились старым богам, правда, со временем все более таясь. Весь русский фольклор, все сказки, которым мы внимаем в детстве, отражают именно дохристианский мир с его лешими, водяными и русалками.

Одной из главных задач Владимира было крещение Новгорода — богатой столицы Севера. Это событие отражено в ряде русских летописей и, если судить по ним, проходило гладко. Новгородцы поддержали княжеских послов и сбросили священную деревянную статую Перуна в Волхов. Летописи приводят любопытную деталь: проплывая под мостом через Волхов, идол забросил на него две деревянные палицы и предсказал, что новгородцы отныне всегда будут драться палицами на этом мосту. А затем уплыл по реке в Ильмень-озеро, где и сгинул.

Любопытно, что христианские летописи не ставят под сомнение способностей идола разговаривать и предсказывать раздоры в городе. Причем, как известно, Перун оказался прав — с тех пор новгородцы нередко сражались на мосту и никак не могли достичь согласия. Отношение к Перуну было настолько почтительным, что в церкви Бориса и Глеба до середины XVII века хранились палицы, которые Перун якобы забросил на мост. Лишь в 1652 году митрополит Никон сжег эти палицы как бесовское оружие.

Не странно ли — вольный город, который и в позднейшие века не любил признавать власть Киева, а потом и Москвы, покорно, в одночасье решает отказаться от верований отцов, а затем те же новгородцы почти семьсот лет берегут Перуновские реликвии в христианской церкви.

Правда, некоторым диссонансом в согласном летописном хоре прозвучали сведения, сообщенные Иоакимовской летописью. Но этой летописи не существует. То есть она, вероятнее всего, существовала, так как отрывки из нее включил в свою «Историю» в начале XVIII века Татищев. Она была у него в руках недолгое время, в плохом списке, а затем Татищев вернул ее владельцу, настоятелю одного из украинских монастырей, где она и исчезла. Последующие русские историки относились к Иоакимовской летописи как к измышлению писателя XVIII века.

Летопись, однако, привлекла внимание руководителя раскопок в Новгороде В. Янина, который сильно сомневался в истинности официальной версии хроник, так как она противоречила всему, что удалось узнать археологам об истории этого города.

Раздел Иоакимовской летописи, где говорилось о крещении Новгорода, как ни странно, написан от первого лица, словно это — запись слов очевидца событий. Там говорится, что Владимир отправил крестить Новгород своего дядю Добрыню, придав ему немалое войско. Когда новгородцы узнали о цели приезда высокого гостя, они собрались на вече и постановили: не дать уничтожить старых богов. Новгородцы разобрали мост и не пустили Добрыню с дружиной и монахами через реку. А автор текста с иными киевскими посланцами ходил по дворам и «учил людей христианской вере». Один из военачальников киевлян с отрядом в пятьсот ростовчан тайком перебрался через Волхов и захватил в плен руководителей сопротивления. Новгородцы окружили его, разгорелся бой, в ходе которого были сожжены дома новгородских христиан и «разобрана по бревнам» церковь Преображения. Это, кстати, свидетельствует о том, что христианская община и ранее существовала в Новгороде и христиане мирно соседствовали с язычниками.

На рассвете Добрыня с основными силами пришел на помощь теснимым ростовчанам, для чего пошел на хитрость — послал лазутчиков поджечь дома новгородцев вдоль реки. И когда те увидели, что начался пожар — страшное бедствие в тесном деревянном городе,— то прекратили бой и кинулись тушить огонь. После этого чаша весов склонилась на сторону княжьих людей. Добрыня привел горожан к покорности, сжег идолов, разрушил капища, новгородцев потащили к реке креститься. Некоторые шли покорно, другие сопротивлялись. Затем была восстановлена церковь Преображения.

Такова версия «сомнительной» летописи, противоречащая официальной церковной точке зрения. Но проверить ее можно лишь одним путем — отыскать в толще новгородской земли тот Миг истории X века, в который произошло крушение старой религии и восторжествовала новая. Казалось бы — задача невозможная, но опыт новгородских археологов и размах раскопок позволяли В. Янину надеяться на успех.

Сначала он поставил себе целью выяснить, существовала ли в Новгороде церковь Преображения, которая была воздвигнута еще до официального крещения Руси. Изыскания в архивах позволяли установить, что на Софийской стороне Новгорода в пределах города X века было две церкви Преображения. Но одна, надвратная церковь кремля, была построена лишь в 1264 году, сведения о второй восходят к XV веку, когда церковь была построена в камне.

Но известно, что обычно в Новгороде каменную церковь воздвигали на месте одноименной, деревянной. В пользу древности церкви говорило то, что в ней существовал придел, посвященный святому Василию — покровителю князя Владимира. Искать что-либо на месте церкви не имело смысла — ведь ее «разобрали по бревнам», а потом отстроили вновь. Но она была важна как ориентир. Если она функционировала до 989 года, то дома первых новгородских христиан должны были находиться рядом с ней: религиозные меньшинства старались селиться компактно вокруг духовного центра — храма.

На помощь пришла дендрохронология. Выяснилось, что в районе церкви именно в 989 или 990 году были положены новые деревянные мостовые. В том же году были возведены несколько усадеб вокруг церкви. Предыдущие же строения возле церкви были уничтожены пожаром. Это было важным свидетельством, но еще не решающим доказательством правоты «сомнительной» летописи. Ведь пожары в Новгороде происходили нередко. Раскопки продолжались. И вот один за другим в пожарище усадьб были найдены два крупных клада серебряных монет X века, ни одна из которых не была моложе 989 года. Это доказательство было существеннее, чем следы пожара. Допустим, сгорело несколько домов. На их месте были построены новые. Но совершенно невероятно, чтобы в двух соседних усадьбах никто не удосужился поднять из золы громадной ценности семейные клады. А ведь деньги не были закопаны в землю, чтобы скрыть их на долгие годы, а лежали под половицами — обычное место хранения денег в богатом доме. Значит, хозяева кладов погибли. Как они могли погибнуть? Сгорели в домах? Невероятно. Вывод очевиден: люди, жившие в усадьбах вокруг церкви, были убиты в 989 году.

Не хватало детали — Мига, точки на расследовании.

И точкой стала еще одна находка.

В том же районе, на улице в слоях между 972 и 989 годами — так датируются последовательные ярусы мостовой,— был обнаружен нательный медный крестик. Он был потерян до крещения Новгорода.

Логика восторжествовала — не могли новгородцы покорно принять незнакомую веру, и археология это подтвердила.

Оставалось выяснить еще одну деталь, и археологи обратились к району у реки, где лазутчики Добрыни якобы сожгли дома новгородцев, чтобы отвлечь их от битвы. И что же? Обнаружилось, что там есть следы пожара конца X века, а новые дома начали воздвигать на пожарище в 991 году.

Когда-то по следам событий неведомый киевский монах-миссионер записал или продиктовал летописцу свой правдивый рассказ о том, с каким трудом удалось крестить непокорных новгородцев. Затем из летописи в летопись этот рассказ переписывался. Но в основные официальные хроники Русского государства он не мог попасть, потому что противоречил официозной церковной истории. И вот, как иссякающий ручеек, добрался этот рассказ до летописи, затерявшейся в подвалах украинского монастыря, успев перед гибелью попасть на глаза дотошному Татищеву. Впрочем, никто ему не поверил, пока на сцену не вышли археологи.

Окончание следует

Игорь Можейко


Елабужские старожилы

На берегу Тоймы, над плавной ее излучиной, поднимался город. Вертикали трех церквей держали его фасад, а рядом с церквами и за ними белели каменные особняки. Когда-то сюда, почти к самой Елабуге, подходили купеческие баржи, груженные хлебом, и еще издали встречала их белая свеча четырехъярусной колокольни, примкнувшая к громаде Спасского собора. Извилистая Тойма прорезала просторную луговину, вливаясь близ высокого холма с башней «Чертово городище» в широкую Каму. На дальнем окоеме поймы синели леса.

Бывает так: живет город в безвестности, хотя богат он историей и природа вокруг хороша. А до поры до времени о нем не слышно. Так было и с Елабугой, тихим районным городком Татарии, пока не началось здесь несколько лет назад строительство Камского тракторного завода. О городе заговорили, забеспокоились — не нарушит ли большая стройка облика старинной Елабуги? И потянулись сюда архитекторы, историки, реставраторы...

Бродя по улицам Елабуги, я довольно быстро уловила нехитрый план ее старой части. Он напоминал планы многих наших городов, строительство которых приходилось на конец XVIII века. Указом Екатерины II предписывалось проложить в Елабуге три улицы, параллельные набережной, и рассечь их семью поперечными. Этот геометрический рисунок имел свой смысл: город сохранял черты военного поселения и в то же время не отрывался от воды, мирной, торговой и добычливой жизни.

Правда, понять город, разобраться в нем без той изначальной путаницы, которая обычно сопутствует первому знакомству с незнакомым, помогла мне Светлана Васильевна Бобкова. Коренная елабужанка, директор дома-музея И. И. Шишкина, она любезно согласилась пройти со мной по тем местам и улицам, что дороги ей самой. И теперь белокаменные особняки на набережной и следующей за ней улице невольно связывались в моем восприятии с рассказом об известных купеческих фамилиях, которые знала когда-то не только вся Елабуга, но, пожалуй, и вся Россия. Ушковы, Гирбасовы, Стахеевы... На ушковских химических заводах в Бондюге (ныне город Менделеевск) экспериментировал Дмитрий Иванович Менделеев; в руках Стахеевых были сосредоточены пароходство, мельницы, имения, винокурни, прииски, магазины. Недаром присказка «Елабуга близ Чертовой горы» сменилась другой: «Елабуга, где живут Стахеевы». Двухэтажные дома «отцов города», выделяясь парадностью и белизной, были окружены зданиями уездной и городской управ, реального училища, гостиного двора. Здесь, в центре города, под стенами Спасского собора, вершились главные дела уездного города.

В массивном, угрюмом с виду особняке Г. В. Стахеева размещается сейчас штаб школы милиции. Нынешние хозяева показывают тщательно оберегаемые ими комнаты: лепные потолки, кафельные печи (изразцы темно-коричневые, зеленые, пестрые с золотом были выполнены в прошлом веке елабужскими мастерами), окна, взятые в дубовые рамы, тяжелые двери с бронзовыми ручками. Да, размашисто жили елабужские купцы, и нам оставили на что посмотреть...

Чем дальше от центра, тем скромнее выглядят дома. На главной торговой улице, где жило среднее купечество, здания в основном двухэтажные — деревянный жилой верх (известна поговорка: «дом сосновый, сердце здорово») и каменный низ, где размещались подвалы, лавки, склады, магазины. Еще дальше, там, где селились мелкие торговцы и владельцы постоялых дворов, дома чаще бревенчатые. И везде высокие заборы, ворота то деревянные под навесом, то каменные с резьбой, ажурные дымники и «зонтики» над крыльцом, словно сотканные из чугунных стеблей и трав.

Кажется, прикрой на минуту глаза — и увидишь, как подъезжают обозы к Хлебной площади, толпятся торговцы и покупатели на Рыбном и Сенном рынках, дребезжат по булыжной мостовой повозки, лихо перекидывают мужики кули в глубокий подвал (Сохранился старинный альбом фотографий Елабуги прошлого века, сделанных Дмитрием Павловичем Репиным, племянником И. И. Шишкина. Альбом подарила дому-музею Ольга Павловна Гвоздева, родственница художника.)...

— Я как старожил своего города, находясь в преклонных летах, хочу на память потомству рассказать историю своего родного города...

Слушая тихий, ненавязчивый голос Светланы Васильевны, я понимала, что она говорит не свои слова, хотя по смыслу их можно было соотнести и с ее чувствами.

— Чьи это слова? — спросила я.

— Ивана Васильевича Шишкина. Из его книги «История города Елабуги». Она была издана в Москве в 1871 году.

Впервые это имя я услышала от той же Светланы Васильевны, когда мы, прежде чем войти в город, стояли на холме, у каменных стен башни «Чертово городище», и рассматривали с высоты Елабугу и широкую, вольную пойму Тоймы и Камы. Защищаясь от порывов ветра, моя спутница потуже затянула косынку, потом обошла башню, осмотрела, по-прежнему ли зарешечены маленькие окошки, не раскрошилась ли где кладка.

— Еще Иван Васильевич реставрировал эту башню...— заметила она.

— А кто это?

— Отец живописца Ивана Ивановича Шишкина,— отозвалась Бобкова и, сделав паузу, добавила: — Купец второй гильдии, городской голова Елабуги. Он и мастер-изобретатель, и археолог, и краевед...

Потом, когда я держала в руках тоненькую, потрепанную, с тонкими глянцевитыми страницами книжечку «История города Елабуги» с посвящением: «На память добрым и благотворительным моим согражданам», меня не покидало горькое сожаление о том, как мало мы знаем о людях, которые, подобно Ивану Васильевичу Шишкину, могли бы сказать: «Единственным побуждением к этому труду была только одна-единственная моя любовь к родине,— на цели и звание ученого я не претендую...»

Первая глава называлась «От древнейших времен до взятия Казани». Рассказывая об этом долгом периоде истории, Иван Васильевич ссылается на труды русского исследователя XVIII века П. И. Рычкова, местную летопись, татарскую рукопись, записки археологического общества, но ни слова не говорит о своем участии в археологических исследованиях. Видимо, не считая себя профессионалом-археологом. А между тем за раскопки Ананьинекого кургана близ Елабуги И. В. Шишкин был удостоен звания члена-корреспондента Московского археологического общества.

Вел он раскопки и на холме, где стоит башня «Чертово городище». Башня эта насчитывает много веков и помнит немало событий, в том числе полчища монголо-татар, орды Тамерлана и время, когда после взятия Казани в 1552 году и присоединения Казанского ханства к Русскому государству, в прикамские леса пришли русские люди и появилось на берегу Тоймы село Трехсвятское. Оно возникло как крепость, и все в нем было как обычно: кремль, церковь, башни с бойницами для ружейного дула, деревянная стена и ров...

«Село Трехсвятское, что на Елабуге» — так непременно писали в старинных документах. Происхождение слова «Елабуга» точно не установлено, существует много версий; известно, в частности, что большое озеро за Тоймой называлось Алабуга — в переводе с татарского это означает «окунь-рыба».

Иван Васильевич Шишкин упорно, страница за страницей, движется, не страшась трудов, вслед за историей, и вот уже пришел XVIII век, сотрясаемый народными восстаниями, от которых добровольный историк не отвернулся в смущении, а изложил их так, как диктовало время и его звание. Глава «Акаевский бунт» посвящена восстанию башкир, татар и других народов под руководством Акая, а в главе «О бытности Пугачева в здешней местности» рассказывается, как пугачевское войско подходило к селу Трехсвятскому. Историки и сегодня находят в этих описаниях немало интересных подробностей.

Немалую ценность представляют опубликованные в «Истории города Елабуги» тексты царских указов 1621 и 1748 годов. В первом указе говорилось о переписи крестьян дворцового села Трехсвятского на предмет получения оброка в государеву казну, а во втором — «о заготовлении стерляди и сазана», которые в прорезных стругах должны доставляться в Москву, к царскому двору.

В 1780 году на основании Указа Екатерины II село Трехсвятское стало уездным городом Вятского наместничества. Из старожилов этого села и происходили Шишкины.

В тот день мы еще долго кружили по городу. Светлана Васильевна показывала здание бывшего женского епархиального училища, построенного на средства Глафиры Стахеевой,— только вместо чинных епархиалок по широким коридорам с этажа на этаж бегали озабоченные будущие учителя — теперь здесь педагогический институт. Потом водила меня по длинной Московской улице, чтобы я смогла взглянуть на аккуратный домик в три окошка, где жила знаменитая Надежда Андреевна Дурова, первая в России женщина-офицер, ординарец М. И. Кутузова, писательница, чьи «Записки кавалерист-девицы» высоко оценил Пушкин.

— Мы думаем создать здесь литературный музей,— говорила Светлана Васильевна.— Ведь с Елабугой связаны имена Радищева, Короленко — вспомните нашумевшее «Мултанское дело», когда писатель выступил в защиту несправедливо обвиненных удмуртов из села Старый Мултан. В нашем городе недолго жил Пришвин, бывал Алексей Толстой. В Елабуге похоронена Марина Цветаева. Здесь в 1941 году ее настиг «одиночества верховный час»... Мы собираем каждую строку о Цветаевой...

Молча возвращались мы к колокольне Спасского собора. На обочине улицы, возле металлической будочки, толпился народ с ведрами.

— Отведайте водички Ивана Васильевича,— предложила моя спутница и загадочно улыбнулась. Потом пояснила, что в 1832 году Иван Васильевич Шишкин разработал проект и построил деревянный водопровод. «Фонтаны» — так называли елабужане места на площадях, где под специальными навесами стояли краны. Строил Шишкин на свои деньги, в конце концов разорился и вынужден был выйти из купеческого сословия и стать елабужским мещанином.

— Ну а подробности, Светлана Васильевна, как строили?

— Это расскажет сам Иван Васильевич...

В доме-музее И. И. Шишкина мне показали отпечатанную на машинке рукопись — «Жизнь елабужского купца И. В. Шишкина, написанная им самим в 1867 году». «Никто решительно не надеялся,— отмечал автор,— что можно было провести воду туда, где ее нет». Иван Васильевич сам нанял мастеров рязанских «вертеть трубы» из соснового леса. Когда уложили их в канавы, налетела буря — и трубы потоками воды унесло. Шишкин снова взялся за дело, и воду благополучно пустили, и начала она «действовать фонтаном на несколько сажен вверх как нельзя лучше». «Но граждане наши,— замечает с грустью автор,— пользуются очень равнодушно».

Мир купеческого уездного городка встает со страниц этого бесхитростного повествования: пожары (самый страшный был в 1850 году, когда сгорело полгорода; сгорел и дом Шишкиных, после чего Иван Васильевич с сыном Иваном построили новый, теперешний); хождение барж с хлебом по Каме и Волге, бури на Каме, холерные кордоны 1830 года; сделки, беззакония, интриги, наветы, донимавшие Шишкина изрядно, когда он был в «отцах города».

...Я вглядываюсь в портрет Ивана Васильевича. Портрет в овальной раме висит в его кабинете, чуть в стороне от просторного дубового письменного стола. Черный сюртук, черный шарф вокруг шеи, лицо жесткое, грубоватое, решительное. Наверное, он и был таким, купец Шишкин. Но был он и другим: в книжном шкафу хранятся журналы «Отечественные записки», «Живописное обозрение 1840-х годов», «Энциклопедический словарь Плюшара»... В этом кабинете решилась судьба Ивана Шишкина — отец рано заметил талант сына и, понимая, что к купеческому делу он не склонен, отпустил Ивана в далекую Москву, в училище живописи и ваяния.

Время, перевернувшее жизнь купеческой Елабуги, не оставило пышных особняков и соборов. Только скромные могилы, мемориальные доски да названия улиц в честь героев революции...

В 1980 году, к двухсотлетию города, решено было создать на общественных началах музей истории города Елабуги. Занялась этим Галина

Николаевна Мясникова, елабужанка, преподаватель истории, которая много лет руководила школьным музеем.

...За окном ее кабинета хлещет дождь, беседа течет неторопливо. Галина Николаевна рассказывает, как работала она в Кирове, в архиве — там сохранились богатейшие материалы по Елабуге. Копии многих из них в скором времени появятся в музее. В Ленинграде, в библиотеке Салтыкова-Щедрина, в отделе редких рукописей Галина Николаевна обнаружила 17 писем Дуровой.

Но больше всего Мясникову, как историка, интересуют предреволюционные годы. В Елабуге в начале прошлого века было шесть частных заводов — мыловаренный, колокололитейный, прядильный и кожевенные — да и в уезде столько же. Выступления рабочих были нередки. Дошел до нас, например, рассказ о том, как после событий Кровавого воскресенья десятки елабужан направились в Никольскую церковь и потребовали отслужить панихиду в память рабочих, погибших на Дворцовой площади.

— Записывали мы со школьниками,— рассказывает Галина Николаевна,— и воспоминания участников гражданской войны, отыскали карту движения одного из батальонов дивизии Владимира Азина. Все эти документы, поверьте, уникальны. Многие елабужане помогали нам...

— Галина Николаевна, вот мы с вами часто упоминаем слово «елабужанин». Желание сохранить историю своего города, согласитесь, неудивительно. Но ведь сейчас Елабуга приняла тысячи новых, в основном молодых, людей, строителей тракторного. Как приблизить их к истории города, чтобы и они со временем ощутили себя старожилами? В этом, по-моему, залог будущего Елабуги...

Галина Николаевна задумалась.

— Однажды,— сказала она,— пришли ко мне комсомольцы тракторного завода с вопросом: «Как проходили маевки в Елабуге?» Я рассказала, и ребята устроили маевку по историческому, так сказать, сценарию на Красной горке, в Танайском лесу, а потом решили привести в порядок могилу красных партизан. Неплохое начало, а?

Мне удалось побывать на Красной горке. Высокий обрывистый берег, поросший соснами. Снизу белопенная Кама. Вдали — силуэт Елабуги. Когда-то сюда приходил Иван Шишкин с друзьями, отсюда он писал картину «Елабуга с Красной горки». В 1918 году на этих кручах были расстреляны партизаны. А у пристани белочехи поставили плавучую тюрьму — «баржу смерти», с виселицей... На ней погибло несколько сот активистов, красноармейцев, членов комбедов, в том числе и Василий Шишкин, родственник художника, первый советский комендант Елабуги.

— Мы хотим,— тихо говорила Галина Николаевна,— чтобы этим людям был поставлен памятник. И, надеюсь, ребята с тракторного нас поддержат. Они уже взялись привести в порядок сквер Цветаевой, что неподалеку от ее дома; обещали сделать ремонт в нашем музее — и сделали! Пойдемте, покажу...

Когда смотришь на Елабугу с вертолета, старый город с дугой церквей по берегу Тоймы и шахматными квадратиками кварталов напоминает сцену театра под открытым небом. Широкое зеленое полукольцо Елабуги-2, как называют кварталы нефтяников, обнимает эту сцену, подобно зрительным рядам. А дальше лежат пока еще чистые луга, щетинятся строчки лесов и краснеет обнаженным грунтом строительная площадка тракторного завода.

Елабуга-2 — это тоже уже история, и начиналась она в годы войны, когда появились здесь, в Татарии, разведчики нефти. Тогда никто из жителей города не знал, наверное, зачем эти люди уходят в леса... Елабужане работали не покладая рук и ждали, ждали писем с фронта. Более десяти тысяч елабужан ушли на войну, и более половины не вернулись. В память павших горит теперь Вечный огонь на берегу Тоймы.

Первая нефть в Прикамье была добыта в 1955 году возле деревни Сетяково. Это имело серьезное значение для Елабуги. Через несколько лет началось строительство Елабуги-2. Финские домики в Голубом поселке были первыми, за ними стали расти двухэтажные дома из местного бутового камня, потом четырехэтажные и выше, потом разбежались улицы — Разведчиков, Строителей, Коммунистическая, Девонский переулок... Поднялись, зазеленели деревья на обочинах и во дворах, радуя глаз и скрывая примитивность послевоенного строительства.

Ну а старый город? Что изменилось в его жизни с появлением Елабуги-2?

Меня познакомили с Лидией Ивановной Зайцевой, главным геологом нефтегазодобывающего управления Прикамнефть, которая живет в Елабуге с 1961 года. Мне был интересен ее взгляд на город, ставший для нее родным.

— Я довольна, что судьба занесла меня в Елабугу,— говорила Лидия Ивановна.— Родом я из-под Рыбинска, работала в Лениногорске, молодом городе на юге Татарии, и, попав в Елабугу, поразилась ее тишине. И еще запомнился мне осенний аромат яблок на базарах... Коллеги, приехавшие сюда на несколько лет раньше, вспоминали, что елабужане встретили их словами: «Чем можем — поможем». И помогли поначалу самым главным — жильем.

Первые нефтяники чувствовали себя десантом, высаженным на отрезанный от мира остров. Связь только по санному пути и летом — водой. Нефть шла по Каме баржами. Это уже потом построили ЛЭП (раньше была только местная электростанция), проложили нефтепроводы, появился аэродром, а еще позже — мост через плотину Нижнекамской ГЭС, автомобильное шоссе на Казань, железная дорога. Город перестал быть провинцией, куда новости доходят только с оказией...

Со строительством Елабуги-2 в квартиры пришел газ, появились асфальтовые мостовые, посадили деревья — и тучи пыли улеглись над старой Елабугой (Раньше в Елабуге деревьев не сажали. Леса стояли вокруг, и человек отвоевывал у них место для жизни. Пни не выкорчевывали, не выжигали, и на вырубки слетались птицы — полакомиться личинками насекомых. Не потому ли в старинном гербе Елабуги был изображен «в серебряном поле сидящий на пне дятел, долбящий оный...»?). Но сам город не тронули — геологи строились в западной, новой части, хотя тогда еще не говорили так много и так настойчиво о необходимости сохранения памятников истории и природы.

Я приехала в город в тот момент, когда жизнь Елабуги-3 только начиналась. На промышленной площадке уже поднимался каркас сталелитейного завода, на окраине города один за другим росли новые дома для строителей, приезжающих на Всесоюзную ударную комсомольскую стройку со всей страны.

Но, быть может, самой горячей точкой в Елабуге в эти дни была комната главного архитектора КамТЗ Геннадия Борисовича Сысоева. С первых минут нашего разговора я почувствовала: заботы у коренных елабужан, старожилов и тех, кто в Елабуге недавно, общие, и есть надежда, что город не проиграет от предстоящих перемен.

Разговор о Елабуге будущего начался с городов, лежащих поблизости. Дело в том, что на берегах нижней Камы, у Нижнекамского водохранилища, рождается, как говорят специалисты, мощная агломерация городов машиностроения и нефтехимии — Брежнев с КамАЗом, Нижнекамск, Менделеевск. Елабуга с будущим тракторным заводом входит в нее как одно из звеньев. Причем старинной Елабуге отводится в этом кусте роль культурного центра.

Долгое время Сысоев работал в городе Брежневе и теперь, размышляя об опыте его строительства, сказал:

— Этот город воплощает наши градостроительные идеалы 70-х годов, но ныне иное время...

Говорил Геннадий Борисович тихо, тщательно взвешивал слова, пристально глядя на собеседника, как бы проверял свою мысль.

— Сегодня совершенно ясно,— продолжал он,— что город автостроителей, который впечатляет размахом, простором, многоэтажностью, получился безадресным, безнациональным, безрегиональным... Что можно сказать о нем? Что ему десять лет — и ничего более! Человек, живущий в нем, не привязан к ситуации, как мы говорим, а потому испытывает дискомфорт; такой город не может стать ему близким... Не случайно многие жители Брежнева едут отдыхать душой в Елабугу. А знаете, почему так получилось?

Геннадий Борисович, рисуя что-то на листе бумаги, сам ответил на свой вопрос. Он говорил, что была практически игнорирована история некогда богатого торгового села Набережные Челны, на месте которого вырос город Брежнев. Правда, архитектурных красот там было меньше, чем в Елабуге, но было все-таки две-три улицы, а осталось два десятка домов... А ведь город — это организм, у которого есть прошлое, настоящее и будущее, и время должно нарастать вокруг древней сердцевины, как кольца на спиле дерева.

— Я до сих пор помню дом моего детства в городе Пудоже,— неожиданно сказал Геннадий Борисович.— Баньку, речку, запах свежевыскобленного стола. У моей дочери не будет таких воспоминаний...

И еще Сысоев размышлял о «необжитости городской среды», сетовал, что этой проблемой сегодня почти не занимаются, как будто город создается для машин, а не для человека. Я видела, как под его карандашом рождались уличные кафе, маленькие скверики со скамейками, киоски, фонтаны, беседки...

Нетрудно было понять, что главный архитектор примеривался к той большой работе, которая предстояла в Елабуге. «Елабуга,— говорил Сысоев,— это подарок для архитекторов, хотя во сто раз сложнее Набережных Челнов: есть богатая и хорошо сохранившаяся история, да и рельеф холмистый, с перепадами. Лишь бы хватило сил и умения избежать ошибок прошлого...»

Архитекторы видят старый город вместе с поймой Тоймы — зоной исторической, заповедной. За ней поясом идет охранная зона, где предполагают строить дома невысокие, чтобы просматривалась старая Елабуга. Этажность будет постепенно возрастать, город устремится на север и окончательно обретет форму амфитеатра, раскинувшегося на берегу Тоймы.

Многие специалисты Москвы, Казани, самой Елабуги работают сегодня над проектами города (даже при комитете комсомола КамТЗ есть клуб молодых проектировщиков). Работают интересно — им реально видится Елабуга городом развивающимся и в то же время сохраняющим свои корни. Мне рассказывали о Фирдаус Мансуровой, кандидате архитектуры, старшем преподавателе Казанского инженерно-строительного института, которая вместе с группой специалистов много лет собирала материалы по старой Елабуге — изучала архивы, обмеряла дома, разговаривала со старожилами. Теперь эти материалы очень и очень нужны специалистам.

Все сегодня солидарны в одном — старую Елабугу надо сохранить. Но главного архитектора КамТЗ и его коллег волнует вопрос — как сохранить? Будет ли это музей-заповедник? Или по-прежнему — жилые кварталы? Или то и другое вместе? Одни специалисты настаивают на сохранении исторически сложившихся автономных по структуре кварталов, другие предлагают встраивать внутрь кварталов коттеджи за счет неценных, полуразвалившихся амбаров, сохраняя старинные фасады и общий характер застройки. Замыслов много, но — время? КамТЗ строится.

Леса и поля окружают Елабугу. Без них трудно представить прошлое и настоящее города и нельзя, говоря о жизни его, не коснуться и их судьбы. Хотя бы потому, что без этих лесов и рек не было бы, наверное, ни города здесь, ни его людей, оставивших нам этот город, ни художника Ивана Шишкина.

Вместе с Виталием Михайловичем Ачаевым, директором Елабужского мехлесхоза, мы едем по местам, где работал художник.

— Вы были в Танайском бору? — резко повернулся с переднего сиденья машины Ачаев.— Там, где Шишкин писал этюды к картине «Утро в сосновом лесу»,— и, не дожидаясь ответа, с горечью сказал: — Сохнет Танайский бор. Сохнет от дымов нефтехимического комбината Нижнекамска. Большой бор тоже страдает. На сегодня химия — главная опасность для шишкинских лесов, и надежда наша — только на научно-технический прогресс. На создание таких уловителей, что ни одну вредную молекулу не выпустят.

Виталий Михайлович вновь повеселел, не сомневаясь, видно, что именно так и будет, и скомандовал:

— В Большой бор, в лесопитомник.

Пока мы добирались до Большого бора, я расспрашивала Ачаева о его жизни. Оказалось, что он уроженец этих мест, кончал лесной техникум, потом лесной институт в Йошкар-Оле, работал лесником, механизатором в лесничестве. Похоже, Виталий Михайлович не представлял, как можно, родившись в этом краю, выбрать профессию, не связанную с лесом.

— Конечно, лес любят все,— рассуждал Ачаев,— но по мне лучше бы меньше было любителей-дилетантов...

Мы вновь коснулись момента, болезненного для жизни шишкинских лесов. Говорят, по воскресным дням через плотину — из города Брежнева в елабужские леса — идут толпы людей. Поток машин мчится по шоссе и вскоре за плотиной рассасывается: машины въезжают в лес, добираясь по лесным просекам до самых его глубин. И это несмотря на запретные знаки! Жгут костры — следы пожара 1972 года видны до сих пор. Грибы вырывают с грибницами...

— Каждые десять лет мы проводим ревизию лесов,— вновь вспыхивает Ачаев,— и последняя установила: исчезло 14 видов трав. Исчезло — как будто бы никогда здесь не росли! Поверьте, очень многое упирается в экологическое воспитание, точнее, в его отсутствие.

Попытки сохранить, уберечь шишкинские леса уже предпринимались. В горисполкоме мне показывали постановление 1983 года Совета Министров Татарской АССР «О переводе лесов зеленой зоны городов Брежнева, Елабуги, Менделеевска в категории лесов, имеющих научное и историческое значение». 9532 гектара были признаны таковыми. Памятниками природы объявлены Большой и Малый бор, а также Богатый лог, где Шишкин писал картину под таким же названием. Но этих мер оказалось явно недостаточно. Развитие больших городов на Каме, сама жизнь показали, что нужен национальный парк. Ачаев рассказал, что проект парка разработан: предполагаемая площадь его — 50 тысяч гектаров, из них 22 тысячи займут леса, остальное — луга, озера, поляны. Национальный парк Татарии будет делиться на зону заповедную, зону, предназначенную для отдыха людей, и зону эксплуатации, то есть место, где можно будет вести рубку. Под эту последнюю отойдут наименее ценные участки.

...Мы шли по сосновому бору, что стеной стоял за поселком Луговой. Косые лучи предвечернего солнца заливали лес, и сосны казались красноствольными. Просеки были устланы хвоей, по обочинам в густой траве краснела земляника. Тишина, покой, терпкий запах смолы.

— Любо-дорого смотреть на это совершенство,— Виталий Михайлович снял кепку, стоит задрав голову и смотрит на верхушки деревьев, улыбается.— Лет 120—130 им, не меньше, а живут, радуют...

За бором, на просторной поляне поднимались березки, нежно зеленел подрост кедра, темнели елочки. Здесь подрастали будущие леса края, которые так любил писать Иван Шишкин. Елабуга XXI века будет дышать благодаря этим лесам.

В день моего отъезда в Елабуге шел слепой дождь. Дымились туманом берега Тоймы и Камы, сладко пахли цветущие, напоенные влагой липы, меж белых каменных плит старинных тротуаров текли коричневые ручьи. Солнце, прорываясь сквозь нависшие над водой тучи, заливало ослепительным светом белую иглу колокольни.

Это была последняя картина, которую подарила мне Елабуга.

Елабуга — Москва

Лидия Чешкова, наш спец. корр.


На рубеже близ моря Варяжского

Сквозь бойницы Длинного Германа с пятидесятиметровой башни ливонского замка летел зоркий взгляд латника, охватывая десятки верст русской земли, открытой и доступной для набегов. Но однажды его взгляд натолкнулся на каменную твердь крепости, вставшей в сроки невиданные прямо напротив замка через реку, в полутораста метрах — в зоне действия баллист. Никогда еще прежде, да, пожалуй, и после, не приходилось русским зодчим столь дерзко, столь зримо и гордо обозначать в одной постройке характер, силу и будущее Руси, как в лето 1492 года на Девичьей горе, когда «...прислал князь Иван Васильевич... воеводы своя и повелел поставить на рубеже близ моря Варяжского на устий Наровы город и нарече его в свое имя Иван-город; и оттоле пересташа немци ходить на Русь».

...Серые стены кажутся пропитанными пороховой гарью далеких веков. Их разрушали осадной артиллерией и взрывали при отступлении, их восстанавливали, отстраивали заново, укрепляли. Не единожды эта твердыня переходила из рук в руки. Лишь Петру Первому удалось вернуть Ивангород России окончательно. Ученые считают датой становления архитектурного ансамбля крепости год 1728-й — почти такой, без особых изменений, она и простояла более двух веков.

Ивангород был разрушен вновь, когда давно уже стал исторической реликвией и архитектурным памятником. Чего не могли простить ему при отступлении фашисты — былой ли славы русского оружия, ненавистного ли имени, за которым вставал для них грозный Иван-солдат, что гнал теперь очередного ворога со своей земли? Бессильные против этого солдата, они мстили его истории: шесть башен из одиннадцати были взорваны, из них четыре — до основания...

Теперь, проезжая мимо Ивангорода по шоссе Ленинград — Таллин, в стенах крепости не увидишь эти зияющие пустоты: реставраторы заживили раны, вернули силу древним камням. С 1963 года крепость восстанавливали эстонские специалисты, а с 1975 года — ленинградский филиал института Спецпроектреставрация.

С автором проекта восстановления Ивангорода Ирэн Александровной Хаустовой мы поднялись по склону Девичьей горы, прошли под аркой главных ворот со стороны реки и оказались на территории крепости, а точнее, музея, ибо именно таким статусом уже обладает возрождающаяся цитадель. В центре обширного двора на фоне суровых стен ярко белели только что отреставрированные церкви — в Никольской будет экспозиция мелкой пластики и выставка, посвященная реставрационным работам, в Успенской готовится выставка археологических находок. В двух амбарах поблизости разместится фондохранилище.

Но, конечно, главное в этим музее — сами крепостные стены и башни. Израненные снаружи и отреставрированные с внутренней стороны, стены предстают в строгом боевом порядке прошлых веков с их правильной геометрией ровных линий и прямых углов. Полкрепости уже можно обойти и обозреть с высоты стен. Каждый новый ракурс — открытие как фортификационных, так и архитектурных достоинств Ивангорода: каменные лестницы, арки, переходы, бойницы, зубцы стен выглядят облегченными, по-своему изящными. Продуманно использован и рельеф: крепость как бы отгранила уже созданный природой бастион — высокий холм, круто обрывающийся к реке.

— К счастью, у нас есть и довоенные фотографии, и старые чертежи, оставшиеся, кстати, еще от шведов,— рассказывает моя провожатая.— Это позволяет вести реставрацию строго научно. Мы придерживаемся твердого правила — историческая достоверность прежде всего. Поэтому все объекты будем восстанавливать только до той отметки, за которой кончается точное документальное подтверждение. Никакого домысливания за строителей прошлого быть не должно — иначе не может быть полного доверия к нашей работе. Первый этап реставрации рассчитываем завершить к 1992 году — к пятисотлетию крепости.

Спустившись с обновленной стены, мы пересекли крепостной двор, где на траве были сложены каменные блоки, деревянные бруски, и, пройдя под вросшей в землю аркой, оказались в квадрате каменных руин. Это была древнейшая часть бастиона. Именно здесь почти пять веков назад первые защитники Иван-города отражали первый натиск неприятеля: несколько дней горстка стрельцов мужественно противостояла многотысячной шведской армии...

Послышался плотницкий стук, неожиданный в этом каменном лабиринте. Задрав голову, я ничего, кроме могучего столпа Набатной башни, не увидел.

— Делают шатер башни,— пояснила Ирэн Александровна и повела меня к входу в Набатную.

Пока глаза привыкали к темноте, мы почти на ощупь поднимались по каменным ступеням узкой винтовой лестницы. Их сменили деревянные лестничные пролеты верхних ярусов. Наконец, найдя проход в лесу стропил, выбрались на узкую галерейку под строившимся шатром. Замкнутый каменный мир остался далеко внизу, легко и свободно дышалось этой высотой, свежим балтийским ветром.

По крутому конусу шатра я вскарабкался к его вершине. Трое плотников ловко орудовали на крохотном пятачке, отмеривая, пригоняя и крепя доски к балкам железными скобами, которые размашисто вгоняли в дерево обухом топора. Познакомились — Ермаков Александр Модестович, самый молодой, трудится здесь недавно, работой увлечен. У Ивана Федоровича Никитина «крепостной» стаж побольше — восемь лет, работой тоже доволен. А Леонтий Артемьевич Иванов здесь и вовсе старожил, уже пятнадцать лет: «Как хочется успеть увидеть Ивангород по всей красе». Короткий перекур — и вновь в руках пила, скобы, топор. Плотницкий перестук летит с Набатной башни мирным набатом через реку к Нарвскому замку, к стенам Длинного Германа...

Ивангород — Нарва

Александр Миловский


«Клянемся быть вместе...»

Свадебные обряды Индии отличаются четкой традиционностью — это означает, что они остались почти такими же, как и тысячелетия назад. Сразу подчеркну то существенное, чем индийский брак отличается от всех остальных. В других странах обычно юноша выбирает девушку, нередко встречается и обратная ситуация. В Индии же брак полностью зависит от решения родителей жениха. Они подыскивают подходящую невесту для своего сына и договариваются с ее родителями о будущем брачном союзе. От девушки мало что зависит: в конце концов родители могут просто приказать ей выйти замуж даже за малознакомого юношу, и она обязана повиноваться. Именно поэтому индийскую матримониальную систему называют «браком по предварительной договоренности».

Я прожил в Индии полтора года и побывал в различных штатах. Видел немало свадебных обрядов — разных и по количеству приглашенных людей, и по затраченным средствам. Здесь же мне хотелось бы рассказать не о конкретной свадьбе, а дать общую картину (разумеется, неполную) индийских обрядов, связанных со вступлением людей в брак.

В Западной Бенгалии после предварительной договоренности между родителями организуются две встречи молодых, называемые «аширвад» — «благословение»,— сначала в доме невесты, а затем в доме жениха. Молодые при этом получают подарки от родителей и родственников, а также одаривают друг друга.

В день свадьбы жениху и невесте не разрешается ничего есть вплоть до начала церемонии бракосочетания. В доме жениха девушки из числа родственниц исполняют свадебные танцы и песни. Затем совершается небольшой, но важный ритуал под названием «гайе холуд» — обряд восхваления желтого цвета, который у индийцев ассоциируется с цветом солнца и служит символом верности. Церемония «гайе холуд» очень напоминает праздник красок «холи», с той лишь разницей, что краска здесь одна — желтая. Сначала все присутствующие красят себе лбы, а потом обсыпают друг друга желтым порошком.

После «гайе холуд» отец жениха торжественным голосом перечисляет имена усопших родственников этой семьи, как бы призывая их в свидетели и сообщая духам предков, что их потомок женится. Затем все участники церемонии направляются к дому невесты, где церемония «гайе холуд» повторяется.

Собственно свадьбу играют, как правило, вечером — и обязательно в доме невесты, куда в урочный час прибывает жених в сопровождении родственников и друзей. К этому моменту уже готов маленький храм, специально построенный для совершения обряда. Он покрыт тентом, украшен по углам четырьмя пальмами и убран множеством душистых цветов, в основном желтого цвета. Жених становится на плоский камень и ждет, когда несколько человек вынесут в деревянном паланкине невесту — в богатом, обычно ярко-красном сари, со множеством украшений. Семь раз носильщики обходят вокруг жениха, а затем, .остановившись, просят молодых взглянуть друг другу в глаза. Взгляд этот называется «шубхо дришти» — самый первый взгляд.

Вся свадебная процессия движется потом к тому месту, где священник, произнеся молитву и выслушав клятву молодых, соединит руки новобрачных гирляндой цветов. Жених в этот момент нанесет красную краску на лоб и пробор своей невесты: теперь они уже муж и жена. Затем все отправляются праздновать в помещение, называемое «бозарган», где устраивается целое представление с танцами и песнями. Веселье длится всю ночь, а утром гости покидают дом молодой жены, уводя ее в дом мужа, где молодых также ждут подарки и благословение. В этот день никаких церемоний не происходит: все отдыхают. И только на следующий день в доме мужа принимают родственников жены с подарками, устраивают для них обед и развлечения.

В принципе все индийские свадьбы в обеспеченных семьях очень дорогие. Они обходятся от пяти тысяч до двадцати тысяч рупий, в зависимости от материального положения родителей. Но в штате Пенджаб свадьба — особенно дорогостоящее предприятие: во-первых, за невестой полагается большое приданое, а во-вторых, родители молодых стараются перещеголять друг друга и блеснуть щедростью и богатством.

Обычно между помолвкой, во время которой жених надевает невесте на палец обручальное кольцо, и свадьбой проходят один-два очень напряженных месяца. В эти дни родители невесты собирают приданое дочери: множество сари на все случаи жизни, другую одежду, украшения, кухонную утварь... Два дня до свадьбы невеста никуда не выходит. Дом ее украшают фольгой, гирляндами цветов и разноцветных лампочек.

Наконец наступает день свадьбы, на которую собирают до 700—800 гостей. Родители невесты должны обеспечить их угощением и жильем. Невесту одевают в ярко-красное сари, на руках у нее обязательно ярко-красные браслеты, означающие, что девушка выходит замуж. Она будет носить эти браслеты, по крайней мере, еще месяц после свадьбы.

Вечером невесту выводят на открытую площадку перед домом, где она терпеливо дожидается прибытия жениха. Пенджабские девушки считаются очень скромными и застенчивыми. Это подчеркивается тем, что лицо невесты наполовину прикрыто сари. Наконец верхом на лошади прибывает жених — его одежда расшита золотым шитьем, он подпоясан огненным кушаком, на голове яркий тюрбан. Позади на разукрашенной лошади скачет дружка — «маленький жених» в таком же наряде.

Эту процессию обычно сопровождают музыканты. Поскольку гости веселятся, поют и танцуют прямо на дороге, то всем прохожим без объяснений понятно, что происходит на этой улице. Встретив жениха у ворот, родители невесты ведут его к новобрачной, и молодые обмениваются гирляндами цветов — это, собственно, и означает венчание.

После ужина молодых ведут в «веди» — маленький храм, сооруженный из пяти бамбуковых палок, покрытых тентом. В центре его горит огонь. Один конец сари невесты привязан к кушаку жениха, что должно означать их союз и привязанность друг к другу. Молодых сажают возле огня. Затем молодые должны подняться, взяться за руки и обойти вокруг огня семь раз.

Вот теперь они уже супруги. По возвращении в дом невесты молодого мужа с шутками и прибаутками укладывают спать в отдельной комнате, а жена остается в своей девической спальне. Родственники мужа отправляются ночевать к себе домой. Утром молодую жену все в том же свадебном наряде уводят в дом мужа. Теперь молодая жена придет в дом родителей в гости только через месяц — нанесет «первый визит».

Во многих районах Южной Индии церемонии обручения не существует.

Родители жениха и невесты не спешат объявить о дне свадьбы, а первым делом изучают гороскопы молодых. Только в том случае, если звездные предначертания совпадут, родители невесты приглашают будущих свойственников на смотрины.

Наконец начинаются торжественные приготовления. За четыре дня до свадьбы съезжаются все родственники невесты. Во дворе ее дома воздвигают особый навес — пандал, украшенный цветами, гирляндами из кокосов и бананов, разноцветными огнями.

В центре пандала устанавливают большую чашу, до краев наполненную рисом, поверх которого лежит цветок кокосовой пальмы,— все вместе это символизирует счастье. Вокруг чаши зажигают огни. Однако церемония начинается не в пандале, а в храме, присутствует на ней только невеста, до жениха очередь еще не дошла. В половине седьмого утра девушку, одетую в свадебное сари, ведут в храм. Там невеста бросает на пол четыре кокосовых ореха, раздает милостыню беднякам, а затем возвращается домой.

Жениха встречают только отец и дядя невесты. Ни одна женщина из дома не должна попасться на пути будущего мужа. У самых ворот жениха встречает младший брат невесты, моет ему ноги и целует его. Это означает, что будущие зять и шурин породнились.

Жениха проводят в пандал и сажают возле чаши с рисом. Появляется невеста в сопровождении матери, родственников и друзей. Жених встает, под звуки свадебной мелодии невеста медленно надевает ему на шею цветочную гирлянду и получает от будущего мужа такую же. Затем молодые обмениваются кольцами, и жених дарит невесте золотую цепочку, которую она отныне будет носить до конца своих дней.

Женщины на юге не выкрашивают пробор и не ставят на лбу знак замужества. Для них таким знаком служит золотая цепочка. Снять ее — плохое предзнаменование.

Вечером молодых уводят в отведенную для них комнату, где мужу вручают стакан с молоком и оставляют одного, а молодую жену уводят к гостям. Начинается праздничный ужин, после которого все гости со стороны жениха уходят домой, а невеста возвращается в комнату к мужу. Наутро он увозит ее в свадебное путешествие.

А теперь о самой дешевой в мире свадьбе, которая обходится в 1 рупию и 25 пайсов (примерно 16 копеек). На самом севере страны живет племя нандхари. Свадьбу здесь празднуют исключительно просто, даже аскетично. Приданое, подарки, любая демонстрация богатства, хвастовство обеспеченностью категорически запрещены. Одиночных свадеб у нандхари не бывает. Несколько раз в году устраиваются коллективные торжества, в которых принимают участие 30—50 пар новобрачных.

Зачастую это происходит вблизи маленьких деревень, и для того, чтобы вместить всех многочисленных родственников и просто гостей, жители строят целый городок из палаток и шалашей. Ритуал венчания начинается рано утром под открытым небом. Женихи и невесты с ног до головы одеты в белое. Девушкам из украшений разрешено надеть на шею только гирлянду из белых цветов. Сначала выходят женихи. Они торжественно рассаживаются на циновках из рисовой соломы. Затем подходят невесты, разумеется, каждая к своему суженому. Впрочем, бывает и так, что девушка не помнит или не уверена в том, ее ли это избранник, и тогда на помощь приходит чудо техники — фотография. (Бедные девушки, которые выходили замуж до изобретения фото!) Невесты надевают на женихов белые гирлянды и садятся по левую сторону от своих будущих мужей. При этом невозможно определить степень обеспеченности невесты — все равны.

Священнослужитель поочередно подходит к парам и наливает «святую» воду в пригоршню каждой невесте и каждому жениху. Молодые должны сразу же ее выпить. Затем священник разжигает огонь и произносит молитвы, время от времени подливая масло — делает он это специальной ложечкой, выполненной в виде небольшого челнока.

Затем все пары поднимаются, и женихи привязывают концы своих кушаков к концам шарфов невест. В этот узел жених обязан вложить плату за свадьбу — так сказать, свадебный взнос. По традиции он равен 1 рупии 25 пайсам. Разрешается, правда, его увеличить до 13 рупий, но ни пайсой больше, иначе это будет расценено как предосудительное мотовство. Связавшись, пары образуют круг и начинают медленно двигаться в обход огня. Они должны совершить пять полных кругов, после чего священнослужитель благословит молодых. Он призывает бога ниспослать милость новобрачным и желает им долгой и счастливой супружеской жизни.

Далее все пары расходятся по своим местам, садятся в том же порядке, как и в начале церемонии, а священник обходит их, развязывая концы шарфов и вынимая спрятанные деньги. Все собранные деньги передаются главным распорядителям, на них покупают пищу для участников церемонии и гостей. Обычно обед устраивается чрезвычайно скромный, состоящий из сластей и фруктов.

По окончании свадьбы невеста отправляется в дом мужа, не неся с собой ни приданого, ни подарков. В этом доме она должна прожить не менее недели, и только потом ей будет дозволено нанести визит родителям. В Индии существует красивая легенда о муже и жене, которые были идеальной парой во всех отношениях: ни он, ни она никогда в жизни не взглянули на кого-либо другого. Жили супруги дружно и счастливо и умерли в один день. В тот же вечер недалеко от Полярной звезды взошла новая звезда Анадурата — в честь счастливой семейной пары. Вот эту звезду и показывает в день свадьбы жених своей невесте, как бы призывая ее следовать примеру тех счастливых влюбленных.

Вот краткий очерк нескольких свадебных обрядов в их традиционном виде. Разумеется, на самом деле их очень много, различные обряды можно встретить и в пределах одного штата, и в пределах города, и даже общины, но важно отметить то общее, что присуще абсолютно всем индийским свадьбам. Прежде всего это огонь, олицетворяющий присутствие самого бога: все клятвы благочестия даются при нем. Другая особенность — многочисленность. На любую свадьбу, какой бы бедной она ни была, приглашают огромное количество людей.

И еще несколько слов — об украшениях. Ювелирные изделия — это не столько признаки роскоши, сколько важная дань символике. Для такого торжественного события, как свадьба, обычно готовят известное количество специальных изделий, которые вручают как невесте, так и жениху. Например, для невесты делают брачное ожерелье — «тали», или «мангель-сутра», которое во время свадебной церемонии жених надевает суженой на шею. Отныне женщина будет носить «тали» всю жизнь (если только не овдовеет). Вручение браслета во многих районах страны связывается со вступлением в родственные, братские и сестринские, отношения.

Индийская семья многочисленна. Она зачастую состоит из родителей, их женатых сыновей с женами и детьми, неженатых сыновей и незамужних дочерей — порой в доме живет до шестидесяти человек. Традиция отдает невестку в полную власть свекрови, а если девушка выходит замуж за младшего в семье, то на нее распространяется и власть старших невесток. Только воспитанная с детства сдержанность помогает свекрови подавить ревнивую неприязнь к жене сына и не очень обижать ее.

Мужчины отдают родителям весь свой заработок, и хозяйка дома определяет, на что и как надо тратить деньги. Если свекровь не балует невестку подарками, последняя должна обходиться теми вещами, что привезла из родного дома или получила в подарок на свадьбу. Если свекровь не считает нужным привлекать невестку к обсуждению бюджета семьи, к вопросам воспитания и обучения детей и решению других проблем, невестка будет жить как бесплатная прислуга, проводя свои дни у очага, детской кровати, за стиркой, мытьем посуды, полностью лишенная права голоса. Найдет родня мужа нужным отослать детей к каким-нибудь родственникам — отошлют. Найдут нужным взять для мужа вторую жену — возьмут.

К счастью, тяжелые отношения в индийской семье — скорее исключение из правил. Кроткие, работящие, терпеливые невестки, особенно те, кто «сумел» родить сына, довольно быстро вписываются в семейный круг. Ступенью ниже стоят те, кто рожает девочек. Но поскольку в Индии принято иметь много детей, то с годами появляются и мальчики, и девочки, и женщина-мать занимает в семье прочное место.

Дети в семьях растут в атмосфере доброжелательности. Первые слова, которые они слышат, призывают к доброму отношению ко всему живому. «Не раздави муравья, не ударь собаку, козу, теленка, не наступи на ящерицу, не бросай камней в птиц, не разоряй гнезд, не приноси никому вреда» — эти правила со временем принимают новую форму: «Не обижай младших и слабых, уважай старших, не подними нескромного взгляда на девушку, не оскорби нечистой мыслью женщину, будь верен семье, будь добр к детям».

Для индийцев характерна естественность — здесь не увидишь в семейном кругу вызывающее поведение, кокетство. Женщина до такой степени прочно замыкает кольцо своего внутреннего мира вокруг мужа, его жизни, его интересов, что для нее просто перестают существовать все другие мужчины.

Иностранцы, неглубоко знающие Индию и ее народ, часто удивляются «неконтактности» здешних женщин, которые вроде бы совсем не реагируют на присутствие незнакомых мужчин. Они любят красиво одеваться — для мужа. Холят свою кожу, убирают волосы, сурьмят веки, выкрашивают красной краской пробор в волосах, надевают украшения — для мужа. Учатся петь и танцевать — для мужа. И если муж жив и здоров, если он предан семье — а это правило, исключения из которого очень редки,— женщина счастлива, она ничего больше и не желает.

При всем различии свадебных церемоний в разных штатах и уголках страны есть и общее. Очень похожи всюду слова торжественной клятвы, которую произносят юноша и девушка, вступая в брак:

«Клянемся быть вместе и в горе, и в счастье — до того дня, когда смерть разлучит нас...»

Леонид Свердлов, кандидат исторических наук


В каменных лабиринтах

Я почувствовал себя неуютно, едва шагнув в темное отверстие пещеры. Сырые шероховатые стены коридора, по которым метался луч фонарика, все больше сдвигались, суживая проход. А этот проход изгибался и петлял в чреве горы, словно был выточен каким-то гигантским червяком. Мысль о том, что мы упремся в тупик, из которого не выйти, возникала сама собой, хотя я прекрасно понимал, что этого быть не может: впереди шел Владимир Иванович Шабунин, знавший эти подземные лабиринты как свои пять пальцев...

Около пятнадцати лет назад местные краеведы и члены Географического общества СССР Е. Г. Лешок и В. И. Шабунин, исследуя пещеры в Партизанской долине, расположенной неподалеку от города Находки, обнаружили большое скопление костей крупных животных. Открытием заинтересовался палеонтолог профессор Н. К. Верещагин, который вскоре определил, что это были кости мамонта, первобытного бизона, длинношерстного носорога, дикой лошади...

В пещере, названной именем Географического общества СССР, были обнаружены и орудия труда человека каменного века, как оказалось, обитавшего здесь 25—35 тысяч лет назад. Узкий вход в пещеру, а следовательно, и труднодоступность ее для «посторонних», постоянная (зимой и летом) плюсовая температура, близость воды — вот чем, очевидно, определялся выбор места для жилья нашими пращурами.

...Мы продвигались все дальше, проход становился уже, когда Владимир Иванович вдруг остановился и пропустил меня вперед.

Сквозь узкую щель в стене я увидел небольшой грот, посредине которого горел костер. Рядом сидели два первобытных человека — мужчина и женщина — и поджаривали на огне мясо. Пламя костра помигивало, и мне чудилось, что я слышу треск горящих сучьев и шипение капавшего в костер жира.

— Можешь зайти к ним в гости,— улыбаясь, говорит Владимир Иванович, и его голос гулко прокатывается под сводами.

Ползком протискиваюсь в щель. Руки невольно тянутся к костру, но... не ощущают тепла. На какое-то мгновение мной овладевает самое настоящее разочарование.

...Раскопки производились также в пещерах Пржевальского и Лисьей. И все они составили Екатериновский комплекс, созданный Приморским филиалом Географического общества СССР. Здесь организован и археолого-палеонтологический музей (директор его В. И. Шабунин), часть экспозиций которого выставлена в пещерах. Многие скульптурные группы подземного музея выполнены скульптором С. Н. Горпенко. Именно благодаря им каменные лабиринты будто оживают, и ты словно опускаешься в глубь десятков тысячелетий. Когда, уже находясь в пещере Пржевальского, на меня из темноты каменных ниш вдруг пристально вглядывались сверкающие в луче фонарика глаза тигра, медведей, летучих мышей, каменной совы, я невольно задерживал шаг: словно далекий мир пещерных обитателей проникал и в меня, я как бы ощущал себя его частью. Но, едва выбравшись из недр горы, я не сдержал вздоха облегчения. Очевидно, такое же ощущение испытывали и наши предки, когда после вынужденного каменного плена они снова видели солнце.

Приморский край

Г. Баташов


Почем сегодня лед?

В горы ходят охотиться или пасти скот, за научными данными, спортивными рекордами и, наконец, за романтикой. Индейцы-кечуа поднимаются на Чимборасо за льдом.

Белая маковка Чимборасо, когда-то грозного извергателя лавы, высится над всеми пиками эквадорских Анд. Вечные снега начинаются за тысячу метров до вершины. Зато какой лед покоится среди застывших рукавов лавы!

Конечно, стерильный лед для мясников и мороженщиков можно получить и в холодильнике. Но цены на электричество в округе очень высоки, а потому для торговцев глыбы натурального льда подходят больше.

Ходить по лед — дело нелегкое. В поселке этим занимаются несколько семей. Идут сразу все мужчины, кроме самых старых. Много льда в руках не унесешь, поэтому с вечера, если не хватает своих ослов, надо обежать соседей и одолжить у них тягловую силу.

А чуть свет, выпив по чашечке кофе, добытчики льда отправляются в дорогу. Добравшись до альпийских лугов, они непременно останавливаются и дают ослам вволю попастись на никем не мятой траве. Через час-другой — заветные ледники.

Мужчины берутся за топоры с длинными рукоятками. Вырубать кубы льда килограммов по десять — нехитрая работа. Но ведь огромная высота! Нехватка кислорода превращает эту задачу в тяжкий труд, и уже через пять минут все работают с надсадой. Наконец холодные блоки вырублены. Их обматывают соломой, укладывают в мешки и навьючивают на ослов. Предосторожности необходимы — и чтобы будущий товар медленнее таял, и чтобы не застудить животных.

Прежде чем спуститься в долину, кечуа не забудут бросить монетку духу Чимборасо, хозяину горы. Ведь как-никак это его владения, лед — его имущество, так что, если не задобрить, он рассердится, спустится в предгорья, попортит скот.

Лишь в сумерках ледоносы достигают родной деревушки. А наутро надо спешить на ярмарку. К мужчинам присоединяются женщины: они сплели циновки, корзинки, веревки, изготовили мешки, сумки. В корзинах — куры и кролики, которых индейцы выращивают на продажу. Сами они предпочитают мясо куйе, да и то по праздникам. Поэтому-то рубящим лед трудно работать — в их рационе ничтожно мало мяса.

От развилки дороги ведут или в Амбато, или в Риобамбу. Куда двинется ледовый караван — зависит от спроса: в каком городе сегодня лед дороже. Цена колеблется по сезонам, зависит от наплыва туристов, от количества забиваемого скота. Но всегда она невелика, как было еще при дедах, которые первыми занялись доставкой льда.

На обратном пути мужчины перебрасываются словами:

— Ты что бросил? Железный кругляш вместо монеты?

— Я-то?.. А где мне денег взять?

— Ну и я... понадеялся, что он сослепу не разберет.

— И все же хоть пару сукре на ярмарке заработали...

Несколько заработанных сукре — тоже подмога. Одна беда — ярмарка не чаще раза в неделю. Остается только ободрять себя старой пословицей кечуа: «Солнце взойдет — не сегодня, так завтра...»

В. Смирнова


Гилберт Кит Честертон. Призрак Гидеона Уайза

 

Этот случай патер Браун по праву счел удивительным примером алиби, по которому никто, за исключением лишь некой птицы из древних ирландских мифов, не способен находиться одновременно в нескольких местах. Пожалуй, только журналист Джеймс Бирн мог бы, пусть с некоторой натяжкой, сойти за такую птицу, особенно если принять во внимание его ирландское происхождение. Он, как никто другой, был близок к тому, чтобы оказаться сразу в двух точках пространства, потому что за каких-то двадцать минут Бирну удалось побывать на противоположных полюсах общественной и политической жизни.

Первый из них располагался в просторном зале огромного отеля. Здесь встретились три промышленных магната, озабоченные тем, как организовать локаут на угольных шахтах и заставить горняков отказаться от забастовки. Второй полюс находился в своеобразной таверне, скрывавшейся под фасадом бакалейной лавки. Там проходило совещание другого триумвирата, члены которого с радостью обратили бы локаут в забастовку, а забастовку — в революцию. И нашему репортеру, словно гонцу, приходилось сновать то туда, то сюда — между миллионерами и социалистами.

Угольных королей Бирн нашел среди надежно укрывавшего их густого леса цветущих диковинных растений и витых резных позолоченных колонн. Высоко под расписными сводами между вершинами пальм были развешаны золоченые клетки. В них пели на разные голоса причудливые птицы с оперением всевозможных тонов. Но даже в самой безлюдной пустыне пение этих птиц и благоухание цветов было бы уместнее, чем здесь.

Промышленники, двое из которых были американцами, задыхаясь от яростных споров, расхаживали взад и вперед по всему залу и не замечали ничего вокруг себя. Они рассуждали о том, как богатство вырастает из предусмотрительности, бережливости, бдительности и самообладания. Правда, один из них говорил меньше других, а чаще наблюдал за ними горящими глазами, которые, казалось, прочно скрепляло вместе пенсне. Под маленькими черными усиками у него все время блуждала легкая улыбка, похожая скорее на постоянную насмешку. Это был сам Джекоб П. Стейн, как известно, не привыкший тратить без особой надобности даже слова. Зато Гэллап, его пожилой компаньон из Пенсильвании, человек грузный, с почтенной сединой, но невыразительным лицом, говорил больше остальных. Он пребывал в веселом расположении духа и полушутя-полуугрожающе нападал на третьего из миллионеров — Гидеона Уайза — сухощавого старца с торчащей седой бородой. Уайз относился к типу людей, который его соотечественники любят сравнивать с гикори — американским орехом. Своей одеждой и манерами он напоминал обычного старого фермера из равнинных центральных штатов.

Спор между Гэллапом и Уайзом по поводу конкуренции и объединения капиталов тянулся давно.

Уайз сохранил привычки закоренелого индивидуалиста. Поэтому Гэллап уже в который раз пытался убедить его не мешать другим, а объединить ресурсы в мировом масштабе.

— Рано или поздно вам придется пойти на союз с нами, старина,— весело произнес Гэллап, когда журналист вошел в зал.— Этого требует время. Теперь уже нельзя вернуться назад к мелким предприятиям с одним владельцем. Мы просто обязаны держаться вместе!

— Я бы тоже добавил несколько слов, если позволите,— с обычным спокойствием вмешался Стейн.— Существует нечто еще более важное, чем взаимная финансовая поддержка,— политическое единство. Я пригласил сюда мистера Бирна с определенной целью. Нам необходимо сплотиться и сообща решать политические вопросы, так как наши наиболее опасные враги уже объединились.

— Но ведь я вовсе не против политического союза,— проворчал Гидеон Уайз.

Стейн обратился к журналисту:

— Послушайте, мистер Бирн, насколько мне известно, вы можете проникать в разные темные места. И я хочу, чтобы вы совершенно неофициально сделали для нас кое-что. Вы знаете, где встречаются социалисты. Нашего внимания заслуживают лишь двое-трое из них: Джон Элиас, Джейк Холкет, разглагольствующий больше других, да еще, может быть, поэт Генри Хорн.

— А ведь Хорн когда-то водил дружбу с Гидеоном,— насмешливо произнес Гэллап.— Кажется, он посещал класс старика в воскресной школе или нечто в этом роде.

— Тогда Хорна еще можно было считать христианином,— напыщенно заявил в ответ Гидеон Уайз.— Но когда человек начинает общаться с безбожниками, поневоле возникают сомнения. Я продолжал встречаться с ним время от времени, даже готовился поддержать его выступления против войны, воинской повинности и тому подобного. Ну а теперь...

— Простите,— перебил его Стейн,— но дело не терпит отлагательств. Мистер Бирн, открою вам секрет. У меня есть сведения, или, точнее, доказательства, с помощью которых можно надолго отправить в тюрьму за участие в заговорах во время войны по крайней мере двоих руководителей социалистов. Мне бы не очень хотелось использовать эти документы. Поэтому прошу вас, мистер Бирн, пойти и конфиденциально сообщить лидерам заговорщиков, что если они не изменят отношения к нам, я воспользуюсь своими сведениями не далее как завтра.

— Но ведь вы предлагаете не что иное, как соучастие в уголовном преступлении, именуемом шантажом,— ответил Бирн.— Это опасно!

— Да, думаю, положение достаточно серьезно. Для господ социалистов, разумеется,— сухо ответил Стейн.— Вот и растолкуйте им это.

— Ну хорошо,— согласился репортер и с полушутливым вздохом встал.— Дело, в общем-то, привычное. Но если попаду в неприятную историю, то потяну за собой и вас, уж будьте уверены!

— Что ж, попробуйте, молодой человек,— саркастически усмехнулся Гэллап.

Встреча рабочих лидеров проходила в странного вида пустой комнате. На беленых стенах висели только два небрежных черно-белых рисунка, изображающих непонятно что. Единственное, что роднило оба собрания — спиртные напитки — в нарушение сухого закона. Правда перед миллионерами стояли разноцветные коктейли. Холкет же, относившийся к крайним радикалам, признавал только неразбавленное виски. Это был высокий, суровый на вид, но немного неуклюжий сутуловатый человек с резко выступающим вздернутым носом и вытянутыми губами. Он носил неопрятные рыжие усы, и во всем его облике читалось странное презрение к окружающим.

Джон Элиас, смуглый осторожный мужчина в очках с небольшой черной бородой, привык в европейских кафе к абсенту. Журналисту сразу бросилось в глаза невероятное сходство между Джоном Элиасом и Джекобом П. Стейном. Они были настолько похожи как лицом, так и манерами, что казалось, сам миллионер убежал тайком из отеля и каким-то подземным ходом пробрался в цитадель социалистов.

Третий из них предпочитал совсем другой напиток. Перед Хорном стоял стакан с молоком, выглядевший в данной обстановке более зловеще, чем мертвенно-зеленоватый абсент. Но такое впечатление было обманчиво. Просто Генри Хорн отличался социальным происхождением от Холкета и Элиаса и пришел в лагерь заговорщиков иной дорогой. Он получил вполне приличное воспитание, в детстве ходил в церковь и на всю жизнь остался трезвенником, хотя затем порвал с религией и семьей. У него были светлые волосы и тонкие черты лица. Каким-то непонятным образом короткая бородка придавала Хорну женственный вид.

Когда Бирн вошел в комнату, пресловутый Джейк Холкет привычно вел дискуссию, вызванную тем, что Хорн чисто машинально произнес вполне обычную фразу «не дай бог». Ее оказалось достаточно, чтобы пробудить гнев Холкета.

— Не дай бог! Да ведь бог только и может, что не давать,— восклицал Джейк.— Он не дает бастовать, не дает бороться, не дает убивать кровопийц-эксплуататоров. Почему бы ему хоть раз не запретить что-нибудь и им? Неужели проклятые церковные проповедники не могут для разнообразия сказать правду о жестокости капиталистов?

Элиас тихо вздохнул, словно разговор успел наскучить ему, и произнес:

— Теперь наученные опытом буржуа предпочитают сами исполнять ту роль, которая прежде отводилась духовенству.

 

— Кстати,— прервал его репортер с мрачной иронией,— некоторые промышленники и вправду хотят затеять с вами игру.

И не сводя взгляда с горящих, но будто неживых глаз Элиаса, Бирн поведал об угрозах Стейна.

— Я ждал чего-нибудь в этом роде,— с усмешкой ответил Элиас, не двигаясь с места.— И подготовился.

— О, негодяи! — вскричал Холкет.— Сделай такое предложение бедняк — его сразу упрятали бы за решетку. Но, надеюсь, шантажисты в самом скором времени попадут в местечко пострашнее тюрьмы. Куда же, черт возьми, им еще деваться, как не прямо в ад.

Хорн сделал протестующий жест, очевидно относившийся не столько к уже сказанному, сколько к тому, что только собирался произнести Элиас. И потому последний предпочел завершить разговор.

— Нам просто необходимо отбить нападки противника,— сказал Элиас, уверенно глядя на Бирна сквозь очки.— Угрозы капиталистов не произвели на нас ожидаемого эффекта. Мы тоже предприняли кое-какие шаги, но раскрывать их пока не станем.

Бирну ничего не оставалось, как удалиться. Проходя по узкому коридору мимо бакалейной лавки, журналист вдруг обнаружил, что выход загораживает темный силуэт необычной и в то же время удивительно знакомой человеческой фигуры. Приземистая и плотная, с широкополой шляпой на круглой голове, она выглядела достаточно причудливо.

— Патер Браун?! — воскликнул репортер.— Вы ошиблись дверью или тоже относитесь к этой организации?

— О, я принадлежу к более древней тайной организации,— усмехнулся священник.

— Неужели вы считаете, что здесь может кому-нибудь потребоваться ваша помощь? — осведомился Бирн.

— Трудно сказать,— спокойно ответил патер Браун.— Но это не исключено.

Полумрак, царивший в коридоре, поглотил священника, и изумленный журналист двинулся дальше. Однако прежде чем он вернулся к миллионерам, произошла любопытная встреча. В зал, где находились трое рассерженных капиталистов, вела широкая мраморная лестница, украшенная по бокам позолоченными фигурами нимф и тритонов. Вниз по ней, навстречу Бирну, сбежал энергичный темноволосый молодой человек со вздернутым носом и цветком в петлице. Он схватил репортера за руку и отвел в сторону.

— Послушайте,— прошептал юноша,— меня зовут Поттер. Я — секретарь старика Гидеона. Говорят, буря вот-вот разразится. Скажите откровенно, это правда?

— Да, гиганты вроде бы решаются на серьезные действия в своей пещере. И не следует забывать, что они сильны. Полагаю, социалисты...

До сих пор секретарь невозмутимо слушал Бирна. Но когда журналист произнес слово «социалисты», во взгляде Поттера вдруг отразилось изумление.

— Ну а при чем здесь... Ах, так вот какую бурю вы имели в виду! Извините, я не понял. Перепутал вашу пещеру с морозильником. Тут немудрено ошибиться!

С этими словами странный молодой человек исчез, сбежав по лестнице. Бирн двинулся дальше. Недоумение все больше овладевало им. В зале репортер обнаружил, что к трем миллионерам присоединился кто-то четвертый — мужчина с худым продолговатым лицом, редкими волосами цвета соломы и моноклем. Все называли его просто мистер Неарс. Он забросал журналиста вопросами, чтобы выяснить, хотя бы приблизительно, численность организации социалистов. Бирн мало знал об этом, а сказал и того меньше.

Наконец все встали со своих мест, и Стейн — самый неразговорчивый из промышленников,— складывая пенсне, сказал:

— Благодарю вас, мистер Бирн. У нас все подготовлено. Завтра еще до полудня полиция арестует Элиаса на основании улик, которые я ей к тому времени предоставлю. А к ночи, надеюсь, и остальные двое окажутся в тюрьме. Вот, пожалуй, и все, джентльмены. Вам известно, что я хотел обойтись без подобных мер...

Однако на следующий день мистеру Джекобу П. Стейну не удалось никому передать имевшиеся у него сведения по причине, которая довольно часто мешает таким деятельным людям выполнять задуманное. Утренние газеты крупными заголовками сообщили на первых страницах: «Три ужасных убийства. Трое миллионеров убиты в одну ночь». Далее, более мелким шрифтом шли фразы со множеством восклицательных знаков, указывавшие на необычность загадочного преступления. Все трое убиты в одно и то же время, но в разных местах, разделенных значительным расстоянием: Стейн — в своем роскошном, напоминающем музей поместье, в доброй сотне миль от побережья; Уайз — прямо на морском берегу, рядом с небольшим домиком, где он предпочитал вести достаточно скромную жизнь и дышать морским воздухом; Гэллап — в зарослях недалеко от ворот его загородной усадьбы на другом конце графства.

Во всех трех случаях не оставалось никаких сомнений в насильственном характере смерти. Крупное, отталкивающего вида тело Гэллапа обнаружили висящим на дереве в небольшой рощице среди обломившихся под его весом веток. Он напоминал бизона, ринувшегося на острия копий. Уайза, вне всякого сомнения, сбросили со скалы в морскую пучину. Следы, сохранившиеся на самом краю обрыва, свидетельствовали о том, что старик сопротивлялся недолго. На мысль о трагедии наводила широкополая мягкая соломенная шляпа Уайза, которая плавала на волнах, хорошо заметная с высоких скал. Найти труп Стейна было также не просто, пока неясные кровавые следы не привели сыщиков к бане, возведенной в саду по древнеримскому образцу. Хозяин питал слабость ко всему античному...

Естественно, Бирн не считал Генри Хорна, молодого пацифиста с бледным лицом, способным на столь грубое и жестокое убийство. Но постоянно сыплющий проклятьями Джейк Холкет или вечно насмешливый Джон Элиас вполне могли пойти на тяжкое преступление.

Полицейским помогал мужчина, оказавшийся не кем иным, как мистером Неарсом — загадочным человеком с моноклем, с которым журналист впервые встретился накануне. Ведущие следствие оценивали положение так же, как и Бирн. Они прекрасно сознавали, что сейчас предъявить подозреваемым обоснованное обвинение и убедить суд в их виновности нельзя. А оправдание за недостаточностью улик может вызвать скандал. Поэтому Неарс, тщательно все продумав, пригласил трех социалистов принять участие в неофициальном совещании. Расследование начали в самом близком из роковых мест — небольшом домике Уайза на берегу моря.

Бирн получил разрешение присутствовать на этой встрече. К удивлению репортера, среди собравшихся людей он обнаружил знакомую плотную фигуру с головой, напоминающей совиную. То был патер Браун. Правда, до сих пор оставалось неясным, какова его роль во всем происходящем...

Появление молодого секретаря Уайза было куда более естественным, однако поведение Поттера заметно отличалось от обычного. Он единственный из всех хорошо знал дом и окрестности. Однако помощи или каких-нибудь важных сведений от Поттера так и не дождались. Да и выражение его полного курносого лица говорило скорее о плохом настроении, чем о скорби.

По обыкновению больше других говорил Джейк Холкет. Юный Хорн деликатно попытался остановить Холке-та, когда тот принимался на чем свет стоит поносить убитых миллионеров. Совершенно безучастный Джон Элиас надежно укрыл глаза за стеклами очков.

— Ваши замечания в адрес погибших просто непристойны,— холодно произнес Неарс.— Вы фактически признали, что ненавидели покойного.

— И поэтому меня собираются упрятать за решетку? — презрительно усмехнулся Холкет.— Хорошо! Только если хотите посадить в тюрьму всех бедняг, имевших основание ненавидеть Гидеона Уайза, ее придется построить не меньше, чем на миллион человек, согласны?

Неарс не ответил. Остальные тоже молчали. Наконец Элиас, слегка шепелявя, неторопливо сказал:

— Данная дискуссия абсолютно бесполезна для обеих сторон. Поймите, мы ничего не скрываем от вас. А подозрения будьте любезны держать при себе. Пока же никто не привел ни малейшей улики, связывающей хоть одного из нас с этими трагедиями более тесно, чем, скажем, с убийством Юлия Цезаря. Думаю, что нет смысла оставаться здесь дольше.

Элиас встал и неторопливо застегнул пальто. Товарищи последовали его примеру. Когда социалисты уже подошли к дверям, Генри Хорн на миг повернул свое бледное лицо к ведущим следствие и произнес:

— Хочу напомнить, что я всю войну просидел в грязной камере, так как отказался убивать людей.— И удалился, а оставшиеся в комнате мрачно переглянулись.

— Думаю, сражение нельзя считать выигранным, хотя противник и отступил,— задумчиво промолвил патер Браун.

— Больше всего меня возмущают грубые выходки этого негодяя Холкета. Хорн — все-таки джентльмен. Однако, что бы там ни говорили, я твердо убежден, им есть о чем рассказать. Они замешаны в расправе над миллионерами, по крайней мере,— большинство из них. Подозреваемые практически сознались: они форменным образом издевались не столько над самой ошибочностью наших обвинений, сколько над тем, что мы не можем подкрепить их доказательствами. А вы как считаете, патер Браун?

— Совершенно верно! — ответил священник.— Мне также показалось, что один из них знает больше, чем сообщил нам. Но, думаю, лучше сейчас не называть его имени.

От удивления Неарс даже выронил монокль.

— Видите ли, пока мы беседуем неофициально,— предупредил он, внимательно глядя на священника,— но если и в дальнейшем вы станете скрывать правду от закона, то можете оказаться в сложном положении.

— О, мое положение крайне просто,— перебил его патер Браун.— Я защищаю здесь законные интересы моего знакомого — Холкета.

— Холкета? — недоверчиво воскликнул его собеседник.— Да ведь он ругает духовенство с утра до ночи!

— Мне кажется, вы не совсем понимаете людей такого рода,— мягко возразил патер Браун.— Джейк действительно обвиняет служителей церкви в том, что они не борются за справедливость. Однако мы собрались не для того, чтобы обсуждать подобные вопросы. Я упомянул об этом лишь для того, чтобы облегчить вашу задачу и по возможности сократить число подозреваемых.

— Если вы правы, то круг подозреваемых и в самом деле сузится до одного, насмехающегося над всеми проходимца Элиаса. И ничего удивительного! Столь коварного и невозмутимого дьявола мне еще не приходилось видеть.

— Он очень напоминает мне покойного Стейна. Вероятно, они родственники,— со вздохом сказал патер Браун.

— Но послушайте...— начал было Неарс.

Его протестующее восклицание оказалось прервано на полуслове. Дверь внезапно распахнулась, и на пороге появилась высокая, немного неряшливая фигура Генри Хорна. Лицо юноши, казалось, побледнело еще больше.

— Вот тебе на! — вымолвил Неарс, водворяя на место свой монокль.— Почему вы вернулись?

Хорн нетвердыми шагами пересек комнату и, не говоря ни слова, тяжело опустился в кресло.

— Я отстал... потерял остальных... заблудился и решил вернуться.

На столе еще стояли остатки ужина. Генри Хорн налил себе бренди и залпом осушил полный стакан, хотя всю жизнь считался трезвенником.

— Вас беспокоит что-нибудь? — осведомился патер Браун.

Хорн обхватил голову руками, так что его лицо оказалось в тени, и тихим голосом произнес:

— Могу рассказать. Мне явился призрак.

— Призрак? — переспросил удивленный Неарс.— Чей же?

— Гидеона Уайза, владельца этого дома,— уже более твердым голосом ответил Хорн.— Он восстал из бездны, в которую пал.

— Чепуха! — воскликнул Неарс.— Ни один здравомыслящий человек не станет верить в привидения.

— Вы не вполне точны,— возразил патер Браун с легкой усмешкой.— И для существования призраков можно найти доказательства, ничуть не уступающие тем, на которых вы часто строите обвинения...

— Но охотиться за преступниками — моя обязанность,— резко ответил Неарс.— А от привидений пусть бегают другие.

— Так что же вы видели, мистер Хорн? — спросил патер Браун.

— Все произошло на самом краю осыпающихся прибрежных скал, совсем рядом с местом, откуда сбросили Уайза. Там еще есть какая-то расщелина или трещина. Остальные успели уйти далеко вперед, и я решил сократить путь, пройдя по заросшей вереском тропинке вдоль самого берега. Прежде мне часто приходилось пользоваться ею. Я любил наблюдать за волнами, бьющими в каменные утесы, но сегодня почти не обращал на них внимания, только удивился, что море столь неспокойно в такую ясную лунную ночь. Морские брызги высоко взлетели в лунном свете раз, другой, третий. А затем случилось нечто непостижимое. Серебристая водяная пыль, взметнувшаяся вверх в четвертый раз, внезапно застыла в воздухе. Она не падала, хотя я с упорством безумца все ждал и ждал. Время словно остановилось. Я подумал, что и вправду сошел с ума, потом решил подойти ближе и, кажется, даже вскрикнул. Повисшие в пустоте капли, словно хлопья снега, стали слипаться вместе, образуя сияющую фигуру с мертвенно-бледным лицом.

— И, по-вашему, то был Гидеон Уайз?

Хорн молча кивнул. Наступившую тишину внезапно нарушил Неарс, он столь резко вскочил на ноги, что даже опрокинул стул.

— Чепуха,— воскликнул он.— Но лучше пойти взглянуть.

— О, нет! — возразил Хорн с необъяснимой горячностью.— Ничто не заставит меня вновь ступить на ту тропу.

— Мистер Хорн,— твердо сказал Неарс,— я — офицер полиции. Дом окружен моими людьми. Мы пытались избежать ненужной враждебности, но расследование необходимо довести до конца. Мой долг проверить все, даже такую нелепицу, как призрак. Требую отвести меня на то самое место, о котором вы говорили.

Снова воцарилось молчание. Хорн стоял, часто и тяжело дыша, словно под влиянием неизъяснимого страха. Потом вдруг опустился в кресло и произнес уже более спокойным голосом:

— Нет, не могу! Лучше сразу признаться! Все равно рано или поздно вы узнаете... Уайза убил я!

На мгновение в комнате стало тихо. Слова Хорна поразили всех, словно удар молнии. И тут в тишине послышался неправдоподобно слабый голос патера Брауна:

— А вы намеревались убить его?

— На подобный вопрос едва ли можно ответить,— произнес Хорн, нервно грызя ногти.— Полагаю, я обезумел от ярости. Старик вел себя просто невыносимо. Это происходило в его владениях. Уайз оскорбил и даже, кажется, ударил меня. Между нами завязалась схватка, и он упал со скалы. Я пришел в себя, когда находился уже далеко от рокового места, и только тогда осознал, что совершил преступление, лишившее меня звания человека. Клеймо Каина горело на моем челе, прожигая до самого мозга. Я стал убийцей и неизбежно должен был сознаться в содеянном.— Тут он вдруг весь напрягся.— Но говорить о других я не вправе. Не пытайтесь расспрашивать меня о заговоре или сообщниках: все равно ничего не скажу.

Неарс подошел к входной двери и отдал приказание кому-то снаружи, потом тихо сказал секретарю погибшего:

— И все же мы осмотрим место происшествия, только преступника поведем под конвоем.

Все понимали, что отправляться к морю на поиски призрака после признания убийцы — в высшей степени глупо. Неарс, конечно, тоже был настроен скептически. Но он, как сыщик, считал своей обязанностью, образно говоря, перевернуть все до последнего камешка, не делая исключения и для надгробных камней. Ведь скалистый обрыв на берегу фактически являлся не чем иным, как своего рода могильной плитой над несчастным Гидеоном Уайзом.

Последним из дома вышел Неарс. Он запер дверь и последовал за остальными по тропинке, ведущей к скалам, но вдруг с удивлением заметил, что навстречу ему бежит Поттер.

— Там действительно что-то есть, сэр,— сказал он, и то были его первые слова за весь вечер.— Нечто напоминающее Уайза...

— Вы просто бредите! — только и смог вымолвить сыщик.— Прямо сборище сумасшедших!

— По-вашему, я мог не узнать хозяина? — на удивление резко возразил секретарь.

— Неужели и вас следует отнести к числу тех, кто, говоря словами Холкета, должен просто ненавидеть старика? — раздраженно осведомился Неарс.

— Возможно,— ответил Поттер.— Но так или иначе, я знал его достаточно хорошо и, можете поверить, видел именно Гидеона Уайза, будто окаменевшего в лунном свете.

Юноша указал рукой в сторону расщелины в скалах, где и в самом деле белело нечто вроде лунного света или всплеска пены, который по мере приближения к нему принимал все более реальные очертания. За время разговора они подошли уже на добрую сотню шагов, но светлое пятно не двигалось, только стало напоминать статую, отлитую из серебра.

Поттер не скрывал, что напуган не меньше Генри Хорна. Даже Неарс заметно побледнел и остановился. Да и видавший виды журналист не торопился подходить ближе без особой необходимости. Только патер Браун спокойно продвигался вперед обычной ковыляющей походкой, словно направлялся к привычному рекламному щиту, чтобы прочесть объявления.

— Вы единственный из нас, верящий в призраки,— обратился к священнику Бирн,— и почему-то совершенно не обеспокоены...

— Одно дело верить в привидения вообще, и совсем другое — поверить в конкретное привидение,— загадочно произнес патер Браун.

Репортер смутился и украдкой бросил взгляд в сторону обрывистого мыса, залитого холодным светом луны.

— Я не верил, пока не увидел своими глазами,— сказал журналист.

— А я, наоборот, верил до тех пор, пока не увидел,— задумчиво произнес патер Браун.

Священник двинулся дальше. Бирн стоял и наблюдал, как он тяжелым неторопливым шагом пересекал обширную пустошь, которая, постепенно поднимаясь, переходила в скалистый мыс. Местность напоминала пологий холм с отрезанной морем половиной. В мертвенном блеске луны трава походила на длинные седые волосы, зачесанные ветром в одну сторону. Там, где скала, выветрившись, обнажила мел, словно сияющая тень, высилась непонятная бледная фигура.

Внезапно Генри Хорн, оставив позади охранников, обогнал патера Брауна и с пронзительным криком упал на колени перед видением.

— Я во всем сознался! Зачем же было являться нам? Сообщить, что я убил вас? — воскликнул поэт.

— Я пришел сказать, что вы меня не убили,— ответил призрак и протянул руку к юноше.

Вскочив на ноги, Хорн снова вскрикнул, но уже совсем по-иному, так что все поняли: рука, коснувшаяся его, была вовсе не бестелесна.

Такого не испытывали даже много повидавшие сыщик и журналист. Что же произошло? От скалы постепенно отслаивались мелкие камешки и падали в расщелину. Часть из них задерживалась в широкой трещине. Так со временем вместо пропасти здесь образовалось нечто вроде уступа в форме карниза. Старик Уайз был еще достаточно крепок. Он упал как раз на эту небольшую площадку и провел там страшные двадцать четыре часа, пытаясь выбраться наверх по скале, которая постоянно крошилась и осыпалась под ним, пока, наконец, не образовала некое подобие лестницы. Это кое-как объясняло и описанный Хорном зрительный обман с белой волной, то появлявшейся, то исчезавшей и, в конце концов, застывшей на месте.

Таким образом, перед ними стоял собственной персоной Гидеон Уайз из плоти и крови, с седыми волосами и грубым лицом, в белой пропылившейся одежде. Правда, на сей раз старик был не столь груб, как обычно. Вероятно, миллионерам иногда полезно провести сутки на скалистом обрыве, всего в каких-то тридцати сантиметрах от вечности. Во всяком случае, Уайз не только отказался обвинять Генри Хорна в преступлении, но и совершенно по-иному описал случившееся. Оказывается, он вовсе не был сброшен вниз подозреваемым. Просто край скалы сам обвалился под его тяжестью, а юноша, даже наоборот, попытался прийти ему на помощь.

— Там, на уступе, ниспосланном мне провидением, я поклялся прощать своих врагов,— торжественно произнес Уайз.— И таить злобу на Хорна за подобный проступок было бы совсем непорядочно.

Молодому поэту, правда, все же пришлось удалиться в сопровождении полицейских. Но Неарс был уверен, что тот скоро выйдет на свободу, отделавшись в худшем случае легким наказанием. Ведь не так часто обвиняемый в убийстве имеет возможность пригласить в суд саму жертву в качестве свидетеля защиты.

Когда сыщик и его спутники двинулись в город по тропе вдоль обрывистого берега, Бирн неожиданно сказал:

— Очень необычный случай!

— Да,— согласился патер Браун.— Возможно, это вовсе не наше дело, но хотелось бы кое-что обсудить с вами. Давайте немного постоим здесь.

После недолгого раздумья журналист согласился.

— Значит, вы уже подозревали Хорна, когда высказали мысль, что еще не каждый рассказал все известное ему? — поинтересовался он.

— Нет. Говоря так, я имел в виду неправдоподобно молчаливого мистера Поттера, секретаря преждевременно оплаканного Гидеона Уайза.

— Мне пришлось разговаривать с Поттером один-единственный раз,— задумчиво произнес Бирн.— Он производил впечатление сумасшедшего, но кто бы мог подумать, что этот юноша — соучастник преступления. Поттер болтал какую-то чепуху о морозильнике.

— Да? Естественно, я предполагал, что он догадывался о многом, однако никогда и не помышлял обвинить его в причастности к убийству,— возразил патер Браун.— Меня больше интересует, достаточно ли силен Гидеон Уайз, чтобы выбраться из пропасти.

— Как прикажете вас понимать? — спросил удивленный репортер.— Разумеется, старик Уайз выбрался наверх: он же только сейчас стоял перед нами.

Вместо ответа священник поинтересовался:

— А каково ваше мнение о Хорне?

— Понимаете ли, его, в сущности, даже нельзя назвать преступником,— ответил Бирн.— Да Генри вовсе и не похож ни на одного из убийц, которых я видел. А у меня, поверьте, имеется некоторый опыт.

— А я, напротив, могу представить его лишь в подобном качестве,— спокойно произнес патер Браун.— В преступниках вы разбираетесь лучше. Но есть одна категория людей, о которой я знаю столько, сколько не известно ни вам, ни даже Неарсу. Я часто сталкиваюсь с ними и до мелочей изучил их привычки.

— Другая категория людей? — повторил озадаченный журналист.— Но какая же именно?

— Кающиеся,— просто ответил патер Браун.

— Я не совсем понял. Вы хотите сказать, что не поверили в преступление Генри Хорна?

— Не в преступление, а в раскаяние,— поправил журналиста патер Браун.— Мне приходилось слышать множество признаний, но сегодняшнее абсолютно не похоже на неподдельно искреннее. Оно чересчур романтично. Вспомните, как он говорил о клейме Каина! Прямо по книге. Поверьте мне, нынешние преступления слишком частны и прозаичны, чтобы так быстренько подыскивать им исторические параллели, пусть самые подходящие. Да и зачем Хорн так усердствовал, заявляя, что не предаст своих товарищей? Ведь этим он уже выдал их!

Патер Браун отвернулся от репортера и уставился в морскую даль.

— И все же непонятно, куда вы клоните,— воскликнул Бирн.— Стоит ли виться вокруг Хорна с какими-то подозрениями, если он прощен жертвой? Во всяком случае, он выпутался из дела об убийстве и теперь в полной безопасности.

Патер Браун резко всем телом повернулся к собеседнику и в необъяснимом волнении схватил его за плащ.

— Вот именно! — прочувствованно сказал священник.— Попробуйте уцепиться за это! Хорн в полной безопасности. Он вышел из воды сухим, но как раз поэтому-то и является ключом ко всей загадке.

— Не понимаю,— тихим голосом произнес совершенно сбитый с толку Бирн.

— Хорн наверняка замешан в данном деле как раз потому, что выкрутился из него. Вот и все объяснение,

— И притом очень вразумительное,— съязвил журналист.

Некоторое время оба стояли и молча глядели на море. Потом патер Браун сказал с усмешкой:

— Тогда давайте вернемся к морозильнику. Первую ошибку в оценке событий вы допустили там, где ее и полагалось сделать большинству газетчиков и политиков. А все потому, что давно внушили себе: в современном мире богачам нечего бояться, кроме социализма. Однако это злодеяние не имеет никакого отношения к социалистам. Они должны были послужить преступникам ширмой.

— Да, но ведь убили сразу трех миллионеров,— запротестовал Бирн.

— О, нет! — резко перебил его патер Браун звонким голосом.— В том-то все и дело. Убиты не трое миллионеров, а двое. Третий очень даже жив и здоров и притом навсегда избавился от грозившей ему опасности. Гэллап и Стейн припугнули упрямого старомодного скрягу Уайза: если тот не войдет в их синдикат, с ним разделаются, иными словами, «заморозят». Отсюда и разговор с Поттером о морозильнике.

После некоторой паузы патер Браун продолжил:

— В современном мире существует движение социалистов, имеющих своих сторонников и противников. Но почему-то наша пресса не замечает еще одного движения, не менее современного и мощного. Его цель — монополии и объединение всевозможных предприятий в тресты. Это тоже своего рода революция, и она во многом похожа на любую другую. Стороны, сражающиеся в ней, не останавливаются даже перед убийством. Промышленные магнаты, словно средневековые владыки, заводят себе придворных, личную охрану, наемных убийц и платных агентов в стане противника. Генри Хорн был не кем иным, как рядовым шпионом старика Гидеона в среде социалистов — одном из неприятельских лагерей. Правда, в нашем случае его использовали как орудие для борьбы с другим врагом — конкурентами, попытавшимися разорить Уайза за несговорчивость.

— И все же непонятно, как им могли воспользоваться,— вмешался журналист.— И для чего?

— Неужели вы еще не догадались? — раздраженно воскликнул патер Браун.— Да ведь Хорн и Уайз обеспечили друг другу алиби!

Во взгляде Бирна еще чувствовалось сомнение, но на лице его начали появляться проблески догадки.

— Именно это я подразумевал, говоря, что они замешаны в происшедшем, так как ловко выпутались из всего. На первый взгляд они совершенно непричастны к двум другим убийствам — оба были на морском берегу! На самом же деле они, напротив, имеют прямое отношение к тем преступлениям, поскольку не могли являться действующими лицами драмы, которой не было и в помине! Необычное алиби, и в этом его преимущество. Каждый поверит в искренность человека, сознающегося в убийстве или прощающего покушавшегося на его жизнь. И едва ли кому придет в голову, что никакого злодеяния на скалистом обрыве не совершалось вовсе и одному не в чем каяться, а другому нечего прощать. Их не было в ту ночь здесь, на берегу. Хорн той ночью задушил в роще старого Гэллапа, в то время как Уайз убил в римской бане коротышку Стейна. Интересно, вы по-прежнему верите, что Уайз выбирался из пропасти?

— Нет... Но рассказ Хорна был просто великолепен,— с сожалением в голосе произнес Бирн.— Вся история казалась весьма убедительной!

— Даже чересчур, чтобы в нее поверить,— сказал патер Браун, покачав головой.— Как живо выглядели вскинувшиеся в лунном свете пенные брызги, превратившиеся затем в призрак. Прямо как в сказке! Да, Генри Хорн, конечно, негодяй и подлец, но не забывайте, что он к тому же еще и поэт.

Перевел с английского В. Ильин


Валентин Гончаров. Слово предоставляется...

Экипаж корабля ликовал: после долгих лет полета в одиночестве космонавтам предстояло увидеть братьев по разуму.

Правда, были и скептики. Кто-то из младших пилотов с ехидцей поинтересовался, почему, мол, сами эпсилонцы не проявляют стремления к контакту. Но экипаж готовился к высадке, и на мятежные речи никто не обратил внимания, а капитан быстренько осадил наглеца, напомнив ему о поломке механического уборщика и о том, что от еще одной очистки корпус корабля только посвежеет. Сам он ликовал в предвкушении барышей, которые посыплются от туристических корпораций за драгоценную находку, но из-за выходки молокососа прежнее безмятежное настроение исчезло.

Под приветственные крики тысяч и тысяч аборигенов, собравшихся у места посадки, космонавты вышли из корабля. Рядом с кораблем было сооружено нечто сильно смахивающее на обычную трибуну для выступлений, а вскоре на нее взобрался представительного вида эпсилонец и поднял руку. Шум в огромной толпе стих как по мановению волшебной палочки.

По звучанию речь аборигена напоминала одновременно хруст толченого стекла, мяукание кошек в подворотне и шелест дождя в кронах деревьев. Машины-лингвисты начали перевод.

— Уважаемые Звездные Братья, Преодолевшие Столь Дальний Путь и Принесшие Светоч Знаний! Население Эпсилоны преклоняется перед вами. Как самый старый житель планеты, я удостоен поистине высочайшей чести — права приветствовать вас на гостеприимной почве Эпсилоны и провести этот митинг. Вначале хочу познакомить вас вкратце с нашим общественным строем...

Земляне переглянулись. Многим из них не раз доводилось высаживаться на обитаемых планетах. Обычно гостей встречали с радостью, реже с оружием в руках, но никогда — митингом...

—...Планетой управляет единый совет, в состав которого входят три педсовета. Первый из них, педсовет 18 больших городов, сокращенно — БОГов. Второй состоит из представителей малых государств, или МАГов, их на Эпсилоне 34. И наконец, третий педсовет объединяет островные республики, просто ОРы, которых насчитывается 97.

Сейчас я с глубоким сожалением покидаю эту трибуну, чтобы дать слово представителю государства Альфа...

В течение сорока шести минут представитель Альфы, первого по значению БОГа, излагал гостям краткую историю возникновения и развития своего отечества, сделав упор на решающий голос Альфы при решении глобальных проблем, потом принялся перечислять ассортимент выпускаемых товаров, произнося при этом весьма длинные фразы, в ответ на которые автоматические лингвисты все чаще выдавали односложное: «Непереводимо».

Едва долгожитель Альфы закончил выступление, как на трибуне вновь оказался предыдущий оратор.

— Я сожалею о том, что лишь на короткое мгновение обращусь к гостям, представляя им долгожителя Беты — второго по величине и великолепию БОГа Эпсилоны.

Земляне окончательно загрустили. В экипаже корабля было несколько молодых исследователей, только-только пришедших на флот с университетской скамьи и напичканных вздорной романтикой. Вот о ни-то и сдались первыми. Тайком отключили свои автолингвисты и теперь наслаждались хрустом, мяуканием и шелестом, не понимая в них ничего, кроме часто повторяющегося слова «Бета».

Когда главный долгожитель в третий раз появился на трибуне, солнце клонилось к горизонту, «лингвист» же работал у одного капитана, который по должности обязан был слушать официальные выступления.

Речь представителя Гаммы, третьего по величине государства Эпсилоны, слушали в свете цветных прожекторов, превративших митинг в незабываемую мозаику. Один капитан не замечал окружающих красот. Выслушивая очередную историческую справку, он в десятый раз мысленно заверял себя в том, что на ближайших трех, нет, пяти высадках он и шагу с корабля не сделает, а разведку поручит тем членам экипажа, кто может играть в уме в шахматы или сочиняет стихи.

Между тем выяснилась интересная закономерность: чем меньше были размеры государства, тем продолжительнее оказывалась речь его представителя. Когда представитель Гаммы треснул-мяукнул последнее слово, небосвод озарился светом взошедших лун Эпсилоны.

На трибуну неутомимо взбежал старейший житель планеты.

— Если Покорители Звезд не нуждаются в отдыхе, мы сначала закончим чествование, а затем совершим небольшое путешествие.

— А как долго еще продлится чествование? — осторожно осведомился капитан.

Долгожитель прямо-таки засветился — такое удовольствие доставил ему вопрос землянина.

— Выступят еще долгожители 15 оставшихся БОГов, кратенько скажут приветственное слово знатные люди МАГов и произнесут небольшие речи старейшины ОРов. Затем мы совершим поездку по столицам государств, где в вашу честь состоятся торжественные собрания, заседания, вечера и встречи с самыми почетными эпсилонцами. В заключение в столице Эпсилоны Гите будут вручены высшие награды планеты Вам, Совершившим Беспримерный Подвиг, Память о Котором Сохранят Потомки. Там же будут изваяны ваши статуи в натуральную величину.

«Посмертно»,— подумалось капитану. Как наяву, он видел себя — убеленного сединами, с окладистой бородой до пояса. Капитан побледнел, несмотря на двадцатилетнюю космическую закалку и знаменитое во всем цивилизованном мире умение скрывать свои чувства.

— Видите ли, дело в том, что нам нужно подняться на орбиту для связи с Землей, после чего мы с удовольствием продолжим эту волнующую встречу.— Капитан кривил душой, как пятнадцатилетний юнга, но поступить иначе он был просто не в силах.

Едва земной корабль стал мельчайшей звездочкой среди множества ей подобных на небосводе, многотысячный крик радости разорвал тишину. Долгожитель жестом потребовал внимания.

— Все, эпсилонцы,— лаконично и просто сказал он.— Продолжайте свои повседневные дела, земляне больше не вернутся. Их туристы не станут нашим национальным бедствием. Работайте, но помните: по сигналу «Слово предоставляется» вы должны немедленно собраться у места высадки очередных гостей. И пожалуйста, побольше фантазии!


Из чужих закромов

Издревле люди на разных широтах брали взаймы то одно, то другое у запасливых, хозяйственных насекомых и зверьков. Как правило, без возврата и с тягостными последствиями для «братьев меньших»: для них эта «мелочь» составляла зимний запас.

Разумнее и благороднее других поступали индейцы племени дакота. Когда им нужны были вкусные и питательные земляные бобы, женщины брали мешки с зерном и отправлялись в поля. Там совершался обмен с полевыми мышами, которые, по преданию, были верными помощниками племени. Поколения индейцев разработали способ быстро находить мышиные бобохранилища. Но обидеть полевок женщины не смели: еще бабушки рассказывали им легенду о том, как жестоко была наказана скво — индеанка,— ограбившая грызунов. Поэтому они осторожно раскапывали норы, забирали бобы, а на их место насыпали зерно и не ленились привести в порядок порушенное.

Не все запасливые животные были полезны людям. Кроты, например, собирают земляных червей в своих норках — кому из людей это нужно? Сойки и кедровки прячут лакомые семена, но такими маленькими порциями и по такой огромной территории — искать себе дороже.

У полевки-экономки, запасливость которой отмечена в самом названии, в неглубокой норке можно конфисковать полпуда корешков — ценнейшей добавки к рыбе и мясу — питанию народов тундры: эскимосов и камчатских ительменов. На поиски подземных складов они выходили всей семьей незадолго до первого снега.

Племена индейцев, живущие южнее эскимосов, тоже шарили по сусекам грызунов, хотя звериные закрома не имели для них первостепенной важности. Один американский географ вспоминал об экспедиции 1806 года в долину реки Миссури: «На привале наш проводник Сакагавеа отлучился, и мы видели, как он быстро-быстро тычет в землю острой палкой — как выяснилось, ищет норы грызунов. Нужное он нашел подле ствола дерева, оставшегося с паводка. Это были дикие артишоки, которыми грызуны запасаются на зиму в огромных количествах».

Через полвека инженер-топограф, работавший в тех местах, писал: «В вигвамах я не раз видел изрядные количества земляных бобов — по нескольку мешков. Эти овощи очень хлопотно собирать самим, поэтому индейцы совершают набеги на хранилища грызунов. Бобы, сваренные с буйволиным мясом,— довольно вкусное блюдо».

Чьи закрома опустошали индейцы, точно не было известно до 1919 года, когда биолог Верной Бейли догадался показать местным аборигенам рисунки различных грызунов. Так Бейли докопался до истины, которую знали самые наблюдательные люди из племени омаха. Своего друга, особый вид полевки, они называли «зарывающая мышь» и числили среди добрых героев легенд. Хотя до идеи честного обмена, как дакота, они не поднимались, а ограничивались чисто символическим выкупом, двумя бусинками например.

Омаха верили, что умные полевки складывают кучку земляных бобов на большой листок и на нем якобы перетаскивают их в свои подземелья. Мышиные склады заполнялись к середине осени, и тогда индейцы высматривали на сухой траве или по первому снегу, куда сходятся многочисленные следы грызунов. Найдя вход в нору, можно было угадать место хранилища. Где-то почва была податливей, где-то палка легче входила — опыт таких поисков передавался из поколения в поколение. Заядлые сборщики приносили в счастливый день по четыре пуда бобов и разных корешков! Бобы и артишоки составляли серьезную часть зимнего рациона племен. А луковицы майских ландышей, корешки пеоралеи, ипомеи и других растений были изысканным лакомством или снадобьем от разных болезней.

Индеец-сиу Чарлз Истмен, известный врач и писатель, вспоминал о своем детстве, прошедшем в вигваме родного племени: «Когда взрослые собирали водяные цицилии для еды, они поглядывали, нет ли поблизости псинчинчаха — растения с белой луковицей, величиной с огурец. Наверно, это был какой-то вид стрелолиста. Но псинчинчах рос на заболоченных берегах рек и озер, взять его в грязи было слишком трудно. Зато в хатках ондатр находили иногда по целому бушелю лакомых луковиц. Помню, все очень радовались таким находкам: не просто как даровому деликатесу, а как знаку доброго расположения к нам природы. Вот, дескать, и ондатры о нас позаботились. Уж так считали тогда наши взрослые».

Если крысы, хомяки, мыши, ондатры еще могут выжить после визита человека на их склады (часть кладовых надежно укрыта), то муравьи-медосборщики в куда худшем положении — ведь закрома находятся в их животах! Эти насекомые, собирающие нектар, живут в засушливых районах Северной Америки, Малой Азии, на юге Африки, в Австралии. Большая часть жильцов муравейников бегает за нектаром и приносит его муравьям-«бочкам». Те пьют, пьют нектар, пока брюшко не раздуется в чудовищный пузырь. Чтобы не лопнуть от неловкого движения, «живые соты» заранее прикрепляются к потолку муравейника. И уж оттуда — ни ногой. В муравейнике по меньшей мере тысяча таких «бочонков».

Индейцы на юго-западе США, аборигены Австралии считали медосборщиков изысканным лакомством. Сдуй пыль с муравья, надкуси брюшко — и пей кисловато-сладкую вязкую жидкость. По обычаю индейцев почетным гостям подавалось блюдо с шариками меда — головы муравьям заранее заботливо удаляли.

А даурские пищухи Маньчжурии и Монголии, хоть и не складывали никакой вкуснятины в животах, все равно погибали в неимоверном количестве. В голодные зимы пастухи скармливали скоту запасы пищух — стожки сена, наивно выставленные у входов в норки. Пищухи в этих местах живут огромными колониями, так что на полях бывало бессчетное число стожков, каждый весом до двух килограммов — солидное подспорье для домашних животных.

В первой половине нашего века, когда только осваивали промышленное применение сосновых семян, напасть популярности затронула белок. И в Европе, и в Северной Америке люди и прежде выкрадывали запасы шишек, которые рачительные белки закапывали в лесном мусоре, среди прелых листьев. Но с начала нашего века в США сборщики сосновых семян сообразили, что проще не лазить на деревья, не рубить их ради шишек, как это иногда делалось по недомыслию, а разыскивать беличьи заначки. Мало того, что в среднем тайнике трудяга припрятывала по сто килограммов шишек, а порой и того более: притом белка отбирала только лучшие шишки, от здоровых деревьев. Никакой сборщик по качеству не мог сравниться с ней. Еще один плюс: в беличьих заначках шишки сохранялись долго после того, как на соснах они раскрывались и осыпались. На рынке шишки, украденные у белок, стоили вдвое дешевле собранных нормальным путем.

В наше время уже не сыскать мест, где люди широко пользовались бы хозяйственными способностями разных зверей и насекомых. Разве что бортничество переродилось в значительную отрасль сельского хозяйства — пчеловодство, но в рядах современных ульев нет ничего от былого наивного отношения человека к природе. Эскимосы и индейцы оставили полевок, ондатр и других грызунов в покое в первые десятилетия нашего века, так что ученые едва успели в деталях зафиксировать подобную практику. Огороды и парники, конечно, надежнее. С этим не поспоришь.

Отголоски набегов на норы все же бессмертны — ими полны мифы народов разных стран, благодарных своим, скажем прямо, недобровольным помощникам.

В. Задорожный


Оглавление

  • Уходящие за горизонт
  • Облако в форме наковальни
  • Дэвид Льюис: «Звезды никогда не обманут…»
  • «Алуэт» прилетит в полдень
  • Бабочки, скорпион, утюги и другие
  • Черные молнии над Мохенджо-Даро
  • Мы идем по Кызылкумам
  • Схватка под Хан-Тенгри
  • Миг истории
  • Елабужские старожилы
  • На рубеже близ моря Варяжского
  • «Клянемся быть вместе...»
  • В каменных лабиринтах
  • Почем сегодня лед?
  • Гилберт Кит Честертон. Призрак Гидеона Уайза
  • Валентин Гончаров. Слово предоставляется...
  • Из чужих закромов
  • X